Сюзанна Кирсли

Забытая история любви

Возвращайся домой! На год старше ты стала.

Шаль на плечи набрось и покинь этот каменный порт.

Ночь сегодня темна, веют холодом скалы.

Возвращайся домой! Только он не услышит твой зов.

И безмолвно все здесь, тишина. Только чаек следы на песке.

Разобьется о берег волна, Пробежится тень по скале,

И в тусклом сиянии бледной луны

На обломках мачт тина вяжет узлы.

И ты вновь повторишь: «Возвращайся домой!»

Но ответит тебе только ветер ночной,

Облетев берега. И отныне всегда

Будут колоколов белопенных звон

Приносить волн северные армады

И с песнями вод звучать в унисон

Раковин полых баллады.

Э. Дж. Пратт. На берегу

[1]

Глава 1

Это была не случайность. Ни одно из тех событий не было случайным.

Я узнала об этом позже, хотя принять это открытие было не так-то просто, потому что я всегда твердо верила в выбор. До сих пор моя жизнь подтверждала это: я выбирала определенные дороги, и они приводили меня к определенным результатам, к счастью, всегда хорошим. Ну а те мелкие неприятности, которые попадались мне на пути, я списывала на свои ошибки. Если бы мне предложили выразить кредо, им стали бы звенящие строки поэта Уильяма Хенли: «Я — властелин своей судьбы, я — капитан своей души».

Поэтому тем зимним утром, впервые отправляясь на взятой напрокат машине на север от Абердина, я и не догадывалась, что кормило моей судьбы теперь в чужих руках.

Я искренне верила, что свернуть с главной дороги на меньшую, идущую вдоль берега, было моим собственным решением. Возможно, не самым мудрым из моих решений, поскольку вдоль дорог намело, как меня заверяли, высочайшие в Шотландии сугробы за последние сорок лет. К тому же меня предупреждали, что, если въехать в снежный занос, выбраться из него будет не так-то просто и я могу опоздать. Обычная осторожность и необходимость поспеть вовремя удержали бы меня на более разъезженной трассе, если бы на глаза мне не попался небольшой указатель: «Выезд на берег».

Отец всегда говорил, что море у меня в крови. Я родилась и выросла у моря на берегах Новой Шотландии и никогда, сколько себя помню, не могла противиться сладкоголосым призывам сирен. Потому, когда главная дорога из Абердина повернула налево, в сторону от моря, я свернула направо и двинулась вдоль берега.

Не знаю, сколько я проехала, прежде чем заметила руины замка на скалах. Этот темный зазубренный контур на фоне затянутого облаками неба пленил меня с первого взгляда, и я поддала скорости, надеясь добраться до него побыстрее. Лепившихся друг к другу домиков по обеим сторонам от меня я не замечала и даже немного расстроилась, когда дорога снова сделала резкий поворот, скрыв от меня замок. Но потом, за клочком леса, дорога изогнулась в другую сторону, и моему взору вновь открылись старинные руины, темнеющие вытянутым четким пятном на заснеженной равнине между подножием скалы и дорогой.

Впереди показалась автостоянка — небольшая плоская площадка с отгороженными местами для машин. Какой-то внутренний порыв заставил меня въехать на нее и остановиться.

Других машин там я не увидела. Оно и не удивительно: еще не было и полудня, да и кто в такой холодный и ветреный день захочет здесь останавливаться? Разве что для того, чтобы сходить к руинам. Глядя на, похоже, единственную ведущую к ним дорогу (это была обычная фермерская тропа, заваленная снегом по колено), я решила, что вряд ли здесь сегодня останавливалось много людей.

Я понимала, что мне и самой не следовало тут останавливаться, ведь времени было в обрез — в Питерхед нужно было успеть до часу, — но во мне неожиданно проснулось желание точно узнать, где я нахожусь, и я потянулась за картой.

Последние пять месяцев я провела во Франции. Карта была куплена там и вследствие этого не лишена определенных недостатков. Например, в ней больше внимания уделялось дорогам и трассам, чем населенным пунктам и руинам. Всматриваясь в изгибы береговой линии и стараясь разобрать названия, напечатанные микроскопическим шрифтом, я так углубилась в это занятие, что заметила мужчину, только когда он неторопливо прошел мимо меня, засунув руки в карманы. Рядом с ним семенил по снегу грязными лапами спаниель.

Мне показалось довольно странным увидеть в таком месте человека, идущего пешком. Машин на дороге было много, а снег на обочинах почти не оставлял места для того, чтобы идти вдоль нее. Впрочем, задумываться об этом я не стала — если есть выбор между живым человеком и картой, я всегда выбираю человека. Скомкав карту, я распахнула дверь машины и открыла рот, чтобы окликнуть прохожего, но, как оказалось, я недооценила соленый ветер, дующий с моря на поля. От ледяного порыва воздуха я захлебнулась. Пришлось начать снова. «Простите…»

Наверное, первым меня услышал спаниель, потому что сначала обернулся он и лишь потом человек. Увидев меня, он вернулся по своим следам. Мужчина оказался моложе, чем я ожидала, не намного старше меня, лет тридцати пяти, наверное. Темные волосы его трепал ветер, а аккуратная стриженая бородка делала его немного похожим на пирата. Впечатление усиливала уверенная походка вразвалочку. Подойдя ко мне, он спросил:

— Вы меня?

— Не могли бы вы показать, где я нахожусь? — Я протянула карту.

Встав спиной к ветру, мужчина склонился над напечатанной береговой линией.

— Вот здесь. — Пират ткнул пальцем в безымянный мыс. — Деревня Краден Бэй. А вы куда едете?

Он слегка повернул голову, и я увидела, что глаза у него совсем не пиратские, а чистые, серые и дружелюбные. Такие же дружелюбные, как его голос, наделенный приятными мягкими модуляциями, характерными для уроженцев северной Шотландии.

Я ответила:

— На север, в Питерхед.

— А, ну это не сложно. — Он указал город на карте. — Тут недалеко. Езжайте прямо по этой дороге, она вас к Питерхеду и выведет. — Собака, стоявшая у его ног, недовольно зевнула, ее хозяин вздохнул и посмотрел вниз. — Подожди минуту. Не видишь, я разговариваю.

Я улыбнулась.

— Как его зовут?

— Ангус.

Наклонившись, я почесала спаниеля по его забрызганному грязью уху.

— Привет, Ангус. Набегался сегодня?

— Да ему волю дай, он весь день будет как угорелый носиться. Он не любит бездельничать.

«Как и его хозяин, — подумала я. — От этого человека прямо веет энергией и неугомонностью, а я его и так уже достаточно задержала».

— Что ж, тогда не буду отнимать у вас время, — разогнувшись, произнесла я. — Спасибо, что помогли.

— Не за что, — отмахнулся он, развернулся и пошел дальше вместе с обрадованным спаниелем.

Перед ними простиралась промерзшая дорога, ведущая к морю, и в конце ее я увидела руины, строгие и угловатые, глядящие голыми, лишенными крыш стенами в небо, на быстро проплывающие тучи, и меня вдруг охватило жгучее желание остаться здесь, выйти из машины и пойти следом за мужчиной с собакой, чтобы услышать рев моря у этих осыпавшихся стен.

Но я дала обещание и должна была его выполнить.

Поэтому я неохотно села обратно в машину, повернула ключ зажигания и поехала дальше на север.

— Ты не здесь. Ты где-то далеко. — Мягкий, но не лишенный упрека голос Джейн прервал мои мысли.

Мы уединились в верхней спальне ее дома в Питерхеде, в комнатке с маленькими цепочками розовых бутонов на обоях, вдали от шумной компании на первом этаже. Я приказала себе встряхнуться и улыбнулась:

— Нет, я…

— Каролин Макклелланд, — сказала она, назвав мое полное имя, как делала всегда, когда собиралась уличить меня во лжи. — Я твой агент уже почти семь лет. Меня ты не обманешь. Это из-за книги? — Она окинула меня пытливым взглядом. — Не надо было мне тебя срывать, если ты писала.

— Не говори глупости. Есть вещи и поважнее, чем писанина, — ответила я и, чтобы показать, что я имею в виду, подалась вперед и посмотрела на закутанного в пеленки ребенка, лежащего у нее на коленях. — Он просто чудо.

— Да, — с гордым видом произнесла она, тоже опустив взгляд на младенца. — Мать Алана говорит, он вылитый Алан в детстве.

Мне так не показалось.

— По-моему, он больше на тебя похож. Посмотри на волосы.

— Ох, волосы! Бедненький. — Она прикоснулась к ярким медно-рыжим пушистым волосам на маленькой головке. — Боже, я так надеялась, что ему это не передастся! Подрастет — веснушки пойдут.

— А мне нравится, когда у мальчиков веснушки.

— Ага, ты ему это расскажи, когда он в шестнадцать лет начнет меня проклинать.

— Во всяком случае, — вставила я, — он не будет жаловаться на имя. Джек — хорошее мужское имя.

— Это я с горя его так назвала. Я надеялась на что-то более шотландское, но Алан уперся, и хоть ты тресни. Каждый раз, когда я что-нибудь предлагала, он говорил: «Нет. У нас собаку так звали». На этом разговор заканчивался. Знаешь, Кэрри, я какое-то время даже думала, что нам придется его звать Малыш Рамси.

Но, конечно, до этого не дошло. Джейн и Алан всегда умели сглаживать углы, и сегодня маленький Джек Рамси побывал в церкви, а я, слава богу, приехала вовремя, чтобы стать его крестной. И хотя я ради него нарушила все возможные скоростные ограничения после остановки у Краден Бэя, это произвело на малыша настолько малое впечатление, что, увидев меня, он зевнул и почти сразу заснул. Не проснулся он даже тогда, когда священник смочил его головку водой.

— Он всегда такой спокойный? — спросила я, глядя на сверток.

— А что? Ты думала, у меня не может быть спокойного ребенка?

В глазах Джейн блеснули насмешливые огоньки — она слишком хорошо меня знала. Джейн совершенно не соответствовала моему понятию о спокойствии. Она обладала железной волей, была заводной и энергичной. Ее настолько переполняла жизнь, что я рядом с ней чувствовала себя серой мышкой. Да к тому же вечно уставшей. Я просто не успевала за ее темпом.

Не помогло и то, что в прошлом месяце я подхватила какой-то вирус, из-за чего провалялась в постели все Рождество, не получила удовольствия от встречи Нового года и даже сейчас, спустя неделю, все еще не вернулась в колею. Но даже когда я чувствовала себя здоровой, мне до ее энергичности было как до Луны.

Именно поэтому мы так хорошо вместе работали. Из-за этого я ее и выбрала. Сама я совершенно не умела общаться с издателями. Они из меня веревки вили просто потому, что я не умею стоять на своем. Мне проще сдаться, чем вступать в споры, поэтому в конце концов я все это и свалила на Джейн. Она сражалась на передовой, благодаря чему я в тридцать один год уже имела на своем счету четыре романа-бестселлера и обрела возможность жить там, где хочу, и так, как хочу.

— Как твой французский дом? — спросила она, переводя разговор на мою работу. — Ты все еще в Сен-Жермен-ан-Ле?

— Все хорошо, спасибо. И да, я все еще живу там. Это помогает мне с реалиями. Сюжет у меня разворачивается вокруг тамошнего дворца, в нем происходит почти все действие.

Французский король отдал Сен-Жерменский дворец изгнанным из Англии шотландским королям из рода Стюартов. Старый король Яков и молодой король Яков, живя здесь, вместе со своими преданными сторонниками организовали три неудачных якобитских заговора. Моя история пока что вращалась вокруг Натаниэля Хука, ирландца из Сен-Жермена, который лично мне не казался подходящим героем для романа.

Родился он в 1664, за год до великой эпидемии чумы и всего через четыре года после реставрации монархии в Англии, когда трон занял Карл II. Когда Карл умер и трон занял его брат — католик Яков, Хук взялся за оружие, но позже переметнулся на другую сторону. Оставив протестантскую веру, он перешел в лоно католической церкви и стал одним из ревностных защитников Якова. Но это не помогло. Большинство англичан были протестантами, и любой король, называвший себя католиком, не мог удержать трон. Против притязаний Якова восстали даже его родная дочь Мария и ее супруг Вильгельм Оранский. Это означало войну.

Натаниэль Хук оказался в самой гуще этого противостояния. Он сражался на стороне Якова в Шотландии, был уличен в шпионаже, пойман и угодил в зловещий лондонский Тауэр. После освобождения он, не теряя времени, снова отправился воевать за Якова. Когда войны закончились и власть взяли в свои руки Мария и Вильгельм, Хук отправился во Францию вслед за бежавшим Яковом.

Но он не смирился с поражением. Он использовал все свои многочисленные таланты, пытаясь убедить свое окружение в том, что, если объединить силы французского короля и шотландцев, тщательно спланированное вторжение восстановит справедливость и вернет находящимся в изгнании Стюартам принадлежащий им по праву трон.

И это им почти удалось.

История сохранила память о трагической судьбе, постигшей армию Красавчика принца Чарли, предпоследнего из рода Стюартов, под шотландской деревушкой Каллоден через много лет после смерти Хука. Но не той морозной зимой и не у Каллодена якобиты были наиболее близки к достижению своей цели. Нет, это случилось весной 1708 года, когда, согласно замыслу Хука, французский флот с шотландскими солдатами подошел к берегам Шотландии у залива Ферт-оф-Форт. На борту флагманского корабля стоял рослый Яков Стюарт, не Яков, бежавший из Англии, а его двадцатилетний сын, которого многие считали истинным королем, причем не только в Шотландии, но и в Англии. На берегу объединенные армии горцев и преданных шотландских дворян с нетерпением ожидали той минуты, когда смогут поприветствовать его и обратить свою мощь на юг против ослабленного противника.

Настал час, когда наконец должны были воплотиться в жизнь тайные планы и долгие месяцы кропотливой подготовки. Золотой миг, когда король Стюарт снова займет английский трон, казался совсем близким.

Как потерпело поражение это великое предприятие и что стало тому причиной, остается одной из самых захватывающих тайн того времени. Это история предательства и интриг, когда каждая из сторон изо всех сил старалась скрыть истину, сжигая документы, уничтожая письма, распространяя слухи и дезинформацию, которые и поныне считались истиной.

Большая часть сохранившихся подробностей нам известна благодаря записям Натаниэля Хука.

Мне нравился этот человек. Я читала его письма и ходила по залам Сен-Жерменского дворца, где когда-то ходил он. Я знала все о его женитьбе и о детях, о его сравнительно долгой жизни и о смерти. Поэтому мне было вдвойне неприятно то, что после пяти долгих месяцев работы над романом каждая страница все так же рождалась в муках, а персонаж Хука все никак не хотел оживать.

Джейн почувствовала, что у меня трудности: она действительно слишком хорошо меня знала, чтобы не замечать перемены в моем настроении. Но она так же хорошо знала и то, что я не люблю обсуждать свои проблемы, и поэтому осторожно попыталась вывести меня на разговор окольным путем.

— Знаешь, в конце той недели я прочитала главы, которые ты мне прислала…

— У тебя еще хватает времени на чтение?

— На чтение у меня всегда есть время. Короче, я прочитала эти главы и подумала: что, если тебе ввести повествователя? Чтобы рассказывать о событиях от первого лица? Ну, знаешь, как у Фицджеральда в «Великом Гэтсби». Мне показалось, рассказчик мог бы более свободно двигаться и сводить все концы. Впрочем, это так, всего лишь мысль. — Продолжать она не стала и, наверняка зная, что любой совет первым делом вызывает у меня яростное сопротивление, заговорила о другом.

Минут через двадцать, когда я в очередной раз прыснула, слушая ее рассказ о повседневных радостях ухода за младенцем, в двери спальной показалась голова ее мужа Алана.

— Вы вообще знаете, что внизу вечеринка проходит? — спросил он с таким сердитым видом, что я даже заволновалась бы, если бы не знала, что в действительности он — добрейший из людей. — Я не могу всю эту ораву сам развлекать.

— Дорогой, — ответила Джейн, — это же твои родственники.

— Тем более нельзя меня одного бросать с ними. — Тут он перевел взгляд на меня и подмигнул. — Надеюсь, она не заставила тебя говорить о делах? Я уже сказал ей, чтоб она оставила тебя в покое. У нее в голове сплошные контракты.

— Ну, это моя работа, — напомнила ему Джейн. — И, к твоему сведению, у меня нет ни малейших опасений насчет того, что Кэрри может нарушить контракт. До сдачи первого черновика еще семь месяцев.

Этим она, несомненно, хотела ободрить меня, но Алан, похоже, заметил, как поникли мои плечи, потому что протянул мне руку со словами:

— Идем вниз, выпьем. Расскажешь, как прошла поездка. Как вообще тебе удалось так быстро добраться.

Мое умение отвлекаться во время поездки и так слишком часто становилось поводом для шуток, поэтому я предпочла ничего не рассказывать им о своем вояже по берегу. Но это напомнило мне кое-что.

— Алан, — спросила я, — ты сегодня летишь?

— Да. А что?

Небольшая эскадра вертолетов Алана помогала обслуживать нефтяные вышки, торчащие из Северного моря у изрезанных берегов Питерхеда. Он был бесстрашным пилотом, что я быстро поняла в тот день, когда первый и единственный раз позволила ему взять меня с собой. Когда он вернул меня на землю, я на ватных ногах еле выбралась из вертолета. Но теперь я сказала:

— Да я просто подумала: не мог бы ты меня покатать вдоль берега? Натаниэль Хук дважды приезжал сюда из Франции договариваться с шотландской знатью, и оба раза высаживался у Слэйнса, замка графа Эрролла, который, если верить моей старой карте, находится где-то рядом, севернее. Мне бы очень хотелось увидеть замок, вернее, то, что от него осталось, и именно со стороны моря, как его видел Хук, когда приплыл сюда впервые.

— Слэйнс? Да, я могу тебя туда доставить. Только от нас это не на север, а на юг, это в Краден Бэе.

— Где? — удивленно переспросила я.

— В Краден Бэе. Тебе по дороге его не было видно.

Со своей обычной проницательностью Джейн уловила перемену в моем лице.

— Что? — спросила она.

Я не устаю удивляться своей удачливости, точнее сказать, тому, как случайные события вплетаются в линию моей жизни. «Надо же было мне остановиться именно там!» — подумала я и сказала:

— Ничего. Можем полететь завтра, Алан?

— Да. И вот что… Я возьму тебя с собой пораньше, чтоб ты могла полюбоваться замком с моря, а когда вернемся, если хочешь, я посижу с малышом Джеком, а вы с Джейн смотаетесь туда на машине. Вам обеим полезно будет подышать морским воздухом.

Так он и поступил.

То, что открылось с воздуха, выглядело намного масштабнее, чем то, что я видела с земли: беспорядочное нагромождение лишенных крыш строений, цепляющихся за самый край утесов, внизу — кипящее белой пеной море. От этого зрелища у меня по спине пробежал холодок, достаточно знакомое ощущение, чтобы захотеть побыстрее спуститься на землю и поехать с Джейн к заветному месту.

На этот раз на стоянке я обнаружила две машины, а на заснеженной тропинке виднелись глубокие скользящие следы. Я пошла перед Джейн, подняв лицо навстречу порывистому ветру, который оставлял соленый привкус на губах и заставлял меня дрожать, хотя на мне была теплая куртка. Признаюсь, позже я не могла вспомнить, чтобы видела тогда других людей, но знаю, что они там были. Также моя память не сохранила отдельных деталей разрушенного замка, лишь какие-то общие образы: голые треугольники фронтонов, твердый, испещренный серыми пятнами и блестящий на солнце розовый гранит, высокая и массивная квадратная башня у края обрыва… Тишина внутри залов, где ветер перестает бушевать и начинает стонать и плакать и где торчащие из стен голые деревянные балки отбрасывают тени на наметенный внутрь снег. В стене одного из залов имелся большой пустой проем, бывшее окно, которое выходило в сторону моря. Когда я встала у него и уперлась руками в нагретый солнцем подоконник, посмотрев вниз, я заметила на заснеженном полу отпечатки лап небольшой собаки, возможно спаниеля, и рядом более глубокие следы человеческих ног, указывавшие на то, где стоял человек и, подобно мне, всматривался в бескрайний горизонт.

Я даже почти почувствовала, кто находится рядом со мной, только в моем воображении он изменился, перестал быть современным незнакомцем, с которым я разговаривала вчера на автостоянке, и превратился в человека прошлого, при сабле, в сапогах и плаще. Это ощущение было таким явственным, что я невольно обернулась и… увидела наблюдавшую за мной Джейн.

Заметив выражение на моем лице, она улыбнулась. Оно ей было хорошо знакомо по тем временам, когда на ее глазах мои персонажи начинали двигаться, разговаривать, оживать.

— Если хочешь, можешь в любое время приезжать к нам и работать здесь, — как бы между прочим произнесла она. — Место у нас есть.

Я покачала головой.

— У вас малыш, и гости вам ни к чему.

Джейн снова посмотрела на меня, и увиденное заставило ее решительно произнести:

— Тогда идем. Найдем тебе место в Краден Бэе.

Глава 2

Мейн-стрит, главная улица деревушки Краден Бэй, полого спускалась под гору и поворачивала сначала направо, а потом налево, скрывая из вида гавань. Эту узкую улицу образовывали ряд коттеджей и магазинов с одной стороны и стремительный ручей, бойко несущий свои воды вдоль скованных морозом берегов, мимо единственного торгующего газетами и журналами магазина в деревне, в сторону широкого пустынного берега, песчаной полосой уходящего за покрытые снегом дюны.

Почтовое отделение, к которому мы направлялись, было обозначено красной вывеской на серой каменной стене, многочисленными объявлениями в окнах о купле-продаже вещей и о предстоящих общественных мероприятиях; среди них мое внимание привлекло соблазнительное «Масляное утро», которое должно было пройти в здании местного муниципалитета. Зайдя внутрь, мы увидели открытки, книги, кое-какие сувениры для туристов и очень приятную женщину. Да, она знала в деревне одно помещение, которое меня устроило бы. Небольшой коттедж, без претензий, внутри ничего лишнего. «В нем жила старая мисс Кит, пока не умерла, — поведала она. — Теперь коттедж перешел ее брату, но у него есть собственный дом, ниже по берегу, потому он им не пользуется. Летом он сдает его туристам, а зимой там обычно пусто. Разве что его сыновья могут наведаться, но они тут редкие гости. Его младший любит путешествовать и почти не бывает дома, а старший работает в университете в Абердине, так что Джимми Кит будет только рад, если вы займете дом на несколько месяцев. Если хотите, могу дать телефон».

И через пару минут я с пачками только что купленных открыток, рассованных по карманам куртки, уже шла с Джейн по тротуару вдоль журчащего ручья до поворота, за которым Мейн-стрит превращалась в Харбор-стрит. Дома здесь были такие же, как на Мейн-стрит, невысокие и примыкающие друг к другу, только напротив них был не ручей. Несколько небольших садов, некоторые из них с сараями, отделяли нас от широкой розовой песчаной отмели. Отсюда мне было видно, что отмель была огромной — серп длиной самое меньшее две мили, с дюнами, которые подобно горам высились за ним, отбрасывая на берег тени. Дюны начинались сразу за узким мостом из выбеленных деревянных брусьев, перекинутым через неглубокое русло ручья, но, как только я остановилась рядом с ним и подумала, будет ли у меня время сходить на другую сторону, раздался удовлетворенный голос Джейн: «Вот и дорога». И она двинулась мимо моста к слякотной дороге, которая вела в сторону от улицы на внушительных размеров холм. Женщина из почтового отделения назвала его Уорд-хиллом.

Поднявшись на вершину этого нависающего над морем отрога, высокого и округлого, я обернулась и увидела, что оказалась выше уровня дюн. Отсюда было видно не только песчаную отмель, но и дома в отдалении и холмы за ними. Повернувшись на север, я увидела кроваво-красные руины замка Слэйнс на скалах соседнего мыса.

От этого зрелища у меня захватило дух.

— Изумительно!

— Ну, не знаю, — с сомнением в голосе медленно проговорила Джейн. — Как-то тут жутковато.

Она смотрела на небольшой дом, одиноко стоящий здесь, на холме. Его выбеленные каменные стены были накрыты старой серой шиферной крышей, мокрой от тающего снега. В маленьких окнах с облупившейся краской виднелись старые потертые жалюзи, похожие на смеженные веки, как будто этот небольшой коттедж устал от созерцания бесконечного наступления и отступления моря.

Я подошла к двери, чтобы постучать.

— Просто так кажется. Это потому что он здесь один.

— И ты будешь одна, если решишь тут жить. Наверное, это была не самая удачная мысль.

— Ты сама это предложила.

— Да, но я представляла себе маленький уютный домик в деревне, рядом с магазинами…

— Мне здесь нравится. — Я снова постучала. — Наверное, его еще нет дома.

— Попробуй позвонить.

Я не заметила звонка, скрытого в переплетении виноградных лоз с маленькими листьями, трепетавшими каждый раз, когда с моря дул ветер. Я уже протянула руку, чтобы нажать на кнопку, как вдруг с тропинки у меня за спиной раздался мужской голос:

— Бесполезно. Он не работает. Морская соль разъедает провода быстрее, чем я успеваю их менять. К тому же, — добавил мужчина, подойдя к нам, — меня-то все равно дома нет, раз я здесь, с вами, верно?

Из-за улыбки его грубое, даже некрасивое лицо сразу сделалось приятным. Это был мужчина далеко за шестьдесят, с седеющими волосами, крепким телом и обветренной кожей человека, который всю жизнь тяжело трудился под открытым небом. Женщина на почте была уверена, что он мне понравится, хотя предупреждала, что его будет трудно понимать, потому что он всю жизнь разговаривал на местном дорическом [2] диалекте.

Но мне так не показалось. Речь его была громкой и быстрой. Если бы я слышала каждое произнесенное слово по отдельности, у меня могли бы возникнуть сложности, но в общем потоке речи понимать смысл сказанного им было совсем не трудно.

Я протянула руку.

— Мистер Кит? Спасибо, что пришли. Я Кэрри Макклелланд.

— Очень приятно. — Его рукопожатие оказалось твердым и уверенным. — Но я не мистер Кит. Мой папаша был мистером Китом, но он уж двадцать лет как в земле лежит. Зовите меня Джимми.

— Джимми.

Джейн тоже представилась. Долго оставаться в стороне она все равно не умела. Нет, нельзя сказать, что она оттеснила меня в сторону, но Джейн, в конце концов, была агентом и, хотя она сама того не замечала, когда кто-то о чем-то торговался, всегда непроизвольно стремилась взять ситуацию в свои руки. Бесцеремонной я бы ее не назвала, но она перехватила нить разговора. Я же, улыбаясь, позволила ей делать свое дело и последовала за ними в дом, когда Джимми Кит вставил ключ в замок хлипкой двери коттеджа, а потом громыхнул щеколдой и открыл дверь вовнутрь, проскрежетав ею по плиткам пола.

Сначала я не увидела ничего, кроме густого мрака, но когда с грохотом поднялись жалюзи, когда были отдернуты выцветшие занавески, стало видно хоть и не большую, но уютную гостиную с потертыми персидскими коврами на полу, двумя мягкими креслами и диваном. У стены напротив входной двери стоял длинный выскобленный деревянный кухонный стол в окружении деревянных стульев. Кухня же, своей аккуратностью напоминающая корабельный камбуз, была устроена в дальнем углу. Не слишком много тумбочек, не слишком много шкафчиков, и тем не менее все было на своем месте, под рукой, от небольшой мойки с маленькой сушилкой из нержавеющей стали до малогабаритной электроплиты, которая, догадалась я, заменяла старую массивную угольную печь, стоявшую в своей нише с дымоходом в дальней стене.

Джимми заверил меня, что эта печь конструкции «Ага» до сих пор в рабочем состоянии: «Она норовистая маленько, но комнату греет, как положено, так что можно на электричестве экономить».

Джейн, которая стояла у двери и смотрела куда-то вверх, заметила, что это очень удобно.

— Знаете, — сказала она, — я таких штук не видела с тех пор, как сняла свою первую квартиру.

Я тоже задрала голову и увидела маленькую черную металлическую коробочку, прикрепленную к вершине дверного косяка, со счетчиком за стеклышком и какими-то измерительными приборами сверху. Я слышала о таких хитроумных приспособлениях, но никогда не видела их своими глазами и не пользовалась.

Джимми Кит тоже посмотрел наверх.

— Да, знатная штука, — согласился он. — Таких уже не сыщешь.

Он пояснил, что этот автомат принимает пятидесятипенсовые монеты, наподобие счетчика на парковке, — если монетки не бросать, машинка работать не будет.

— Да вы только не волнуйтесь, — успокоил он меня и пообещал продать мне запас монет. Когда я использую их все, он откроет счетчик, заберет их и продаст мне снова.

Джейн бросила последний подозрительный взгляд на коробочку и продолжила осмотр помещения. Впрочем, осмотреть осталось не так уж много: только небольшую спальню в глубине дома и на удивление просторную ванную напротив нее, с тем, что британцы называют «сушильный шкаф» и несколькими открытыми полками для полотенец и одежды вокруг желтой колонки.

Джейн подошла ко мне.

— Что скажешь?

— Мне нравится.

— Тесновато тут.

— А мне и не нужен дворец, когда я работаю.

Поразмыслив, она повернулась к Джимми Киту и произнесла:

— Что вы за это просите?

Это, очевидно, было сигналом мне оставить их наедине. Джейн не раз указывала мне на то, в какую тютю я превращаюсь, когда доходит до сделок. И она была права. Деньги меня никогда особенно не интересовали. Мне называли цену, и, если мне это было по карману, я платила и не думала потом, можно ли было сэкономить. Мои мысли занимало другое.

Я снова вышла в гостиную и на миг остановилась, глядя в окно на тянущиеся к морю скалы и темное пятно руин замка Слэйнс на них.

И я опять почувствовала, как ожили персонажи, услышала их тихие, но различимые голоса, ощутила их движения и постороннее присутствие в полумраке комнаты. Мне даже не пришлось закрывать глаза. Я смотрела на оконное стекло, но перестала что-либо видеть, что случалось со мной всегда, когда на меня находил странный писательский транс и я изо всех пыталась разобрать, что говорят мои персонажи.

Я-то думала, что самым бойким окажется Натаниэль Хук, что его голос будет самым громким и что его я услышу первым. Но первые слова были произнесены не им, а женщиной, и слова эти были неожиданными.

«Ты же видишь, что мое сердце отдано этому месту навсегда, — произнесла она. — Я не могу уехать».

Я не могу уехать.

Это все, что она сказала. Голос смолк, но фраза осталась и продолжала звучать, как литания, так настойчиво, что, после того как цена аренды была установлена, Джейн с Кит все обсудили и мне был задан вопрос, когда я хочу въехать, я, не задумываясь, ответила:

— Можно сейчас? Сегодня?

Они оба посмотрели на меня как на сумасшедшую.

— Сегодня? — повторила Джейн. — Но ведь твои вещи у нас дома. Ты не забыла, что тебе завтра лететь во Францию?

— Да и не убрано тут пока, — прибавил Джимми Кит.

Они были правы, я знала это. Один-два дня все равно ничего не решали. Поэтому вселение назначили на среду, то есть на послезавтра. И все же, когда мы заперли за собой дверь коттеджа, я чувствовала себя предательницей.

Это чувство не покидало меня всю дорогу до Питерхеда и потом весь последний вечер, который я провела в гостях у Джейн, малыша Джека и Алана. На следующее утро, возвращаясь в Абердин, я намеренно поехала вдоль берега, через Краден Бэй, чтобы показать руинам замка, что не бросаю их.

Во Франции на то, чтобы уладить дела, много времени не ушло. Дом я снимала на сезон и заплатила вперед, но деньги для меня значения не имели, а вещей у меня было немного — и двух чемоданов не набралось.

Моя хозяйка ничего не теряла и все же немного заволновалась и успокоилась только после того, как я сказала ей, что вернусь до окончания зимы, чтобы продолжить работу в chateau[3]. Но, говоря это, я точно знала, что уже не вернусь. В этом не было необходимости.

Мои персонажи решили не оживать в Сен-Жермен-ан-Ле, потому что их история не была связана с этим местом. Они рвались в Слэйнс. И меня тянуло за ними.

Никогда еще я не была в чем-то уверена так, как в этом.

Во вторник ночью — это была моя последняя ночь во Франции — мне приснился сон о Слэйнсе. Проснувшись, я все еще слышала рокот волн под окнами и свист ветра, обрушивавшегося на стены так неистово, что у меня от проникшего в комнату холода мурашки шли по коже. В камине догорал огонь, ленивые язычки умирающего пламени отбрасывали несмелые тени на половицы и почти не давали света.

— Пусть, — негромко пробормотал мужской голос у моей шеи. — Мы не замерзнем.

А потом руки, крепкие, надежные руки обвили меня и прижали к груди. Мне стало очень спокойно, я зарылась лицом в подушку и заснула…

Ощущение было таким живым, что, проснувшись в среду утром, я даже немного удивилась тому, что в постели я одна. Я немного полежала, щурясь от серого света, а потом, даже не включив лампу, потянулась за бумагой и ручкой, которые держала у кровати для таких случаев, и стала записывать то, что мне пришло на ум. Писала я быстро, неаккуратно, чтобы успеть изложить диалог, пока услышанные во сне голоса не начали рассеиваться. По своему горькому опыту я знала, что кусочки сюжета, которые приходят ко мне таким путем из подсознания, часто исчезают до того, как их успевает зафиксировать мой просыпающийся разум. Памяти своей я не доверяла.

Отложив ручку, я минуту сидела неподвижно, перечитывая написанное. Я увидела женщину, так же явственно, как до этого, стоя у окна в коттедже, услышала женский голос. До сих пор главными героями у меня были мужчины, но эта женщина настойчиво рвалась вперед. Персонажи иногда попадали в мои книги таким образом, стихийно и без предупреждения, а часто и против моей воли. «Может быть, — подумала я, — стоит позволить ей остаться? А вдруг Джейн была права и моя история только выиграет, если будет рассказана не Натаниэлем Хуком, а кем-то, созданным моим собственным воображением, кто смог бы своим присутствием соединить разрозненные эпизоды в сюжет? К тому же писать о женщине мне будет проще. Я знаю, как ведут себя женщины, оставаясь наедине, как они думают. Быть может, вчерашним сном мое подсознание говорило мне, что моему роману нужно именно это — женский взгляд».

Характер персонажа, решила я, вырисуется сам. Мне нужно только придумать ей имя.

Как обычно, проще было сказать, чем сделать.

Имя определяет персонаж и, как одежда, может либо подходить ему, либо не подходить. По дороге в парижский аэропорт я придумала и сразу отбросила несколько имен.

В самолете до Абердина я попыталась взяться за дело более методично: достала блокнот, вырвала из него страничку, разделила ее на две узкие колонки, затем записала в столбик все известные мне шотландские имена (а я решила, что ей нужно быть шотландкой) и стала перебирать комбинации имен и фамилий, пытаясь найти такую, которая бы меня зацепила.

Добравшись почти до конца списка, я заметила, что эти изыскания заинтересовали моего соседа. Когда я занимала свое место, он спал, ну или по крайней мере сидел с закрытыми глазами, положив голову на спинку, и, поскольку у меня все равно не было намерения заводить разговор в самолете, я с радостью оставила его в покое. Но сейчас он сидел ровно, немного склонив черноволосую голову набок, чтобы видеть, что я пишу. Делал он это очень осторожно, но, когда я посмотрела на него, он встретил мой взгляд с улыбкой и совершенно не смутился. Кивнув на блокнот, он сказал:

— Псевдоним подбираете?

Что решило вопрос с его национальностью. Сначала я приняла его за француза (почти черные волосы, привлекательное лицо), но немного напоминающий картавость выговор ни с чем нельзя было перепутать. По виду он был примерно моего возраста, улыбка его показалась мне приветливой, поэтому я улыбнулась в ответ.

— Нет, все не так интересно. Я всего лишь подбираю имя для персонажа.

— Вот как! Выходит, вы писатель. Я мог что-нибудь из вашего читать?

— Вы исторические романы читаете?

— Последний раз исторический роман я прочитал, когда учился в школе.

— Значит, вряд ли вы меня знаете. — Я протянула руку. — Каролин Макклелланд.

— Славная шотландская фамилия — Маклеллан.

— Да, только мы пишем ее по-другому. Мои родители из ольстерских шотландцев, — сказала я. — Из Северной Ирландии. Но предки действительно когда-то приехали из Шотландии. Из Керкубри.

Я произнесла это слово «Кер-КУУ-бри», как меня в свое время учили. Отец мой был страстным генеалогом и все свободное время посвящал изучению истории нашей семьи. Я с младых ногтей в подробностях знала свою родословную, как первый Макклелланд, прародитель нашей линии, перебрался из Шотландии в Ольстер. Случилось это примерно в то же время, когда происходила история, которую я сочиняла, то есть в первых годах восемнадцатого века. В Ирландию приехал Дэвид Джон Макклелланд и… Как там звали его жену? София как-то там.

Я по инерции записала это имя внизу страницы под остальными.

Сосед мой, заглянув в блокнот, сказал:

— Мне нравится имя София. Мою двоюродную бабушку звали София. Удивительная была женщина.

Мне имя тоже неожиданно понравилось. Понравилось его звонкое звучание. Если бы только вспомнить фамилию… Не важно, можно будет у отца спросить, он знает. К тому же он будет рад и счастлив, если я использую имя нашего предка для романа. Ну и что с того, что она жила не с той стороны Шотландии и, скорее всего, никогда не видела Эдинбурга, как, впрочем, и Слэйнса? Она жила в нужное время, имя ее подходит для этого периода, и мне предстоит придумывать историю ее жизни, а не писать биографию, так что я смогу поселить ее, куда захочу.

— София, — протянула я задумчиво. — Да, думаю, это оно.

Удовлетворенно сложив листок, я откинулась на спинку сиденья, чтобы смотреть в окно, где как раз показалась береговая линия.

Сосед мой тоже устроился поудобнее и спросил:

— Вы пишете что-то о Шотландии, верно? Где именно происходит действие?

— На побережье, недалеко от Абердина. Это место называется Краден Бэй.

— Да? А почему именно там?

Обычно я не обсуждаю свою работу с совершенно незнакомыми людьми и не знаю, что меня подтолкнуло к этому теперь, кроме, наверное, того, что я не выспалась, а его глаза, когда он улыбался, излучали тепло.

То ли ему действительно показалось интересным то, что я рассказывала о Слэйнсе, о неудачной попытке якобитского вторжения и о Натаниэле Хуке, то ли он просто умел слушать — не могу сказать. Как бы то ни было, я продолжала говорить, пока мы не сели, и даже потом болтала без умолку, после того как он вышел со мной из самолета, подождал, пока я забрала вещи, и помог с самыми тяжелыми.

— Краден Бэй — хорошее место для зимовки, — сказал он. — Вы знаете, что Брэм Стокер написал большую часть «Дракулы» именно там?

— Нет, не знала этого.

— Да, это был именно ваш замок, Слэйнс, а не тот, что в Уайтби. Я уверен, местные жители расскажут вам всю эту историю в подробностях. Вы, кажется, сказали, что планируете там надолго задержаться?

— Да, я сняла коттедж.

— Зимой? Довольно смело с вашей стороны. — Мы дошли до пункта проката машин, он поставил мой чемодан, давая руке отдохнуть, и немного нахмурился, глядя на очередь. — Может, все же позволите мне подбросить вас?

Искушение было большим, но мои родители давным-давно научили меня тому, что не стоит садиться в машины к незнакомым мужчинам, даже дружелюбным, поэтому я ответила:

— Нет, спасибо. Я справлюсь.

Он не стал настаивать. Вместо этого достал бумажник, порылся в его содержимом, извлек из него листок бумаги и щелкнул шариковой ручкой.

— Вот. Напишите свое имя. В следующий раз, когда окажусь в книжном магазине, буду знать, что искать. — И, пока я писала, с улыбкой добавил: — Если напишете еще и свой телефон, я как-нибудь заеду к вам и мы сходим вместе поужинаем.

Что тоже показалось мне весьма заманчивым, но и тут мне пришлось отказаться:

— Я не знаю, какой там номер, извините. Я даже не знаю, есть ли там телефон. — А потом, только из-за того, что попутчик мой был таким симпатичным, прибавила: — Но хозяина дома зовут Джимми Кит. Если что, он поможет меня найти.

— Джимми Кит?

— Да.

Он улыбнулся так широко, что даже не смог засмеяться. А потом наклонился и поднял мои чемоданы.

— Все же вам лучше позволить мне подвезти вас. Я не настолько взрослый, чтобы отец не стал меня пороть, узнав, что я бросил вас здесь, когда сам ехал на север.

— Ваш отец?

— Да. Я разве не представился? Стюарт Кит. — Он снова улыбнулся. — И поскольку вы, похоже, собираетесь занять дом, где намеревался жить я, мне придется спать на свободной кровати у отца (а кровать эта крайне неудобная), так что меньшее, что вы можете для меня сделать, — это составить мне компанию по дороге домой, — заключил он. — Идемте.

На это ответить мне было нечего, и потому у меня не осталось иного выбора, кроме как последовать за ним.

Глава 3

Он вел серебристый «лотус», сверкающий и быстрый, и делал это беспечно. Мы неслись с такой скоростью, что я даже не успевала сосредоточиться на тех вещах, которые он мне показывал.

— Конечно, все изменилось после того, как в семидесятых тут наставили нефтяных вышек, — сказал он. — Как было до того, я не помню, я ведь не такой старый, но здешние города расширяются. В Абердине и Питерхеде появились рабочие места, сюда стали приезжать люди. А еще у нас есть поле для гольфа и пляж. Поле хорошее, оно привлекает сюда много туристов. Вы играете?

— В гольф? Нет, вообще-то. А вы?

— Это зависит от того, что называть игрой. Попасть по мячику клюшкой я могу, но чтобы он угодил куда-нибудь в район лунки… — Он пожал плечами. — На мой вкус это слишком медленный вид спорта.

По тому, как он вел машину, я поняла, что он вообще не любит ничего медленного. Двадцать пять миль мы проехали раза в два быстрее, чем я в воскресенье. Снег к этому времени уже начал таять, обнажив пятна зелени, и, когда мы на Мейн-стрит свернули к гавани, я увидела золотистые заросли травы, качающиеся от ветра на дюнах над длинным розовым серпом берега.

Место это уже показалось мне знакомым, даже чуточку родным, и вызвало добрые чувства. Когда мы остановились на Харбор-стрит, у меня сладко засосало под ложечкой. Так бывало всегда, когда я прилетала в Канаду и понимала, что вернулась домой.

После года постоянных переездов, метаний с литературных конференций на встречи с читателями, из одной гостиницы в другую, после месяцев бесплодной работы во Франции это было приятное ощущение. Что-то подсказывало мне, что зима в Шотландии пойдет мне на пользу.

— Идемте, — сказал Стюарт Кит. — Вам нужно взять ключ, а папа наверняка захочет пройти с вами на гору, чтобы убедиться, что у вас есть все необходимое. Вообще-то, — прибавил он, посмотрев на часы, — насколько я его знаю, он, скорее всего, захочет угостить вас обедом.

Джимми Кит жил в сером каменном коттедже, зажатом между двумя соседними домами. Окнами на улицу выходила гостиная. Я поняла это, потому что одно из окон было открыто и до нас доносились звуки работающего телевизора: судя по всему, шел футбольный матч.

Стюрт не позвонил и не постучал, он просто открыл дверь собственным ключом и вошел. За ним последовала и я. Узкая прихожая с зеркалом, ковриком и веселенькими желтыми обоями окутала меня теплом и запахом яичницы с жареной колбасой.

Из гостиной раздался голос Джимми:

— Так-так, и кто из вас ко мне пожаловал?

— Это я, пап.

— Стю! Не ждал тебя раньше пятницы. Ну, заходи, бездельник. Бросай там свои вещи, посмотрим футбол. Это на видео. Я перемотаю.

— Через минуту. Мне просто нужен ключ от коттеджа.

— Да, коттедж. — В голосе Джимми послышались извиняющиеся нотки. — Знаешь, план чуть-чуть изменился…

— Это я уже понял. — Сделав два шага, Стюарт остановился у открытой двери в гостиную, повернулся и жестом показал, чтобы я встала рядом с ним. — Я твоего жильца привез с собой.

Джимми Кит встал с кресла, движимый тем рыцарским порывом, который иные мужчины его поколения еще не утратили, а многие мужчины моего поколения так и не приобрели.

— Мисс Макклелланд, — произнес он, кажется, довольным голосом. — Где это вы с этим бездельником непутящим встретились? — Слово «бездельник» он употребил так, как в других частях Шотландии употребляют слово «парень», поэтому я решила, что для него это синонимы.

Стюарт начал:

— Мы летели в одном самолете, и…

— Ты можешь позволить красавице хотя бы слово вставить? — протараторил Джимми, но мои уши уже привыкли к дорическому выговору, и я поняла его без труда, тем более что брови сдвинулись над спокойными глазами Джимми так же, как у любого отца, призывающего сына вести себя прилично. Потом он подумал о чем-то другом и повернулся ко мне. — Неужто вы позволили моему Стю везти вас из аэропорта? Ну, входите, — сказал он, когда я кивнула. — Садитесь. Вот, наверное, страху-то натерпелись.

Стюарт посторонился, пропуская меня.

— Пап, ты вообще-то должен хвалить меня, а не рассказывать ей обо всех моих недостатках. И ты мог бы все-таки попытаться разговаривать по-английски.

— Впрямь-то? — переспросил Джимми.

Из моих прошлых приездов в Шотландию я знала, что это означает примерно то же, что «почему?». Только Джимми первое слово произнес скорее как «фрямь» (позже я узнала, что для дорического диалекта характерно некоторые «в» произносить как «ф»), так что:

— Фрямь-то? — переспросил Джимми. — Она меня понимает.

Он был прав. Я легко его понимала, хотя Стюарт, похоже, в этом сомневался. Джимми наблюдал за мной, пока я усаживалась в кресло у окна, где ноги мне грел электрообогреватель, стоявший в камине, и откуда было хорошо видно телевизор.

— Стю, сбегай в «Святого Олафа», принеси три порции рыбы и картошки.

— В «Святом Олафе» не делают навынос.

— Может, кому и не делают, — уверенно покачал головой его отец, — а для меня сделают. А вы останетесь на обед, — сказал он мне, но прозвучало это скорее как приглашение, чем как приказ. — После поездки с моим Стю вам бы отдохнуть надо. А вещички ваши отнести в коттедж можно и попозже.

Стюарт не стал спорить и лишь улыбнулся, как будто уже давным-давно понял, что противиться бесполезно.

— Вы любите рыбу с жареной картошкой? — единственное, о чем спросил он, прежде чем уйти. — Отлично. Я быстро.

Он вышел, за окном раздался звук его шагов по дороге, и его отец сказал:

— Поверить не могу! Мой Стю не может пройти мимо «Святого Олафа», чтобы не зайти и не пропустить пинту пива. Нет, он вообще-то славный малыш, — поспешил добавить Джимми, заметив мой взгляд. — Только не говорите ему, что я вам это сказал, а то нос задерет.

Я улыбнулась.

— Кто-то мне говорил, что у вас два сына.

— Да. Стю, младший, и Грэм, он сейчас в Абердине.

— Студент? В университете учится? — Я силилась вспомнить, что рассказывала мне женщина из почтового отделения.

— Нет, красавица. Он не студент, он лектор. По истории. — Кожа возле уголков его глаз сложилась веселыми складочками. — Мои сыновья совсем не похожи друг на друга.

Я попыталась представить себе Стюарта Кита на лекции. Не получилось. Еще меньше у меня получилось представить его читающим лекцию.

— Грэм в мать пошел, упокой Господи ее славную душу. Она любила историю, любила читать.

Эти слова могли бы стать для меня прекрасным поводом рассказать, чем я занимаюсь и зачем приехала в Краден Бэй, но мои ноги так приятно обволокло теплом и сидеть в кресле было так уютно, что я просто не смогла заставить себя говорить о работе. Все равно он скоро об этом узнает от своего сына, рассудила я. К тому же я сомневалась, что такой человек, как Джимми Кит, может интересоваться книгами, которые я писала. Какое-то время мы в дружелюбном молчании смотрели матч — играли Шотландия и Франция — и через несколько минут Джимми спросил:

— Вы, кажется, из Франции прилетели? — Когда я ответила, что да, он сказал: — Никогда не бывал. Но Стю по делам там бывает.

— И чем он занимается?

— Добавляет мне седых волос, — произнес Джимми с непроницаемым лицом. — Он ничем долго не занимается. Сейчас — компьютерами, но что к чему — я не знаю.

«Чем бы он ни занимался, — подумала я, — это у него хорошо получается, если он может позволить себе "лотус"». Да и одежда у него была явно не дешевая, хоть и выглядела просто. Но, когда он через несколько минут вернулся с рыбой и картошкой в бумажных пакетах, соленый ветер (несомненно, не без помощи пинты пива из бара гостиницы «Святой Олаф») потрепал его настолько, что он потерял городской блеск, стал выглядеть домашним, расслабленным, и мы втроем продолжили смотреть футбол.

Вообще-то большую часть игры я не увидела. Начала сказываться бессонная ночь. Тепло, сытная еда, мелодичные низкие голоса Джимми Кита и Стюарта убаюкивали меня, и я с трудом держала глаза открытыми. Я изо всех сил противилась сну, и все-таки уже почти задремала, когда Джимми произнес:

— Стю, пора бы красавицу нашу в коттедж отвести, пока не стемнело.

Открыть глаза удалось с трудом. За окном действительно уже смеркалось. Дневной свет сменился той серой холодной мглой, которая возвещает о начале зимнего вечера.

Стюарт встал.

— Я проведу ее, папа. Ты сиди.

— Нет, нет. — Старший из мужчин тоже встал. — Я не отправлю ее с тобой одну на ночь глядя.

Стюарт усмехнулся.

— Я не настолько плохой, — заверил он меня и протянул руку, чтобы помочь встать.

Но, когда мы шли сквозь стремительно густеющую темноту, поднимаясь на гору по рыхлой тропинке, местами покрытой снежной слякотью по щиколотку, я была рада, что они оба составили мне компанию. И не только потому, что они галантно взялись нести мой багаж и тяжелый портфель с моим компьютером, но еще и потому, что там, на тропинке, я вдруг почувствовала тревожную пульсацию в груди, у меня появилось ощущение, будто у меня за спиной находится нечто такое, на что страшно оглянуться.

Если б я была одна, я бы, наверное, бросила чемоданы и бежала бегом до самого коттеджа. А так я просто прогнала это чувство и стала смотреть на море, где можно было различить только белые линии волн, размеренно набегающие на берег. Густые тучи на небе скрыли луну, поэтому темную линию горизонта увидеть было не просто. Но я всматривалась вдаль, искала ее, не зная, что именно надеюсь увидеть.

— Осторожнее! — раздался голос Джимми. Его рука протянулась ко мне и по-отцовски подвинула обратно на тропинку. — Не хватало, чтобы вы в первую же ночь упали тут.

Наконец дошли до коттеджа. Он тоже был погружен в темноту. Но недолго. Скрип двери по половицам, щелчок выключателя, и вот уже мы стоим в ярко освещенной гостиной с потертыми персидскими коврами, креслами, длинным выскобленным деревянным столом, придвинутым к стенке, и угольной печкой в нише.

Джимми закрыл входную дверь, проверил, работает ли счетчик, и вручил мне ключ.

— Он ваш, красавица. Здесь есть запас угля для печи. Вы когда-нибудь жгли уголь? Не волнуйтесь, я покажу вам.

Я очень внимательно проследила за всеми его действиями, потом попробовала сама уложить уголь так, как было показано, и даже почти сумела захлопнуть чугунную дверцу печи с правильным лязгом.

— Все правильно. Молодец, — похвалил меня Джимми. — Сейчас комната прогреется.

Стюарт, настроенный не так оптимистично, сказал:

— Здесь есть и электрические обогреватели. Один вот, и еще один в спальне, если хотите — включайте. Только не забывайте монетки в счетчик бросать.

— Точно, вам же нужно серебро! — спохватился Джимми, сунул руку в карман и достал сверток монет в коричневой бумаге. — Вот десять фунтов для начала.

Взамен монет я дала ему бумажные десять фунтов, и он поблагодарил меня.

Стюарт посмотрел, как я, задрав голову, уставилась на черную коробочку над дверью со счетчиками и кнопочками, с улыбкой поднял руку надо мной и принялся объяснять:

— Вот это показывает, сколько у вас осталось времени. Видите? А на этом счетчике видно, сколько электричества вы используете. Если я еще где-нибудь включу свет… Видите, цифры начали крутиться быстрее. Вам нужно следить за стрелкой. Когда она опустится досюда, бросайте очередную монету, иначе будете сидеть в темноте. Позвольте, я брошу монету, чтоб вам какое-то время не нужно было волноваться.

При его росте он мог просто поднять руку и бросить монетку. Мне для этого потом приходилось становиться на табуретку.

— Я для вас немного еды оставил: хлеб, яйца, молоко, так что утром можете в магазин не ходить, — сказал Джимми.

— Спасибо, — ответила я, тронутая заботой.

«Он еще и убрал в доме», — заметила я. Не сказать, что раньше здесь было как-то особенно грязно, но сейчас тут пахло мылом и чистотой, от пыли не осталось и следа. Снова меня охватило ощущение, будто на плечи мне легла теплая шаль, словно я оказалась в месте, где могу отдохнуть и почувствовать себя как дома.

— Правда, огромное спасибо за все, что вы сделали. Это очень приятно.

— Да ладно, чего там. — Джимми пожал плечами, но голос у него был довольный. — Если еще что понадобится, говорите. Я тут недалеко. — Он в последний раз огляделся вокруг, удовлетворенно кивнул и сказал: — Ну, мы пойдем, красавица. Вам отдохнуть надо.

Я снова их поблагодарила, провела к выходу и попрощалась. Когда я хотела закрыть дверь, в проеме показалась голова Стюарта.

— Кстати, здесь есть телефон. Вон там. — Он указал пальцем, чтобы я наверняка увидела. — И я уже знаю номер.

И его голова исчезла с очаровательной улыбкой. Я задвинула засов.

С дорожки донеслись их удаляющиеся шаги и голоса, потом наступила тишина. Лишь стекла в окнах тихо дребезжали под ударами ветра, да в паузах между порывами слышался размеренный шелест волн, разбивающихся о берег под горой.

Одиночество не беспокоило меня. Я к нему привыкла, и оно мне даже нравилось. И все же, когда я распаковала чемоданы и сделала себе растворимого кофе на кухне, что-то потянуло меня к креслу в углу рядом со столом, на котором стоял телефон, и заставило набрать номер, который я всегда набирала, когда хотела с кем-нибудь поговорить.

— Папа, привет, — сказала я, когда он снял трубку. — Это я.

— Кэрри! Рад тебя слышать. — Голос отца, преодолев разделявшие нас мили, зазвучал у самого уха. — Подожди, я сейчас маму позову.

— Нет, я с тобой хотела поговорить.

— Со мной? — Отец, при всей его любви ко мне, никогда не разговаривал по телефону долго. Несколько общих фраз, и он уже готов был передать трубку моей более словоохотливой матери. Разумеется, если я не хотела обсудить с ним…

— Вопрос об истории нашей семьи, — сказала я. — Жена Дэвида Джона Макклелланда. Которая с ним переехала из Шотландии в Ирландию. Какая у нее была фамилия? Имя — София, верно? А фамилия?

— София, — прочувствованно протянул он и на секунду задумался. — Да, София. Они поженились, я думаю, примерно в 1710. Мне нужно проверить записи. Я давно не занимался Макклелландами, дорогая. Сейчас работаю над семьей твоей матери. — Отец был человеком организованным, поэтому долго мне ждать не пришлось. — Вот, нашел. София Патерсон. С одной «т».

— Патерсон. Подходит. Спасибо.

— А что это она тебя ни с того ни с сего заинтересовала?

— Хочу сделать ее персонажем моей новой книги, — честно ответила я. — Я подумала, раз она жила как раз в то время…

— Ты же писала что-то о Франции?

— Я передумала. Теперь действие происходит в Шотландии. Я и сама сейчас в Шотландии, в Краден Бэе, недалеко от того места, где живут Джейн с мужем. Запиши адрес и телефон, я продиктую.

Он записал.

— И как долго ты там собираешься оставаться?

— Не знаю. Может, до конца зимы. А что еще мы знаем о Софии Патерсон? — поинтересовалась я.

— Немного. Я не смог установить, когда она родилась и где, кем были ее родители. Давай-ка посмотрим в записи… Согласно семейной Библии, она вышла замуж за Дэвида Джона в июне 1710 года в Керкубри, Шотландия. У меня есть даты рождения их детей: Джона, Джеймса и Роберта, в Белфасте. И ее похорон в 1743, в том же году, когда умер ее муж. Мне еще повезло, что я это раскопал. Находить сведения о женщинах гораздо труднее, ты же знаешь.

Я слишком долго помогала ему отслеживать истоки нашей семьи, чтобы не знать этого. До середины девятнадцатого века женщины в хрониках редко удостаивались чего-то большего, чем простое упоминание. Даже в церковных книгах не всегда указывалось имя матери при рождении ребенка. В газетах же просто писали: «скончалась жена такого-то». Если семья была небогата (а у нашего рода деньги практически никогда не водились), жизнь женщины почти не оставляла следа на скрижалях истории. Нам, можно сказать, повезло, что у нас была семейная Библия.

— Ничего страшного, — сказала я. — Я все равно для книги буду придумывать ее жизнь, так что могу дать ей любой возраст. Давай представим, что ей исполнился двадцать один год, когда она вышла замуж. Следовательно, родилась она… в 1689, — подсчитала я. Означало это также и то, что в том году, когда начиналась моя история, ей было восемнадцать — идеальный возраст для моей героини.

В трубке послышался какой-то приглушенный голос, и отец сказал:

— Мать хочет с тобой поговорить. Тебе еще нужно что-нибудь знать о Макклелландах? Могу посмотреть, пока папки не спрятал.

— Нет, спасибо. Мне нужна была только фамилия Софии.

— Пусть она будет хорошей, — бросил он напоследок. — Злодеи нам в семье не нужны.

— Она — главный герой.

— Вот и отлично. Даю маму.

Мать, естественно, семейная история и книга, над которой я работала, интересовали гораздо меньше, чем мой неожиданный отъезд из Франции, почему я решила зимой поселиться в Шотландии на берегу моря и есть ли там опасные скалы.

— Хотя нет, — прибавила она, — лучше не говори мне этого.

— Там, где я живу, скал нет, — заверила я, но провести ее было не так-то просто.

Она сказала:

— Только не подходи близко к краю.

Чуть позже, делая себе вторую чашку кофе, я вспомнила эти слова и улыбнулась. Быть ближе к обрыву, чем развалины замка Слэйнс, невозможно, и маму мою, наверное, хватил бы удар, если бы она наблюдала, как я карабкаюсь на них. Лучше ей не видеть того, что я иногда делаю, работая над книгой.

Огонь в печи поутих, и я подбросила совок угля из большого металлического ящика, который приготовил для меня Джимми, хотя, честно говоря, представления не имела, сколько его нужно сыпать, чтобы огонь не погас до утра. Я неумело помешала уголь кочергой и стала смотреть, как новые кусочки загораются и с шипением начинают испускать чистые голубые язычки, которые, казалось, пустились в веселый пляс по их черноте. И пока я смотрела на огонь, мною вновь овладел писательский транс. Я как будто опять увидела затухающий огонь в зале замка и услышала у себя за спиной мужской голос: «Мы не замерзнем».

Большего мне и не надо было. Плотно закрыв дверцу печи, я взяла чашку с кофе и направилась к компьютеру. Если мои герои были настроены поговорить со мной, меньшее, что я могла сделать, — это выслушать их.

I

Она изо всех сил боролась со сном. Сонливость накатывала на нее мягкими волнами в ритм движениям лошади, отчего ее уставшее тело расслаблялось и она поддавалась этой коварной силе. Ее окутывала тягучая темнота, она увязала в ней, начинала съезжать с седла, вздрагивала и резко просыпалась. Руки покрепче сжали поводья. Лошадь, уставшая, наверное, не меньше наездницы, в ответ раздраженно дернула головой и укоризненно обратила на нее темный глаз, после чего снова повернула нос к северу.

В глазах скакавшего рядом священника было больше понимания.

— Утомились? Уже близко. Надеюсь, наше путешествие закончится сегодня, но, если вы чувствуете, что больше не можете…

— Я могу ехать дальше, мистер Холл.

Она выпрямилась, чтобы доказать это. Останавливаться сейчас, когда до цели было уже рукой подать, не хотелось. Уже прошло две недели, как она выехала из Вестерн-ширс, и теперь каждая ее косточка ныла от усталости. Был, конечно, Эдинбург (одна ночь, проведенная на нормальной кровати, и горячая вода, чтобы помыться), но воспоминание об этом казалось далеким и туманным, ведь с тех пор минуло уже четыре долгих дня.

Она закрыла глаза и попыталась представить себе, как это было: кровать под малиновым с золотом балдахином, свежевыглаженные простыни, приятный запах которых она вдыхала, прижав их к лицу, улыбающаяся служанка, принесшая кувшин с горячей водой и таз, и неожиданное радушие хозяина, герцога Гамильтона. Конечно, она слышала о нем раньше. В эти дни мало кто не имел своего мнения о великом Джеймсе Дугласе, герцоге Гамильтоне, который чуть было не возглавил парламент в Эдинбурге и давно пользовался славой одного из самых пламенных патриотов Шотландии.

О том, что он сочувствует изгнанному королю Стюарту, укрывшемуся во Франции, если не говорили в открытую, то перешептывались повсеместно. Ей рассказывали, что в юности он был арестован за участие в заговоре якобитов и заключен в лондонский Тауэр. Однако это лишь еще больше расположило к нему его соотечественников шотландцев, которые не любили ни Англию, ни ее законы, особенно после «Акта об унии», который единым бескровным ударом лишил шотландский народ последних остатков независимости, унаследованной от Уильяма Уоллеса и Роберта Брюса. Отныне в Шотландии не будет своего правительства. Парламент будет распущен, и его члены разъедутся из Эдинбурга по своим поместьям, одни — обогатившись новыми землями за поддержку унии, а другие — ожесточенные и мятежные, открыто говоря о том, что настала пора браться за оружие.

Стали создаваться невиданные доселе союзы. Она слышала, что ее собственные родственники из Вестерн-ширс, непреклонные пресвитериане, воспитанные в ненависти к якобитам, теперь желали присоединиться к их заговору, чтобы вернуть католического короля Якова Стюарта на шотландский трон. Пусть уж лучше ими правит католический шотландец, рассудили они, чем английская королева Анна или, того хуже, немецкий курфюрст, которого королева назвала преемником.

Встретив герцога Гамильтона, она стала думать, какую позицию он занимает в этом вопросе. Разумеется, без его ведома возвращение Стюартов не могло состояться — он был слишком могущественным и имел слишком хорошие связи в высшем свете. Однако ей было известно и то, что раздавалось немало голосов, называвших его якобитом, хотя он был женат на англичанке, владел поместьями на английской земле в Ланкашире и чувствовал себя одинаково уверенно как во Франции, так и при дворе королевы Анны здесь, в Шотландии. Трудно было предположить, чью сторону он примет, если дело дойдет до войны.

Принимая ее у себя, он не говорил о политике, да она и не рассчитывала на это. Она оказалась у него неожиданно и против своей воли, когда родственник, который сопровождал ее с запада в качестве проводника и компаньона, неожиданно заболел, едва они въехали в Эдинбург. Родственник рассказал, что познакомился, хоть и не близко, с герцогом, когда служил у его матери, вдовствующей герцогини. Тем он и обеспечил своей юной подопечной ночлег в герцогских покоях в Холирудхаусе.

Хозяева оказались людьми гостеприимными, ее накормили такими яствами, которых она не ела с тех пор, как отправилась в путь: мясо, рыба, горячие овощи, вино в хрустальных кубках, сверкавших в пламени свечей, точно драгоценные камни. Провели ее в покои жены герцога, которая тогда навещала родственников на севере Англии. Все там дышало роскошью: балдахин из золотых и малиновых тканей над кроватью, индийская ширма, картины и гобелены, зеркало на стене — такое огромное, что она только диву давалась.

Она со вздохом посмотрела на себя, ибо надеялась увидеть в отражении нечто более лицеприятное, чем какую-то бродяжку с растрепанными и запыленными волосами и красными кругами вокруг водянистых глаз, воспаленных от нехватки сна. Она отвернулась и помылась в тазу, но это не помогло. Отражение, хоть и стало чище, выглядело все так же жалко.

Пришлось искать утешения во сне.

Утром она позавтракала, после чего ее навестил сам герцог Гамильтон. Она нашла его очень обаятельным, в точности таким, каким его рисовала людская молва. В молодости — во всяком случае, так говорили — он слыл одним из самых ярких и галантных кавалеров при дворе. К зрелости он обзавелся полными щеками, стал шире в талии, но былой обходительности не утратил. Он поклонился, так что края его черного парика в модных тугих локонах свесились с плеч, и поцеловал ей руку, как равной себе по положению.

— Что ж, судьбе было угодно поручить вас моим заботам, — сказал он. — Боюсь, ваш родственник сильно захворал. У него приступы лихорадки. Я распорядился устроить его как можно удобнее и послал к нему сиделку, но какое-то время он не сможет продолжать путь.

Она расстроенно понурила голову.

— Вам эти покои кажутся столь неудобными, что вы хотите поскорее их покинуть? — Он, конечно, шутил, но в его голосе слышалось любопытство.

— Что вы, ваше сиятельство, вовсе нет. Просто…

Она замолчала, не найдя ответа, кроме того, что ей хотелось, чтобы это путешествие закончилось, а не прервалось на середине. Она не знала женщину, к которой ехала, женщину, с которой у нее даже не было кровного родства, ибо та была родственницей ее дяди; женщину, наделенную властью и богатством, которую провидение после недавней смерти этого дяди каким-то образом подтолкнуло написать письмо с предложением взять в свой дом Софию.

Дом. Слово это манило ее тогда так же сильно, как сейчас.

— Просто, — продолжила она неуверенно, — меня будут ждать на севере.

Герцог минуту смотрел на нее, потом сказал:

— Прошу вас, садитесь.

Она кое-как опустилась на узкий диванчик у окна, он же занял бархатное кресло напротив, продолжая с любопытством рассматривать ее.

— Мне сказали, вы едете к графине Эрролл. В замок Слэйнс.

— Да, сэр.

— И какое отношение вы имеете к этой удивительной женщине?

— Она состояла в родстве с моим дядей Джоном Драммондом.

Он кивнул.

— Но вы не Драммонд.

— Нет, сэр. Моя фамилия Патерсон. Моя тетя вышла замуж за Драммонда. Я живу у них с восьми лет, после того как умерли мои родители.

— Как они умерли?

— Их обоих забрала дизентерия, ваше сиятельство, по дороге в Дарьен.

— В Дарьен! — Голос его прогремел, как удар молота по наковальне.

Ей было известно, что он был яростным поборником шотландской мечты основать колонию в Новом Свете на вытянутом клочке суши между Северной и Южной Америкой. Многие поверили в то, что это предприятие осуществимо, вложили в него все свои средства, полагая, что это даст шотландцам контроль над обоими морями, откроет самый выгодный путь в Индию. Если грузы перевозить через перешеек по суше от одного моря к другому, это принесет неисчислимые богатства и страна обретет неслыханное доселе могущество.

Отец ее, поверив в мечту, продал все, что у него было, и отправился с первой экспедицией. Но золотые мечты обернулись ночным кошмаром. И Англия, и Испания воспротивились шотландскому прожекту, и теперь в Дарьене не осталось ничего, кроме туземцев и опустевших хижин тех, кто должен был создать империю.

Герцог Гамильтон был известен своей неприязнью к тем, кто приложил руку к краху Дарьена.

— Благодарите Господа, что не отправились с ними, иначе тоже расстались бы с жизнью, — сочувствующим тоном произнес он и, немного подумав, спросил: — Быть может, вы состоите в родстве с Уильямом Патерсоном?

Этот купец был известным искателем приключений. Он первый подумал о Дарьене и заварил эту кашу.

Она сказала:

— Кажется, он мой дальний родственник, но мы никогда не встречались.

— Что вам, возможно, только на пользу. — Он улыбнулся, откинулся на спинку кресла и на минуту задумался. — Так вы намерены продолжить путь на север, в Слэйнс?

Она взглянула на него, не смея надеяться…

— Вам понадобится проводник, способный защитить вас от опасностей, которые подстерегают путешественника в дороге, — продолжил он в задумчивости. — У меня есть на примете один человек, который подойдет для этого, если вы доверитесь моему суждению.

— Кто этот человек, ваше сиятельство?

— Священник по имени мистер Холл. Он знает дорогу в Слэйнс — бывал там по моим поручениям. С ним вам нечего бояться.

Нечего бояться. Нечего бояться.

Она снова начала сползать с лошади, и мистер Холл протянул руку, чтобы поддержать ее.

— Добрались, — ободряюще произнес он. — Я уже вижу огни Слэйнса впереди.

София встряхнулась, прогоняя сон, и всмотрелась в вечерний туман, клубившийся на бесплодной равнине вокруг них. Она тоже увидела свет: маленькие желтые точки, горящие в черных башнях и неприступных стенах. Внизу шумело невидимое Северное море, а чуть ближе неожиданно громко и неприветливо залаяла собака.

Когда она в нерешительности остановила лошадь, дверь распахнулась и по пропитанной влагой земле пробежала полоса теплого света. К ним вышла женщина в траурном платье вдовы. Она была немолода, но красива. Голова ее была не покрыта, плечи не защищали ни шаль, ни плащ, и шла она, не разбирая дороги.

— Вы очень вовремя, — произнесла она. — Мы как раз садимся ужинать. Отведите лошадей в конюшню. Там найдете конюха, он вам поможет, — сказала она мистеру Холлу. — А девушка может идти со мной. Наверняка она захочет помыться с дороги и переодеться. — Она протянула руку, помогая Софии спешиться, и представилась: — Я — Анна, графиня Эрролл и до женитьбы моего сына хозяйка Слэйнса. Но, боюсь, что твое имя я запамятовала.

После долгого молчания голос не послушался девушку, и ей пришлось прочистить горло, прежде чем она смогла говорить.

— София Патерсон.

— Что же, — произнесла графиня с улыбкой, выглядевшей довольно неуместно на фоне безрадостного пейзажа у нее за спиной, — добро пожаловать домой, София.

Глава 4

Кто-то стучал в дверь коттеджа.

Осознать, что раздался какой-то посторонний звук, мне удалось не сразу. Я с трудом оторвала голову от руки, растянутой на твердом деревянном столе, где она пролежала уже несколько часов. Мой ноутбук устал меня ждать и переключился на экранную заставку — мириады звезд, летящие мне навстречу, словно я на неимоверной скорости несусь сквозь вселенную.

Я поморгала, пытаясь вспомнить, как заснула, потом нажала клавишу и стала смотреть на побежавшие по экрану слова. Я не верила, что они там окажутся. Не верила, что действительно написала их. Я не умела писать быстро, и пятьсот слов за день было для меня настоящим достижением. Ну а если мне удавалось написать тысячу слов, это уже становилось поводом для праздника. Вчера вечером я написала в два раза больше, да с такой легкостью, что наутро решила, будто это мне приснилось.

Но это был не сон. Передо мной были доказательства: четкие черные буквы на белом экране. Я почувствовала себя так, как если бы открыла глаза и увидела за окном пасущегося динозавра. Неуверенной рукой я еще раз сохранила документ и послала его на печать.

В дверь снова постучали. Я потянулась, встала и пошла открывать.

— Не хотел вас будить, — извиняющимся тоном произнес Джимми Кит, хотя извиняться ему было не за что, потому что, насколько я могла судить, уже почти наступил полдень.

— Вы меня не разбудили, — солгала я и сжала зубы, чтобы подавить предательский зевок. — Прошу, входите.

— Я тут подумал, может, вам помощь понадобится. С «Агой», к примеру.

С собой он принес холод, впитавшийся в его куртку вместе с соленым морским ветром. Что творилось у него за спиной, я не могла видеть из-за тумана, который завис над волнами, как облако, слишком тяжелое, чтобы его унес ветер. Оставив облепленные грязью ботинки у двери, он прошел мимо меня на кухню и открыл дверцу печи, чтобы посмотреть на огонь.

— Погас! Так я и знал. Нужно было меня позвать.

Он выгреб золу и бросил в печь новую порцию угля. Движения его были такими быстрыми и аккуратными, что я вдруг снова подумала: чем он зарабатывает на жизнь? Или чем зарабатывал? Я спросила его об этом.

Он посмотрел на меня.

— Я был кровельщиком.

Делал и чинил крыши. «Что ж, понятно, почему он выглядит так, будто всю жизнь провел на открытом воздухе», — подумала я.

Он спросил, чем занимаюсь я, и снова вместо «в» прозвучало «ф».

— А о себе что пофедаете? — Он кивнул на компьютер и принтер, все еще гудевший на длинном деревянном столе у дальней стены. — Это фам для чего?

— Я пишу, — ответила я. — Книги.

— Да? Какие книги?

— Романы. О прошлом.

Он захлопнул дверцу «Аги» и поднялся, явно впечатленный моими словами.

— Ну да?

— Да. В романе, над которым я сейчас работаю, действие происходит здесь, в замке Слэйнс, — сказала я. — Поэтому я и хотела поселиться в этом коттедже.

— Ну да? — повторил Джимми, как будто узнал что-то в высшей степени интересное. Мне показалось, он хотел меня спросить еще о чем-то, но тут в дверь снова постучали.

— Вы сегодня нарасхват, — сказал он, когда я пошла открывать и увидела на пороге (чего подсознательно ожидала) Стюарта.

— Доброе утро. Я тут решил зайти узнать, как вы устроились, — сказал он.

— Все хорошо, спасибо. Проходите, здесь ваш отец.

— Отец?

— Да, — сказал Джимми из кухни, и кожа возле его глаз собралась в морщинки. — Что это с тобой, бездельник? Ты отродясь так рано не вставал.

Стюарт отразил выпад с улыбкой:

— Уже начало одиннадцатого, папа.

— Я знаю, сколько сейчас времени.

Он закончил разводить огонь в печке и поднялся. Я поблагодарила его, однако он, похоже, не торопился уходить. Как и Стюарт. Поэтому я спросила:

— Кто-нибудь хочет кофе? Я как раз собиралась себе сделать.

Оба Кита, очевидно, были не прочь выпить кофе. Но они не стали просто сидеть и ждать, пока я приготовлю напиток. Джимми направился в гостиную, негромко насвистывая, а Стюарт прошел вслед за мной на кухню и прислонился спиной к стене, сложив на груди руки.

— Как первая ночь прошла? Забыл вас предупредить, что окно в спальне тарахтит, как дьявол, когда с моря дует ветер. Надеюсь, это не помешало вам выспаться?

— Я вообще-то вчера вечером так до спальни и не дошла. Я работала, — сказала я и кивнула на деревянный стол.

Джимми, который как раз рассматривал мой компьютер, добавил:

— Она писатель.

— Я это знаю, — сказал Стюарт.

— Она будет писать книгу о нашем замке.

Стюарт посмотрел на меня с непонятным выражением, показавшимся мне похожим на жалость.

— Рассказывать моему папе такие вещи — большая ошибка.

Я поставила чайник на огонь.

— Почему?

— Потому что он пойдет обедать в «Святого Олафа», и к вечеру весь Краден Бэй будет знать, зачем вы сюда приехали и чем занимаетесь. О покое вам придется забыть.

— Этот бездельник сам не знает, что болтает, — вставил Джимми. — У меня нет времени на тары-бары.

— Это значит «распускать слухи», — перевел для меня Стюарт. — Но не верьте ему. Он любит рассказывать всякие истории.

— К счастью, — прибавил его отец, — ты не оставляешь меня без повода лишний раз поговорить. Это чайник?

Да, это засвистел чайник. Я приготовила кофе, и мы все вместе сели за стол. Через какое-то время Джимми посмотрел на свои часы.

— Ну, мне пора, — сказал он и со строгим видом направил на сына палец. — А ты смотри, не сиди тут долго. — И, поблагодарив меня за кофе, ушел.

Туман к этому времени уже начал рассеиваться, но в комнату ворвался влажный морской воздух, который чувствовался даже после того, как я закрыла дверь. Эта прохлада наполнила меня беспокойством.

— Знаете что? — повернулась я к Стюарту. — Давайте я надену куртку и вы устроите мне небольшую экскурсию по Краден Бэю.

Он бросил взгляд на окно.

— Что, сейчас?

— Почему нет?

— Она спрашивает, почему нет! — Но он согласился. — Что ж, погода для этого времени года лучше не бывает, так что — почему бы нет? — сказал он и поднялся с кресла.

Приятно было гулять, чувствуя, как ветер раздувает волосы и доносит брызги разбивающихся о пустой розовый берег волн.

Дорога с холма все еще была покрыта скользкой раскисшей грязью, но все навеянные прошлым вечером опасения при свете дня позабылись, и гавань внизу теперь казалась гостеприимной и безобидной.

Гавань была небольшой, всего лишь маленький квадрат спокойной воды, защищенный от моря каменной стеной. Лодок в ней не было. Те несколько штук, которые увидела я, лежали на берегу, в стороне от воды. Очевидно, зимой здесь никто не ловил рыбу.

Стюарт провел меня дальше, мимо коттеджа отца и других жмущихся к нему домов с оштукатуренными стенами и мокрыми шиферными крышами. Мы миновали длинный, выкрашенный белой краской пешеходный мост, ведущий на сторону высоких дюн и берега, но, хоть я и прогулялась бы туда с удовольствием, у Стюарта были другие планы.

Мы прошли зигзагообразный поворот, где Харбор-стрит превращается в Мейн-стрит с ее рядом домов и немногочисленными магазинчиками, собранными с одной стороны, и беспокойной речушкой, бегущей каскадами под голыми деревьями, с другой.

На верху холма Мейн-стрит упиралась в другую большую дорогу, ту самую, по которой я проезжала на машине. Только в тот раз я остановилась на ней не здесь, а дальше, за лесом. Тогда я была так увлечена руинами замка, что не обратила внимания ни на что другое. Не заметила я в тот раз и прекрасного здания с двором у самой Мейн-стрит.

Здание это, с красными гранитными стенами и белыми мансардными окнами, благодаря двум двухэтажным крыльям выглядело по-викториански элегантно. Мы приближались к нему со стороны, но его вытянутый фасад выходил на газон, спускающийся к ручью, который здесь вел себя спокойнее и безмятежно нес свои воды под мостом на главной дороге, как будто тоже чувствуя, что дом этот заслуживает уважения.

— Перед вами гостиница «Килмарнок армс», — значительно произнес Стюарт. — Или «Килли», как мы ее называем. Здесь останавливался ваш друг Брэм Стокер, когда первый раз приехал в Краден Бэй. Потом он переехал в Финнифол, это на южном краю пляжа.

— Куда-куда?

— В Финнифол. Пишется Виннифолд, но все называют его так, как это произносится на дорическом диалекте. Это небольшое поселение, всего несколько коттеджей.

Мне почему-то было трудно представить себе Брэма Стокера, живущего в коттедже. «Килмарнок армс» подходила ему гораздо лучше. Зато я очень легко представила себе создателя самого знаменитого вампира в мире сидящим за письменным столом у окна на верхнем этаже и взирающим на бушующее море.

— Если хотите, можем войти, — предложил Стюарт. — У них есть салон-бар, и там сносно кормят.

Второй раз предлагать не пришлось. Я всегда получала удовольствие, попадая в места, где до меня побывали другие писатели. Мой любимый маленький отель в Лондоне когда-то служил пристанищем Грэму Грину, и в столовой я всегда сидела именно за тем столом, за которым сидел он, надеясь, что мне передастся частичка его гения. Обед в «Килмарнок армс», решила я, даст мне возможность пообщаться с духом Брэма Стокера.

— Хорошо, — сказала я. — Ведите.

В салоне-баре я увидела банкетки в красной обивке, латунные лампы со стеклянными шарообразными колпаками рядом с ними, кресла и столы из темного дерева на синем ковре, но все деревянные детали интерьера здесь были выкрашены в белый цвет. Все стены, кроме одной каменной в дальнем конце, были скрыты за желтыми обоями с неброским узором, что вместе с льющимся через окна дневным светом придавало помещению легкости. Здесь было совсем не темно, а вампирами и не пахло.

Я заказала суп, салат и стакан сухого белого вина. Привычка пить за обедом вино у меня появилась во Франции, и здесь, в Шотландии, мне захотелось от нее избавиться. «По горам лучше ходить на трезвую голову», — напомнила я себе. И без материнских советов было понятно, что приближаться к краю обрыва опасно. Но сейчас, поскольку отходить от дороги далеко я не собиралась, мне показалось, что стакан вина мне не навредит.

Стюарт, как и предсказывал вчера его отец, заказал пинту пива и сел со мной в кабинке, прислонившись плечами к красной коже. Почти черные волосы, небрежно ниспадающие на лоб, и быстрые веселые глаза делали его очень привлекательным мужчиной, что я и не преминула отметить про себя. Глаза у него были голубые, как и у отца, но он не был похож на Джимми. Однако при этом свете что-то в его внешнем виде показалось мне знакомым, словно я уже где-то видела это или точно такое же лицо в прошлом.

— Отчего нахмурились? — осведомился он.

— Что? А, нет, ни отчего. Просто так, — ответила я. — Просто задумалась. Это профессиональное.

— Понятно. Мне до сих пор не приходилось обедать с писателями. Может, мне стоит следить за своим поведением, чтобы потом не узнать себя в каком-нибудь из персонажей вашей новой книги?

Я заверила его, что он в полной безопасности.

— Вы персонажем не станете.

Он сделал вид, что это задело его эго.

— Вот как! Это почему же?

— Просто потому, что я не списываю персонажей со знакомых мне людей. По крайней мере целиком. Могу иногда подцепить мелкую деталь, привычки, или манеру двигаться, или какие-нибудь фразочки, но все это смешивается с той личностью, которую я воображаю, — объяснила я. — Если бы я использовала вас, вы бы все равно себя не узнали.

— И кем бы вы меня изобразили? Героем или злодеем?

Это удивило меня. Не сам вопрос, а тон, каким он был задан.

Впервые после нашей первой встречи он флиртовал. Нельзя сказать, что я была против, просто это застало меня врасплох, и мне понадобилось несколько секунд, чтобы приспособиться к этой перемене.

— Не знаю. Мы же совсем недавно познакомились.

— А первое впечатление?

— Злодей, — обронила я как ни в чем не бывало. — Только вам нужно отрастить бороду или что-то в этом роде.

— Будет сделано, — пообещал он. — А можно мне плащ с капюшоном?

— Конечно.

— Какой же злодей без плаща? — улыбнулся он, и снова меня охватило чувство, тревожное и непривычное, что я уже видела это лицо раньше.

Я спросила:

— Вы во Франции были по делам или отдыхали?

— По делам. Я все время работаю. Ни минуты покоя. — Он откинулся на спинку и поднял кружку с таким страдальческим вздохом, что я не удержалась и спросила:

— Что, прямо-таки ни минуты?

— Ну, сейчас, может быть, пара минут найдется, — признался он. — Но через несколько дней я лечу в Лондон и опять впрягаюсь.

— Ваш отец говорил, что вы работаете с компьютерами.

— Можно и так сказать. Я осуществляю предпродажную поддержку системы планирования бизнес-ресурсов. — Он назвал фирму, на которую работал, но мне это название ничего не сказало. — Товар у них хорош, поэтому я пользуюсь спросом.

И он улыбнулся улыбкой мужчины, у которого в каждом порту есть подруга. Но меня это нисколечко не задело, потому что он заставил меня рассмеяться, и к тому же в последний раз я была на свидании в прошлом году. Я была занята работой, и времени на то, чтобы встречаться с кем-то, у меня не оставалось, даже если бы я познакомилась с мужчиной, с которым мне действительно захотелось бы встречаться. Сочинительство иногда так на меня действовало. Оно могло быть всепоглощающим. Углубляясь в свою историю, я забывала о еде, о сне, обо всем на свете. Созданный мною мир казался мне более реальным, чем мир за окном, и больше всего мне хотелось одного: спрятаться в своем компьютере, перенестись в другое время и место.

«Наверное, для Стюарта Кита работа тоже является смыслом жизни, и ему вряд ли со мной будет интересно», — думала я.

«Килмарнок армс» стал началом и концом моего первого путешествия по Краден Бэю. Стюарту, похоже, нравилось сидеть там, и он не выказывал ни малейшего желания вести меня куда-то еще. Провожая меня домой, он снова перешел на дружеский тон. Никакого флирта, лишь улыбка на пороге моего дома и обещание наведаться завтра.

Проверив огонь на кухне, я обнаружила, что он уже еле горит. Тогда я, чувствуя себя почти профессионалом, подбросила в печку угля, как показывал Джимми. «Готово», — произнесла я и встала, прикрыв рот рукой, чтобы подавить зевок, напомнивший мне о том, что прошлой ночью я почти не спала и недавно выпила стакан вина.

В моей маленькой спальне в глубине дома из мебели были только платяной шкаф и железная кровать с продавленным матрасом и доисторическими пружинами, которые жутко скрипели. Зато в окно, выходившее на север, было видно иззубренные скалы с развалинами Слэйнса наверху, краснеющими на фоне неба. Но я слишком устала, чтобы любоваться видом.

Кровать пронзительно скрипнула, когда я легла, но наволочка была мягкой и прохладной, и, когда я скользнула под теплое одеяло в свежевыстиранном пододеяльнике, мое сознание тоже ускользнуло куда-то.

Наверное, я заснула.

Но, закрыв глаза, я увидела не темноту и не сон.

Я увидела реку и зеленые холмы под голубым летним небом. Место это я не узнавала, но образ не исчезал, как будто в голове у меня проходил приватный киносеанс. Ощущение усталости меня покинуло.

Я встала с кровати и пошла к компьютеру.

II

Ей снились леса и отлогие западные горы, река Ди, танцующая в солнечном свете за зелеными полями, и мягкое прикосновение высокой травы, склоняющейся перед ней, куда бы она ни пошла. Она чувствовала чистый утренний воздух, прохладный нежный ветерок и счастье, которое он с собой несет. Рядом сидела мать, она напевала песню, которую София вспоминала только во сне…

Но, едва она открыла глаза, все исчезло — и слова, и горы с лесами. Солнце тоже исчезло. Здесь свет был серым, и в углы спальни он не проникал, поэтому их наполняла темнота, хотя после вчерашнего осмотра комнаты со свечкой она прекрасно знала, что темноте скрывать нечего. Комната была простой, без украшений, только над камином висел портрет какой-то женщины с грустными глазами, да одинокий гобелен пытался скрасить строгую серость каменных стен. Огонь в камине был слишком слаб, чтобы заглушить завывания ветра за мокрым от дождя окном.

Она закуталась в одеяло, чтобы защититься от холода, и подошла к окну посмотреть, что оттуда видно. София надеялась увидеть горы и деревья, хотя она и не замечала деревьев вчера вечером по дороге сюда. Вообще, эта часть Шотландии была почти лишена растительности, если не считать утесника и грубой травы, торчавших на берегу. Наверное, соль не позволяла вырасти здесь ничему более нежному.

Когда она подошла к окну, в стекло ударил дождь. Какое-то время ничего не было видно, но потом ветер разогнал воду в тоненькие, расползающиеся в стороны ручейки и позволил ей рассмотреть то, что находилось за стеклом.

Посмотрев в окно, она ахнула от неожиданности. Перед ней было море. Только море и ничего больше. Такую же картину она могла увидеть, если бы находилась на корабле в нескольких днях плавания от берега. Вокруг было лишь серое небо и черные штормовые волны, уходящие в бесконечность до самого горизонта. Графиня Эрролл предупредила ее за ужином, что стены замка Слэйнс кое-где подходят близко к обрывам, но Софии показалось, что стены должны подниматься из самой скалы, чтобы из окна открывался такой вид, и что внизу нет ничего, кроме каменной стены и пропасти с белой пеной волн, разбивающихся о каменные глыбы на берегу.

Порыв ветра снова плеснул в окно дождем. Она развернулась, подошла к камину и достала из комода свое лучшее платье.

Это платье принадлежало матери, и было оно совсем не таким модным, как то, что надела графиня вчера вечером к ужину, но нежно-голубой цвет был ей к лицу. Собрав и заколов волосы, она почувствовала себя уверенной и готовой к тому, что ее ждало.

Пока что она не знала, какое положение отвели ей в этом доме. За ужином это не обсуждалось, графиню, похоже, заботило лишь, чтобы гости были накормлены и ни в чем не нуждались. Гостеприимство ее было бескорыстным и дало Софии надежду на то, что здесь она действительно обретет покой в добром, счастливом доме, о чем она мечтала все эти дни и ночи с тех пор, как отправилась в путешествие на восток.

Однако жизнь научила ее тому, что надежды сбываются далеко не всегда и то, что поначалу кажется блестящей перспективой, может оказаться горьким разочарованием.

Глубоко вздохнув, чтобы унять беспокойство, она расправила плечи, разгладила ладонями ткань на корсаже и пошла вниз. Было довольно рано, и, похоже, кроме нее, пока еще никто не проснулся. Она переходила из комнаты в комнату и, поскольку замок был большим, с множеством дверей и коридоров, через некоторое время перестала понимать, где находится. Наверное, она еще долго блуждала бы, если бы вдруг не услышала в одном из дальних коридоров признаки жизни. Голоса, какое-то позвякивание, которое она приняла за звон посуды, и жизнерадостное пение привели ее к двери кухни. В том, что это кухня, она не сомневалась: даже сквозь дубовую обшивку до нее доносились аппетитные запахи и манящее тепло. Дверь от ее прикосновения отворилась сама по себе.

Взору Софии открылась просторная чистая кухня с большим очагом в конце, плиточным полом и длинным ровным столом, за которым сидел молодой человек в грубой одежде и с трубкой в зубах. Стул его был наклонен, вытянутые ноги скрещены в лодыжках. Софию он пока не замечал, потому что смотрел во все глаза на девушку, которая пела, составляя чистые тарелки на поднос, а сейчас — видимо, потому что забыла дальнейший текст песни, — принялась весело напевать одним голосом, без слов.

У очага широкой спиной к ним стояла женщина средних лет, которая помешивала что-то в открытом котле. Это «что-то» по запаху показалось Софии похожим на ячменную похлебку. У нее тут же свело голодный желудок, и она сказала:

— Доброе утро.

Мелодичный напев оборвался, передние ножки стула с грохотом опустились на пол, и к ней повернулись три удивленных лица.

Первой заговорила девушка. Прочистив горло, она сказала:

— Доброе утро, госпожа. Вы что-то хотели?

— Это похлебка?

— Да. Но на завтрак у вас будут другие блюда. Я накрою в зале через полчаса.

— Я… А нельзя ли мне здесь тарелочку съесть? Пожалуйста.

Они удивились еще больше. София, неловко переступая с ноги на ногу, попыталась найти слова, чтобы объяснить: она не привыкла к огромным замкам, жизнь у нее всегда была простой (нет, не бедной, но и не намного выше того положения в обществе, которое занимают они), и для нее эта чистая кухня с веселой компанией больше напоминает дом, чем обеденный зал.

Старшая женщина, молча стоявшая до этого у очага, смерила Софию взглядом и сказала:

— Проходите, госпожа, садитесь, коли вам так хочется. Рори, хватит дурака валять, поднимись и уступи место леди.

— Что вы! — воскликнула София. — Я вовсе не хотела…

Молодой человек по имени Рори беспрекословно поднялся.

Выражение его лица осталось неизменным, и понять, что он думает об этом вторжении, было невозможно.

— Пора и делом заняться, — обронил он и ушел через коридор в другой стороне кухни.

София услышала, как скрипнули дверные петли, потом хлопнула дверь, и в теплой кухне повеяло прохладой.

— Я не хотела, чтобы кто-то уходил, — сказала София.

— Он не из-за вас ушел, а из-за меня, — твердо произнесла старшая женщина. — Этому бездельнику дай волю, сидел бы здесь все утро. Кирсти, принеси миску и ложку, я налью нашей гостье похлебки.

Кирсти по виду была примерно одного возраста с Софией или чуть-чуть моложе. Черноволосая и большеглазая, она двигалась так же, как Рори, — с покорностью, вызванной, однако, не страхом, а уважением.

— Да, миссис Грант.

София села за стол и принялась есть горячую похлебку, ничего не говоря, чтобы не отвлекать больше женщин от работы. Она чувствовала, что они, занимаясь своими делами, посматривают на нее, и потому была рада, когда, доев, смогла отодвинуть миску и сказать «спасибо».

Миссис Грант заверила ее, что благодарить не за что.

— Но, — осторожно добавила она, — если вы станете делать это каждый день, графиня будет недовольна.

София посмотрела на слугу, подумав, что та, быть может, уже знает, какое место ей уготовано в этом доме.

— Так я буду есть с семьей?

— Конечно, с кем же еще? — удивилась миссис Грант. — Вы же родственница графини.

София медленно произнесла:

— У родства бывают разные уровни.

Старшая женщина минуту смотрела на нее, как будто пытаясь понять потаенный смысл этих слов, а потом, повесив на крюк другой чан, сказала:

— Для графини Эрролл не бывает.

— Она, кажется, хорошая женщина.

— Самая лучшая. Я работаю в этой кухне вот уже тридцать лет, с тех пор, как мне было столько годов, сколько сейчас Кирсти, и знаю графиню лучше многих, и вот что я скажу: на всем божьем свете нет такой, как она. — Тут она улыбнулась одними глазами. — А вы думали, из вас сделают служанку?

— Я не знала, что меня ждет, — ответила София, не желая открывать все свои желания и страхи незнакомому человеку. В конце концов, что было, то прошло, и какое дело этим двум женщинам до того, как нелегко ей пришлось после смерти матери? Она тоже улыбнулась. — Но вижу, что попала в хорошее место.

И снова миссис Грант прежде, чем ответить, внимательно посмотрела на нее.

— Да, это так. Кирсти!

Кирсти повернулась.

— Проведи нашу гостью в зал. Ее, наверное, уже ждут.

— Хорошо, — ответила девушка.

София встала из-за стола.

— Спасибо.

Если раньше Софии казалось, что складки возле рта миссис Грант строгие, теперь у нее не осталось сомнения, что их на ее лице проложили улыбки.

— Не за что, госпожа. Только вы уж теперь ешьте за столом хорошенько, а то они догадаются, что я вас тайком накормила.

Выполнить совет миссис Грант оказалось совсем не сложно. София съела все, что подала на стол Кирсти. После четырех дней пути из Эдинбурга ей казалось, что свой, голод она уже никогда не утолит. К тому же стряпня миссис Грант не уступала тому, что она ела за столом самого герцога Гамильтона.

Если графиня Эрролл и заметила опоздание Софии, об этом она не обмолвилась ни словом, только поинтересовалась с улыбкой на лице, понравилась ли ей комната.

— О да, благодарю вас. Я прекрасно отдохнула.

— В этой комнате пустовато, — заметила графиня, — и, чтобы не замерзнуть, ее нужно хорошенько топить, зато там бесподобный вид из окна. Когда погода наладится, обязательно посмотри на восход солнца. Уверяю, такой красоты ты еще не видела.

Мистер Холл, потянувшись за хлебом, подмигнул Софии.

— Но это будет не чаще одного дня в месяц. Господь был щедр в своей милости к Слэйнсу (взять хотя бы то, что дал ему столь любезную хозяйку), но Он, по каким-то одному Ему известным причинам, предпочитает скрывать свои милости за пеленой тумана. Если вам удастся дважды увидеть восход солнца до начала лета, считайте, что вам очень повезло.

— Добрый мистер Холл, да вы так бедную девушку в черную тоску вгоните. Я понимаю, что сами вы никогда не видели замка в хорошую погоду, но, уверяю вас, иногда солнце здесь светит.

Рассмеявшись, графиня как будто помолодела на несколько лет. Ей, наверное, было под шестьдесят, рассудила София, однако кожа ее оставалась упругой и сохранила здоровый цвет, а глаза были чистыми, пытливыми и мудрыми. Она заметила, что взгляд Софии скользнул к портретам, висевшим по обе стороны окна.

— Красивые мужчины, не так ли? — сказала ей графиня. — Это мой муж, покойный граф. Художник изобразил его строгим, но в жизни он был добрейшим человеком. А второй — мой сын Чарльз. Сейчас он по праву рождения является графом Эрроллом и лордом верховным констеблем Шотландии. Или того, что осталось от Шотландии, — сухо прибавила она, — теперь, когда парламент одобрил унию.

— Да, это тревожное известие, — сказал мистер Холл.

— Это несправедливость, — ответила графиня, — которая, я надеюсь, недолго останется без ответа.

Мистер Холл посмотрел на Софию так, как смотрел на нее дядя, когда разговор касался чего-то такого, что, по его мнению, ей не следовало слышать.

— А как поживает ваш сын? — спросил он графиню. — Очень жаль, но в последнее время я его почти не видел в Эдинбурге.

— У него все хорошо, спасибо, мистер Холл.

— Его сиятельство герцог Гамильтон на днях обмолвился, что, как ему кажется, он чем-то вызвал недовольство графа Эрролла, ибо тот стал избегать его общества.

Графиня откинулась на спинку кресла, чтобы дать Кирсти убрать пустую тарелку, и осторожно улыбнулась, предостерегающе посмотрев на него.

— Мне неизвестно, каких взглядов придерживается мой сын и чем он занимается.

— Разумеется. Я и не думал так. Я просто хотел сказать, что герцог…

— Наверняка достаточно мужественный человек, чтобы спросить о том, что его интересует, у моего сына напрямую, а не полагаться на мое мнение в этом вопросе.

Это был мягкий укор, но мистер Холл принял его.

— Миледи, прошу меня простить. Я не хотел вас обидеть.

— Вы меня ничуть не обидели, мистер Холл. — Она ловко вернула разговор в более спокойное русло. — Вы можете задержаться у нас или должны продолжить путь?

— Конечно, я могу задержаться, миледи.

— Рада это слышать. Мы в Слэйнсе будем рады мужской компании. Этой зимой у нас совсем нет развлечений. Соседи все сидят по своим имениям. Признаюсь, в последнее время мне скучно.

— Возможно, — вставил мистер Холл, — в ближайшие недели это изменится.

Графиня улыбнулась.

— Я бы не стала на это рассчитывать, — сказала она и, повернувшись к Софии, прибавила: — Но теперь, с такой веселой компаньонкой, мне нечего бояться скуки. Только вот тебе, дорогуша, этот дом может показаться до того неинтересным, что тебе захочется сбежать из него.

— Уверяю вас, такого не случится, — ответила София. Слова ее прозвучали несколько тверже, чем она рассчитывала, поэтому она добавила более размеренным голосом: — Я не привыкла жить в городах и предпочитаю спокойную жизнь.

— Ты на это вполне можешь рассчитывать, — заверила ее графиня. — По крайней мере какое-то время. Пока соседи не узнают, что теперь со мной живет хорошенькая незамужняя родственница. Когда это случится, боюсь, мы окажемся в осаде. — Глаза ее засветились, словно от предвкушения.

Софию это предположение ничуть не смутило, и она промолчала. Иллюзий на тот счет, что молодые люди станут добиваться ее внимания, она не питала, ибо знала, что редкостной красотой не блещет, и считала себя самой обычной девушкой из простой семьи, без дохода или приданого, которые могли бы сделать ее желанной в глазах мужчины благородного происхождения.

Мистер Холл заметил:

— Тем более мне стоит остаться — нужно же будет помогать вам от них защищаться. — Он отодвинулся вместе со стулом от стола. — А теперь я, если позволите, пойду к себе. Мне нужно написать письмо его сиятельству и сообщить о своих планах. Миледи, вы ведь можете проследить, чтобы послание попало в Эдинбург?

Графиня ответила, что это в ее силах, и он с чопорным поклоном покинул их. Кирсти, маленькая служанка, подошла к столу убрать и его тарелку, и графиня сказала ей:

— Кирсти, я хочу тебя поблагодарить за то, что ты утром помогла госпоже Патерсон найти нас. Хорошо, что она встретила тебя.

Кирсти подняла на нее удивленные глаза, потом какой-то миг помедлила, словно раздумывая, как бы ответить, чтобы не рассказать правду, и наконец нашлась:

— Миледи, вам вовсе не за что меня благодарить. Я всего лишь встретила ее в коридоре. Она бы отыскала вас и без моей помощи.

Графиня улыбнулась.

— Может быть, но, признаюсь, я совсем позабыла свои обязанности хозяйки. Здесь, в Слэйнсе, очень просто заблудиться. София, если ты закончила, пойдем, я покажу тебе замок, чтобы этого не случилось.

Экскурсия была долгой и подробной.

В конце графиня привела ее в небольшую комнату на первом этаже в самом углу замка.

— Умеешь ли ты шить? — спросила она.

— Да, миледи. Вам нужно что-то починить?

Ответ, похоже, чем-то удивил графиню, потому что она повернулась и, прежде чем ответить, какую-то секунду смотрела на Софию.

— Нет. Я просто хотела сказать, что эта комната лучше всего подходит для занятий рукоделием — свет здесь падает с южной стороны. Боюсь, что сама я — никудышная швея. Мой разум не в состоянии сосредоточиться на кропотливой работе и постыдно обращается к другим мыслям. — Она улыбнулась, но глаза ее были неотрывно устремлены на лицо Софии.

В этой комнате было теплее, чем в остальных помещениях. Она была меньше, уютнее и светлее: свет струился через окна, не позволяя сгущаться теням.

Графиня спросила:

— София, как долго ты жила в доме Джона Драммонда?

— Восемь лет, миледи.

— Восемь лет. — Последовала взвешенная пауза. — Я не слишком хорошо знала своего родственника. Когда-то, давным-давно, еще детьми мы играли с ним вместе в Перте. Он был крайне неприятным ребенком, насколько я помню, — сказала она. — И очень любил все ломать. — Тут она подняла руку и материнским жестом убрала с лица Софии сбившуюся яркую прядь волос. — Лучше бы он что-нибудь чинил.

Это был единственный раз, когда она заговорила о Джоне Драммонде.

Живя в замке Слэйнс, София постепенно поняла, что графиня предпочитает ни о ком не отзываться плохо. И ко всем слугам, начиная с судомойки и заканчивая грозным капелланом, она относилась с одинаковым уважением и обходительностью. Однако у Софии сложилось впечатление — основанное лишь на том, что тон графини, когда она разговаривала с мистером Холлом, становился чуточку прохладнее, а в глазах проскальзывали непонятные искорки, — что она не разделяет его восхищения герцогом Гамильтоном.

Но не приходилось сомневаться, что сам мистер Холл ей нравился, и когда миновали три недели, никто в Слэйнсе не заговорил о том, что ему пора уезжать.

Дни священника проходили одинаково: завтрак, потом час в уединении (София думала, что в это время он молится или занимается какими-то своими делами), а после, хоть в дождь, хоть в солнце, прогулка по скалам над морем. Как София завидовала этим прогулкам! Сама она в силу своей принадлежности к женскому полу не должна была отдаляться от стен замка и не уходила дальше огорода, где чувствовала на себе бдительный взгляд миссис Грант. Но в тот день небо было ясным, солнце висело в нем огромным фонарем, и каждый ощущал внутреннее беспокойство, которое охватывает всякое живое существо в первые дни, когда молодая весна начинает теснить умирающую зиму. Поэтому, когда мистер Холл объявил, что отправляется на прогулку, София взмолилась, чтобы он позволил ей пойти вместе с ним. Однако мистер Холл стал возражать:

— Но я пойду далеко, по опасным местам. Ваши туфли не выдержат прогулки по скалам.

— Я надену старые. И, если вы будете проводником, мне будет совсем не страшно.

Графиня бросила на нее взгляд, полный понимания вместе с любопытством, а потом посмотрела на мистера Холла.

— Она на редкость здоровая девушка. Я согласна отпустить ее, но при условии, что вы будете следить, чтобы она не подходила слишком близко к краю скалы.

Он повел ее не в скалы, а прочь от берега, мимо невспаханных полей и ферм, где на них из-за дверей коттеджей удивленно таращились краснощекие крестьянские дети и провожали взглядом коровы с добрыми глазами. Для Софии это было привычнее, чем суровый каменный берег Северного моря, хотя какая-то ее частичка сегодня хотела почувствовать эту суровость. Она не стала возражать, когда мистер Холл предложил возвращаться в Слэйнс.

Небо над головой и море были чистыми и яркими, и облаков, на сколько хватало глаз, не было видно. Ветер был сильным, но теперь он развернулся и дул с юго-запада, и был совсем не холодным. Да и вода, хоть все еще в белых барашках, утратила злость и теперь накатывалась на берег спокойными волнами, не разбиваясь о камни, а обдавая их пеной и отступая в почти умиротворяющем ритме.

Однако не к самому морю был прикован взгляд Софии, а к кораблю, который стоял недалеко от берега на якоре, с поднятыми парусами, под развевающимся стягом с белым андреевским крестом на синем полотнище.

Она не ожидала увидеть корабль так близко к берегу в столь северной области, и открывшееся зрелище застало ее врасплох.

— Что это за корабль? — спросила она.

Но для мистера Холла эта встреча, похоже, стала еще большим потрясением, чем для нее, потому что ответил он не сразу, а когда заговорил, в голосе его зазвучали странные, необычные нотки, похожие на недовольство.

— Это «Король Вильгельм». Корабль капитана Гордона. — Он еще минуту смотрел на корабль, а потом сказал: — Хотел бы я знать, он собирается высаживаться на берег, чтобы засвидетельствовать почтение графине?

Ответ ждал их в гостиной.

Поднявшийся для приветствия мужчина вид имел весьма внушительный. София решила, что лет ему около сорока, и в своей форме морского капитана, с золотыми позументами на длинном синем камзоле, с начищенными до блеска пуговицами, белоснежным платком, повязанным элегантным бантом на шее, и в парике, завитом по самой последней моде, он показался ей красивым. Однако стоял он совершенно неподвижно, лицо его оставалось непроницаемым, а голубые глаза смотрели прямо вперед.

— К вашим услугам, — отчеканил он, когда Софию представили.

— Капитан Гордон, — сказала графиня, — мой старинный и дорогой друг. Дружба с ним большая честь для нас. — Она повернулась к нему. — Как же мы скучали по вас этой зимой, Томас! Уж не хворали ли вы? Или снова в Индию плавали?

— Эти месяцы «Король Вильгельм» стоял на рейде Лейта, миледи. Это наше первое путешествие на север.

— А куда теперь вы путь держите?

— Мне приказано продолжать патрулирование между Оркнейскими островами и Тайнмутом, хотя я не сомневаюсь: когда уния вступит в силу, это изменится.

Мистер Холл пояснил Софии:

— Капитан Гордон командует эскадрой наших шотландских морских фрегатов на восточном берегу; скоро она станет частью флота Великобритании.

— И кто же, — спросила графиня, — после этого будет защищать наши берега от каперов? — Но, произнося это, графиня улыбалась, и у Софии снова возникло чувство, что она не понимает того, что понимают остальные. — Прошу вас, — продолжила графиня, — располагайтесь. Я хочу принять дорогого гостя, как должно. — С этими словами она села и усадила Софию в мягкое кресло рядом с собой. Мужчины устроились у окна в отделанных красной кожей плетеных креслах.

София заметила, что капитан Гордон смотрит на нее, и, почувствовав себя под этим взглядом неуютно, решила нарушить молчание.

— Сэр, неужели здесь есть каперы, которые могут напасть на наш берег?

— Да, есть, — ответил капитан. — Французы и испанцы давно уже присматриваются к нашему шотландскому флоту.

Мистер Холл на это добродушно заметил:

— Сдается мне, для вас этот интерес выгоднее, чем для них. Разве вы не оставляете себе все корабли, которые захватываете?

— Да, — довольным тоном ответил капитан Гордон. — Мало найдется кораблей, которые могли бы потягаться с «Королем Вильгельмом» в скорости. Даже у французов.

Мистер Холл поинтересовался:

— Вам приходилось в последнее время встречаться с французскими кораблями?

— Нет, сам я их не видел, но мне рассказывали, что королева Анна проявляет особый интерес к кораблям, отправляющимся из Франции этой весной. Те, кто стоят надо мной, предупредили меня, что сейчас нужно быть особенно бдительным.

— В самом деле?

— Да. — Ответ капитана на миг повис в тишине, как будто требовал тщательного осмысления, а потом он пожал одним плечом и сказал: — Но разве за всем уследишь? Трудно быть повсюду одновременно. Осмелюсь сказать, любой желающий незаметно проскользнуть мимо меня сможет сделать это без особого труда.

Графиня бросила быстрый взгляд на Софию и переменила тему, заговорив о новостях, которые капитан Гордон привез из Эдинбурга, и о последних слухах вокруг унии.

Через час капитан, собираясь уходить, с почтением произнес:

— Миледи Эрролл, верьте мне, я остаюсь вашим самым преданным другом и слугой.

— Я знаю это, Томас. Прошу вас, будьте осторожны.

— Что вы, мне совершенно нечего бояться.

Он улыбнулся и наклонился, чтобы поцеловать ее руку, после чего, продолжая улыбаться, посмотрел на Софию, хотя обращался по-прежнему к графине.

— Вполне вероятно, — сказал он, — что в этом году вы будете видеть меня даже чаще, чем раньше. Я люблю проводить время в хорошей компании, а моя команда, увы, для этого не подходит.

И он поцеловал руку Софии, кивнул мистеру Холлу и отправился к ожидавшей его лодке, которая должна была вернуть его на корабль.

— Очаровательный мужчина, ты не находишь? — спросила графиня у Софии, когда они стояли у окна и наблюдали за ним.

— Да, он красив, очень.

— И предан, что в наши дни большая редкость.

Тут подал голос стоящий у них за спинами мистер Холл:

— Миледи, прошу меня простить, но мне нужно заняться письмами.

— Да, конечно. — Графиня, отвернувшись от окна, кивнула, и священник с поклоном удалился. Графиня улыбнулась, села и движением головы пригласила Софию вернуться на свое место. — Отправился писать письмо герцогу Гамильтону. Он обязан докладывать своему хозяину обо всем. — Немного помолчав, она сказала: — Что ты о нем думаешь?

— О ком, миледи?

— О герцоге Гамильтоне.

София растерялась.

— Со мной он был добр.

— Я не об этом спрашиваю, дорогуша. Я хочу узнать твое мнение о нем как о человеке. — Увидев испуг на лице Софии, она прибавила: — Или ты не считаешь, что мнение женщины имеет какую-то ценность? Вот что я тебе скажу: для меня мнение женщины о человеке важнее мнения любого мужчины, потому что женщины в своих мыслях искреннее и не так падки на внешний лоск.

— В таком случае, боюсь, что разочарую вас, потому что мне герцог показался очень милым и очаровательным, хотя мы и разговаривали не так уж много.

— О чем вы разговаривали?

— Он спрашивал, какое я имею отношение к вам.

— Вот как? — произнесла графиня с тем сдержанным интересом, который, как заметила София, появлялся на ее лице всякий раз, когда речь заходила о герцоге Гамильтоне. — А о чем еще?

— Мы поговорили о Дарьене. Он сказал: мне очень повезло, что я не умерла с родителями.

— Так и есть.

— Вот и все. Весь разговор занял от силы четверть часа. Не больше.

— И ты нашла его очаровательным.

— Да, миледи.

— Что ж, — сказала графиня, — я могу тебе это простить.

Объяснять смысл этого заявления она не стала, как не стала и выражать свое отношение к этому человеку, хотя София разумно рассудила, что, скорее всего, неправильно представляет себе мнение графини.

Но больше об этом не было сказано ни слова.

Прошло еще две недели. Дни начали увеличиваться. Беспокойство, удерживавшее обитателей замка в своих цепких объятиях, росло.

Однажды утром после завтрака графиня сказала:

— Сегодня я еду кататься верхом. Хочешь со мной, София?

София удивленно кивнула головой:

— Конечно.

— Думаю, мистера Холла можно не беспокоить. У него и своих дел хватает. — С улыбкой графиня добавила: — У меня есть прекрасный костюм для верховой езды, который, думаю, тебе подойдет.

Покои графини были намного больше комнаты Софии, но тоже выходили окнами на море, хотя вид из них был не такой впечатляющий, поскольку его частично перекрывала стена замка. Над красивой резной кроватью возвышался синий шелковый балдахин, и спинки всех кресел в комнате были оббиты таким же синим шелком. Их отражали продуманно размещенные зеркала в золоченых рамах, которые улавливали свет из узких окон. Синий явно был любимым цветом графини, поскольку бархатный костюм для верховой езды, который она разложила в передней на комоде, тоже оказался синим, прекрасного насыщенного оттенка, каким бывает чистое шотландское озеро осенью.

— Когда-то мои волосы были такого же цвета, как у тебя, — сказала графиня, — и мне всегда казалось, что в этом платье я выгляжу прелестно. Мой муж привез его из Франции. Он говорил, что выбрал его, потому что оно подходит под цвет моих глаз.

— О, я не могу надеть столь дорогую для вас вещь.

— Глупости, дитя мое. Пусть лучше ты его наденешь, чем оно будет пылиться в комоде. К тому же, — прибавила она, — если бы я даже не была в трауре, нет такого волшебства, которое смогло бы теперь втиснуть в него мою талию. Не бойся, надевай, мне же нужна спутница.

Конюхом, который привел им лошадей, оказался Рори, тот самый молодой человек, которого София видела в кухне качающимся на стуле и наблюдающим за Кирсти в тот день, когда заблудилась в замке. После того она несколько раз встречала его, но он все время проходил мимо, опустив взгляд, и лишь угрюмо кивал на ее приветствия. «Он вообще неразговорчивый, — объяснила Кирсти, когда София спросила у нее, не обидела ли она его чем-нибудь. — Когда он был маленьким, в его доме жило столько людей, что теперь ему по душе покой. Рори сам мне об этом рассказал».

Все же София поздоровалась с ним, и Рори молча кивнул в ответ, подсаживая ее в седло. Он дал ей ту же лошадь, на которой она приехала из Эдинбурга, спокойную кобылу с одним белым чулком и привычкой поворачивать назад уши, чтобы слышать каждый произнесенный звук.

Кобыла волновалась, как будто она тоже чувствовала весеннее пробуждение природы и тепло, которое нес с собой ветер. Ей не терпелось отправиться в путь, и, когда выехали на дорогу, Софии пришлось крепко взяться за поводья, чтобы не дать ей перейти на рысь. Когда кобыла норовисто пошла в сторону и чуть не столкнулась с графиней и ее скакуном, София стала извиняться:

— Моей лошади хочется идти быстрее.

Графиня улыбнулась.

— Моей тоже. — Она посмотрела на Софию. — Может быть, позволим им?

Нестись вскачь по дороге навстречу ветру и солнцу, чувствуя, как внутри все сжимается от восторга и ощущения свободы, было захватывающе, но через какое-то время графиня осадила лошадь и повернула обратно. Хотя Софии и хотелось скакать дальше, пришлось ей сделать то же самое.

Однако ее лошадь переходить на шаг не захотела, и, прежде чем София успела сообразить, что у нее на уме, поскакала во всю прыть. Как София ни натягивала поводья, лошадь продолжала нестись галопом, поэтому ей не оставалось ничего другого, кроме как держаться изо всех сил, чтобы не вылететь из седла. Когда лошадь свернула с дороги и поскакала в сторону утесов, сердце ее похолодело от ужаса.

Когда ей показалось, что настало время, спасая жизнь, бросить поводья, освободить ноги из стремян и выпрыгнуть из седла, лошадь резко повернула в сторону и помчалась не к морю, а вдоль него. Огромные, выступающие из прибрежных скал стены Слэйнса становились ближе с каждым громогласным ударом копыт.

«Нужно как-то остановиться, — подумала София, — иначе у замка лошадь может свернуть не в ту сторону и угодит прямиком на обрыв». Потянув изо всех сил поводья, она закричала. Коричневые уши тут же повернулись, и кобыла совершенно неожиданно остановилась, отчего ее наездница вылетела из седла.

София успела удивиться тому, что небо вдруг оказалось совсем не там, где ему полагается быть, а потом ее тело ударилось о землю, да с такой силой, что она какое-то время не могла дышать.

По небу пролетела морская птица, с любопытством поглядывая одним глазом на распростертое тело. София смотрела на нее, слушая гул в ушах, а потом раздался мужской голос:

— Вы живы?

На этот вопрос она сейчас не смогла бы ответить с уверенностью. Она попробовала пошевелить руками и ногами. Получилось. Поэтому она сказала:

— Да.

Сильные руки протиснулись ей под спину и помогли сесть. София повернулась, чтобы посмотреть на мужчину, и оказалось, что он ей знаком.

— Капитан Гордон, — неуверенно произнесла она, подозревая, что встряска была сильнее, чем ей показалось вначале.

Но капитан выглядел очень натурально, да еще и заулыбался, довольный тем, что она вспомнила его имя.

— Знаете, у меня есть чертовски полезная привычка оказываться в нужном месте в нужное время. Вам повезло, что я проходил мимо.

Так и не начавшийся разговор прервал тяжелый топот копыт, и рядом с ними на землю спрыгнула графиня, ни жива ни мертва.

— София!.. — крикнула она, а потом: — Томас! Ради всего святого, как вы здесь оказались?

— Милостью Божьей, миледи, — ответил капитан, все еще стоя на коленях рядом с Софией. — Похоже, я был сюда направлен специально для того, чтобы спасти вашу юную подопечную, хотя, по правде говоря, я всего лишь помог ей сесть ровно. — Он усмехнулся. — Вы теперь решили посвятить себя верховой езде, ваша светлость? Должен заметить, что в ваших годах это неразумно.

Тревожное выражение на лице графини развеялось.

— Грубиян, — сказала она с улыбкой и обратилась к Софии: — Ты в самом деле цела?

София ответила, что цела и невредима и, чтобы доказать это, встала на ноги. Впрочем, она чувствовала, что ее покачивает, и потому обрадовалась, когда капитан Гордон крепко взял ее под локоть.

Мужчина посмотрел на кобылу, смирно стоявшую в нескольких футах.

— Не похожа она на норовистого скакуна. Может, попробуете снова сесть в седло, если я ее подержу?

Пусть ничего конкретного он не сказал, София прекрасно поняла, что он усаживает ее на лошадь не просто так. Подобное падение она переживала лишь однажды, в детстве, и тогда отец, усаживая Софию на пони, сбросившего ее, сказал: «Если падаешь с лошади, возвращайся в седло как можно быстрее, иначе потеряешь уверенность».

Потому она смело подошла к лошади и взобралась в седло с помощью капитана, глаза которого, как она заметила, засветились от одобрения.

— Вот так, — сказал он, берясь за уздечку. — Если позволите, продолжим путь более медленным шагом.

Графиня ехала рядом с ними на своем послушном мерине.

— В самом деле, Томас, — полюбопытствовала она, — как вы оказались в Слэйнсе? Мы не получали известия о вашем приезде.

— А я его и не посылал. Я не был уверен, что мне удастся сойти на берег. Мы возвращаемся с Оркнейских островов и должны продолжать патрулирование, но, поскольку нам все время сопутствовал ветер, я решил, что мы можем бросить здесь якорь на несколько часов.

— Выходит, каперы вас не особенно беспокоили?

— Нет, миледи. Это плавание было сплошной скукой… Должен заметить, к огромному разочарованию моего юного коллеги капитана Гамильтона, который плывет за мной следом. Он мечтает о том, чтобы сразиться с французом, и мне стоило больших трудов отговорить его плыть в открытое море в поисках оного.

Графиня слегка улыбнулась шутке, но брови ее были задумчиво сдвинуты.

— Должна признаться, я совсем забыла про вашего капитана Гамильтона.

— Знаю. Но я не забыл. — Он бросил на нее взгляд, полный уверенности. — Не волнуйтесь, я обо всем позаботился.

Это такая у него черта характера, решила София, — обо всем заботиться. Не успели они вернуться в Слэйнс, а он уже отправил кобылу конюху Рори с наказом почистить и проверить на наличие ран и вызвал к Софии Кирсти, по большому счету, с той же целью. Сам же капитан остался в гостиной внизу в обществе графини.

— Я не поранилась, — сказала София, наблюдая за Кирсти, которая суетилась вокруг нее с тазом и полотенцами. — И вам вовсе не нужно мне прислуживать.

— Мне капитан Гордон велел, — ответила Кирсти голосом человека, с которого сняли ответственность. — Ой, вы только посмотрите на эту грязь!

— Боюсь, я испортила прекрасное платье графини.

— Да уж, вы его не украсили. Да и себя тоже. Боже, ваша спина! Наверняка огромные синяки проступят. Сильно болит?

— Нет, чуть-чуть, — ответила София, но вздрогнула и поморщилась от прикосновения.

— К утру занемеет. Попрошу миссис Грант сделать припарку, чтобы не распухло. Хотя я не удивлюсь, если капитан Гордон уже об этом распорядился. — Кирсти замолчала, как будто в нерешительности. София посчитала, что девушка, как и она сама, пока еще не понимала, где в их добрых отношениях проходит граница, за которую нельзя заходить, чтобы не показаться фамильярной. Наконец Кирсти снова заговорила: — Вы, должно быть, рады, что на вас обращает внимание такой важный господин, как капитан Гордон.

— Обращает внимание?.. О нет, я думаю, он просто очень воспитанный человек, — возразила София и, заметив, как на нее посмотрела Кирсти, поспешила добавить: — Ему, наверное, за сорок, и наверняка у него есть жена.

— Где это видано, чтобы такому мужчине жена запрещала смотреть туда, куда ему хочется!

София почувствовала, что лицо ее заливает краска.

— Вы ошибаетесь!

— Думайте, как вам заблагорассудится, — промолвила Кирсти, собирая измазанную грязью одежду. Но она улыбалась, и улыбка эта сделалась еще шире, когда София выбрала свое самое простое платье, которое ей меньше всего шло, чтобы спуститься вниз.

Не то чтобы София считала капитана непривлекательным мужчиной, просто ей не хотелось, чтобы его восхищение проявлялось подобным образом, и она почувствовала облегчение от того, что он почти не обратил на нее внимания, когда она присоединилась к остальным в гостиной.

Капитан спросил у мистера Холла:

— Вы окончательно надумали ехать? В эти дни ветер разыгрался не на шутку.

— Я не могу оставаться. Его сиятельство герцог Гамильтон срочно требует меня к себе в Эдинбург.

— Что ж, я с удовольствием довезу вас до Лейта. Но мы отплываем через час. Вы успеете собраться?

— Конечно, капитан. — Он повернулся к графине. — Миледи Эрролл, благодарю вас за то, что вы позволили мне задержаться у вас. Если бы не строгий тон недавнего послания его сиятельства, боюсь, вы бы никогда не отделались от меня.

— Добрый мистер Холл, в Слэйнсе вам всегда рады. Желаю вам безопасного возвращения домой.

Он кивнул, принимая благословение.

— Может быть, вы хотите что-нибудь передать герцогу?

— Ничего, кроме пожелания здоровья. Если он захочет что-нибудь передать мне, пусть обращается к лорду верховному констеблю, моему сыну.

Священник еще раз кивнул и обратился к Софии:

— Прощайте, моя дорогая. Я буду поминать вас в молитвах.

С этими словами он ушел, должно быть, собираться в дорогу.

Капитан Гордон задержался еще на несколько минут. Он сел и завел разговор о чем-то неинтересном, но было видно, что ему тоже не терпится уйти. Наконец он встал и начал прощаться.

— После Лейта я отправляюсь в Тайнмут, — сказал он графине. — Вернуться на север я смогу не раньше чем через две недели и, когда это случится, обещаю предупредить вас о своем прибытии.

— Благодарю вас, Томас, это будет не лишним.

— Госпожа Патерсон. — Он прикоснулся улыбающимися губами к ее руке, и с некоторым душевным волнением София вдруг поняла, что Кирсти была права, ибо в глазах его было нечто большее, чем дружеское участие. — Надеюсь, — сказал он, — в мое отсутствие вы постараетесь более не попадать в неприятные истории. Хотя, держу пари, очень скоро это случится.

София пробормотала какой-то вежливый ответ, не желая его задерживать, и лишь потом, когда на широком горизонте уже не было видно парусов «Короля Вильгельма», она пожалела о том, что не попросила его объяснить эти последние слова. Теперь ей казалось, что они прозвучали как предостережение.

Глава 5

Джейн, мой агент, отложила в сторону последнюю страницу и подобрала под себя ноги, уютно устраиваясь в кресле в гостиной моего коттеджа.

— И ты написала все это всего за два дня? Тут, наверное, страниц тридцать.

— Тридцать одна, — сказала я, подтаскивая стул к входной двери, чтобы встать на него и бросить в черный электрический счетчик несколько монеток.

— Не помню, чтобы ты когда-нибудь писала с такой скоростью.

— Не помнишь, потому что я и не писала. Знаешь, это отличное ощущение. Я как будто настроилась на нужную волну. Слова сами по себе появляются у меня в голове и вытекают через пальцы. Это так просто! Я рада, что ты предложила персонажа-женщину.

— Ну да, — сухо отозвалась она. — Я могу быть полезной иногда. — Она пошуршала листами бумаги, словно, как и я, не могла поверить, что они действительно существуют. — Такими темпами ты закончишь книгу за месяц.

— Сомневаюсь. — Стул качнулся у меня под ногами, и я, чтобы удержать равновесие, ухватилась за дверной косяк. — Доходя до середины, я обычно сбавляю обороты. Чаще всего так бывает. К тому же этот новый подход направляет меня на сюжетные линии, которых я не продумывала. Я-то почти все время потратила на разработку французской темы, узнавала взгляды Натаниэля Хука, чем он занимался в Париже. Нет, мне, конечно, известно кое-что и о том, что в это время творилось в Эдинбурге в среде якобитов, но, кроме записей Хука, я почти ничего не знаю о Слэйнсе и о том, что происходило там. Придется раскапывать.

— А мне нравится твой капитан Гордон, — подумав, сказала Джейн. — Хороший, сложный персонаж. Он настоящий?

— Да. Мне повезло, что я о нем вспомнила. — Монетки падали одна за другой в счетчик, и тонкая стрелка, приблизившаяся к отметке «О», неохотно поползла в обратную сторону. — Вообще странно, как в голове задерживаются случайные вещи. Капитан Гордон упоминается в бумагах Натаниэля Хука всего пару раз. Без подробностей. Хук даже не называет его имени. Но, я думаю, он все же чем-то зацепил меня, раз я его запомнила.

Джейн посмотрела на меня в недоумении.

— Тогда откуда взялось имя Томас? Я думала, у тебя есть правило — не называть исторических персонажей вымышленными именами.

Верно. Обычно я просто оставляла вместо имени пустое место до тех пор, пока не появлялась возможность точно установить его. Но не на этот раз.

— Он сам захотел быть Томасом. — Это было единственным объяснением. — Я разрешила. К тому же я в любое время могу поменять его, когда узнаю, как его звали на самом деле.

Название его корабля «Король Вильгельм» я тоже сама придумала, но знала, что это исправить тоже несложно. Британский флот к своей истории относится ревностно, и где-то должны храниться записи об этом.

Джейн сказала:

— Пока ты не ушла далеко, поменяй имя его «юного коллеги», капитана Гамильтона. У тебя уже есть герцог Гамильтон. Нельзя, чтобы в книге было два Гамильтона. Читатели запутаются.

— Ой, а я и не заметила! — У меня была плохая привычка увлекаться любимыми именами. В одной из первых книг у меня едва не оказалось два персонажа по имени Джек, что, конечно же, все запутало бы. Джейн, умница, заметила это в последнюю минуту. — Спасибо, — сказала я ей и принялась искать свою рабочую книгу, чтобы записать себе напоминание.

Лишь благодаря этой «книге» мой труд приобретал какую-то организованность. Раньше я носила полные карманы исписанных клочков бумаги, но теперь все соображения насчет персонажей и сюжета я заносила в потертую пухлую папку на трех кольцах, в которой заодно хранила фотокопии страниц книг, которые штудировала в процессе работы, карты и выписки, к которым обращалась по мере надобности. Идею «книги» я позаимствовала у отца, который хранил все материалы об истории нашей семьи в папках, аккуратно расставленных по секциям в соответствии с его представлением о порядке. Он всю жизнь проработал инженером на строительстве, и, если не считать выравнивания поверхностей, любимым его занятием было воевать с хаосом чистой логикой.

Я попыталась. Найдя раздел «Проверить», я записала фамилию капитана Гордона, название его корабля и фамилию капитана Гамильтона.

— Так ты считаешь, что сойдет? — спросила я.

— Не то слово! Фантастика! Только мне не нужно тебе этого говорить. — Джейн улыбнулась, как мать, потакающая ребенку. — Вы, писатели, народ ранимый. Честно. Ты сама говорила, что чувствуешь, будто создаешь что-то прекрасное.

— Я говорила, что прекрасно само ощущение того, что ты пишешь. Это еще совсем не значит, что книга получится хорошей.

— Да ладно тебе, ты же знаешь, что у тебя все здорово получается.

— Ну хорошо, хорошо, — согласилась я. — Да, история тоже хорошая получается, но это было бы приятнее услышать от кого-то другого.

— Ох и ранимый народ! — повторила она.

— А что я могу поделать? — Это пришло с работой, из-за того, что я так много времени проводила в одиночестве один на один со стопкой чистых листов бумаги, которые мне предстояло превратить в книгу. Иногда я казалась себе похожей на девушку из сказки про Румпельштильцхена, которую заперли и приказали прясть из соломы золото. — У меня никогда так не бывает, — сказала я, — чтобы я наперед знала, что получится хорошо.

— Но у тебя всегда получается, — заметила Джейн. — Причем превосходно.

— Что ж, спасибо.

— Тебе нужно отдохнуть. Давай я свожу тебя на обед.

— Зачем нам куда-то идти? Я и тут могу бутербродов наделать.

Она посмотрела по сторонам.

— С чем?

Я, пока сама не оглянулась, не осознавала, что израсходовала почти все запасы, которыми снабдил меня Джимми Кит. Из всех продуктов на кухне остались только три куска хлеба и яйцо.

— Вот черт! — воскликнула я. — Похоже, пора отправляться за покупками.

— Зайдем в магазин на обратном пути, — строго произнесла Джейн. — Идем.

Но после обеда я уговорила ее снова сходить со мной к Слэйнсу. На этот раз мы вышли из деревни по тропинке, которая отходила от Мейн-стрит. Она провела нас через густой лесок за Уорд-хиллом, где мы увидели маленький сонный ручеек, который бежал в сторону моря по дну оврага. Дорожка пересекала ручей по плоскому мосту, после чего поднималась на следующий холм, который из грубого, поросшего кустами подъема за полосой деревьев превращался в настоящую скалу. Еще один крутой поворот, и мы оказались на вершине, откуда было видно Слэйнс и простирающееся далеко внизу море. Дорога сюда была нетрудной, но то и дело попадались скользкие участки, и Джейн дважды чуть не поскользнулась на самом краю.

— Ты не должна сюда ходить одна, — категорическим тоном заявила она.

— Ты говоришь в точности как моя мама.

— Твоя мама — умная женщина. Ты посмотри на это. Какой сумасшедший додумался строить дом на самом краю обрыва?

— Наверное, тот, который заботился о защите своего дома.

— Какая же тут защита? Если враги нападут с берега, ты сам окажешься в ловушке. Отступать будет некуда.

Она снова боязливо посмотрела на пенящееся море, бьющее в скалы глубоко внизу, и по выражению ее лица я заметила, что ей стало не по себе. Я не знала, что она боится высоты. В конце концов, она же летала с Аланом, и эта парочка славилась своими безумными выходками, как, например, исследование пещер или парасейлинг[4] на Амазонке по выходным.

— Что с тобой? — спросила я.

— Нет, ничего, — ответила она, но вниз больше не смотрела.

Я же чувствовала себя в своей стихии. Мне нравилось слушать звуки моря и ощущать бодрящий холодный ветер на лице. Мои ноги ступали по земле уверенно, словно точно знали путь.

Перед нами не было отпечатков людских ног, и на сырой грязи мы не видели следов собаки. Неудивительно, поскольку вряд ли можно было предполагать, что тот мужчина, с которым я встретилась на автостоянке и у которого я спрашивала дорогу, бывает здесь каждый день. Вполне возможно даже, что он не местный. В деревне я его не видела, а думала я о нем лишь потому, что мне понравилась его улыбка.

Мне и сейчас хотелось с ним встретиться, и когда его не оказалось наверху, я постаралась не выдать разочарования. От Джейн трудно было что-либо утаить. И стоило мне проявить интерес к какому-нибудь мужчине, ее внимание ко мне тут же удваивалось. Я не хотела отвечать на ее вопросы. Да и что мне было говорить? Я и виделась с ним всего лишь раз и даже имени его не знала.

— О чем вздыхаешь? — услышала я голос Джейн.

— Я что, вздохнула?

— С чувством.

— Ты посмотри вокруг. — Я сделала широкий жест рукой. — Как же здесь красиво!

Сегодня руины замка казались более одинокими. Кроме нас, здесь никого не было. Ветер шуршал по высоким розовым гранитным стенам и следовал за нами, когда мы шли по заросшим травой плитам, которые когда-то были полами коридоров. Я хотела выяснить, можно ли по тому, что осталось, восстановить общий план расположения комнат, и Джейн, к которой вернулось равновесие после того, как мы отошли дальше от обрыва, с радостью приняла участие в игре.

— Я думаю, — сказала она, — здесь была кухня. Вот остатки дымовой трубы. И смотри, какой огромный очаг здесь был.

— Не знаю, — сказала я, пройдя немного дальше. — Мне кажется, кухня должна была находиться здесь, ближе к конюшням.

— Почему ты решила, что это конюшни?

Конечно, она не была уверена, но я понимала, что вижу здесь тот дом и то расположение комнат, которые представляла себе вчера, когда описывала жизнь Софии в Слэйнсе. В этой части замка не было ничего, что указывало бы на предназначение комнат, лишь лишенные крыши прямоугольные пространства с осыпающимися стенами. И все же я несколько минут слонялась по замку, подгоняя выдуманные мною комнаты к настоящим.

Спальня Софии, воображала я, могла находиться в той высокой квадратной угловой башне, гордо возвышающейся над обрывом. Никакого входа в нее я не видела, но мое воображение дорисовывало детали и рождало картинки того, как здесь все могло выглядеть раньше. Вон там, в конце длинного коридора с множеством дверей, мог быть обеденный зал. А тут, думала я, входя через узкую арочную дверь в комнату, которая мне так понравилась, когда я побывала здесь в первый раз, — в ту самую комнату, где я видела следы человека с собакой и где из пустого окна открывался вид на бескрайнее море, — тут наверняка была гостиная. Вернее, это была комната под гостиной, поскольку стояла я на самом нижнем уровне дома, а сами комнаты и залы, лишенные пола, находились у меня над головой. Но вид из окна, которое располагалось выше по стене, наверняка не отличался. Там точно так же мог стоять человек и всматриваться в горизонт на востоке вдоль поблескивающей солнечной дорожки, уходящей по волнам к краю неба.

Я сама засмотрелась вдаль, когда ко мне подошла Джейн.

— Что? — спросила она без вступления.

Я удивленно повернулась.

— Ты о чем?

— Что там такое интересное?

— А. Ничего такого. Просто смотрю. — Но я снова повернула голову и еще несколько секунд вглядывалась в линию соединения моря с небом, как будто для того, чтобы удостовериться, что там действительно ничего нет.

Джейн ушла в два часа, а я отправилась за продуктами в Краден Бэй. Мне никогда не нравилось делать покупки в больших гастрономах, потому что там приходится потратить полдня, чтобы найти то, что необходимо, поэтому я несказанно обрадовалась, когда отыскала маленькую продуктовую лавку на Мейн-стрит. Мне и немного-то нужно было: яблоки, несколько свиных отбивных и буханка хлеба. Владелец магазина оказался очень милым человеком, и, поскольку лицо мое было ему незнакомо, он поинтересовался, откуда я. Мы как раз увлеклись беседой о Канаде и хоккее, когда дверь со звоном распахнулась и в магазин вместе с ветром ворвался Джимми Кит.

— Ага! — Лицо его так и светилось от радости. — А я вас ищу.

— Да? — проронила я.

— Да, да! Я вчера в «Святого Олафа» наведался и нашел там людишек, которые вам с книжкой вашей могут помочь. Я тут даже небольшой списочек составил.

Оказалось, что его «небольшой списочек» включает добрых полдюжины имен. Он зачитал их вслух и рассказал, что это за люди, но мне трудно было уследить за его логикой. Надо сказать, что у меня возникли некоторые сомнения относительно того, что в моей работе может оказаться полезным какой-нибудь школьный учитель или, скажем, водопроводчик. Но одно имя я взяла на заметку.

— Доктор Уэйр, — сказал Джимми в самом конце. — Наш местный историк. Замечательный человек! Знает все о наших краях и пытается спасти Слэйнс. Сегодня вечером он будет дома, если хотите, сходите поговорите с ним.

— О, мне бы очень хотелось поговорить с ним. Спасибо!

— У него небольшой дом у Каслвудского леса. Я расскажу, как пройти. Там несложно, в два счета найдете.

Я вышла после ужина. Темнота уже сгустилась, и на тропинке, ведущей от коттеджа к дороге, меня снова охватило странное тревожное чувство, хотя там не было никого и ничего, что могло бы меня испугать. Я прогнала страх и пошла быстрее, но ощущение это преследовало меня, незримой силой прокралось за мной на дорогу, а потом спряталось в темноте, затаилось… зная, что еще встретится со мной, сегодня, когда я буду возвращаться.

Глава 6

Каслвудский лес находился недалеко за «Килмарнок армс». Я бывала там в первый день, когда приезжала к Джейн, и при дневном свете это место мне показалось вполне спокойным. Но в темноте все выглядело совсем по-другому, и я была рада, что сегодня могла пройти по дороге с другой стороны от зарослей. Здесь жило целое полчище грачей. Они кружили над верхушками деревьев, издавая неприятные крики. Даже сами деревья с их перекрученными ветвями казались странно искореженными и причудливыми, как скрывающий волков и ведьм лес на иллюстрациях в моей старой книжке «Сказки братьев Гримм».

Разыгравшееся воображение успокоилось, только когда впереди показался дом доктора Уэйра — чистенькое одноэтажное здание с музыкальной подвеской у двери и целым семейством маленьких раскрашенных гномов, расставленных на лужайке.

Меня явно ждали. Дверь распахнулась, как только я постучала. Доктор Уэйр сам был похож на гнома: невысокий, щекастое лицо, старомодные круглые очки. Возраст его остался для меня загадкой. Волосы доктора отливали сединой, но гладкая кожа радовала глаз здоровым румянцем, а из-за линз очков смотрели чистые проницательные глаза. Как объяснил мне Джимми, он был хирургом и недавно ушел на пенсию.

— Входите, входите, — сказал он и, когда я вошла, снял с меня куртку, стряхнул с нее влагу, после чего аккуратно повесил на вешалку в прихожей со старинным зеркалом на стене.

В каждом уголке прихожей я видела хороший вкус и любовь к старым вещам. Здесь царил порядок. Потускневшие эстампы на стенах, персидская ковровая дорожка на полу, мягкий свет старых бра со стеклянными колпаками — все придавало этому пространству ощущение незыблемого покоя и уюта.

Ощущение это еще больше усилилось в небольшом кабинете, куда он меня провел. Одну длинную стену полностью, от пола до потолка, занимали застекленные книжные шкафы, на полках которых плотными рядами стояли книги, старые и новые, в мягких обложках и в твердых переплетах. Книги, которым не хватало места на полках, он клал сверху на стоящие, а на них укладывал еще один слой. Таким образом, книги были втиснуты везде, где имелось пространство. В его кабинете я почувствовала себя, как шестилетний ребенок в магазине игрушек.

Но, не желая выглядеть как шестилетний ребенок, я подавила свой восторг и обратила все внимание на его жену, которой он меня представил. Она сидела в одном из двух обитых чинцем[5] кресел возле маленького круглого стола у дальней узкой стенки. Дальше за столом каскад полосатых гофрированных занавесок скрывал единственное окно, не пропуская в комнату темноту и удерживая внутри мягкий свет настольных ламп. Кожаное кресло и журнальный столик довершали обстановку. Со стены, лишенной книжных полок, поблескивали застекленными рамами морские пейзажи.

Элси, жена доктора, была под стать своему мужу: такая же миниатюрная и седоволосая, только без пухлых щек. Она скорее походила на фею, чем на гнома, подумалось мне. Еще я отметила про себя ее голубые глаза, которые, как мне показалось, пытливо изучали мое лицо.

— Мы как раз собирались выпить виски, — сообщила она. — Не желаете присоединиться? Или, может, чайку?

Я согласилась на виски.

Поскольку кожаное кресло явно было местом доктора, я села напротив Элси Уэйр, оказавшись между углом книжного шкафа и оконными занавесками.

Доктор Уэйр вышел и через минуту вернулся с тремя большими стаканами с толстым дном, каждый из которых был на треть заполнен жидкостью насыщенного янтарного цвета. Передав мне стакан, он сказал:

— Итак, Джимми говорил, вы — писатель. Историческая проза, верно?

— Да.

— Должен, к своему стыду, признаться, что ваше имя мне не знакомо.

Элси улыбнулась.

— Он — типичный мужчина. Не снимет с полки книгу, если автор — женщина. Он полагает, что у них все всегда заканчивается страстным поцелуем.

— У меня, вообще-то, обычно так и бывает, — честно призналась я и отпила виски. Жгучее тепло проложило дорожку в мой желудок. У чистого солодового скотча был приятный вкус, но мне нужно пить маленькими, отмеренными глоточками, иначе меня сразу развезет. — Книга, над которой я работаю сейчас, посвящена тому, как французы и якобиты пытались вернуть Якова VIII в Шотландию в 1708 году.

Он поднял брови:

— В самом деле? Этот эпизод мало кому известен. Почему вы выбрали именно его?

Для меня самой этот вопрос пока что не имел ответа. Сюжетные линии и главные идеи моих романов не являлись мне откровением с небес, а формировались постепенно, обрастая все новыми и новыми подробностями, как снежный ком, который катится с горы, по дороге заполняя пробелы, счесывая неровности и мало-помалу приобретая идеальную шарообразную форму. Но со временем я переставала видеть первый комок, первоначальную мысль, с которой все началось. Я попыталась сообразить, с чего все началось на этот раз. Я работала над предыдущей книгой, действие в которой происходило в Испании. Когда мне понадобилось уточнить кое-какие мелочи относительно больниц восемнадцатого века, я наткнулась на мемуары одного врача, который жил во Франции примерно в интересующее меня время. Он как-то делал хирургическую операцию Людовику XIV (тому, которого прозвали «король-солнце»), чем так гордился, что уделил этому эпизоду несколько страниц, на которых в подробностях описал все происходившее. После этого я заинтересовалась Людовиком XIV.

Я начала читать о нем, о его дворе и о жизни придворных. Просто для удовольствия, не более. А потом однажды вечером я включила телевизор послушать новости и случайно попала на канал, по которому показывали «Одиссею капитана Блада» с Эрроллом Флинном. И из-за того, что я очень люблю этого актера, я вместо новостей начала смотреть кино, наслаждаясь приключениями, сценами сабельных боев, романтической любви. В конце он вышел на бак корабля и сказал своим пиратам, что они все могут возвращаться в Англию теперь, когда плохой король Яков бежал во Францию, а власть в стране получил хороший король Вильгельм.

И уже этонавело меня на ленивые раздумья о том, как несправедлива была судьба к Стюартам, особенно к королю Якову, и о том, что должен был чувствовать человек, потерявший корону, вынужденный отказаться от трона и жить в изгнании.

Все еще думая об этом, я выключила телевизор и открыла книгу, которую читала, биографию Людовика XIV. На следующей же странице я наткнулась на упоминание о Сен-Жерменском дворце, который Людовик предоставил в распоряжение изгнанным королям из династии Стюартов, чтобы те могли продолжать содержать двор. Заинтересовавшись, я начала читать и об этом, а также о шотландских дворянах, приезжавших в Сен-Жермен, и о заговорах, которые там плелись.

Вскоре после этого я обнаружила бумаги Натаниэля Хука, узнала о его мечте организовать восстание и о…

Я понимала, что это сложное объяснение, и большинство людей, спрашивающих у меня, где я черпаю идеи, рассчитывают получить более краткий ответ, поэтому доктору Уэйру я просто сказала, что выбрала 1708 год, потому что «мне чем-то понравился Натаниэль Хук».

— Да, Хук. — Доктор кивнул. — Интересная фигура. Хотя он ирландец, а не шотландец. Вы знали это? Да, если мне не изменяет память, он дважды приезжал в Слэйнс. Первый раз в 1705 году, чтобы заручиться поддержкой дворян в осуществлении своего плана по возвращению молодого короля, и еще раз в 1707 году, чтобы приступить к осуществлению плана.

— Я вообще-то касаюсь только его второго приезда. И попытки вторжения следующей зимой. — Я откинулась на спинку кресла и, сделав еще один осторожный глоток виски, стала объяснять: из-за того, что я начала работу с французской стороны дела, теперь мне требовалось заполнить пробелы в моих познаниях относительно Слэйнса. — Джимми сказал, вы многое знаете о замке.

— Это точно.

— О, это его излюбленная тема, — сказала мне Элси со снисходительной улыбкой. — Надеюсь, у вас на сегодня не было других планов, потому что это надолго.

Доктор Уэйр, не обратив на ее замечание внимания, поинтересовался:

— Что именно вы хотите узнать?

— Все, что вы можете рассказать. — За годы исследовательской работы я научилась не ограничивать людей, желающих поделиться со мной знаниями, и хоть о том, что он мог поведать мне, я, скорее всего, уже читала, я узнаю от него больше, если буду слушать молча.

Начал он с истории рода Хэй, графов Эрроллов, построивших замок Слэйнс.

— Это старинный знатный род. Существует древняя легенда о его прародителе. Однажды в незапамятные времена он вместе со своими двумя сыновьями пахал на поле, наблюдая за проходившей неподалеку битвой между данами и скоттами. Перевес был на стороне данов. Легенда гласит, что, когда один из рядов скоттов дрогнул и обратился в бегство, этот фермер, человек огромного роста с могучими руками, не имея оружия, сорвал с быков ярмо, кликнул сыновей, и втроем они сумели вернуть бегущих солдат на поле брани и убедили их снова встать в строй. В конце концов даны были побеждены. После этого король призвал фермера и его сыновей в Перт и отпустил с горы Кинноулл сокола, сказав, что пожалует им столько земель, сколько этот сокол облетит. Птица долетела до камня в приходе Сейнт-Мадос. Камень этот и по сей день носит название Соколиный. Таким образом фермер стал владельцем едва ли не лучших земель к северу от реки Тэй и очень богатым человеком. Но не забывайте, это всего лишь легенда, и нет никаких записей, подтверждающих, что так и было, однако до сих пор вожди клана Хэй носят на одежде изображение королевского сокола, бычьего ярма и трех кроваво-красных щитов, по одному на храброго фермера и двух его сыновей. Девиз этого рода в переводе гласит: «Держи ярмо». Так что, по крайней мере, сами они в это верят.

Он умолк, увидев, что я достала блокнот и начала записывать легенду.

— Все записали? — спросил он, выждав, пока я закончу. — Хорошо. Попробую говорить помедленнее. Теперь насчет Хэев. Если верить историческим хроникам, они прибыли из Нормандии. Графский титул им был пожалован в середине пятнадцатого века, но еще за сто лет до этого они были произведены в верховные констебли Шотландии самим Робертом Брюсом. Лорд верховный констебль — весьма влиятельный наследственный пост, который передавался ими из поколения в поколение вместе с горячей приверженностью католицизму. Они поддерживали Якова VI, сына королевы Шотландии Марии, пока Яков не решил сделаться протестантом. В глазах девятого графа Эрролла это было истинное кощунство, и он повел отряд вооруженных конников на королевскую армию. Насколько я помню, тогда он был ранен стрелой. К тому же он настолько прогневил короля, что тот лично отправился на север, чтобы разорить замки графа Эрролла Делгати и Старый Слэйнс, это немного южнее нас. При помощи пороха и пушек он разрушил их до основания. Граф Эрролл какое-то время отсиживался за границей, а потом вернулся в Шотландию и, вместо того чтобы отстроить Старый Слэйнс, решил построить новый замок вокруг сторожевой башни, которой владели Хэи, и назвал его Новый Слэйнс. Вас, несомненно, интересует Новый Слэйнс. Второй перестал существовать задолго до приезда полковника Хука. В 1708 году здесь жил… Дайте-ка вспомнить… Тринадцатый граф Эрролл, Чарльз Хэй, последний мужчина в этой линии. Его мать, графиня Эрролл, Анна Хэй, была движущей силой заговора. Она была из Драммондов, ее брат, герцог Пертский, могущественная в свое время личность, занимал видное место при дворе Стюартов во Франции. Она была серьезно намерена вернуть короля на престол. Замечательная женщина. С точки зрения истории, — сказал он, — графини Эрролл гораздо интересней мужчин из этого рода.

Он выпил виски, и теплый свет в маленькой комнате отразился на тысячах крошечных граней затейливо ограненного стакана и в стеклах его круглых старомодных очков. Взгляд доктора сделался задумчив.

— Должен вам сказать, ее сын, тринадцатый граф, был человеком горячим и амбициозным. Он ненавидел унию и до самой смерти, как мог, боролся с ней. В его жилах текла кровь Хэев, и он примкнул к сторонникам династии Стюартов, а такие решения тогда просто так не принимались. То были опасные времена. — Доктор Уэйр на минуту задумался, потом продолжил: — Он не думал о том, чтобы жениться и произвести наследника, поэтому передал титул своей сестре. Эта графиня Эрролл тоже была весьма любопытной особой, но это уже другая история. Впрочем, она тоже умерла бездетной, и титул перешел на боковую линию, их племянникам и племянницам. Замок Слэйнс оставался во владении рода Эрролл до 1916 года, когда двадцатый граф продал его из-за высокого налога на наследство. Новый владелец со временем его забросил и в двадцатых годах снял кровлю, якобы для безопасности, но, поговаривают, чтобы не платить налоги. После этого лишенное крыши здание стало превращаться в руины.

— Такая жалость! — подхватила Элси. — Ведь прекрасное здание! С такой историей! Знаете, в нем когда-то останавливался Сэмюэл Джонсон вместе со своим биографом Босуэллом. Дуглас, у тебя ведь собрано то, что они написали о Слэйнсе. Покажи, это интересно.

— Ах да! — сказал он. — Я и забыл об этом. — Встав с кожаного кресла, он вышел из комнаты и вернулся с пухлой папкой-регистратором. — Если хотите, можете оставить себе. У меня есть другие копии. Босуэлл описывает их пребывание здесь куда более красочным языком. Рассказ Джонсона суше, но и его интересно почитать. В папке есть пара-тройка документов, имеющих отношение к истории Слэйнса, которые могут пригодиться вам. И где-то, — тут он с растерянным видом посмотрел по сторонам, — у меня были старые планы замка, где указывалось расположение комнат. Не могу вспомнить, куда я их дел.

— Ты мог их отдать кому-нибудь, — подсказала Элси.

— Может быть. — Он снова сел в кресло и улыбнулся. — Эх, старость не радость. Ничего не помню. Нужно будет все же поискать эти планы. Наверняка вы захотите их увидеть.

— О да, конечно.

Улыбнулась и Элси.

— Наверное, ужасно интересно писать о прошлом. Откуда у вас любовь к истории?

На этот вопрос тоже не существовало краткого ответа, но я попыталась объяснить, и мы заговорили о генеалогических исследованиях моего отца, о наших с ним поездках в те места, откуда были родом наши предки, и о часах, проведенных на кладбищах в поисках надгробий наших далеких пращуров. Для меня все они были настоящими людьми. Лица на старых пожелтевших фотографиях на стенах были знакомы мне не хуже моего собственного лица, и когда я вглядывалась в них, их глаза смотрели на меня, унося меня в прошлое.

Доктор понимающе кивнул.

— Да, а мой отец не очень любил историю, но ему по наследству достался портрет, очень даже неплохой портрет, одного из Уэйров, который был капитаном морского судна. Когда я был подростком, он висел в кабинете. Сколько часов я провел перед этим портретом, мечтая о дальних плаваниях! Неудивительно, что я так люблю море.

Это напомнило мне кое о чем.

— А вы, случайно, не знаете, где можно что-нибудь узнать об истории шотландского мореплавания начала восемнадцатого века?

С улыбкой, поставив стакан, он окинул взглядом книжные полки.

— Думаю, у меня есть парочка книг по этому вопросу.

— У него тут целая полка, — сообщила Элси. — Вам нужна информация о судах?

— В основном о людях. Меня интересует один из капитанов, о котором упоминал Натаниэль Хук.

— Капитан Гордон, надо полагать, верно? — Доктор Уэйр взглянул на меня, чтобы убедиться, что не ошибся, потом встал и подошел к книжному шкафу. — О Гордоне много говорится в «Старом шотландском флоте». У меня была эта книга… Ага, вот она. Если хотите, можете взять ее с собой. Почитаете, возможно, там найдется то, что вы ищете. Если нет, у меня есть другие книги, которые вы можете…

Стук в дверь не дал ему договорить.

— Прошу прощения, — промолвил доктор и вышел в прихожую.

Я услышала, как открылась дверь, потом зазвучали приглушенные голоса доктора и другого мужчины, раздался взрыв смеха и топот шагов.

Вошел доктор Уэйр, улыбаясь во весь рот.

— Прибыл ваш водитель.

— Водитель?

За ним появился Стюарт Кит, выглядевший очень даже привлекательно в кожаной куртке, со своими почти черными волосами.

— Я тут ехал домой и подумал, может, вас нужно подбросить до залива. Там с ветром что-то страшное происходит.

Раньше, за разговором, я этого не замечала, но теперь услышала завывание ветра за окном у меня за спиной. Тут же мне подумалось о том, как я буду идти по такому ветру одна, мимо Каслвудского леса, по темной и одинокой тропинке, ведущей от Харбор-стрит до моего коттеджа на холме, и предложение Стюарта показалось мне не такой уж плохой идеей.

Поэтому я поблагодарила Уэйров за действительно с большой пользой проведенный вечер, допила виски одним, довольно смелым глотком и, сунув под мышку папку с книгой, попрощалась.

Ветер качнул низкую машину Стюарта, когда я скользнула на пассажирское сиденье.

— Как вы узнали, где я? — спросила я.

— Кое-кто упомянул сегодня об этом в пабе. — Заметив выражение моего лица, он сказал: — Ну, я же вас предупреждал, верно? Отцу хватает часа в «Святом Олафе», чтобы разболтать любую новость половине деревни. Он вам уже составил план действий?

— Не совсем. Только дал список людей, которые, как он думает, могут чем-то помочь мне.

— В самом деле? И кто они?

— Не помню имена, честно, но, по-моему, мне в конце недели предстоит экскурсия по окрестностям в компании водопроводчика или учителя.

Он улыбнулся.

— Водопроводчика. Но вам не обязательно с ним встречаться… Я мог бы устроить вам экскурсию. — Произнося эти слова, он умело крутанул руль, и мы, не сбавляя скорости, свернули на Мэйн-стрит. Я вцепилась в подлокотник.

— По-моему, с водопроводчиком у меня будет больше шансов остаться в живых.

Он рассмеялся, и я продолжила:

— Кроме того, вам, кажется, в конце недели нужно возвращаться в Лондон.

— Точно. Но ненадолго. — Я почувствовала его взгляд, хотя и не могла хорошо рассмотреть его в полумраке теплого салона спортивной машины. — Я вернусь.

Я видела, что нравлюсь ему. И он мне тоже нравился, но по-другому. Несмотря на его взгляды, между нами не пробежала искра. И хотя с того момента, когда я в последний раз такую искру чувствовала, прошло достаточно много времени, отсутствие таковой я вполне могла распознать. Этим, по-видимому, и объяснялось чувство вины, охватившее меня, когда я позволила ему выйти из машины и провести меня по раскисшей тропинке к коттеджу. Я не хотела привлекать его к себе и давать повод на что-то надеяться, но и оставаться одной на дороге желания у меня не было. Только не здесь. Не в темноте. Когда каждый волосок у меня на шее шевелился от ощущения присутствия какого-то зла.

— Смотрите под ноги! — воскликнул Стюарт и схватил меня за руку. — Вы уже второй раз чуть не сошли с тропинки. — Он остановился и внимательно посмотрел на меня. — Что-то не так?

Я не могла ответить. В тот миг, когда он взял мою руку, меня охватила паника, внезапная и безотчетная. Сердце в груди зашлось лихорадочной дробью, но я даже не могла понять, по какой причине. Глубоко вздохнув, я заставила себя улыбнуться.

— Просто вы… испугали меня, — только и смогла пробормотать я.

— А, понятно. Простите.

— Вы не виноваты. Если честно, я ненавижу ходить по этой дороге в темноте, — сказала я, когда мы продолжили путь. — Днем все в порядке, но ночью меня от страха в дрожь бросает.

— Да? Почему?

— Не знаю. Наверное, это следствие моей профессии. У меня слишком развито воображение.

— Можете каждый раз звать меня. Я буду провожать вас домой.

— Но вас здесь не будет, — напомнила я.

— Да. Уезжаю завтра утром, рано. Но я же говорил, я вернусь.

Мы подошли к коттеджу. Стюарт, глядя, как я вставляю ключ в замочную скважину, спросил:

— Не хотите, чтобы я вошел и проверил, не прячутся ли в ваших шкафах чудовища?

По его улыбке было видно, что он скорее собирается проверить, нет ли чудовищ под моей кроватью, но я не собиралась на такое покупаться, поэтому сделала вид, что ничего не поняла:

— Нет, не нужно, я в порядке.

— Уверены?

— Уверена.

Я видела, как он смотрел на меня, и знала, что он сейчас соображает, можно ли меня поцеловать на прощание, но прежде, чем он успел что-то надумать, я сама его обняла — обычный дружеский жест, который не влечет никаких последствий и не может быть понят неправильно.

— Еще раз спасибо, что подбросили, — сказала я. — Удачно съездить в Лондон.

Кажется, я своими объятиями его удивила, но он воспринял их так, как я и предполагала.

— Спасибо, — сказал он и отступил обратно на тропинку. — Но мы увидимся с вами, — пообещал он. — Скоро.

Несмотря на то, что маневр мой прошел успешно и я избежала неприятного для меня продолжения, мне было грустно видеть, как он уходит. Дом, когда я вошла, показался мне пустым и скучным. Огонь в печке горел так слабо, что у меня ушел час сосредоточенной работы на то, чтобы оживить его, и за это время я так замерзла и устала, что единственным моим желанием было рухнуть на кровать и заснуть.

Я взяла с собой книгу, ту самую, которую мне дал доктор Уэйр, о шотландском флоте. Как бы я ни устала, необходимо хоть немного поработать, рассудила я, понимая, что писать сегодня уже не буду. Это была старая книга в синей картонной обложке. На титульной странице значилось многообещающее: «Старый шотландский флот, с 1689 по 1710 год. Под редакцией Джеймса Гранта». Имелся и черно-белый фронтиспис: портрет облаченного в белый парик морского офицера, стоящего в царственной позе и указующего перстом на парусник, изображенный на заднем плане. Что-то в его глазах, в его лице показалось мне поразительно знакомым. Я наклонилась поближе к книге, чтобы разобрать имя, написанное легким курсивом внизу.

Томас Гордон.

Точнее, адмирал Томас Гордон. Но каждый адмирал был когда-то капитаном.

Я выпрямилась. Холод, наполнявший комнату, заполз под одеяло, но я его не чувствовала. Открыв указатель книги, я стала аккуратно выискивать все упоминания о Томасе Гордоне.

«Карьера Томаса Гордона, — сообщала мне книга, — была блестящей… Путешествуя, он побывал в таких отдаленных местах, как Шетланд, Стокгольм, Норвегия и Голландия. 17 июля 1703 года он поступил в шотландский флот и стал капитаном судна "Королева Мария"».

«Что ж, почти угадала», — подумала я. «Королева Мария». Вильгельм и Мария правили вместе, я просто выбрала не ту половинку, когда придумывала название своему вымышленному кораблю.

Продолжив чтение, я увидела цитату из письма, которое Натаниэль Хук написал во время своего первого приезда в Шотландию, за два года до начала моей истории:

Пока я оставался у миледи Эрролл, наш фрегат («Отважный») стоял на расстоянии мушкетного выстрела от замка. На следующий после моего прибытия день с южной стороны показался шотландский фрегат мистера Гордона, охраняющий берег. Миледи Эрролл велела мне не тревожиться и послала джентльмена на лодке просить капитана изменить курс, на что тот согласился. Леди переманила его на свою сторону, и каждый раз, проплывая мимо этих мест, он неизменно наведывается к ней.

Наверняка я об этом уже где-то читала, потому что вспомнила тот случай, когда он оставил без внимания французский корабль, на котором уплыл Хук.

После письма приводились и другие самые разные документы: приказы о выходе в море для капитана Гордона, предписание капитану Гордону отплыть в Скарборо, назначение капитана Томаса Гордона на должность капитана корабля «Король Вильгельм»… Последний документ я перечитала дважды, чтобы проверить, не ошиблась ли. Не ошиблась. Так и есть. Черным по белому написано: «Король Вильгельм». А чуть ниже, на той же странице, такое же назначение Джеймса Гамильтона из Орбиестона капитаном корабля «Королева Мария».

Моему воображению тут же представилась недавно описанная мною картина. Графиня произносит: «Должна признаться, я совсем забыла про вашего капитана Гамильтона». На что капитан Гордон (капитан Томас Гордон) уверенно отвечает: «Знаю. Но я не забыл».

Этим совпадение ограничивалось, но как, черт возьми, я могла угадать имя капитана Гамильтона? Наверное, я где-то о нем читала, однако, хоть убей, не могла вспомнить где. Я составляю список всех документов и книг, которые использую в работе, для того, чтобы можно было вернуться к первоисточнику, если какой-нибудь факт ускользнет от меня, но я совершенно точно знала, что не читала ничего, имеющего отношение к шотландскому флоту, кроме коротких записок Натаниэля Хука. И все же нельзя что-то вспомнить, не имея в памяти какого-то основания.

Или все-таки можно?

У меня за спиной под напором ветра громко задребезжало стекло в оконной раме, и я натянула на плечи одеяло, чтобы согреться. Книгу я осторожно положила на столик у кровати, но мысли о ней не покидали меня, и к тому времени, когда сон одолел меня, я готова была многое отдать за еще один стакан доброго виски доктора Уэйра.

Глава 7

Во многом я была копией своего отца. Например, сталкиваясь с чем-то бессмысленным, первым делом я вооружалась логикой и пыталась взять заковыристый вопрос штурмом. Когда это не помогло, когда я перечитала все свои записи и все бумаги Хука и не нашла в них ни имен капитанов Гордона и Гамильтона, ни названий их кораблей, я сменила тактику: попыталась внести порядок хоть во что-нибудь.

Я решила вспомнить, что увидела в руинах, и пересмотреть все, написанное мною, чтобы попытаться составить план замка, который себе представляла. Пока я не получила от доктора Уэйра настоящий план, это хотя бы сможет внести порядок и единообразие в передвижения моих персонажей, чтобы им не приходилось, для того чтобы попасть в гостиную, сегодня сворачивать налево, а завтра направо.

Отец сказал бы, что я занялась «раскрашиванием карт». Так он всегда говорил, когда я тратила время и силы на что-то, по его мнению, совершенно неважное, еще с тех пор, когда я заканчивала школу. На уроках географии я любила разрисовывать карты: красила в голубой цвет море у берегов, закрашивала долины, наводила горы. Но отец всегда говорил это ласково, как будто тоже понимал, что бывают случаи, когда мозгу требуется одно — раскрашивать карты.

Как бы то ни было, рисовать мой замок, вычерчивать хитрые линии на листе бумаги, аккуратно выводить прописными буквами названия комнат — это занятие давало мне некоторое ощущение удовлетворения от выполненной работы. Жаль, у меня не было мелков, а то бы я еще и раскрасила свое произведение. Когда с этим было покончено, я почувствовала себя гораздо лучше.

Поставив план рядом с компьютером, чтобы видеть его во время работы, я пошла делать бутерброд. Стоя у окна, жуя свой обед и глядя на море, не думая ни о чем конкретном, как это со мной часто бывает, я увидела собаку.

Маленькая собачка бежала по берегу, и уши ее радостно болтались, когда она прыгала по белой пене, словно не чувствуя холода, вдогонку за каким-то ярким и круглым предметом, который катился по песку. Теннисный мячик, догадалась я. Собака тем временем догнала мячик, схватила его зубами и с торжествующим видом припустила в обратную сторону. Это был спаниель в коричневых и белых пятнах.

Еще даже не увидев человека, к которому бежала собака, мужчины, который стоял, глубоко засунув руки в карманы и зябко передергивая плечами от ветра, я поставила тарелку на подоконник и кинулась искать зубную щетку. И куртку.

Почему — сама не знаю. Если бы я захотела, я бы смогла придумать несколько объяснений. Он был приветлив со мной при первой встрече, да и после утра, проведенного безвылазно в коттедже, мне хотелось выйти на улицу и поговорить с кем-нибудь. К тому же мне очень понравилась его собака. Так я и твердила себе всю дорогу, пока спускалась по холму, шла по тропинке, переходила узкий деревянный мост и огибала дюны. Но, когда я дошла до пляжа, как только он повернулся и улыбнулся мне, я поняла, что дело совсем в другом.

Этим утром он был еще больше похож на пирата, веселого морского разбойника: темные волосы до воротника, раздуваемые ветром, блеск белых зубов, подчеркнутый стриженой бородкой.

— Выходит, не помогли вам мои указания? — спросил он.

— Что, простите?

— Когда мы с вами встретились, вы ехали в Питерхед. Вы так и не нашли дорогу?

— А, да. Нашла, спасибо. Я вернулась.

— Я вижу.

— Я сняла здесь коттедж на зиму, — сказала я.

Его серые глаза с интересом посмотрели в ту сторону, куда я показывала.

— Что, старый коттедж на Уорд-хилле?

— Ага.

— Я слышал, там поселился какой-то писатель.

— Правильно. Это я.

Он, улыбаясь, смерил меня взглядом.

— Что-то не похожи вы на писателя.

Мои брови поползли вверх.

— Мне это воспринимать как комплимент?

— Да. Это он и был.

Тут к нам подбежала его собака с мокрыми грязными лапами и, виляя хвостом, уткнулась мне в колени влажным носом. Я почесала ее мягкие уши и поздоровалась:

— Привет, Ангус.

Спаниель бросил мячик возле моих ног и выжидающе посмотрел на меня. Я подняла мячик и забросила его как можно дальше.

Стоявший рядом мужчина был впечатлен.

— Хорошая рука у вас.

— Спасибо. Мой отец играл в бейсбол, — прибавила я, как будто это могло что-то объяснить, и, вдруг сообразив, что мы до сих пор не представились, сказала: — Кстати, меня зовут Кэрри.

Он пожал мою протянутую руку, и от этого короткого быстрого прикосновения по моему телу пробежала какая-то теплая волнующая волна. Он сказал:

— Грэм.

— Привет.

«Улыбка у него действительно изумительная, — подумала я, — неожиданная и искренняя». Между раздвинувшимися губами вспыхивали идеальные зубы. Я даже слегка расстроилась, когда он отвернулся, чтобы посмотреть на собаку.

— Что ж, Кэрри, может, расскажете, о чем пишете?

Я знала, что каждый, с кем я встречусь в Краден Бэе, будет задавать мне этот вопрос, и потому заранее приготовила простой, но всеобъемлющий ответ, который удовлетворит их вежливое любопытство, не вогнав в сон. Теперь я решила его испробовать на нем:

— Это роман, действие которого происходит в Слэйнсе в начале восемнадцатого века.

Я ожидала, что он кивнет или скажет, что это звучит интересно, и на этом мы с моим творчеством покончим. Но он снова повернулся ко мне и чуть наклонил голову, чтобы ветер сдувал со лба волосы.

— Вот как? В каком году?

Я ответила, и он кивнул.

— Французско-шотландское вторжение, верно? Но, наверное, лучше будет это назвать попыткой вторжения. Нельзя сказать, что затея эта окончилась триумфом. — Он легко наклонился, чтобы отобрать у собаки мячик, и снова бросил его, на несколько ярдов дальше, чем я. — А вообще, интересный выбор, — сказал Грэм, — для романа. Никогда не слышал, чтобы кто-нибудь писал об этом. В исторические книги подобные события редко попадают.

Я попыталась не показать собственного удивления тем фактом, что он знает, о чем пишут в исторических книгах. Не потому, что у меня были какие-то сомнения относительно его эрудиции, а из-за того, что, судя по его виду, по тому, как он двигался, я бы скорее решила, что он чаще бывает на футбольном поле, чем в библиотеке.

Я не обратила внимания на то, что Ангус задержался с возвращением, но Грэм заметил это. Он посмотрел вдаль, прищурив глаза от ветра, и пронзительно свистнул.

— По-моему, он поранился, — сказал он. И действительно, когда показался Ангус с мячиком в зубах, я увидела, что он прихрамывает на переднюю лапу. — Наступил на что-то, — догадался Грэм и присел, чтобы рассмотреть рану. — Похоже на осколок стекла. Порез не глубокий, но нужно вычистить песок.

— Можно у меня на кухне в раковине промыть, — предложила я.

Он без усилий поднял Ангуса и прижал к груди, как поранившегося ребенка, и, пока я вела его через белый мост и вверх по крутому склону Уорд-хилла, все мои мысли были заняты бедной собакой. Когда они вдвоем оказались внутри, мой коттедж перестал мне казаться таким уж большим и пустым, и я почувствовала себя несколько неловко.

— Простите, у меня такой беспорядок, — сказала я, пытаясь освободить на узкой стойке пространство, чтобы он мог положить собаку.

— Ничего, я видел это место и в худшем состоянии. Полотенца в шкафчике? Не берите новое, там есть старые, желтые.

Я замерла с чашкой в руке и уставилась на него. И тут механизмы памяти заработали в нужном направлении, и я вспомнила, как описывал мне Джимми Кит своих сыновей. Он сказал тогда: «Стю, мой младший, и его брат Грэм, он сейчас в Абердине».

— Ваша фамилия, случайно, не Кит? — спросила я.

— Кит.

Так вот почему он чувствует себя здесь как дома, вот откуда знает местную историю! «Еще бы он не знал, — подумала я. — Он же преподает ее в университете».

Он посмотрел на меня, продолжая держать лапу собаки под струей воды.

— Что?

Я повернулась в другую сторону и улыбнулась.

— Ничего. Пойду принесу полотенце. — Я нашла желтые полотенца, о которых он говорил, в самой глубине шкафчика, и выбрала старое, но чистое.

Продолжая заниматься раной, он поблагодарил меня, не поднимая головы. Я обратила внимание на его руки. Красивой формы, умелые и сильные, к лапе спаниеля они прикасались удивительно нежно. Он спросил:

— Наверное, отец рассказывал про меня всякие небылицы?

— Нет. Просто я постоянно сталкиваюсь с членами вашей семьи. Сначала ваш брат, теперь вы. В Краден Бэе случайно нет других ваших родственников?

— Нет, если не считать дальних, нас двое. — Продолжая сосредоточенно мыть собачью лапу, он спросил: — А как вы познакомились с братом?

— Мы вместе летели на самолете. Он подвез меня сюда из аэропорта.

Это заставило его повернуться ко мне.

— Из аэропорта?

— Да. В Абердине.

— Я знаю, где это, — сказал он. — Но, когда я видел вас на прошлой неделе, вы направлялись в Питерхед и ехали на машине. Как вы оттуда, — спросил он, — попали в аэропорт?

Я объяснила. История моя звучала странно даже для меня самой. Я рассказала, как, увидев замок Слэйнс, поняла, что должна быть здесь, как полетела в Париж, чтобы собрать вещи, и вернулась через пару дней. Но если у Грэма были какие- то соображения на этот счет, он оставил их при себе. Когда я закончила, он оторвал от края полотенца длинную полоску и бережно обмотал ею раненую лапу Ангуса.

— Значит, с Францией вы распрощались, — подытожил он.

— Да, похоже на то. Теперь, когда я поселилась здесь, книга продвигается гораздо лучше.

— Это хорошо. Ну вот, — сказал он собаке. — Как тебе? Не болит?

Ангус вытянул шею, чтобы лизнуть его в лицо. Грэм рассмеялся и потрепал его по ушам.

— Ну все, все. Пора нам убираться, леди нужно работать.

Я не хотела, чтобы они убирались. Я хотела, чтобы они остались. Хотела сказать, что пишу в основном вечерами, что днем я совершенно свободна, что могу заварить чай и мы поговорили бы… Но я не знала, как это сказать, чтобы он не посчитал меня навязчивой. К тому же у меня не было повода думать, что он согласится или что он находит меня хотя бы на одну десятую такой же привлекательной, каким находила его я.

Поэтому я просто отошла в сторону, когда он снова поблагодарил меня за помощь и поднял Ангуса. Я открыла им дверь, и тут он остановился. Посмотрев на меня, подумав секунду, он спросил:

— Вы уже видели Буллерс оф Бьюкен?

— Что?

Он повторил название, медленно произнося слоги.

— Буллерс оф Бьюкен — это морская пещера тут недалеко.

— Нет, я не была там.

— Я подумал, если вы не против погулять, я мог бы вас сводить туда завтра.

Не без удивления я ответила:

— Было бы чудесно.

В уме я обругала себя за то, что говорю такими вежливыми фразами, но он, похоже, ничего не заметил.

— Отлично. Часов в десять вас устроит? Вы сможете идти по скалам вдоль берега?

— Запросто, — заверила его я.

— Тогда до завтра.

Снова я была награждена ослепительной улыбкой, и, глядя на нее, я вдруг поняла, почему мне показалось, что я уже видела лицо Стюарта раньше. У братьев было мало общего, но определенное сходство в чертах улавливалось, хотя контур лица Грэма, как мне показалось, говорил о силе и уверенности в себе, которые на лице его более миловидного брата не нашли отражения.

На Стюарта было приятно смотреть, а Грэм был из тех мужчин, на которых я не могла не смотреть.

Может быть, из-за этого, после того как он ушел, я прямиком направилась к своей рабочей папке и в разделе с названием «Персонажи» три страницы подробно и обстоятельно описывала мужчину с глазами цвета зимнего моря.

Пока что я не представляла себе, как смогу его использовать, но у меня появилось подозрение, что сегодня вечером, когда я начну писать, он где-нибудь да объявится, войдет в мое повествование уверенной походкой вразвалочку, говорящей о том, что он имеет право быть там.

Когда пришло время ужинать и я собралась идти на кухню, в мою дверь постучали.

Я и не думала, что это может быть Грэм, но на моем лице, видимо, все же отразилось разочарование, когда я увидела доктора Уэйра, потому что он с извиняющимся видом произнес:

— Надеюсь, я не оторвал вас от работы?

Взяв себя в руки, я ответила:

— Что вы, конечно, нет. Пожалуйста, проходите.

— Я на минутку. — Он вытер ноги и вошел. — Обещал Элси, что вернусь засветло. Я нашел те планы, о которых рассказывал. План Слэйнса, каким он был изначально, до переделки викторианских времен. И я нашел несколько старых фотографий, которые, по-моему, могут вам пригодиться. Куда я их засунул? Ага!

Запустив руку за пазуху, он извлек из внутреннего кармана конверт. Планы были свернуты в трубочку и упакованы в картонный тубус, который он в свою очередь, чтобы не намочить, положил в прозрачный пластиковый пакет. «Весьма предусмотрительно», — подумала я, видя, что сильный ветер с моря забрызгал водой его очки.

Он снял их и начал протирать, пока я раскладывала планы и фотографии на столе.

— Скотча у меня нет, — сказала я, — но я могу угостить вас чаем или кофе.

— Не нужно, моя дорогая, со мной все в порядке. — Он с интересом и явным одобрением окинул взглядом комнату.

— Джимми здесь славно все устроил.

— Да, он очень милый человек.

— Все Киты такие, — сказал он. — Даже Стюарт, несмотря на все его недостатки. Вижу, он довез вас в целости и сохранности.

— Да.

— Стюарт — парень хороший, но… — Доктор на миг замолчал, как будто подбирая слова. — Во многом он все еще парень. — Что, по моему разумению, было чем-то вроде отцовского предупреждения.

Я улыбнулась, давая понять, что в этом нет необходимости.

— Да, я заметила, — сказала я, а потом как бы между прочим спросила: — А второй брат? Тот, который преподает?

— Грэм? О, Грэм — птица совсем другого полета. Он не похож на Стюарта. Совсем не похож. — Доктор задумчиво сдвинул брови. — Пожалуй, вам следовало бы с ним поговорить. У него замечательная память, и он может помочь вам. К тому же, — добавил он, — юный Грэм сам отчасти якобит. Он знает, наверное, все, что связано с 1708 годом. Сейчас он живет в Абердине, но приезжает почти каждую неделю. Его иногда можно встретить на берегу. Он гуляет там с собакой. У него небольшой спаниель. — Тут он постучал пальцем по своим часам. — Мне пора. Фотографии пусть у вас остаются, пока они вам нужны. Планы тоже. Надеюсь, они вам пригодятся.

Я не сомневалась, что пригодятся, и сказала об этом.

Когда он ушел, я напомнила себе, что эти планы превратили мою утреннюю работу в напрасную трату времени. Подойдя к столу, я отодвинула в сторону самодельный план, чтобы освободить место для настоящего.

Сверток плавно выскользнул из тубуса, и я развернула его на столе, прижав непослушные края линейкой и длинной стороной моей папки. Передо мной лежал масштабный план замка Слэйнс в его первоначальном виде с аккуратными надписями.

Изучив его, я нахмурилась, недоверчиво потянулась за планом, нарисованным мною этим утром, и положила его рядом для сравнения.

«Это просто не может быть», — подумала я, и тем не менее это произошло.

Они совпадали. Полностью.

Не просто напоминали друг друга. Они были идентичны. Кухня, гостиная, комната Софии, маленькая угловая комнатка для шитья — все они были в тех местах, где расположила их я на страницах своей рукописи, где я представляла их в уме.

Но как такое могло произойти? Как человек может столь точно изобразить то, чего никогда не видел?

Где-то в глубинах подсознания я снова ощутила волнение, и женский голос у меня в голове произнес: «Ты же видишь, что мое сердце отдано этому месту навсегда…»

Только на этот раз то был голос не Софии.

Я услышала собственный голос.

— Да уж, довольно необычно, — успокаивающим тоном произнесла по телефону Джейн.

Я ответила ей:

— Необычно — не то слово. Это в голове не укладывается.

— Кэрри, дорогая, у тебя фотографическая память. Ты можешь дословно пересказать наши разговоры трехлетней давности. Говорю же тебе, ты просто где-то уже видела план замка, вот и все. Ты просто забыла.

— Если у меня такая замечательная память, как я могла забыть?

Она вздохнула.

— Слушай, не спорь со своим агентом. Просто прими как факт, что я права.

Это заставило меня улыбнуться. Я никогда даже не пыталась спорить с Джейн, потому что знала: мне ни за что ее не переубедить. Если она была уверена в своей правоте, легче было передвинуть горы, чем заставить ее изменить мнение.

— Ты не думаешь, что я тут в ясновидца превращаюсь?

— Когда начнешь выигрывать в лотерею, — пообещала она, — вот тогда я поверю, что ты стала ясновидящей. Если хочешь знать правду, я думаю, ты просто настолько втянулась в свою новую книгу, что тебе уже пора отдохнуть. Ты вымоталась. Устрой себе выходной. Посиди, задрав ноги, поплюй в потолок.

На это я заметила, что, если не работать, здесь попросту нечем заняться — в коттедже нет телевизора.

— Ну так найди паб. Выпей пива.

— Нет, это тоже не то. Утром я пойду гулять по берегу. Не могу просто сидеть и ничего не делать.

В голосе Джейн послышался упрек.

— Ты обещала, что не будешь ходить на скалы одна.

— Я буду не одна, — сказала я и тут же пожалела. Джейн обладала прямо-таки нечеловеческим чутьем, и надежды утаить от нее такую величину, как Грэм Кит, у меня не было.

— Да? Кто с тобой идет? — прямо спросила она.

— Один знакомый моего хозяина, — ответила я и, пытаясь замутить воду, начала рассказывать о том, как Джимми пришел ко мне из своего любимого заведения со списком полезных людей. — Он взялся помогать мне.

— Очень любезно с его стороны. — У меня отлегло от сердца, но, как оказалось, преждевременно. — И какой он, этот его друг? Молодой? Старый? Симпатичный?

Я сказала:

— Он преподает историю в Абердинском университете.

— Я не об этом спрашивала.

— Слушай, ну как, по-твоему, выглядят университетские профессора?

Она позволила мне на этом закончить объяснения, но я достаточно давно и хорошо ее знала, чтобы понимать: продолжение разговора не заставит себя долго ждать. Это было только начало.

— В любом случае, не пиши сегодня. Твоему бедному мозгу явно нужен отдых.

— Наверное, ты права.

— Разумеется, я права. Позвони мне завтра после своей прогулки, ладно? Чтобы я знала, что ты там не свалилась с обрыва.

— Хорошо, мамочка.

Но к ее совету не работать сегодня я прислушалась. Я даже не стала ничего читать, хотя документы, которые доктор Уэйр дал мне вчера вечером, — статьи, имеющие отношение к замку Слэйнс, и копии воспоминаний Джонсона и Босуэла о пребывании там, — заманчиво лежали в папке рядом с моим креслом. Но я специально не смотрела в ту сторону. Я заварила чай, включила электрообогреватель, села в кресло и через какое- то время заснула.

III

Садовник не понравился ей. Он был не такой, как Кирсти, или Рори, или стряпуха миссис Грант. Не был он похож и на солодильщика, который не отходил от темного, источающего ароматные пивные запахи домика, и на молочниц, которые только и делали, что посмеивались да шушукались каждый раз, когда она выходила из дома. Нет, садовник был совсем не таким.

Он не был старым, но порой выглядел глубоким старцем, когда склонял над садовыми инструментами свое угловатое лицо с угрюмыми глазами, взгляд которых, казалось, устремлялся на Софию всякий раз, когда она оборачивалась.

Теперь, когда пришла весна, он весь день крутился у Слэйнса, хотя и не жил здесь.

— О да, — понимающе произнесла Кирсти, — Билли Уик. Я сама его терпеть не могу. Когда он на меня смотрит, я чувствую себя так, будто в одном нижнем платье перед ним стою. Покойный граф любил его отца, который тоже здесь был садовником, потому ее светлость графиня и держит его, — рассказала она, разжигая огонь, а затем направилась по коридору в сторону кухни.

София последовала за ней. Здесь не было никого, кто мог бы удивленно поднять брови, увидев двух девушек вместе. В то утро пришло послание от нынешнего графа Эрролла, которого ждали в замке со дня на день, и графиня, прочитав его, ушла к себе писать ответ.

Поэтому, когда они дошли до двери в кухню, София вошла сразу за Кирсти, и даже миссис Грант не посмотрела на них осуждающе, потому что давно уже перестала пытаться убедить Софию в том, что ей не стоит водить компанию со слугами. Всем было понятно, что Кирсти и Софию, которые были одного возраста и расположены друг к другу, не разлучить. Здесь, в Шотландии, считалось обычным делом, когда сыновья лэрдов и фермеров сидели рядом в школе и играли вместе. Этот обычай помогал сохранять в больших домах дружеские отношения между теми, кто служил, и теми, кто сидел за столом. И до тех пор, пока Кирсти в главных комнатах замка оказывала Софии все знаки почтения, которые прислуге надлежит оказывать леди, миссис Грант мало заботило, чем они занимаются на половине слуг.

Она тоже не сказала ничего хорошего о садовнике.

— Билли Уик? Он себе на уме. Дождаться не мог, когда его отец помрет, чтобы прибрать к рукам его серебро. Да только не особенно он разжился — там совсем немного было. Потому-то он и остался здесь. Но Билли всех нас почитает не ровней себе. Держитесь от него подальше, — тоном заботливой матери сказала она Софии. — Нечего вам водиться с такими людьми.

Рори, вошедший через другую дверь, услышал последние слова, и его брови недоуменно приподнялись.

— Мы не о тебе говорим. Это я про Билли Уика.

Рори на это кивнул и сказал:

— Ага, — что могло означать либо то, что он услышал ее замечание, либо то, что он с ним согласен. Понимать, что у Рори на уме, всегда было непросто.

Он взял с тарелки овсяную лепешку и принялся жевать. Миссис Грант уже собралась выбранить его за это, но он сказал, что сегодня вообще ничего не ел.

— Я через час с ее светлостью еду. В Данноттар.

В этом замке, который тоже стоял на утесе, южнее Абердина, жил граф Маришал, племянник графини по мужу, пояснила Кирсти Софии. Обитатели Слэйнса и Данноттара, случалось, заезжали друг к другу в гости, но такой срочности не было никогда. Кирсти нахмурилась.

— Беда стряслась?

— Не знаю. — Рори пожал плечами. — Ее светлость велела седлать лошадей и готовиться ехать с ней. Остальное не моего ума дело.

— А тебя, Кирсти, — сказала миссис Грант, — не должно заботить то, что графиня делает или говорит. В этом доме происходят вещи, в которые никому из нас не положено совать нос.

Кирсти молча выслушала выговор, но, когда миссис Грант отвернулась, состроила ей рожицу.

Стряпуха, не поворачиваясь, сказала:

— А если ты будешь так делать, я забуду о том, что хотела дать тебе выходной.

Кирсти оторопела.

— Выходной?

— Короткий. Ты нужна была мне к ужину, но, раз ее светлость едет в Данноттар и дома останется только госпожа Патерсон, работы много не будет и я могла бы тебя отпустить на целый день.

Возможность провести целый день, занимаясь тем, чем ей самой захочется, на миг лишила Кирсти дара речи, чего с нею раньше никогда не случалось.

Но она знала, что делать с таким подарком.

— Я пойду к сестре.

— Далеко придется идти, — заметил Рори.

— Всего час по берегу. Я не видела ее после того, как она последний раз родила. — Воодушевленная Кирсти повернулась к Софии. — Хочешь со мной? Она нас накормит, можешь не сомневаться. Сестра готовит такой овощной суп и такие пироги, что даже чудесная похлебка миссис Грант не сравнится с ними.

Но миссис Грант не считала, что двум девушкам стоит ходить так далеко одним.

— Мы же всю дорогу будем видеть замок! — заспорила Кирсти. — Да и ее светлость почитают в тех краях — никто нас не обидит, если будет знать, что мы из Слэйнса.

— Графине это не понравится, — сказала миссис Грант, глядя прямо на Софию.

На что Кирсти задиристо бросила:

— А вы что, расскажете ей?

Подумав, миссис Грант ответила:

— Нет, — и снова занялась стряпней. — Я ничего ей не скажу. Но тебе нужно помнить, что лукавый даже здесь, дома, может перекручивать мысли людские, когда ему хочется.

— Ты боишься, Рори? — улыбнулась Кирсти конюху. Отстраненное выражение его лица осталось неизменным, но глаза чуть-чуть потеплели.

— Да, — сказал он. — Но я грехи свои давно искупил. Возьмите собаку, — посоветовал он, направляясь к двери и засовывая в карман очередную лепешку. — Нужны вы лукавому или не нужны, кто знает, а с Хьюго вас точно никто не тронет.

Этот совет показался Софии дельным, и потому на следующий день после завтрака, выходя из замка с Кирсти, они повели на поводке Хьюго, огромного мастифа. Хьюго жил в конюшне и днем слонялся вокруг замка вместе с Рори, не отходя от него ни на шаг, как послушный ребенок. Это был добродушный зверь, хоть он и лаял на любого чужого человека и каждый звук воспринимал как угрозу. Когда они проходили мимо садовой стены, где Билли Уик рыхлил тяпкой каменистую землю, чтобы посадить целебные травы, мастиф приподнял верхнюю губу, прижал уши и гулко зарычал.

Садовник не обратил на него внимания. Выпрямив спину, он оперся на тяпку и осмотрел их с головы до ног.

— Пришли меня навестить, красавицы?

Его взгляд заставил Софию почувствовать себя неуютно.

О том, что Кирсти тоже это почувствовала, она догадалась, когда младшая из девушек храбро солгала:

— Нас ее светлость отправила с поручением.

Без дальнейших объяснений она ускорила шаг и потянула за собой Софию. Спутницы миновали сад и вышли из огромной тени замка. Перед ними лежала дорога: широкая, извилистая, поросшая травой полоса земли вдоль самого края черных утесов над безбрежным морем, уходящим в омытый солнцем горизонт.

Кирсти остановилась.

— Ну вот, — произнесла она, так и сияя глазами. — У нас есть целый день.

И хотя София вовсе не чувствовала себя пленницей в замке и графиня была неизменно добра с нею, она тоже ощутила прилив радости из-за того, что графиня уехала и им с Кирсти выпала возможность насладиться свободой.

Их взору открылись неисчислимые красоты.

Они прошли над огромным валуном у самого края моря, на котором сидели полчища самых разных морских птиц. Они то слетали, то возвращались на свои насесты, шумно хлопая крыльями и галдя. Валун местные жители называли Дан Бай, что означает «желтый камень», и многие приезжие считали его здешней достопримечательностью.

Мастиф тоже им заинтересовался. По его морде и по тому, какими глазами пес смотрел на птиц, было понятно, что он с удовольствием обследовал бы это место получше. Но Кирсти только крепче взялась за поводок и не дала ему остановиться.

Чуть дальше они вышли к большому круглому провалу, похожему на гигантский колодец, вырезанный на краю скалы, на том месте, где море веками разъедало стены громадной пещеры, пока ее потолок не обрушился, оставив лишь круговую каменную ленту с расселиной посередине, в которую волны били с такой силой, что, когда София решилась подойти к краю, чтобы посмотреть вниз, ей показалось, будто вода под ней кипит.

Кирсти тоже подошла, но держалась дальше на шаг.

— Это Буллерс оф Бьюкен, — назвала она причудливую пещеру с открытым верхом. — Мы ее называем Котел. Корабли, за которыми гонятся каперы, иногда заплывают в Котел и прячутся здесь.

София, боязливо глядя на разбивающиеся о камни яростные волны, подумала, что ни в коем случае не стала бы искать здесь убежища. Хотя какой капер решится сюда заплыть?

— Идем. — Кирсти потянула ее за плащ. — Если ты свалишься в Котел, я окажусь виноватой.

София неохотно отступила от края, и через четверть часа они уже дошли до дома сестры Кирсти, где уселись у огня и принялись на все лады восхищаться новым племянником Кирсти. Малышу шел всего десятый месяц, но глазки его уже проказливо поблескивали, а ямочки на щеках были ничуть не меньше, чем у двух его сестер и старшего брата — никому из них не исполнилось и шести. Однако сестре Кирсти, похоже, такое количество детей было только в радость. Подобно Кирсти, она была миловидна, так же болтлива и еще более улыбчива. Как и обещали Софии, ее овощной суп оказался ароматнее и вкуснее любого супа, который она до сих пор пробовала.

Детей появление мастифа привело в восторг. Они сгрудились вокруг него, совершенно не боясь челюстей, которые могли разорвать взрослого человека. Хьюго, с горделивым видом возлежавший на коврике у камина, стоически сносил их ласки и заигрывания.

Время прошло весело, и когда около полудня София вместе с Кирсти наконец покинула гостеприимный дом, она подумала, что эти часы были потрачены не зря.

— Твоя сестра, кажется, счастлива, — сказала она, когда они вышли, и Кирсти ответила:

— Да, и правильного мужа выбрала. Вся его жизнь — это их дом и семья. Он приключений на свою голову не ищет.

Удивленно двинув бровью, София поинтересовалась:

— А что, Рори ищет?

— Почему ты решила, что я говорю о Рори?

— Кирсти, я же не слепая.

Горничная зарделась.

— Все равно из этого ничего не выйдет. Я-то хочу детей, хочу иметь свой дом, а Рори мечтает совсем о другом. Он, когда видит дорогу, думает только об одном: куда она его приведет. С таким мужчиной жизни не будет.

— Мой отец был таким же, — сказала София. — Только вместо дороги у него было море. Он всю жизнь восторгался морем, волнами без конца и края, и мечтал уплыть вслед за ними в неведомые дали к далеким берегам.

— И уплыл?

— Нет. — Мастиф немного натянул поводок, наклонив голову, чтобы понюхать пучок травы, и София замедлила шаг, приподняв край длинного плаща, который волочился по земле. — Он умер на корабле по дороге в Дарьен. Его тело бросили в воду.

Упоминание о дарьенской трагедии огорчило Кирсти, как огорчало всех шотландцев. Она была еще младше Софии, когда все это произошло, но печальная судьба Дарьена навсегда врезалась в память народа, который вверил будущее благоденствие и независимость нескольким кораблям переселенцев, уплывшим основывать колонию на торговом пути через Америки в Индию.

— Для вашей матери это, наверное, был тяжелый удар, — заметила Кирсти.

— Она не узнала об этом.

Долгие месяцы прошли, прежде чем невеселая весть добралась до Шотландии вместе со слухами о том, что сама колония пришла в упадок и была заброшена. К тому времени из Шотландии отправилась вторая волна колонистов. Мать Софии, прекрасная, яркая женщина, была среди них.

— Ей повезло, — сказала София, рассказав эту историю Кирсти. — Она не выжила в плавании.

Выжившие были горько разочарованы, ибо поселение они нашли беззащитным и покинутым, а на земле, которая обещала принести богатства, царила смерть.

И теперь Джеймс и Мэри Патерсон превратились лишь в имена среди великого множества тех, кого погубила мечта под названием Дарьен.

— Как же ты пережила такое горе? — ахнула Кирсти.

— Я была совсем маленькой. — София не стала говорить о том, что в последующие годы на ее долю выпали куда большие испытания. Кирсти и так уже совсем сникла, а этот день не предназначался для грусти. — А однажды я услышала проповедника, который сказал, что не бывает таких трагедий, которые Господь в своем величии не претворил бы в добро. И вот я здесь, — улыбнулась она. — Выходит, он говорил правду. Если бы мои родители остались живы, я бы никогда не попала в Слэйнс и мы бы не встретились.

— Да! Это была бы настоящая беда, — ответила Кирсти, взяла ее за руку, и они продолжили путь, разговаривая о зловещих вещах.

На этот раз они миновали Буллерс, не останавливаясь, но, когда подошли к Дан Баю и Хьюго снова попытался заставить их задержаться и позволить ему погоняться за летающим ужи ном, Кирсти остановилась и указала в море.

— У Слэйнса стоит корабль.

София посмотрела в том направлении и тоже увидела его: убранные паруса, корпус, покачивающийся на якоре в некотором отдалении от берега.

— Это «Король Вильгельм»?

Кирсти прикрыла глаза ладонью от солнца и медленно покачала головой.

— Нет, это не шотландский корабль.

Снова Софию потянули за руку, но теперь это был не Хьюго, а Кирсти.

— Идем, нам нельзя здесь оставаться. Нужно возвращаться.

София не понимала причину спешки, но чувствовала, как волнение охватывает ее саму, когда она, задыхаясь, бежала по утесу рядом с Кирсти, удерживая на поводке мастифа, который, натянув поводок, заставлял ее бежать еще быстрее.

Она уже могла различить матросов, спускающих на воду шлюпку, в которой сидели несколько человек, и ее ноги неведомо почему припустили еще быстрее. Только бы добраться до замка до того, как сильные весла домчат людей в шлюпке до берега!

Возле сада мастиф все же вырвал из ее руки поводок и, радостно гавкнув, понесся в сторону конюшни. У двери в конюшню стоял Рори. Он пучком сена вытирал пот с боков лошади.

— Мы из Данноттара заметили паруса. Ее светлость уже дома.

— А корабль? — задыхаясь, спросила Кирсти. — Это?..

— Да. А теперь идите в дом, вас двоих ищут.

Он отвернулся и продолжил свою работу, а Кирсти снова потянула Софию за руку:

— Идем.

И они вместе поспешили к двери в кухню, не зная, что их ожидает внутри, не догадываясь, почему этот корабль был таким важным и чего ждать от людей, подплывающих внизу к берегу или даже, возможно, уже высадившихся, — добра или зла.

Глава 8

Открыв глаза, я увидела, что все еще сижу в кресле, окутанном стальной рассветной полумглой, и почувствовала пробирающий до костей холод. Собираясь с мыслями, я осмотрелась и заметила, что лампа, которую я оставляла зажженной, не горит, так же, как и маленький электрообогреватель, включенный в розетку прямо у моих ног. А потом, проснувшись окончательно, я поняла, что случилось. Быстрый осмотр черной коробочки, укрепленной над дверью, подтвердил, что счетчик не крутится. Стрелочки мирно покоились на красной отметке. Я потратила все монетки и теперь осталась без электричества.

Хуже того, я уснула, не подбросив в печь угля, и огонь на кухне тоже погас. Я потрогала дверцу рукой — та даже не была теплой.

Я с чувством выругалась (матери в комнате не было, и услышать меня было некому) и, встав на колени, принялась выгребать давно остывшие уголья и пепел, надеясь, что в ведре еще остался достаточный запас, чтобы развести новый огонь.

Когда, как мы и договаривались, за мной зашел Грэм, я все еще возилась с углем. Должно быть, вид у меня был довольно живописный, когда я открыла дверь: лицо в саже, одежда после ночи, проведенной в кресле, безнадежно измята. Однако он тактично промолчал, и лишь морщинки у глаз, чуть углубившиеся после моих объяснений, указали на то, что он находит в этой ситуации что-то забавное.

— И ко всему прочему эта чертова печка все никак не разжигается, — сокрушенно закончила я. — Из-за того, что она подсоединена к колонке, я даже воды не могу нагреть, чтобы помыться, и…

Грэм не дал мне закончить.

— Вы хорошо выглядите, — успокаивающим тоном произнес он. — Может, наденете что-нибудь потеплее на рубашку? А я пока займусь печкой, хорошо?

Я посмотрела на него с благодарностью.

— Хорошо.

Переодеваться я не стала, просто натянула на рубашку свитер. Потом оттерла лицо и, невзирая на холод, мокрой расческой привела в порядок волосы. Когда я с этим покончила, мое отражение в зеркале стало чуточку более узнаваемым. Вид у меня был не совсем тот, в котором я хотела предстать перед ним, но по крайней мере что-то терпимое соорудить удалось.

Вернувшись на кухню, я застала Грэма кипятящим воду на маленькой электроплите. Воздух уже немного прогрелся (он успел разжечь огонь в «Аге»), а лампа в гостиной у кресла снова горела. Я подошла к ней и вынула вилку из розетки.

— Спасибо, — сказала я.

— Не за что. Вы, надо полагать, еще не завтракали? Вам нужно поесть перед выходом. Путь нам предстоит неблизкий. Вы что пьете, чай или кофе?

Он шарил по шкафчикам с уверенностью человека, который знает, где что лежит, и мне вдруг стало интересно, жил ли он когда-нибудь здесь один, как Стюарт. То, что здесь жил Стюарт, меня не трогало, чего нельзя было сказать о мысли о том, что в маленькой темной спальне, в моей кровати мог когда-то спать Грэм. Прогнав из головы залетные фантазии, я спросила совсем о другом:

— Как вы запустили счетчик? — В наши дни все-таки редко встретишь человека с карманами, набитыми пятидесятипенсовыми монетами.

— Есть одна хитрость, — сказал он, улыбаясь. — Меня Стю научил, и я дал торжественную клятву, что никому ее не открою. Тем более этого не следует рассказывать отцовским постояльцам. — Он снял с плиты чайник и снова поинтересовался: — Вам чай или кофе?

— О, кофе, пожалуйста.

Он взял сковороду, поджарил яйца и тосты и, украсив все это кусочком сыра, подал мне.

— Это вам придаст весу. Чтобы вас ветром не унесло с дороги.

Взяв сковородку, я посмотрела в окно.

— По-моему, ветра нет.

— Ешьте завтрак.

Сделав и себе кофе, остатком горячей воды он помыл сковородку. Я же наблюдала за ним, спрашивая себя, когда мужчина последний раз готовил для меня еду и мыл за мной посуду.

Я спросила:

— А где Ангус? Как его лапа?

— Рана несерьезная, но, если бы он пошел со мной до Буллерс, стало бы хуже. Я его на день с отцом оставил. О нем не волнуйтесь. Отец всегда кормит его сосисками до отвала. — Он прополоскал сковороду и поставил ее на сушилку.

Услышав название Буллерс, я замерла с тостом в зубах. «О черт!» — подумала я. Я ведь еще не записала свой сон. Ночью мне приснился длинный изумительный сон, полный интересных событий, а я взяла и потеряла его просто потому, что не удосужилась записать. Все, теперь он пропал. Может быть, если сконцентрироваться, отдельные фрагменты еще удастся вспомнить, но я по опыту знала, что диалоги напрочь стираются из памяти, если их не записывать сразу же.

Я вздохнула и сказала себе, что не стоит из-за этого расстраиваться, что такое иногда случается и поделать с этим ничего нельзя. Просто, когда я проснулась от холода, меня отвлекло другое, более важное дело — как не замерзнуть насмерть в собственной гостиной.

Сейчас в комнате стало намного теплее, но был ли тому причиной огонь в печи или тот факт, что в нескольких футах от меня стоял Грэм Кит, я не знала. Он подошел к столу, чтобы посмотреть на разложенные планы Слэйнса.

— Откуда это у вас?

— Это мне доктор Уэйр дал на время.

— Дуглас Уэйр? Как вы с ним познакомились?

— Ваш отец направил меня к нему.

— Ах да. — По его лицу скользнула улыбка, полная сыновней снисходительности. — У отца есть связи. Дай ему время, и он вас с половиной деревни сведет. И что вы думаете о докторе Уэйре?

— Он понравился мне. И его жена тоже. Они угостили меня виски. — Тут я поняла, что это прозвучало так, будто эти два факта связаны, поэтому запнулась. — Доктор очень много рассказал мне об истории замка и о графах Эрроллах.

— Да, мало найдется такого, чего он не знает о замке.

— То же самое он сказал о вас, — вставила я. — И еще о якобитах.

— Да? — Его брови заинтересованно приподнялись. — А что еще он обо мне рассказал?

— Только то, что считает вас тоже якобитом.

Он не улыбнулся, но в уголках глаз появились складочки.

— Да, в этом есть доля правды. Если бы я родился в другое время, — сказал он, — я бы наверняка стал одним из них. — Он провел пальцами по краю плана Слэйнса и спросил: — А с кем еще отец хочет вас познакомить?

Я рассказала, кого могла вспомнить, и закончила экскурсией с водопроводчиком.

Тут Грэм все-таки улыбнулся.

— Если хотите, я могу вас как-нибудь повозить по окрестностям.

— Вы что, лучше водите машину?

— Да, — ответил он. — Естественно. Я по воскресеньям постоянно вожу старушек в церковь. Так что вам нечего бояться.

Я подумала, что отправилась бы с ним куда угодно. Не знаю, что стало бы с моей мамой, узнай она, что я собираюсь ходить по прибрежным тропинкам с почти незнакомым мужчиной. Но я инстинктивно чувствовала, что Грэм сказал правду — рядом с ним мне нечего бояться.

Для меня это было непривычное чувство, и ощущать подобное казалось как-то странно, но мне это понравилось. Мне нравилось, как он шел рядом со мной, близко, но не слишком, и то, как он позволял мне уходить чуть вперед по тропинке, чтобы я могла задавать шаг.

Мы спустились по Уорд-хиллу и оказались в том самом овраге с ручьем под переплетенными деревьями, через который я уже проходила с Джейн два дня назад, когда мы двигались из деревни в Слэйнс. Сегодня было суше, и ботинки мои скользили не так сильно, когда мы перешли маленький мост и стали подниматься вверх, пока снова не оказались на уровне вершин утесов.

Впереди виднелись развалины Слэйнса с квадратной башней, одиноко возвышавшейся на углу над морем. Глядя на окна, я попыталась решить, какое из них должно принадлежать Софии. Мне хотелось зайти на пару минут в замок, но этим утром другая пара гуляла вокруг его стен — шумные смеющиеся туристы, и атмосфера была не та. Грэм, похоже, тоже это почувствовал, потому что даже не замедлил шаг, повернулся спиной к Слэйнсу и продолжил путь по берегу.

Ступив на новый для меня участок дороги, я почувствовала некоторое беспокойство. Нет, сам процесс ходьбы меня не волновал — для человека, привычного к ходьбе по бездорожью, тут не было ничего сложного, — дело было в странном ощущении, будто все вокруг, вся окружающая природа мне знакома. В жизни у меня случались дежавю. Такое происходит почти со всеми людьми. Время от времени мне казалось, что уже когда-то такое со мной происходило или точно такой же разговор уже когда-то велся. Но те ощущения были мгновенными. Никогда еще у меня не было такого продолжительного, непрерывного впечатления, скорее даже уверенности, что я уже ходила по этой дороге/ Что вон там, если посмотреть направо, окажется…

— Дан Бай, — сказал Грэм, остановившись у меня за спиной на тропинке. — Это означает…

— …желтый камень, — медленно закончила я.

— Да. А желтый он из-за помета морских птиц, которые гнездятся на нем. Весной их там столько, что за ними самого камня не видно, а шум стоит такой, что оглохнуть можно.

Сейчас, зимой, камень был почти пуст, лишь несколько чаек стояли на нем с угрюмым видом, не обращая на нас внимания. Но я слышала у себя в голове крики морских птиц. Я видела их. Я помнила их…

Нахмурившись, я отвернулась и продолжила путь, все еще охваченная сильнейшим чувством, будто точно знаю, куда иду. С таким же ощущением я могла бы идти по улицам родного города, в котором выросла.

И без подсказок Грэма я знала, что мы уже приближаемся к Буллерс оф Бьюкен. Поначалу ничего примечательного вокруг не было видно, если не считать группки коттеджей, прилепившихся к самому краю другого оврага, и дороги перед ними, которая, извиваясь, поднималась на нечто, похожее на обычный бугор. Вот только еще даже до того, как мы ступили на эту дорогу, я уже знала, что нас ждет наверху. Ни разу не побывав здесь, я знала, что увижу круглый провал, напоминающий огромный колодец, прорезанный в крае скалы, где море разъедало стены гигантской пещеры, пока потолок ее не обрушился, оставив трещину у входа, через которую волны пробивались с такой силой, что, когда я подошла к краю и посмотрела вниз, мне показалось, будто вода подо мной кипит.

Грэм стоял рядом со мной, засунув руки в карманы. Он тоже казался частью воспоминаний, и я подумала, что, наверное, нечто подобное ощущают люди, когда сходят с ума.

Он говорил. Мое сознание с трудом улавливало его рассказ об истории Буллерс, о том, что название это скорее всего происходит от французского слова bouilloire[6] или даже от обычного английского boiler[7], и о том, как в старину небольшие суда заплывали сюда, спасаясь от каперов или от шотландского патруля, если везли контрабанду.

Какая-то часть моего разума спокойно слушала, но в другой мысли бурлили так же яростно, как вода подо мною. Не думаю, что Грэм это заметил, но, заведя рассказ о том, как они с братом однажды объехали на велосипедах вокруг всего провала, прямо по гребню, когда были моложе и смелее, и как он чуть не потерял равновесие на узком приподнятом участке земли недалеко от того места, где мы сейчас стоим, он вдруг замолчал и внимательно посмотрел на меня.

— Вам нехорошо? — спросил он.

Я солгала:

— Не очень люблю высоту.

Он не двинулся и не вытащил руки из карманов, лишь посмотрел на меня, улыбнулся своей пиратской улыбкой и сказал просто:

— Не волнуйтесь. Я не позволю вам упасть.

Но я знала, что уже поздно. Я уже упала. Провалилась в какую-то неведомую пропасть. Однако я не могла рассказать ему о том, что чувствовала по дороге сюда и что продолжала чувствовать. Это было какое-то безумие. Он бы убежал от меня без оглядки.

Ощущение дежавю не покидало меня всю долгую дорогу домой, оно даже усилилось, когда я увидела фронтоны Слэйнса, и потому я была рада, когда мы миновали место, откуда его было видно, и спустились в заросший деревьями овраг. На мостике через ручей мне показалось, что Грэм на секунду задержался, и у меня появилась надежда, что он сейчас предложит свернуть направо и зайти в паб пообедать, но он просто поднялся вместе со мной на Уорд-хилл. Там мы прошли по торчащим из земли пучкам травы и остановились у коттеджа.

Он молчал, разговор начать было не с чего, поэтому я, чтобы заполнить паузу, пробормотала что-то насчет того, что прекрасно провела время.

— Рад за вас, — сказал он. — Я тоже получил удовольствие.

Я прочистила горло.

— Не хотите зайти? Выпьем кофе, посидим?

Стюарт, в чем я не сомневалась, ухватился бы за это «посидим», но Грэм воспринял мое предложение буквально.

— Не могу сегодня. Мне нужно возвращаться в Абердин. Меня ждет целая стопка контрольных, которые нужно проверить.

— А…

— Но на следующей неделе, на выходных, если хотите, я все же свожу вас на экскурсию.

— Да, конечно, — ответила я как-то чересчур поспешно.

— Вам когда удобнее, в субботу или в воскресенье?

— Не важно.

— Тогда договоримся на субботу. Мы опять заедем за вами в десять, если это для вас не слишком рано.

— Мы? — удивилась я.

— Ангус и я. Он любит кататься на машине. Если я его не возьму с собой, он мне этого не простит.

Я улыбнулась и сказала, что это время меня вполне устраивает. Вежливо поблагодарив его еще раз и попрощавшись, я вошла в дом. Однако, едва я закрыла за собой дверь, мою степенность как рукой сняло, рот у меня растянулся до ушей, как у школьницы, вернувшейся со свидания. Шмыгнув на кухню и остановившись немного в отдалении от окна, чтобы он не дай бог меня случайно не заметил, я принялась наблюдать. Он поднял с тропинки камешек и ловко метнул его в море. Потом пнул носком ботинка пучок травы и с довольным видом стал спускаться вниз в сторону дороги.

Садясь за письменный стол, я не питала особых надежд.

Все важное вылетело из памяти, я знала это. Приснившийся ночью сон давно выветрился из сознания. Пытаться вспоминать было бесполезно.

Но когда я включила компьютер и мои пальцы коснулись клавиатуры, моему удивлению не было предела. Оказалось, что я вовсе ничего не забыла. Все было в голове, каждая мелочь, каждая подробность, только они до поры до времени спали где-то в подсознании. Набирая текст, я вспоминала каждую приснившуюся мне сцену. За все годы сочинительства со мной никогда не происходило ничего подобного. Это было как… Наверное, так себя чувствует медиум, когда настраивается на волну мертвых.

История вытекала из подсознания чистым бойким ручейком. Я видела злобное лицо Билли Уика, садовника, и улыбку сестры Кирсти, видела ее детей, играющих вокруг умиротворенного мастифа. Я чувствовала грусть Софии, когда она рассказывала о родителях, и волнительный трепет, пробежавший по ее телу, когда она увидела стоявший на якоре корабль, и безумное смятение, охватившее ее, когда она бежала с Кирсти к замку и услышала предупреждение Рори о том, что их уже ищут.

И сегодня я не только записала сон, но и добавила кое-что от себя.

IV

София даже не успела переодеться, когда графиня позвала ее к себе. Едва она вошла в свою комнату и увидела себя в зеркале — редкостный беспорядок на голове, лицо все еще горит огнем после безумного бега по утесу, — почти в тот же миг явилась Кирсти, такая же запыхавшаяся, с известием о том, что графиня просит ее присоединиться к ней в гостиной.

— Я не могу идти в таком виде.

— Да у тебя хороший вид, волосы только поправить надо. — Уверенной рукой горничная Софии пригладила растрепанные ветром локоны и заколола их должным образом на голове. — А теперь ступай. Она уже ждет.

— Но у меня платье все в грязи.

— Она этого не заметит, — заверила ее Кирсти. — Ступай же.

София вышла из комнаты и спустилась в гостиную. На лице графини было написано спокойствие, но она стояла у окна так, словно чего-то ждала и не хотела сидеть, когда это придет. Она протянула к Софии руки и улыбнулась.

— Подойди, постой рядом со мной, дитя мое. Сегодня мы ждем гостей, которые, возможно, задержатся у нас на месяц или даже больше. Я хочу, чтобы ты была рядом со мной, когда я буду их приветствовать.

София была удивлена и тронута одновременно.

— Спасибо, это честь для меня.

— Ты член этой семьи, — просто пояснила графиня, — и тебе подобает стоять там, где стояли бы мои дочери, если бы не вышли замуж и не уехали. — Графиня замолчала, словно взвешивая свои следующие слова. — София, в ближайшие месяцы в этих стенах ты увидишь и услышишь многое. Я молюсь, чтобы ты все поняла и нашла способ сохранить это в тайне.

В коридоре послышались тяжелые шаги и голоса, потом отворилась дверь, вошла Кирсти и объявила:

— Миледи, полковник Хук и мистер Мори.

Последовавший за этим краткий миг навсегда остался в памяти Софии.

В гостиную ступили двое мужчин, но заметила она лишь одного. На человека, который вошел первым, держа в руке шляпу, и направился к графине, София обратила внимания не больше, чем на тень. Взгляд ее был устремлен на того, который вошел вторым и замер в двух шагах от двери, как солдат по стойке смирно.

Он был красив. Не слишком высок, но с широкими плечами и мускулистыми ногами человека, который привык своим трудом зарабатывать на хлеб, а не жить праздной, сытой жизнью. Голову его украшал парик, как того требовала тогдашняя мода от всех джентльменов. Но, если большинство мужчин носили парики длинные, до плеч, его головное украшение было коротким впереди и по бокам, сзади же виднелась аккуратная косичка, перевязанная лентой. Одет он был в кожаный военный камзол желтого цвета, без воротника и рукавов, с разрезами для верховой езды и длинным рядом пуговиц-шариков. Сзади под плечами к камзолу был пристегнут черный плащ, который наполовину скрывал саблю, висевшую на широкой портупее, перекинутой через правое плечо. Руки его прятались под рукавами рубахи, на шее был повязан платок, а облегающие бриджи доходили до колен. Дальше шли плотные высокие кавалерийские сапоги, а не чулки и туфли с пряжками, как было принято.

Софии он показался гордой, непреклонной личностью, хотя серые глаза на привлекательном бесстрастном лице не были лишены доброты. Они обратились на нее, и она не смогла отвести взгляд.

Правильнее сказать, едва не задохнулась. И потому была рада, когда графиня наконец произнесла ее имя, представляя ее первому мужчине, который теперь стоял совсем близко к ней.

— Полковник Хук, позвольте представить: София Патерсон, племянница моего покойного двоюродного брата. Она приехала жить в Слэйнс и озарила мои дни.

Полковник Хук превосходил своего спутника ростом, и наряд его отличался большим изяществом: рукава и края его камзола были оторочены дорогими кружевами. Его высокий парик был более привычен Софии, и держался полковник как джентльмен.

— К вашим услугам, — сказал он, склоняясь над ее рукой. София про себя отметила его приятный ирландский выговор. Полковник обратился к графине: — Я же хочу представить вам своего дорожного компаньона, мистера Мори. Он брат лэрда Аберкарни.

— Мы знакомы. — Графиня улыбнулась и обратилась к молчавшему мистеру Мори: — Это было чуть меньше четырех лет назад, в Эдинбурге. Вы путешествовали с вашим дядей и, если мне не изменяет память, доставили мне кое-какие письма моего мужа.

Он кивнул и прошел по комнате, чтобы чинно приветствовать графиню. София ждала, скромно опустив глаза, а потом его гулкий шотландский голос произнес:

— Госпожа Патерсон, к вашим услугам. — Он взял ее руку своими крепкими пальцами, и от этого короткого быстрого прикосновения по ее телу пробежала какая-то теплая, волнующая волна. Она пробормотала в ответ что-то невразумительное.

Полковник Хук сказал графине:

— Насколько я понимаю, ваш сын сейчас не с вами в Слэйнсе?

— Нет. Но мы ожидаем его возвращения со дня на день, и у меня есть несколько его писем, которые он просил передать вам. — Тон ее сделался серьезным. — Вам известно, что парламент утвердил унию?

Для Хука эта новость, похоже, не была неожиданной.

— Я боялся этого.

— Это вызвало крайнее недовольство у простых людей, и теперь пэры, другие лорды и члены парламента — все вернулись в свои родовые имения. Только мой сын, граф Маришал и его сиятельство герцог Гамильтон все еще остаются в Эдинбурге. Последние двое, как мне сказали, серьезно больны и не в состоянии путешествовать.

— Печально это слышать, — нахмурившись, произнес Хук. — Я писал герцогу Гамильтону до отплытия. Просил прислать сюда толкового человека мне в помощь.

Графиня кивнула.

— Он выполнил вашу просьбу. Прислал некоего мистера Холла, священника, который любезно выступил в роли проводника для госпожи Патерсон, когда они путешествовали из Эдинбурга. Мистер Холл согласился задержаться у нас и дожидался вас месяц, но дольше ждать не мог.

Хука это известие, похоже, огорчило.

— Нам на несколько недель пришлось задержаться в Дюнкерке, ждали попутного ветра.

«Дюнкерк, — подумала София. — Значит, они прибыли из Франции». И бледное лицо Хука говорило о том, что плавание было не из легких.

Графиня, женщина проницательная, как видно, пришла к таким же выводам, потому что сказала полковнику Хуку, что их задержка не имеет значения.

— Однако вы оба, должно быть, устали в дороге. Полковник, прошу вас, прочитайте письма и отдохните. У нас еще будет время поговорить.

— Благодарю вас. Путешествия на корабле никогда не сказывались на моем здоровье лучшим образом. Самую норовистую лошадь под собой я предпочту любому, даже самому тихому морю.

София храбро посмотрела туда, где в терпеливом молчании стоял мистер Мори, и заметила, что на его здоровье морское путешествие не сказалось никоим образом. Он, похоже, мог простоять так целый день, давая возможность другим продолжать разговор. Она вспомнила, как когда-то говорил ее отец: «Мужчины, которые наблюдают и мало говорят, часто бывают умнее тех, кому служат». У нее появилось чувство, что в случае с этим мужчиной так и есть.

Почувствовав ее внимание, Мори медленно перевел на нее взгляд своих серых глаз, и снова она не смогла отвернуться.

— Пойдем, София, — сказала графиня. — Нашим гостям нужен покой. — Очаровательно улыбнувшись, графиня с изящным поклоном оставила джентльменов. София последовала ее примеру, на этот раз не осмелившись оглянуться.

Успокоение она нашла в маленькой угловой комнате для рукоделия, где час или около того усердно работала иголкой, пытаясь не думать ни о чем другом. Пальцы ее уже были совсем исколоты, когда она наконец сдалась и пошла искать Кирсти, надеясь, что дружеское общение поможет там, где не помогло одиночество.

В это время дня, когда в доме были гости, Кирсти должна была накрывать на стол в обеденном зале, но ее там не оказалось. София в некотором замешательстве стояла посреди зала, когда в ее мысли вторгся приближающийся шум из коридора: шуршание женского платья в сопровождении более мужественных размеренных шагов.

Голос графини Эрролл был серьезен:

— Что ж, полковник, я советую вам не торопиться. Уверяю вас, вы увидите, что за эти месяцы его положение значительно изменилось. Весь мир его покинул, все, кто был ему предан, открыто отвернулись от него. Есть подозрение, что он состоит в переписке с двором в Лондоне, поэтому, если хотите довериться ему, будьте настороже.

Они уже почти подошли к открытой двери. София расправила платье, соединила перед собой руки и приготовилась объяснять, почему она здесь находится, ибо посчитала, что они должны войти в гостиную. Но они не вошли. Шаги и шуршание, не останавливаясь, последовали дальше, и, когда Хук заговорил снова, он был уже слишком далеко, чтобы разобрать слова.

София с облегчением перевела дыхание. Она не собиралась подслушивать чужие разговоры, и ей было бы неприятно, если бы графиня узнала, что это произошло, пусть даже случайно. Она закрыла глаза, выждала минуту и вышла в коридор, намереваясь продолжить поиски Кирсти.

С какой стороны появился мистер Мори, она не поняла. Так же, как не поняла, каким образом его сапоги могли ступать по половицам совершенно бесшумно. Она поняла лишь то, что, когда она вышла из обеденного зала, он был там, и, если бы он не схватил ее молниеносно за плечи, от столкновения пострадало бы не только ее самообладание.

Он тоже явно не рассчитывал встретить ее здесь, ибо первым его побуждением было выругаться, но он оборвал проклятие на полуслове и попросил прощения.

— Я не ушиб вас?

— Вовсе нет. — Она быстро (пожалуй, даже слишком быстро) высвободилась из его рук. — Это я виновата. Нужно смотреть, куда идешь.

С такого близкого расстояния он казался еще более высоким. Если бы она смотрела прямо перед собой, ее взгляд пришелся бы аккурат на его горло над узлом шейного платка. Свой желтый камзол он сменил на сюртук из зеленой вязаной ткани с серебряными пуговицами. Выше она не смотрела.

Его, похоже, заинтересовал ее акцент.

— У вас не эдинбургский выговор, — заметил он.

Она секунду не могла понять, почему он об этом заговорил, а потом вспомнила, что графиня днем рассказала мужчинам, что мистер Холл приехал с нею из Эдинбурга. Удивленная тем, что мистер Мори обратил внимание на подобную мелочь, она сказала:

— Да. Я просто там останавливалась во время путешествия.

— Откуда же вы родом?

— Из Вестерн-ширс. Вы, наверное, не знаете этого города.

— Возможно, вы удивитесь широте моих познаний.

Тогда она ответила ему, и он кивнул.

— Да. Это рядом с Керкубри, не так ли? — Она почувствовала на себе его взгляд. — Так вы пресвитерианка?

Она не могла ответить, что была никем, что, живя в доме дяди, давно утратила веру, поэтому сказала уклончиво:

— Мои родители ими были и крестили меня в этой вере, но воспитывали меня тетя и дядя — приверженцы епископальной церкви.

— Это все объясняет.

Любопытство наконец заставило ее посмотреть вверх. Оказалось, он улыбался.

— Что это объясняет?

— У вас не такое недовольное и осуждающее лицо, какое бывает у пресвитериан, — ответил он. — Да и богобоязненная юная особа, которая прилежно ходит в церковь, не станет бегать сломя голову по горам на глазах у Господа и всего мира. Или это не вас я видел сегодня, когда мы подплывали к берегу?

Она посмотрела на него, но ничего не ответила, ибо было совершенно ясно, что отвечать не требуется.

— Не смотрите на меня так, — сказал он. — Поверьте, вас за это не казнили бы, даже если бы я рассказал об этом кому-нибудь. Однако в будущем, если захотите не посвящать никого в свои тайные удовольствия, лучше смывайте пятна грязи с платья, прежде чем встречать гостей.

Одарив ее этим ценным советом, он с торжественным видом поклонился и оставил ее одну в полумраке коридора. Она же…

Телефон громко прозвонил во второй раз. Как ножницы, вспарывающие материю, он оборвал поток слов, сбил настроение. Я со вздохом встала и пошла снимать трубку.

— Я не вовремя? — раздался голос отца на другом конце провода.

Я солгала:

— Нет, что ты. Я просто заканчивала одну сцену. — Я уже начала отходить от писательского транса и понимать, кто я, где я и с кем разговариваю. И тут же заволновалась, потому что отец почти никогда не звонил мне. — Что-то случилось?

— Нет, у нас все в порядке, просто ты спрашивала о Макклелландах. Я в последнее время ими почти не занимался, но решил, что могу заглянуть в Интернет, посмотреть, что там есть по этому вопросу в МГИ.

МГИ, или «Международный генеалогический индекс», был одним из самых полезных ресурсов для исследователей фамильной истории. Он был создан Церковью Святых Последних Дней, члены которой по всему миру собирали записи о рождениях и браках, содержащиеся в церковных книгах. Они снимали страницы этих книг на микропленку, переписывали и позже индексировали их. Теперь, с появлением Интернета, списки эти стали доступнее, к огромной радости моего отца.

Архив постоянно пополнялся. Когда отец последний раз искал в нем Макклелландов, он так и не смог найти записей о нашихМакклелландах, тех, что упомянуты в семейной Библии. Но на этот раз…

— Я нашел его, — заявил отец. Голос его звучал торжественно, как у человека, сделавшего важное открытие, которое я, в чем он нисколько не сомневался, должна была понять и всецело разделить. — С прошлого обновления они обработали еще несколько церквей. Сегодня я захожу в Сеть и вижу: Дэвид Джон Макклелланд женился на Софии Патерсон 13 июня 1710 в Керкубри. Это наш! Я заказал микрофильм, чтобы рассмотреть все получше, но вряд ли найду там что-нибудь еще. Шотландские метрические книги совершенно не похожи на североирландские, в них даже не записывались имена родителей жениха и невесты. Но кто знает? Будем надеяться.

— Пап, отличная новость! — сказала я, хотя после написанного мне было не очень приятно вспоминать, что София Патерсон в действительной жизни вышла замуж за человека, происходившего скорее всего из обычной пресвитерианской семьи.

— Но это еще не все, — продолжил отец. — Поэтому я тебе и звоню.

— Да?

— Да. Помнишь, ты говорила, что придумала для своей Софии — ну, этой, из твоей новой книги — год рождения… Кажется, 1689, верно?

— Да, верно.

— Так вот, в МГИ я нашел запись о крещении некой Софии Патерсон в декабре 1689 года в Керкубри. Как тебе такое совпадение? Правда, сейчас мы не можем знать наверняка, что это нашаСофия. Не хватает других источников. Если бы мы знали имя отца нашей Софии, мы могли бы хотя бы сверить его с именем отца на крещении…

— Джеймс Патерсон, — вырвалось у меня.

— Вообще-то да, там указано «Джеймс», — сказал отец, но он был слишком возбужден, чтобы подумать, будто я говорю серьезно.

У нас в семье шутили: когда обнаруживается какой-нибудь наш новый предок, он обязательно оказывается либо Джоном, либо Джеймсом, или, что случалось крайне редко, Дэвидом. Все это — очень распространенные имена, что значительно затрудняло отцовские генеалогические изыскания. В городе могла жить целая армия Джеймсов Макклелландов, и нам приходилось кропотливо собирать сведения о каждом из них, чтобы установить нашего прародителя. «Нам в роду, — всегда говорил отец, — не хватает какого-нибудь Октавия или Горация».

Отец продолжил:

— Я по-быстрому просмотрел тот сайт по шотландским завещаниям, но там, разумеется, столько Джеймсов Патерсонов, что нашего вычислить невозможно. Я не знаю, когда он умер, а даже если бы знал, все равно, чтобы мы могли найти его завещание, он должен был оставить что-нибудь Дэвиду Джону Макклелланду или упомянуть свою дочь Софию Макклелланд. Только так можно определить связь между ними.

— А ты не помнишь, среди тех завещаний не было заверенных примерно в 1699 году? — спросила я, хотя подспудно боялась услышать ответ.

Он помолчал.

— Почему в 1699?

Про себя я подумала о том, как София, мой персонаж, рассказывала Кирсти о своем отце и о его смерти на борту корабля по дороге в Дарьен. А первая шотландская экспедиция в Дарьен, если мне не изменяет память, отправилась в 1699 году. Но вслух сказала:

— Просто так. Не обращай внимания, — и заговорила о другом.

Разговор продолжался недолго, и, когда мы попрощались, я пошла на кухню делать кофе. У меня еще оставалась надежда, что порция кофеина поможет мне возобновить работу с того места, где меня прервали.

Не получилось.

Я сидела и бездумно смотрела на мерцающий на мониторе курсор, когда снова позвонил отец.

— Говори, что ты знаешь такого, чего не знаю я? — огорошил меня он.

— Что?

— Я снова зашел на сайт о шотландских завещаниях и обнаружил там завещание Джеймса Патерсона, датированное 1699 годом. Он одну треть своего имущества оставил жене Мэри, а вторую разделил между дочками Анной и Софией. — Отец осуждающе помолчал. — Это, конечно, совершенно не означает, что он каким-то образом связан с нами или что его София — та самая София, которая позже стала женой Дэвида Джона Макклелланда, и все же… Как ты угадала год?

Я прокашлялась.

— А кому он оставил последнюю, третью часть?

— Что?

— Последнюю часть своего состояния? Кому он ее оставил?

— Другу. Не помню, как его… А нет, вспомнил. Джон Драммонд.

Настала моя очередь замолчать.

— Кэрри? — раздался в трубке голос отца. — Ты там?

— Там.

Но это было не совсем так, потому что часть меня, я это чувствовала, полетела обратно сквозь тьму к юной девушке по имени София, живущей в доме строгого, не расположенного к ней дяди Джона Драммонда, и мечтающей о бескрайних зеленых полях, которые когда-то расстилались перед ней, об утренней прохладе, которая наполняла сердце безотчетным счастьем, и о матери, которая жила только в ее воспоминаниях.

Глава 9

В этот утренний час в Каслвудском лесу было тихо. Грачи не суетились в кронах деревьев, хоть я и приметила нескольких, примостившихся на самом верху на голых узловатых ветках и молча провожающих меня взглядом.

Садовые гномы, сегодня более приветливые, насмешливо глазели на меня из своего укрытия у дорожки, ведущей к двери аккуратного домика с выбеленными стенами. Доктор Уэйр тоже был рад моему приходу.

— Как продвигается книга? — спросил он, пропуская меня в переднюю, наполненную уютом и ощущением старины.

— Хорошо, спасибо.

Он повесил мою куртку на вешалку.

— Проходите в кабинет. Элси только что отправилась с подругой в Питерхед за покупками. Она расстроится из-за того, что не встретилась с вами.

Все говорило о том, что он собрался в полной мере насладиться часами одиночества: у кожаного кресла в кабинете — аккуратная стопка книг, на журнальном столике замер в ожидании один из больших граненых стаканов, из которых мы пили при первой встрече, с щедрой порцией виски. Заметив мой взгляд, доктор Уэйр пояснил:

— Утренние пять капель. Люблю, знаете, начинать день, как это делали в старину. Терпеть не могу раскисшие хлопья на завтрак.

Я улыбнулась.

— Мне казалось, утренние пять капель — это эль с тостом.

— Тост я уже съел. И в Шотландии у нас все немножко по-другому делается. Мужчина может на завтрак выпить эля и съесть тост, но он не будет мужчиной, если не закончит глотком доброго шотландского виски.

— Понятно.

Он тоже улыбнулся.

— Но вам я могу заварить чай.

— Я бы и сама не отказалась от пяти капель, если вы не против.

— Конечно. — Брови его едва заметно приподнялись, но он совсем не выглядел изумленным, когда я, как и в прошлый раз, села в чинцевое кресло у окна и поставила рядом свой стакан для виски.

— Итак, — промолвил он. — Что вас привело ко мне этим утром?

— Вообще-то у меня вопрос.

— Что-то насчет Слэйнса?

— Нет. Насчет медицины.

Он удивился.

— Медицины?

— Я просто… — Это оказалось сложнее, чем мне думалось. Я взяла стакан. — Это имеет отношение к памяти.

— О чем именно вы говорите?

Ответить на этот вопрос без пространного рассказа было невозможно, и я начала с самой книги, с того, что никогда раньше со мной не происходило ничего подобного, и с того, что у меня появлялось ощущение, будто я пишу не для того, чтобы излагать свою историю, а скорее для того, чтобы самой следить за ее развитием. Еще я рассказала ему, как выбрала Софию Патерсон, которая была моим предком, на роль главного персонажа.

— Она родом не отсюда, — сказала я, — а из окрестностей Керкубри, это на западе. Я ввела ее в рассказ только из-за того, что мне нужен был кто-нибудь, какая-нибудь женщина, которая могла бы связать всех исторических персонажей.

Доктор Уэйр, как все хорошие доктора, слушал, не перебивая, но тут он кивнул, показывая, что понимает меня. Я продолжила:

— Вся закавыка в том, что кое-что из написанного мной, оказывается, происходило в действительности.

И в качестве примера я рассказала о том, как угадала имя капитана Гордона, и о том, что нарисованный мною план замка полностью совпал с тем планом, который он мне дал. Рассказала я и о своей вчерашней прогулке вдоль берега. О том, что я была там не одна, я не упомянула, описала лишь охватившее меня ощущение, что уже когда-то здесь ходила.

— Но в этом ничего страшного нет, — говорила я, — потому что я не сомневаюсь: у всего этого есть какое-то простое объяснение. Я провела очень много исследований, готовясь к этой книге, и, наверное, прочитала где-то все эти подробности, увидела какие-нибудь фотографии, а теперь просто вспоминаю то, что когда-то знала, но забыла. Но… Как бы это сказать, чтобы не показаться сумасшедшей? Но некоторых деталей того, что я написала, я попросту не могла знать. Об этом я не могла нигде прочитать. — Я рассказала о совпадении года рождения Софии и смерти ее отца, о его завещании, которое дало нам имя ее дяди. — Мой отец нашел эти документы, узнал эти даты только потому, что я сказала ему, где искать. Вот только мне неизвестно, откуда я сама это узнала. Как будто… — Я снова замолчала, подыскивая слова, а потом, поскольку иного выхода не оставалось, задержала дыхание и нырнула как в омут с головой: — Мой отец все время говорит, что я так люблю море, потому что оно у меня в крови, потому что наши предки были корабелами из Белфаста в Северной Ирландии. Он, конечно, это не буквально имеет в виду, но, после того, что произошло, я думаю: бывает ли такое на самом деле? Может ли быть у человека генетическая память?

Глаза доктора за стеклами очков сделались серьезными.

— Вы имеете в виду, можете ли вы обладать воспоминаниями Софии?

— Да. Такое возможно?

— Любопытно, — произнес он и на минуту задумался. Потом снова заговорил: — Современная наука пока не полностью понимает, как работает память. Мы даже не понимаем, как она формируется или когда начинает работать — после рождения или еще в утробе. Можем ли мы, люди, как вы говорите, нести память в генах? Психологи юнгианской школы скажут, в широком смысле, что подобная вещь существует; что некоторые из нас обладают знаниями, основанными не на опыте, а на опыте наших общих предков. В их представлении это своего рода глубинный инстинкт, — пояснил он. — То, что Юнг называл «коллективное бессознательное».

— Я слышала этот термин.

— Теория спорная, хотя и объясняет до определенной степени действия некоторых приматов, как, например, шимпанзе, которые, вырастая в неволе и не имея никаких контактов с сородичами, от которых могли бы чему-то научиться, тем не менее демонстрируют навыки, которые ставят исследователей в тупик. Они могут, например, использовать камень, чтобы расколоть скорлупу ореха, и прочее. Однако большинство постулатов теории Юнга невозможно подтвердить или опровергнуть. Грубо говоря, он считает, что, скажем, свойственный почти всем людям страх высоты мог быть передан нам каким-нибудь бедным, незадачливым доисторическим человеком, который грохнулся с горы, но выжил, чтобы запомнить этот урок. Весьма сомнительное предположение, — заявил он. — Да и потом, «коллективное бессознательное» не имеет отношения к вспоминанию каких-то определенных событий.

— У меня они очень определенные, — уточнила я.

— Это я понял. — Он снова оценивающе посмотрел на меня, словно я была пациенткой на приеме. — Если это было дежавю, я бы направил вас завтра к специалисту. Дежавю может быть побочным эффектом некоторых видов эпилепсии или свидетельствует о повреждении мозга, но такое бывает реже. Однако то, о чем вы говорите, — это нечто большее. Когда это началось?

Прикинув в уме, я ответила:

— Наверное, когда я впервые увидела замок.

— Это интересно.

— Почему?

— Вы упомянули, что та женщина, ваш предок, родом с западного побережья Шотландии.

— Да.

— Поэтому вряд ли она когда-либо видела Слэйнс.

— Нам известно, что она родилась в Керкубри. Что вышла там замуж. Люди в то время не разгуливали по всей стране.

— Что верно, то верно. И, следовательно, как вам могли передаться ее воспоминания о Слэйнсе, если она никогда здесь не бывала?

На этот вопрос у меня ответа не было. Не появилось его и к тому времени, когда я ушла, находясь в некотором ошеломлении, не столько от разговора, сколько от того факта, что выпила виски с утра.

По дороге я чуть было не прошла мимо Джимми Кита, который выходил из своего дома, несомненно собираясь на обед в «Святого Олафа».

— Так, так, — радостно приветствовал он меня. — Как сегодня поживаете?

Я, признаться, не совсем понимала, как поживаю, но ответила:

— Спасибо, хорошо.

И мы немного поболтали о том о сем, в основном о погоде, которая в этот день выдалась особенно серой и унылой.

— Нужно будет деньги из счетчика забрать, а то я на этой неделе пропустил.

Я уже и забыла об этом.

— У меня монеты почти закончились.

— Так я сегодня к вам и наведаюсь. Не хотите же вы в такой-то день без света остаться.

Пока мы поднимались по Уорд-хиллу, я время от времени косилась на него, пытаясь понять, кто из его сыновей на него больше похож. У Стюарта, размышляла я, его прямой нос и природное обаяние, в то время как Грэм в большей степени перенял у отца грубоватость, крепкую фигуру и уверенную походку. «Странная все-таки штука — генетика, — подумала я. — Почему один человек передал двум своим детям такие разные черты?»

Впрочем, похоже, ни один из его сыновей не научил отца, как заставить счетчик на моей двери работать без ключа. Он достал из него накопившиеся монеты и снова отдал их мне, а я в обмен вручила ему десятифунтовую банкноту и поблагодарила.

— Пустяки. Не стоит. — Он осмотрелся вокруг. — У вас тут все в порядке?

— Да, спасибо.

За ним через окно гостиной на севере были видны руины Слэйнса, но я специально отводила в сторону взгляд. Нельзя сказать, что я хотела отвлечься от книги, просто события последних дней несколько выбили меня из колеи, и мне отчаянно хотелось развеяться. Вдруг я сказала:

— Джимми…

— Да?

— Я могу уехать на несколько дней.

— Конечно? И куда собираетесь?

Куда собираюсь? Хороший вопрос.

— В Эдинбург. Может быть. Мне нужно провести кое-какие исследования для книги.

— Так вы к концу недели вернетесь, я надеюсь?

Я подумала об экскурсии, которую мне пообещали на субботу, и с уверенностью ответила:

— Да.

— Это потому я спрашиваю, что мой другой сын сказал мне, что приедет в субботу, и я тут решил, что вы захотите встретиться с ним. Он лектор, историю читает в университете, я уже говорил вам, и я подумал, что он может знать что-нибудь такое, что пригодится вам.

Первым делом я удивилась тому, что Грэм не признался отцу, что уже встречался со мной, но попыталась не показать этого. Наверняка у него были на то причины.

Джимми, ничего не заметив, сказал:

— Приходите к нам на обед в воскресенье. Только пира не обещаю. Я могу, и то если повезет, приготовить хороший ростбиф.

Против его улыбки устоять было невозможно, и потому я просто ответила:

— Я приду.

По правде говоря, я в любом случае не отказалась бы от возможности провести еще какое-то время с Грэмом. Но его отцу об этом я, разумеется, не стала говорить.

— Чудненько, — улыбнулся Джимми. — Поезжайте в свой Эдинбург, когда хотите, красавица, и не грызите себя. Я коттедж догляну и дымник, если что, слажу… — Тут он спохватился, как будто вспомнил, что я не местная, и начал было объяснять свои слова, но я остановила его.

— Не нужно, все в порядке. Я все поняла.

— Ну да? И что ж я вам сказал, ну?

— Вы сказали мне, что я могу не беспокоиться, что вы присмотрите за коттеджем и проследите, чтоб дымоход не засорился.

Джимми усмехнулся.

— Надо ж! Совсем неплохо вы наш дорический разумеете, если никогда раньше не слыхали его.

Тогда я не придала этому значения, но предположила, что он, наверное, прав. Если подумать, некоторые из моих персонажей из Слэйнса у меня в голове разговаривали на дорическом диалекте, и, хотя я и переводила их речь на простой английский, чтобы потом меня не проклинали читатели, все их выражения были мне понятны. Точно так же, как мне было понятно все, что говорит Кит.

Впечатление было такое, будто я все же слышала раньше это наречие. Слышала так часто, что запомнила…

Мой взгляд невольно обратился к окну и Слэйнсу.

Джимми, улыбаясь до ушей, сказал:

— Ну ладно, пора мне. Удачи в исследованиях, красавица.

И я поблагодарила его.

Но какая-то часть меня была не уверена, что мне сейчас нужна эта самая удача. «Одно дело, — думала я, — задавать вопросы, и совсем другое — получать на эти вопросы ответы».

В конце концов я решила, что герцог Гамильтон — наименее опасная кандидатура для исследований. Да и мне действительно было нужно узнать побольше об этом человеке, поскольку, судя по всему, именно он, хоть лично, хоть заочно, будет играть ключевую роль в моей книге. В том, что в Эдинбурге мне удастся найти о нем информацию, я не сомневалась.

Во время подготовки к книге мне уже приходилось несколько раз бывать там, но я все время прилетала самолетом прямиком из Франции и останавливалась на несколько дней в квартире Джейн, в которую сама хозяйка наведывалась раз в месяц, когда ей нужно было поработать вне своего офиса в агентстве. Штаб-квартира этого крупного литературного агентства находилась в Лондоне, но Джейн работала в нем так давно и так успешно, что, когда она вышла замуж за Алана, они обустроили еще один офис в Эдинбурге лично для нее. С тех пор еще несколько агентов перебрались в Шотландию, поэтому ей уже не приходилось так часто, как раньше, приезжать из Питерхеда, и все же случалось это достаточно регулярно, и надобность в квартире не отпадала.

Это было уютное местечко: две комнаты, удобно расположенные в самом центре города. Если бы мне захотелось, я бы за пару минут дошла пешком до Холирудхауса, который веками стоял в окружающем его величественном саду за большими железными воротами. Я могла обойти его кругом или даже попытаться получить разрешение на то, чтобы посетить покои самого герцога Гамильтона, там я могла бы разузнать всякие детали его быта, чтобы потом использовать их для сцен между Софией и герцогом Гамильтоном в начале моей истории.

Но я этого не сделала.

Я бы никогда не призналась себе, что не пошла туда отчасти из-за того, что не хотела знать, как выглядят эти комнаты, боялась, что и они окажутся точь-в-точь такими, какими я нарисовала их в своем воображении.

Вместо этого я сказала себе, что на этой неделе у меня просто нет времени и что мне предстоит корпеть над множеством еще не изученных документов.

Потому в среду я начала день с того, что комфортно расположилась в хорошо знакомой читальной комнате архива, чтобы не спеша и с чувством изучить частную корреспонденцию герцога Гамильтона.

Письма, которые он писал и получал, помогли мне гораздо лучше понять этого человека, его двойственную роль патриота и предателя, хотя я и сомневаюсь, что он когда-либо таковым себя считал. Мне показалось, что он в первую очередь служил самому себе, а потом уже кому-либо иному. Все его политические и личные решения, которые столь многие его друзья находили странными и непостижимыми, о чем и писали в своих письмах, можно было с математической точностью привести к одному простому знаменателю: личная выгода герцога.

Постоянно испытывая нужду в средствах, он женился на богатой наследнице с большими владениями в Англии, и потому, дабы не лишиться этого основного источника доходов, вряд ли стал бы делать то, что так или иначе могло раздражать англичан. Он произносил в парламенте речи против унии, но, когда другие хотели противостоять объединению силой, а не словами, сдерживал их пустыми обещаниями до тех пор, пока не заканчивался удобный момент, давая таким образом возможность унии окончательно сформироваться. Дураком он не был, и в письмах своих не оставил ни единого прямого указания на то, что негласно поддержал образование унии в обмен на милость и деньги англичан, но я, зная, каким он был человеком, понимала, что он не стал бы рисковать своей репутацией, если бы это не сулило ему выгоду.

Я четко понимала, кого имела в виду графиня в последней написанной мною сцене, когда сказала Хуку: «Есть подозрение, что он состоит в переписке с двором в Лондоне…»

Кто-то закашлял.

Я оторвала глаза от бумаг и увидела молоденькую девушку, работницу архива.

— Вы… — несколько взволнованно произнесла она. — Простите, вы ведь Каролин Макклелланд, да?

— Да, это я. — Я вежливо улыбнулась, сообразив, что это, наверное, поклонница.

— Я прочитала ваши книги, — поведала она. — Все-все. Они прекрасны.

— Что ж, спасибо. Очень приятно это слышать.

— Я люблю историю. Ну, это естественно, иначе бы я тут не работала. Но вы заставляете историю оживать! Правда!

Я снова поблагодарила ее и нисколько не покривила душой. Когда человек к моей персоне настолько небезразличен, что находит время, чтобы подойти ко мне и рассказать, как любит мои книги, для меня это важно. Я ценю такую связь. Поскольку я работаю за компьютером в одиночестве, напоминание о том, что в конце долгого процесса написания книги находятся читатели, которые получают удовольствие от моих историй, было мне приятно. Ведь именно таким читателям, как эта девушка, мои книги были обязаны успехом.

Поэтому я положила ручку и спросила:

— Как вас зовут?

— Кирсти.

— Одну из героинь в моей новой книге зовут Кирсти.

Она просияла.

— Так это вы для своей новой книги что-то изучаете? — Она посмотрела на мой стол. — Бумаги Гамильтона?

— Да. Четвертый герцог — тоже один из моих персонажей, так что я проверяю факты. — Тут я заметила, что люди вокруг нас начали собираться, и покосилась на часы. Действительно, уже было время закрытия. «Надо же, как незаметно день прошел», — подумала я.

— Боюсь, что сегодня я только начала, — сказала я Кирсти и улыбнулась. — Думаю, завтра утром снова сюда наведаюсь.

Глаза ее радостно загорелись.

— А если я… — сказала она, смешалась и начала снова: — Если я принесу книжку…

Я знала, о чем она хочет попросить.

— Конечно. Приносите, что у вас есть. Я с удовольствием подпишу.

— О, это было бы чудесно!

От ее восторга у меня и самой на душе потеплело. Правда, при этом сделалось немного неловко.

Придя в архив на следующее утро, я смутилась еще больше. И не только потому, что она принесла мои романы (издания в твердых обложках, явно много раз перечитанные), но еще и взяла на себя труд подобрать материал, который, по ее мнению, мог мне пригодиться для работы.

— В основном это бумаги, семейные бумаги, имеющие отношение к вашему герцогу Гамильтону. Здесь нет писем известных людей, и об их существовании мало кто знает, но, я помню, кто-то в прошлом году тоже интересовался герцогом и говорил, что они здорово помогли ему.

Я была тронута, поэтому подписала все книги, снабдив автографы самыми лучшими пожеланиями, и приписала слова благодарности за помощь.

Письма, которые нашла она, оказались более интересными, чем письма самого герцога. Всегда интересно узнавать о человеке по описаниям его современников. За пару часов я уже знала о нем столько, что полагала, будто меня уже ничто не сможет удивить.

Однако мнение мое изменилось, когда я перешла к очередному письму.

Это оказалось одно из нескольких посланий некоего эдинбурского лекаря младшему брату, и датировано оно было 19 апреля 1707 года. Первую половину страницы он описывал своего умирающего пациента, а потом продолжил:

Вернувшись домой, я встретился с мистером Холлом, которого ты, несомненно, должен был запомнить после обеда у его сиятельства герцога Гамильтона и которого герцог нынче весьма чтит и ценит. Мистер Холл был очень бледен, но, когда я спросил его, он заверил меня, что вполне здоров и просто устал за время продолжительного путешествия, которое ему пришлось совершить по делам его сиятельства. Он пять дней провел в седле, возвращаясь с севера, из Слэйнса, замка графа Эрролла, куда он препроводил юную родственницу графа, недавно прибывшую из Вестерн-ширс. Эта леди, по фамилии не Хэй, а Патерсон, привлекла к себе герцога Гамильтона своим добрым нравом и тем обстоятельством, что родители ее умерли в Дарьенскую кампанию, которую его сиятельство почитает величайшим несчастьем, постигшим наш народ. Его светлость решил помочь оной леди в ее путешествии на север, для чего и приставил к ней мистера Холла провожатым.

Сим добродетельным поступком его сиятельство снова явил истинное великодушие к тем, кто обращается к нему в час нужды…

Далее следовала еще целая страница восхвалений герцога Гамильтона, но я пропустила эту часть и снова вернулась к началу.

Мне нужно было прочитать все это еще несколько раз, чтобы поверить в то, что слова, факты, изложенные на этой бумаге, мне не почудились… Что все, о чем я писала в своей книге, происходило в действительности, а вовсе не являлось плодом моего воображения.

Однако граница между действительностью и вымыслом настолько размылась, что теперь я понятия не имела, где заканчивается одно и начинается другое. Да и что теперь делать, мне тоже было непонятно.

Первым моим побуждением было поделиться новостью с доктором Уэйром, рассказать ему, что я нашла доказательство того, что София Патерсон действительно бывала в Слэйнсе. Мало того, это произошло именно в то время и при таких обстоятельствах, которые я сама лично описала. Но, когда я позвонила, доктора не оказалось дома. Элси сказала мне, что вернется он, скорее всего, в воскресенье, потому что поехал к брату в Глазго.

— Ясно, — вздохнула я.

— Если что-то важное, я могу…

— Нет-нет, не нужно. Я могу подождать и до воскресенья.

Но это показалось мне долгим сроком. Мне не хватало совета и поддержки доктора, когда я вернулась домой в Краден Бэй в пятницу поздно вечером, слишком уставшая, чтобы обращать внимание на ощущение тревоги, которое, как всегда, охватило меня на тропинке над гаванью.

Вечер был тихим и спокойным. Путь мне освещала зимняя луна, и, приближаясь к коттеджу, я увидела теплый свет, льющийся из окон: это Джимми оставил его включенным для меня. Внутри все выглядело таким, как я оставляла. Но мои персонажи, голоса которых я уже начала слышать у себя в голове, говорили о другом. Голос графини отчетливо произнес: «Многое переменилось после вашего последнего пребывания в Слэйнсе».

Я не сомневалась, что она права.

И потому подошла к компьютеру, который терпеливо дожидался меня на длинном выскобленном столе, и нажала кнопку включения.

V

Всю неделю Слэйнс принимал гостей.

Они приезжали верхом, по одному, из окутанных тенью земель, лежащих на севере и северо-западе. По их одеянию и повадкам София понимала, что все это люди важные, и хоть каждого из них представляли ей, словно они явились сюда лишь для того, чтобы приветствовать ее в этих краях, она догадывалась, что это делается для отвода глаз, ибо после этого каждого из них проводили к полковнику Хуку, и они какое-то время оставались наедине.

Первого из прибывших представили как лорда Джона Драммонда, отчего сердце Софии на несколько секунд остановилось и снова забилось только тогда, когда она убедила себя, что ее дядя Джон не мог подняться из могилы и явиться за нею в Слэйнс. Потом, как видно, и графиня сообразила, что к чему, и быстро произнесла:

— София, это Джон, мой племянник.

Вошел молодой человек с приятными манерами. Позже София узнала, что он был младшим сыном того самого герцога Пертского, который, по рассказам, был весьма близок к изгнанному королю, и юный лорд Драммонд не скрывал того, что тоже является якобитом.

София в последнее время, после предупреждения графини о том, что она может увидеть и услышать такое, что совершенно переменит ее взгляды, начала подозревать, что приезд полковника и мистера Мори может иметь какое-то отношение к заговору дворян, жаждущих вернуть короля Якова в Шотландию и снова посадить его на трон.

О подобных вещах никогда раньше не говорили, но она заметила, что, хотя графиня и двое мужчин за обеденным столом не пили за здравие короля-изгнанника, свои кубки они как будто случайно проносили над кувшином с водой, а еще живя у дяди, София узнала, что так пьют за того, кто «за водой», имея в виду короля, пребывавшего за Английским каналом.

Она это знала и все же держала язык за зубами, потому что не хотела сердить графиню признаниями в том, что прекрасно понимает все, что происходит в Слэйнсе. Графиня была до того занята гостями и посыльными, которые то прибывали в замок, то покидали его, что София решила оставаться в стороне от происходящего и изображать из себя простушку, пребывающую в неведении.

В том, что полковник ее таковой и считает, она не сомневалась, но насчет мистера Мори уверенности у нее не было. Его серые глаза имели обыкновение спокойно и сосредоточенно наблюдать за ней, словно преследуя какую-то свою цель, хотя что это была за цель, София не могла сказать. Она лишь предполагала, что этот человек, наверное, многое повидал в своей жизни и обмануть его не так-то просто. Но в таком случае, если он действительно так умен, как полагала София, он должен видеть и то, что ее взгляды и чувства совпадают с их взглядами и чувствами и что у них нет причин опасаться предательства с ее стороны.

О чем бы там ни догадывался мистер Мори, он со своей стороны не делал ничего для того, чтобы ввести ее в их круг.

В первые дни в замке побывали представители знатных северных родов: лэрд Войн и позже лорд Салтоун, глава одной из ветвей дома Фрейзеров. За ними прибыл и сам лорд верховный констебль граф Эрролл.

На Софию он произвел большее впечатление, чем его портреты: молод, но осторожен в словах и поступках, к тому же наделен независимым и живым умом, унаследованным от матери. В этом человеке чувствовалась какая-то притаившаяся сила, он был похож на тлеющий огонек, который может в любой миг вспыхнуть ярким пламенем.

Он был полной противоположностью бедного полковника Хука, чье здоровье после приезда в замок продолжало вызывать опасения.

Когда граф Эрролл высказался на этот счет, полковник ответил:

— Боюсь, что все никак не отойду от путешествия. Я почувствовал недомогание, как только мы выехали из Версаля.

Впервые столь открыто был упомянут двор короля Франции, и полковник Хук, как будто вдруг осознав свою опрометчивость, бросил быстрый взгляд на Софию. Впрочем, как и все остальные. Кроме графа Эрролла. Тот просто произнес:

— Надеюсь, вы оставили обоих их величеств, и короля Франции, и нашего короля Якова, в добром здравии и расположении духа?

На какой-то миг воцарилась тишина, потом графиня предостерегающим тоном произнесла:

— Чарльз…

— Да, матушка? — Движением плеч сбросив плащ, он обратил взор на Софию, как и остальные, но лик его оставался безмятежным. — Она ведь член нашей семьи, не так ли?

Графиня сказала:

— Да, конечно, но…

— В таком случае я не сомневаюсь, что она достаточно умна, чтобы понимать, на чем мы стоим. На глупышку она не похожа. Вы же не глупышка? — спросил он Софию.

Видя такое количество устремленных на нее глаз, София не знала, как отвечать, но чуть-чуть выставила подбородок и храбро покачала головой.

— И догадываетесь, для чего эти джентльмены прибыли в Слэйнс?

Хотя София и смотрела на графа Эрролла, в то мгновение она явственнее ощущала обращенное на нее внимание мистера Мори, чей пронзительный взор не пропустит лжи, а потому сказала:

— По моему разумению, они приехали из Франции, чтобы организовать заговор среди якобитов, милорд.

Юный граф улыбнулся, точно ее откровенность порадовала его.

— Вот видите? — обратился он к остальным, потом опять повернулся к Софии. — И что же, вы сообщите о нас шпионам королевы Анны?

Это явно была шутка. Он знал, каким будет ответ, но она очень четко промолвила:

— Я не сделаю этого.

— Я так и думал. — Тон, которым это было произнесено, указывал на то, что вопрос исчерпан. — И потому я считаю возможным говорить свободно в присутствии этой юной леди. Как должно всем вам.

София с тревогой отметила про себя сомнение, отразившееся на лице полковника Хука, но, заметив легкую одобрительную улыбку, тронувшую уста мистера Мори, успокоилась и даже обрадовалась. Почему ей было так важно его одобрение, она задумываться не стала, вместо этого навострила уши и устремила взгляд на полковника Хука, который наконец смягчился и теперь отвечал на вопросы графа о здоровье тех, кого он последний раз видел при якобитском дворе во французском Сен-Жермене.

— Что ж, я рад, — отвечал ему граф, — что юный король Яков пребывает в добром здравии. Сейчас он как никогда нужен этой стране.

Хук кивнул.

— Он знает об этом. Теперь он отбросил последние сомнения и полагает, что настало время вернуться и поднять Шотландию с колен.

— Если мне не изменяет память, он так полагал еще два года назад, когда мы только затевали это предприятие. Однако, — терпеливо продолжил граф, — даже хорошо, что он сомневался тогда, ибо ныне гораздо больше его соотечественников готовы встать на его сторону. Эти люди убеждены, что с мечом в руке получат больше того, что им сулит этот союз с Англией.

— Правда ли, что пресвитериане на западе могут присоединиться к нам?

— Я слышал, что о таком поговаривают. Пресвитериан эта уния привела в ярость. Более того, обладая одной из самых хорошо вооруженных и сплоченных армий в этой стране, они не собирались сидеть сложа руки, а действительно намеревались идти на Эдинбург с тем, чтобы низложить парламент.

Мистер Мори, до сих пор остававшийся в тени, не смог промолчать:

— Но сделай они это, никакой унии не было бы?

— Почти наверняка — да. Тем более что четверо дворян из графств Ангус и Перт предложили сделать то же самое, — сказал граф.

— Святая кровь Христова! — воскликнул мистер Мори. — Почему же они не сделали этого?

Молодой граф и его мать быстро переглянулись.

— Их отговорил от этого человек, мнение которого они ценят.

— Кто?

— Его сиятельство герцог Гамильтон.

— Я не верю! — тут же отозвался полковник Хук.

— Мне доподлинно известно, что это так, — заверил его граф. — Также мне известно и то, что ваш друг герцог, который эти два месяца с таким нетерпением ждал вашего прибытия, едва вы ступили на шотландскую землю, сменил тон. Каждому, кто готов его выслушать, он теперь заявляет, что вы прибыли слишком поздно, что король уже забыл о своем народе и мы более не можем надеяться на его возвращение.

— Ложь!

Рука графа легла на рукоять сабли, но тут вмешалась графиня и встала между двумя мужчинами.

Примиряющим тоном она произнесла:

— Я же говорила вам, полковник, многое переменилось после вашего последнего пребывания в Слэйнсе.

— Да уж. — Он отвернулся. Бледность и тревогу, разлившиеся по его лицу, уже нельзя было целиком приписать болезни.

Граф сказал:

— Я помню, полковник, о вашей давней дружбе с герцогом, но его речи оскорбляют многих, а тайные интриги с посланником королевы Анны в Шотландии усиливают недоверие наших благородных друзей. Первым об их темных делишках узнал герцог Атол, который, как вам известно, человек честный. Он не замедлил призвать к ответу герцога Гамильтона. Тот поначалу все отрицал, но, когда герцог Атол предоставил простые и неопровержимые доказательства, ему пришлось сознаться, хотя ему и удалось убедить Атола, что преследовал он одну цель: ввести в заблуждение англичан. Как вы понимаете, эта отговорка никого не удовлетворила. Привело это к тому, что большинство его бывших друзей открыто разорвали с ним отношения, и лишь немногие из нас не отказали ему от дома. Сейчас доверие к нему строится только лишь на словах, прозвучавших из вашего двора в Сен-Жермене. Король Яков вполне понятно выразился, что никто в Шотландии не должен открыто объявлять о своих взглядах, пока этого не сделает герцог Гамильтон, и что все мы должны следовать его указаниям, поскольку ему благоволит наш король.

— Я полагаю, — сказал Хук, — эти указания были повторены в письмах с известием о моем прибытии, которые были посланы и вам, и всем остальным.

— Да, так и было. И я, как всегда, не ослушаюсь воли моего короля. Однако мне придется сообщить ему, что его тайное послание уже передано предателем нашим врагам, ибо я собственными глазами видел другое письмо, написанное секретарем посланнику королевы Анны в Шотландии, в котором также говорится о вашем путешествии и о его целях. Там же были указаны и имена тех, кто сопровождал вас в поездке.

Хук был ошеломлен.

— Но…

— Я не намерен судить поступки герцога Гамильтона и не хочу очернять его в ваших глазах накануне переговоров. Я лишь хочу сказать, что этот человек очень непрост, что вам следует принять к сведению то, что я рассказал, и быть настороже, чтобы он не узнал, о чем вы будете разговаривать с остальными лордами.

После того, как он произнес эти слова, и до того, как Хук кивнул головой, времени прошло несколько больше, чем требовалось для понимания их смысла. Хотя София не видела лица Хука, она почувствовала, что эти несколько секундой взвешивал услышанное, точно так же, как ее дядя Джон взвешивал любой поворот дела, прежде чем обернуть его в свою пользу. Даже голос у Хука, когда он заговорил, звучал так же, как у ее дяди, и потому показался ей неубедительным.

Хук сказал:

— Милорд верховный констебль, ваш совет в высшей степени полезен. Я благодарю вас за него и обязательно приму меры, которые вы предлагаете.

София не могла доказать, что он лжет, и высказывать свое мнение в такой компании ей было неуместно, но, будь она мужчиной, она бы предупредила графа Эрролла, что его сиятельство герцог Гамильтон — не единственный, кому не стоит доверять.

— Ты чем-то встревожена? — спросила графиня.

Когда София подняла на нее взгляд, чтобы ответить, игла, которой она вышивала, соскользнула с узла и больно уколола ее в краешек ногтя. Сжав зубы, она выждала, пока боль утихнет, и лишь потом сказала:

— Вовсе нет, уверяю вас. Просто никак не могу ровно стежки положить.

Графиня помолчала немного, а потом произнесла теплым голосом:

— Мой сын поступил правильно, доверившись тебе. Ты не можешь лгать так, чтобы это не отражалось на твоем лице. — Опустив взгляд на свое вышивание, она твердо произнесла: — Мы не можем требовать, чтобы ты хранила наши тайны. Так полагает полковник Хук, и я считаю, что он прав.

София осторожно обронила:

— Полковник — близкий друг вашей семьи, кажется.

— Близкий друг моего брата Джеймса, герцога Пертского. Последние несколько лет они много вместе работали. Два года назад брат впервые отправил полковника Хука из Франции к нам в Слэйнс и начал искать поддержки среди местной знати. Но тогда было другое время. Уния тогда была лишь предметом споров, и никто не верил, что это случится, что хранители этой страны продадут ее независимость за гроши. Тогда никому в голову не могло прийти, что нужно спешить и совсем скоро произойдет то, что происходит сейчас и с нами. Дело в том, что когда королева Анна умрет (а здоровье ее говорит о том, что конец уже близок), линия Стюартов на британском престоле прервется. Англичане собираются отдать корону иноземному принцу, ганноверскому курфюрсту, и это случится, если мы не вернем короля Якова из Франции, чтобы он занял принадлежащее ему по праву место. С правлением Марии и Анны мы мирились, потому что они были сестрами истинного короля, рожденными от крови Стюартов, и все же по закону трон должен принадлежать Якову, а не Анне. Когда Анны не станет, он должен будет перейти к нему, потому что вся Шотландия воспротивится ганноверскому наследнику. — Она с силой затянула узел и перекусила нитку. — Наверняка полковнику Хуку на этот раз повезет больше и он сумеет убедить наших дворян договориться с нашим другом королем Франции, который готов предоставить нам помощь, как только мы возьмемся за оружие.

София не ставила под сомнение намерения полковника Хука. Лишь чутье заставляло ее подозревать, что его цели могут отличаться от того, что представляли себе другие, но чутья, хоть оно и не подводило ее никогда, было недостаточно для того, чтобы выдвигать обвинения против незнакомого человека. К тому же…

— Он говорит, что скоро уезжает.

— Да. Завтра отправляется к лорду Стормонту, чтобы повидаться с герцогом Атолом. Моему сыну тоже предлагали ехать, но тот посчитал неразумным отправляться в подобное путешествие, ибо только что вернулся домой после полугодового отсутствия. Если он так скоро снова приблизится к Эдинбургу, да еще станет искать общества столь известных якобитов, это даст правительству повод подозревать, что готовится какой-то заговор. Теперь, когда парламент распущен и первые люди страны разъехались по разным странам, полковник Хук и так рискует, отправляясь в путешествие через все королевство, чтобы встретиться с нашими дворянами. По-моему, он собирается поделить страну на две области: одну он объедет сам, а другую поручит мистеру Мори, но мой сын лично хочет взяться за это.

— Почему? — поинтересовалась София.

Графиня продела в иголку багряную шелковую нить.

— За мистером Мори охотятся. — Она произнесла так, будто в этом не было ничего постыдного, даже наоборот, это было поводом для гордости. — Еще три года назад англичане назначили награду за его голову. Пятьсот фунтов стерлингов обещано тому, кто его схватит.

Игла вновь соскочила и больно уколола палец Софии, когда та уронила руки на колени.

— Пятьсот фунтов! — Никогда прежде она не слыхала, чтобы за чью-то голову давали такую огромную награду. Даже десятую часть этих денег большинство людей сочтет состоянием.

Имена неугодных короне часто можно было видеть на объявлениях, и она знала, что обычно за их поимку предлагали не больше пяти фунтов, и эта куда более скромная сумма порой заставляла людей предавать друзей. «Какие должны быть друзья у мистера Мори, — подумала София, — если за его голову дают пять сотен?»

— Его хорошо знают к югу от Тэя, — продолжила графиня, — в его родных краях, но полковник считает, что в северных провинциях ему опасаться нечего, и ничто не помешает ему заключить договор с горцами.

София нахмурилась:

— Но почему… — Она замолчала, недоговорив.

— Да, дитя мое? — спросила графиня.

— О, простите. Меня это не касается. Просто я подумала… Наверняка были и другие люди, которые могли поехать с полковником Хуком. Зачем королю Якову понадобилось посылать именно мистера Мори сюда, в Шотландию, где для него опаснее всего?

— Некоторые мужчины сами выбирают наиболее опасный путь.

София знала, что это правда. Ее отец был таким.

— Но, если его схватят… — начала она и снова осеклась, потому что не хотела думать о том, что может случиться, если его узнают и арестуют.

Графиня с отстраненным видом промолвила:

— Если его схватят, наши планы могут открыться. — Она закончила вышивать цветок, над которым работала, и одним четким движением челюсти перекусила кроваво-красную нить. В ее взгляде на Софию читалось удовлетворение, сходное с тем, которое испытывает учитель, глядя на ученика, который без труда постигает уроки. — Вот почему, — сказала она, — мой сын беспокоится.

София и сама, проснувшись на следующее утро, все еще чувствовала тревогу. Ей снились лошади, взволнованно бьющие копытами в землю у стен замка, облака пара, вылетающие из их ртов, когда они всхрапывали, и нетерпеливо перекрикивающиеся человеческие голоса. Она очнулась ото сна в окружении полутьмы. В окно был виден тонкий бледно-розовый разрез, отделивший серое море от неба. София знала, что пройдет еще час, прежде чем семья и их гости начнут просыпаться и выходить к завтраку. Однако продолжать лежать она была не в силах и потому через несколько минут встала, оделась и вышла из спальни в поисках компании.

В кухне не было никого. Миссис Грант поставила на огонь котелок, но самой ее нигде не было видно, как и остальных слуг, состоящих при кухне. Кирсти она тоже не нашла. Предположив, что та могла пойти к Рори, София направилась в конюшни, но там она нашла только Хьюго, развалившегося с безразличным видом на своей подстилке из шерсти и соломы. Лошадей охранять ему было не нужно — они отсутствовали. Кроме единственной кобылы, той самой, которая привезла Софию в Слэйнс из Эдинбурга и с которой она свалилась во время прогулки с графиней. Кобыла понуро повесила голову, словно вид пустующих стойл навевал на нее тоску. Когда София погладила бархатистый нос, веки кобылы лишь слегка дрогнули, принимая ласку.

— Значит, они уехали, — тихо промолвила София.

Выходит, это был не сон. Не совсем сон. Пребывая в состоянии полусна-полубодрствования, она действительно слышала топот лошадей и человеческие голоса, когда полковник Хук и мистер Мори засветло отправлялись в путь: Хук на юг, мистер Мори на север.

Вдруг она ощутила некую внутреннюю пустоту, чувство, сходное с горечью утраты, хотя причин для этого как будто бы не было. Если не считать того, что она не смогла попрощаться.

Не смогла пожелать ему удачи и посоветовать всегда быть настороже в этом краю диких людей, для которых пятьсот фунтов — сказочные сокровища.

Она прижалась лицом к гладкой лошадиной морде, погладила ее и произнесла:

— Да охранит его Господь.

Вдруг, словно ниоткуда, раздался мужской голос:

— Скажите, кто этот мужчина, который заслужил того, чтобы вы о нем молились?

София резко развернулась. Нет, это был не призрак. В двери конюшни, прислонившись плечом к массивному столбу и скрестив руки на груди, стоял облаченный в желтый кожаный камзол мистер Мори. Хьюго не пошевелился и не залаял, хотя обычно облаивал каждого чужака, имевшего неосторожность приблизиться к конюшне. Большая лошадиная голова тоже оставалась спокойной в ее напрягшихся руках.

— Вы же уехали! — изумленно выпалила София, а потом, сообразив, насколько глупо это прозвучало и что некоторым ушам ее слова могли открыть больше, чем ей хотелось, она заставила себя успокоиться и ответила на его вопрос своим вопросом: — Выходит, полковник Хук взял обоих меринов?

— Он взял вороного. На втором по какому-то поручению графа поехал молодой конюх. Меня же, как видите, оставили.

Последнее предложение он произнес словно в насмешку над собой, однако София почувствовала, что он сам этому не рад. Никогда она не видела, чтобы лицо его было столь суровым и мрачным. Однако черты его смягчились, когда он посмотрел на нее, и хотя мистер Мори не отошел от двери ни на шаг, ей показалось, что он стал к ней чуточку ближе, когда кивнул и спросил:

— В Вестерн-шире принято ни свет ни заря молиться Господу и разговаривать с лошадьми в конюшнях?

Она отвернулась.

— Мне не спалось. Я услыхала топот лошадей.

— Да, когда они уезжали, тут было довольно шумно. Признаюсь, я и сам пару раз повысил голос. Наверное, это я вас разбудил. — Немного помолчав, он сказал: — Вы, кажется, понравились этой кобыле.

София улыбнулась.

— Мы с ней понимаем друг друга. Однажды она меня сбросила, но я сама была виновата.

— Неужели? Она выглядит слишком смирной, чтобы так себя вести под седлом, и я не могу представить, чтобы вы обращались с ней слишком грубо.

— Нет, я упала только потому, что не удержалась, когда она понесла. За этой милой наружностью скрывается неукротимый нрав.

— Да. Со многими женщинами тоже так.

С этими словами Мори наконец отошел от двери. Она услышала шуршание его сапог по влажной соломе на полу, и, когда осмелилась украдкой покоситься в его сторону, желтый камзол уже находился рядом с ней. Он протянул руку и погладил лошадь по выгнутой упругой шее.

— Ей повезло, что я остался. Какой бы неукротимой она себя не считала, ей бы не понравились твердые горные тропы. Еще больше ей бы не понравилось нести такой груз, как я.

«Так вот почему он не уехал, — подумала София. — Для него не нашлось подходящей лошади».

— Значит, вам придется ждать, пока Рори вернется и отдаст вам мерина?

— Нет. Я не еду. — Он опустил руку, повернулся и оперся обоими локтями о перекладину стойла, отчего одна складка его черного плаща упала на рукав Софии. — Остальные посчитали, что мне будет лучше остаться в Слэйнсе.

София обрадовалась тому, что здравый смысл все же возобладал, но виду не подала. Граф, должно быть, убедил Мори, что оставаться в Слэйнсе безопаснее — здесь, по крайней мере, его не схватят. Хоть он и показывал всем своим видом недовольство этим решением, судя по тому, что она успела узнать о нем за эти несколько дней, София понимала: честь заставит его поступить так, как в большей мере выгодно пребывающему в изгнании королю.

Не зная, можно ли говорить с ним о награде, обещанной за его голову, она сказала только:

— Несомненно, здесь вам будет безопаснее.

— Да, — отозвался он, и в голосе его послышались веселые нотки. — И это напомнило мне, что вы до сих пор не сказали, о ком думали, когда молили Господа о защите.

Она решила, что он просто дразнит ее. Какая разница, о ком она молилась в пустой конюшне? Однако свой голос София не смогла заставить звучать так же беззаботно, и подбородок ее против воли стал подниматься вверх, пока взгляд ее широко раскрытых глаз не встретился с его спокойным взглядом. И она увидела, что он вовсе не смеялся. Ему действительно было интересно.

Солгать ему она не могла. Но и говорить была не в силах. Сердце ее словно подскочило в груди, к самому горлу, и заколотилось там так, что она не могла вымолвить ни слова.

Это и хорошо, потому что ни за что на свете она бы не сказала: «О вас». По крайней мере не здесь, в холодной конюшне, ощущая тепло его плаща на руке, не сейчас, когда его плечи почти прикасаются к ней, а лица их разделяют лишь несколько дюймов. Время как будто остановилось, и ей показалось, что этот миг может растянуться на целую вечность. Но тут между ними просунулся нос кобылы, и к Софии вновь вернулся голос.

— Меня будет искать графиня, — проронила она и, сделав быстрый шаг от стойла, шаг столь стремительный, что сонный Хьюго тут же настороженно поднял голову с подстилки, развернулась и бросилась вон из конюшни, прочь от бдительного мастифа, от кобылы и главное — от мужчины, чей обжигающий, как огонь, взгляд она все еще чувствовала у себя на затылке.

Глава 10

Я знала, что он смотрит на меня.

Дождь к этому времени усилился и теперь гремел по ветровому стеклу с силой пятидесяти барабанщиков. Дворники уже не успевали убирать потоки воды, не дававшие разглядеть дорогу. Грэм свернул на обочину и остановил машину, а теперь повернулся ко мне и стал рассматривать мое лицо, пока я выглядывала в окно.

— Извините, — сказал он. — Такая погода не для экскурсий. Когда идет дождь, все кажется одинаковым.

— Не стоит извиняться. Погода же от вас не зависит.

— Можно попробовать переждать. — Однако по его неуверенному тону я поняла, что он, как и я, убежден, что дождь зарядил надолго. А он был не из тех людей, которые могут долго ждать.

Этого утра я ждала, как счастья, хотя и не признавалась себе в этом. Я смотрела на часы, когда полчаса назад он зашел за мной и провел меня к тому месту над гаванью, где оставил свой старенький белый «воксхолл» с Ангусом на заднем сиденье, который, завидев нас, радостно завилял хвостом. Но мы успели проехать совсем немного, когда тучи, скрывавшие утреннее солнце, обрушили на нас небесные воды. Стало понятно, что экскурсия наша закончится, даже толком не начавшись. Я старалась не показать досаду и разочарование.

Но Грэм, наверное, все равно их увидел, потому что снова завел машину, включил дворники на самую большую скорость и медленно сдал назад на узкую дорогу.

— Вот что я вам скажу. Здесь недалеко ферма моих друзей. Что, если нам навестить их? Побудем там какое-то время, пока дождь не утихнет.

Ангус, растянувшийся на заднем сиденье, поднял голову с подстилки, заметив изменение маршрута, и к тому времени, когда мы выехали на длинную подъездную дорожку к ферме, уже стоял на всех четырех лапах и изо всех сил вилял хвостом, демонстрируя свою радость.

Дорожка, превратившаяся в глубокое вязкое болото, вывела нас на аккуратный двор, ограниченный цепочкой приземистых сараев впереди, хлевами по правую руку от нас и невысоким домиком с выбеленными стенами и яркой синей дверью по левую.

— Подождите здесь, — сказал Грэм, натягивая на голову капюшон куртки. — Проверю, дома ли они.

Он остановился у двери, где прямо ему на плечи из водосточной трубы хлестала вода, и постучал. Никто не отозвался, поэтому, пожав плечами и ободряюще улыбнувшись мне, он перебежал через двор и распахнул дверь ближайшего хлева.

Грэм не преувеличивал, когда сказал, что Ангус ненавидит оставаться один. Пока его хозяин стучал в дверь, пес только поскуливал, глядя на него, когда же Грэм исчез в хлеве, спаниель встал на задние лапы, принялся царапать окно и завыл протяжным душераздирающим воем, который, наверное, только мертвого оставил бы безучастным. Я смогла вынести это ровно минуту, после чего повернулась и со словами «Ну ладно, ладно, потерпи. Сейчас мы тоже пойдем» потянулась за поводком.

Капюшона у меня не было, зато на мне были сапоги, чему я несказанно обрадовалась, потому что первые несколько шагов мне пришлось сделать по щиколотку в воде. Ангус, туго натянув поводок, потащил меня к хлеву. Мы почти с олимпийской скоростью пересекли двор и ворвались в хлев, прежде чем дождь успел промочить меня до нитки.

Внутри было теплее, чем на улице. В воздухе витала пыль от сена, поднятая животными, стоял кислый запах соломы и навоза. Однако после написанного вчера я даже не удивилась тому, что оказалась перед рядом стойл, в трех из которых стояли лошади, а одно пустовало, и что при моем появлении ко мне повернулись три лошадиные морды, странным образом похожие на морду кобылы, которую я придумала для Софии: с такими же большими влажными глазами, угольно-черными гривами и изящными обводами.

Грэма видно не было. Наверное, решила я, он прошел через весь хлев и завернул за угол к сараям, которые, как мне теперь стало видно, присоединялись к хлеву в дальнем конце. Ангус ринулся было вдогонку за хозяином, но я придержала его, потому что мне хотелось еще минутку побыть с лошадьми.

Я люблю лошадей. Каждая девочка любит лошадей, как мне говорили, и я так и не переросла этот этап. Мои наиболее пытливые читатели удивлялись тому, как я умудряюсь в любой сюжет ввести парочку лошадей. В свое оправдание могу сказать лишь то, что довольно затруднительно написать исторический роман, ни разу не упомянув лошадей. Но в действительности все дело в том, что лошади — моя слабость.

Ни в одном из стойл не оказалось большого вороного мерина, которого я дала Натаниэлю Хуку, не было здесь и гнедого мерина. Только высокий рыжий гунтер, который равнодушно косился на меня, любопытный сивка в дальнем стойле и между ними кобыла, точнее, я приняла ее за кобылу, потому что она выглядела точь-в-точь как та, которую выдумала я. Она потянулась носом навстречу моей руке, и сердце мое сжалось от восторга, когда я погладила бархатистую шерсть возле ее ноздрей и почувствовала ее теплое дыхание на ладони.

— Это Тэмми, — раздался голос Грэма. Мои выводы оказались верны: он действительно ходил в сараи и теперь возвращался оттуда неторопливым шагом. — Хотите посмотреть на него? Он настоящий дамский угодник.

Я удивленно повернулась.

— Он?

— Да. — Грэм подошел ко мне и взял у меня поводок, чтобы освободить мне руки.

Я почесала шею Тэмми и заявила:

— Он слишком красивый для мальчика.

— Ну да. Только учтите, этим вы нанесли удар по его самолюбию. — Он посмотрел на меня с интересом. — Вы ездите верхом?

— Вообще-то не очень.

Усмехнувшись, он поинтересовался:

— Это что значит?

— Это значит, что я могу сесть на лошадь, если она мне это позволит, и даже удержаться в седле, когда она идет шагом, но все, что быстрее рыси, не для меня. Я падаю.

— Да, это осложняет дело, — согласился он.

— Насколько я понимаю, хозяев нет дома?

— Никого. — Он бросил взгляд на распахнутую двухстворчатую дверь, за которой стоял стеной дождь, потом снова посмотрел на меня и, увидев, как самозабвенно я глажу Тэмми, сказал: — Но мы можем подождать. Мы ведь не спешим. — Он придвинул ногой грубый стул и сел. Ангус опустился на покрытый соломой пол рядом с ним.

«Все почти так, как в моей книге», — думала я. Конюшня, кобыла (вернее, Тэмми, очень похожий на кобылу), я и Грэм с его чистыми серыми глазами, которые не случайно имели сходство с глазами мистера Мори. С нами даже была собака, которая свернулась калачиком на соломе. «Жизнь повторяет искусство», — подумала я и улыбнулась.

— А вы? — спросила я. — Вы ездите верхом?

— Ага. Я в юности даже призы брал. Странно, что отец вам до сих пор их не показал.

В его сухом голосе слышалась такая любовь к отцу, что я даже удивилась.

— Может быть, — предположила я, — он завтра мне их покажет. Он пригласил меня на обед.

— Да, он упоминал об этом.

— Вы тоже придете?

— Приду.

— Здорово. Знаете, ваш отец изо всех сил старается помочь мне с работой и очень хотел познакомить меня с вами, чтобы мы могли поговорить об истории. — Сделав вид, что меня ужасно интересует лошадиная морда, я, не поворачивая головы, как бы между делом обронила: — А почему вы не сказали ему, что мы уже встречались?

Всю последовавшую за моим вопросом минуту тишины меня так и подмывало обернуться, чтобы увидеть его лицо, понять, о чем он думает. Но, когда он заговорил, для меня ничего не прояснилось, потому что он просто переадресовал вопрос мне:

— А почему вы сами не рассказали?

Я прекрасно знала, почему хранила молчание, и причина была не только в том, что мне не хотелось, чтобы моя версия случайно вступила в противоречие с его рассказом или молчанием. Дело в том, что… Скажем так, Грэм, как и лошади, был моей слабостью. Когда он оказывался рядом, у меня закипала кровь, я немного смущалась и возбуждалась, как школьница, влюбившаяся в нового мальчика. И мне хотелось на какое-то время продлить это ощущение, насладиться им в полной мере, без чьего-либо вмешательства. Но ему я не могла этого открыть, поэтому просто сказала:

— Не знаю. Просто как-то не задумывалась об этом. — А потом я последовала его примеру и отфутболила вопрос обратно. — По-моему, вы не рассказали ему специально.

Но, если у него и были на то какие-то причины, он не назвал их, и мы заговорили о другом.

— Как продвигается книга? — поинтересовался Грэм.

«Да, эта тема гораздо безопаснее», — подумала я.

— Очень даже хорошо.

— Вы всегда пишете по ночам?

— Не всегда. Ближе к концу я пишу круглые сутки. Но лучше всего у меня получается, когда я работаю поздно. Не знаю почему. Может быть, потому, что в это время я впадаю в какое-то полусонное состояние.

— Такое вполне возможно, — согласился он. — Наверное, по ночам ваше подсознание включается и выходит на передний план. У меня есть друг, художник, так вот он мне то же самое рассказывал. Проще всего ему работается по ночам, когда сознание начинает отключаться и он почти засыпает. Говорит, в таком состоянии он отчетливее видит суть вещей. Только скажу вам честно, я не замечаю разницы между его дневными и ночными картинами. Для меня все они = набор больших разноцветных пятен, не более.

За последнюю неделю, особенно после того, что я узнала о Софии Патерсон, у меня сформировалось определенное мнение о значении подсознания и о том, как оно влияет на мою работу, но ничего этого я не стала говорить.

— В моем случае это больше дело привычки. Писать (серьезно писать, а не ради забавы) я начала, когда еще училась в университете, и свободное время у меня было только по ночам.

— И что вы изучали? Английский язык?

— Нет. Я люблю читать, но я всегда ненавидела, когда книги начинали разбирать по кусочкам и анализировать. «"Винни-Пух" как политическая аллегория» и тому подобное. Меня это никогда не интересовало. В «Барретты с Уимпоул-стрит» (ну, вы знаете эту пьесу) есть место, где Элизабет Барретт пытается разобрать смысл одного из стихотворений Роберта Браунинга. А потом, когда она показывает ему, что получилось, тот, читая, говорит ей: «Когда стихотворение писалось, его понимали лишь Бог и Роберт Браунинг, а теперь его понимает только Бог». Примерно то же я чувствую, изучая английскую литературу. Откуда кто-то может знать, о чем думал автор, и почему это должно иметь какое-то значение? Я предпочитаю читать для удовольствия. Я изучала политику.

— Политику?

— Я хотела изменить мир, — призналась я. — Ну, и мне казалось, что это все равно когда-нибудь да пригодится. Все в мире завязано на политике.

С этим спорить он не стал, спросил только:

— А почему не историю?

— Опять же, я занимаюсь ею для удовольствия. Учителя всегда отбивают у учеников охоту к своему предмету. Как-то лишают его, так сказать, жизни. — Я попыталась немного смягчить свое заявление: — Не всеучителя, естественно, но…

— Нет-нет, это бесполезно, раз уж вы сказали. — Откинувшись на спинку стула, он какое-то время с любопытством рассматривал меня. — Я постараюсь не обижаться.

— Я не имела в виду…

— Вы сейчас запутаетесь еще больше, — предупредил он.

— Ну ладно. Я все равно так и не окончила университет.

— Почему?

— Потому что до этого времени я написала свой первый роман. Он начал продаваться, и после этого все завертелось так, что мне стало не до учебы. Иногда я жалею, что не получила ученую степень. Хотя, с другой стороны, жаловаться мне не на что, — добавила я. — Мне повезло, что я зарабатываю на жизнь, занимаясь любимым делом.

— У вас талант.

— Отзывы критиков смешанные. — Тут я замолчала, потому что вдруг поняла, чтоон сказал и какэто было сказано. — Почему вы решили, что у меня талант?

Я поймала его.

— Я на этой неделе прочитал одну вашу книгу.

— Да? Какую?

Он назвал.

— Знаете, я получил удовольствие. Правда. Больше всего меня впечатлили батальные сцены.

— Спасибо.

— И видно, что вы очень серьезно относитесь к подготовке материала. Хотя мне было жаль, что главному герою пришлось умереть.

— Я знаю. Я бы и сама хотела, чтобы все закончилось хорошо, но в действительности все произошло именно так, а я не люблю менять историю. — К счастью, многие из читателей одобрили мой финал и, если верить их письмам, получили настоящее удовольствие от такой трагической истории, от души наплакавшись в конце.

— Моей матери ваши книги понравились бы, — сказал он.

Не отрывая руку от лошадиной шеи, я повернулась.

— Ее давно не стало?

— Она умерла, когда мне был двадцать один год.

— Мне очень жаль.

— Спасибо. Мне тоже. Отец эти пятнадцать лет сам не свой. Я думаю, он себя винит.

— В чем?

— У нее было больное сердце, и он думает, что должен был попытаться заставить ее жить спокойнее. — Грэм улыбнулся. — С таким же успехом он мог бы пытаться остановить лавину. Моя мама не знала, что такое покой.

«Вот, значит, откуда у него эта неугомонность», — подумала я. Тут он снова перевел разговор на меня.

— Ваши родители живы?

— Да. И еще у меня две сестры.

— Они живут в Канаде?

— Одна сестра сейчас в Штатах, а другая в Китае, учит английскому. Папа говорит, это наша шотландская кровь гонит нас из дому.

— Возможно, он и прав. Так где же сейчас ваш дом?

— У меня вообще-то нет дома. Я обычно еду туда, где происходит действие в моих книгах, и живу там, пока пишу.

— Как цыганка.

— Примерно.

— Наверняка у вас случаются интересные приключения. Вы встречаетесь с интересными людьми.

— Да, иногда бывает. — Взгляд его я смогла выдержать лишь секунду. Потом отвернулась и принялась гладить челку Тэмми. Тэмми стал подталкивать мою руку лбом, заигрывая. — А вы правы, он действительно дамский угодник.

— Да уж. У него красивая морда, — сказал он, — и он знает, как этим пользоваться. — Грэм снова посмотрел на открытую дверь и на дождь, который продолжал поливать ручьями двор. — Думаю, сегодня покататься нам не удастся.

Он был прав, я знала это, но ничего не сказала.

Если честно, я была не прочь провести остаток дня здесь, в этой конюшне, в компании с Грэмом и Ангусом. Но он явно не смог бы просидеть здесь так долго, поэтому, когда Грэм встал, я последний раз погладила лошадь, подняла воротник и, хотя мне этого совершенно не хотелось, ринулась в дождь, перебежала через двор и запрыгнула в «воксхолл».

На этот раз у меня лучше получилось скрыть свои чувства. Я была так поглощена этим занятием, что и не заметила, как мы доехали до Краден Бэя, миновали его дома и магазины и оказались у начала тропинки, ведущей к моему коттеджу. Грэм остановил машину, вышел и открыл мне дверь. Он скинул куртку, поднял ее навесом над головой и сказал:

— Я проведу вас.

Ангуса он оставил в машине, и мне стало ясно, что заходить ко мне он не собирается. «Ну и хорошо, — подумала я. — Нечего расстраиваться. Не последний раз встретились».

И все же на душе у меня сделалось тоскливо, и я с трудом выдавила из себя улыбку, когда мы дошли до двери и я повернулась, чтобы поблагодарить его.

Грэм стал надевать куртку.

— Попробуем как-нибудь в другой раз, — сказал он.

— Договорились.

— Значит, до завтра. Встретимся на обеде.

— Хорошо.

Он на какое-то мгновение замешкался, как будто собирался сказать что-то еще, но лишь накинул капюшон, улыбнулся и пошел обратно по дорожке. Я же развернулась, чтобы вставить ключ в замочную скважину.

Но руки у меня совсем замерзли и намокли, замок мне сразу не поддался, и я уронила ключ. Тот звонко упал на камни, и мне пришлось нагнуться, чтобы найти его. Когда наконец он нашелся, на мне уже не осталось сухого места.

Выпрямившись, я снова увидела рядом с собой Грэма. Решив, что он вернулся, чтобы помочь, я сказала:

— Все в порядке, я нашла его. — Я показала ему ключ.

Но когда я снова попыталась открыть замок, его рука поднялась и легла мне на щеку, останавливая. На скуле я почувствовала тепло его сильной руки, когда он нежно, едва касаясь, провел по ней большим пальцем.

— Знаете, — промолвил он, — я не рассказал отцу, потому что не хотел делиться вами. Пока еще.

Поначалу я была уверена, что неправильно услышала. А если бы и правильно, что мне отвечать, я решительно не понимала. «Если бы я все это сама писала, — подумала я, — никаких сложностей не возникло бы». Легко писать диалоги персонажей в книгах, но в реальной жизни нужные слова никогда не приходили ко мне, когда были нужнее всего.

Он понял мое молчание несколько по-другому:

— Да, конечно, вам это кажется безумием, но…

— Я тоже не хочу делиться вами.

Учитывая, как я промямлила эти слова, это был вовсе не ответ мудрой и искушенной женщины, каким он по моему замыслу должен был прозвучать, но через пару секунд мне уже было все равно.

Поцелуй был недолгим, но не оставил мне сомнений насчет его намерений. В тот краткий головокружительный миг я чувствовала только его: его тепло, его прикосновение, его силу, а когда он поднял голову, я слегка покачнулась.

Он смотрел на меня так, будто тоже почувствовал волшебство этого слияния. А потом в его черной бородке сверкнули белоснежные зубы и кожа у глаз сложилась морщинками.

— Напишите об этомв своей книге, — бросил он, развернулся, сунул руки в карманы и пошел, насвистывая, по мокрой дорожке.

Я же, стоя под дождем, безмолвно смотрела ему вслед.

VI

— Да ты с ума сошла! — вскричала Кирсти. — Посмотри, как он красив. Если бы я была более знатного рода, я бы сама ему улыбалась.

Губы Софии дрогнули и растянулись в улыбке.

— Сомневаюсь, что Рори это обрадует. Да и потом, ты же говорила, что тебе нужен спокойный мужчина, чтобы нарожать от него детишек. Я не думаю, что мистер Мори ведет спокойную жизнь.

— Я бы воспитывала его детей, — сказала Кирсти. — Или обошлась бы без него. — Она тряхнула волосами и хищно улыбнулась. — Удивлена? Я говорю, как распутница, да? Верно, твой мистер Мори не фермер.

Разговор происходил не в замке, а на огороде, где София застала Кирсти, когда та собирала листья мяты, которые потребовались миссис Грант для какого-то блюда. Утро выдалось погожим. Наконец-то в небе показалось теплое солнышко и легкий ветерок пришел на смену яростному ветру, который гремел стеклами в окнах и сворачивал море волнами, как казалось Софии, в человеческий рост высотой. «Для мая это отвратительная погода», — так она думала. Ей намного милее были дни, подобные этому, которые позволяли ей выходить из дому, прочь от чувств, которые кружили голову, когда ей приходилось оставаться наедине с мистером Мори.

Кирсти спросила:

— Ты знала, что он тоже был полковником? Вернее, подполковником на службе у французского короля. Рори мне рассказал.

— Нет, я не знала этого. — Зато она знала его имя, потому что граф Эрролл называл его по имени: Джон. И она считала, что это имя ему шло. Простое и сильное имя: Джон Мори.

Она прибавила к нему «полковник» и произнесла то, что получилось, про себя. Кирсти же бросила на нее очередной подозрительный взгляд.

— Почему ты сказала, что не хочешь с ним поехать?

— Я не говорила, что не хочу. Я просто сказала ему, что сегодня утром занята другими делами и не смогу поехать с ним на прогулку.

Глаза Кирсти заблестели.

— Ну конечно. Наблюдать, как я собираю мяту, — это же очень важное дело.

— Меня еще рукоделие ждет.

— Господь свидетель, море остановится и реки потекут вспять, если ты отложишь это на час. — Она замолчала, ожидая следующей отговорки, и, когда таковой не последовало, произнесла строгим голосом: — А теперь говори, почему ты сказала ему, что не поедешь с ним. Правду.

София хотела было ответить, будто решила, что графиня не одобрит подобной прогулки, но это тоже не было оправданием, да и потом, вряд ли Кирсти в это поверит.

— Не знаю, — только и сказала она. — Иногда он меня пугает.

Это удивило Кирсти.

— Он был неучтив?

— Нет-нет. Со мной он всегда ведет себя как джентльмен.

— Почему же ты боишься его?

У Софии не было ответа на этот вопрос. Она не могла объяснить, что боится не самого мистера Мори как человека, а того воздействия, которое он на нее производит; что, когда он входит в комнату, все внутри у нее как будто оживает и ее начинает трясти, как в лихорадке. Она просто повторила:

— Не знаю.

— Нельзя победить свои страхи, если не знаешь, чего боишься, — ответила на это Кирсти. — Так моя мама всегда говорит. — Она нашла кустик мяты, сорвала несколько листочков и поднялась. — Когда мистер Мори пригласит тебя в следующий раз, — сказала она и улыбнулась еще шире, — подумай, не стоит ли согласиться.

Еще неделю назад София отправилась бы с ней на кухню, и они провели бы там часок в тепле за разговором со слугами, но теперь, с возвращением графа Эрролла, порядки в доме изменились. Хотя сам граф об этом ничего не говорил, было понятно, что, пока он живет в замке, все слуги должны ходить по струнке.

Поэтому, когда Кирсти ушла, София осталась во дворе и затем отправилась в сад. Там, по крайней мере, можно было погулять спокойно, наслаждаясь свежим воздухом. Вокруг, мелодично чирикая, суетливо порхали птички, строившие гнезда в скрытых тенью трещинах и разломах стены, а под ногами вдоль тропинки в раскачивающейся на ветру траве танцевали цветы. Запах прогретой солнцем земли и свежий аромат молодых растений наполнили Софию ощущением счастья, и она закрыла глаза, позволив памяти унести себя в детство, в зеленые весенние поля на берегах реки Ди…

На ее руке крепко сомкнулись пальцы.

Вздрогнув, она распахнула глаза и увидела прямо перед собой угловатое лицо садовника. Внезапно она почувствовала, как все ее тело непроизвольно сжалось от страха. Должно быть, каждое животное чувствует нечто подобное, когда видит хищника. Не желая показывать Билли Уику своего испуга, она попыталась придать себе спокойный вид, но он успел увидеть ее страх, и ему это явно доставило удовольствие.

— Осторожнее, — произнес он. Голос его не был грубым под стать лицу, а звучал мягко, но от этого Софии он показался еще противнее, как змеиное шипение. — Гуляя по моему саду, нужно держать оба глаза открытыми.

Ей удалось заставить свой голос не дрогнуть.

— Я запомню это, мистер Уик.

— Да, запомните. Не больно-то мне хочется видеть, чтоб такая красавица с собой что-нибудь учинила. — Его темные глаза ощупывали фигуру Софии, пока он держал ее за руку.

Она отстранилась, но он не отпустил ее, и София поняла, что если начнет вырываться, это лишь раззадорит его. Поэтому, стоя спокойно, произнесла:

— Отпустите меня.

— Вы как будто некрепко на ногах стоите, — сказал он и осклабился. — Не хочу я, чтоб вы упали. Это я так скажу ее светлости, ежели вы на меня ей жаловаться захотите. Я здесь, в Слэйнсе, куда дольше вас живу, красавица моя. Ее светлость доверяет моему слову. — Когда он это говорил, вторая его рука потянулась к ее талии, и София вдруг сообразила, что они стоят на месте, которое не видно из дома. Ее охватила паника, и отвращение комком желчи подкатило к горлу. Задыхаясь, она повторила:

— Отпустите меня.

— Уж теперь-то это вряд ли. — Его рука опустилась на ее талию и начала подъем наверх. — Проверю-ка я, не поранились ли вы.

К счастью, на дорожке раздались шаги, и в тот же миг Билли Уик отпустил ее и отступил в сторону, так что появившемуся мистеру Мори предстала совершенно безобидная картина. Однако он замедлил шаг, а увидев лицо Софии, вовсе остановился и устремил на садовника холодный проницательный взгляд.

— Доброе утро, мистер Уик, — произнес он, но, не дав ему времени ответить, добавил: — Я уверен, леди не хотела отрывать вас от работы.

Садовник сердито насупил брови, но почтительно коснулся шапочки и, собрав инструменты, которые положил у дороги, удалился бесшумно, как змея в траве.

София облегченно расслабила плечи. Почувствовав на себе взгляд Мори, она приготовилась отвечать на вопросы, но они не последовали. Он только сказал:

— Все хорошо?

Она могла рассказать ему, что случилось, но не осмелилась, ибо чувствовала, что за его внешним спокойствием скрывается огонь, который может толкнуть его на насилие, и не хотела давать ему повода защищать ее честь, тем более что этим он привлек бы к себе внимание, чего она не собиралась допускать.

Потому она ответила:

— Да, — и пригладила платье руками, которые слегка дрожали. — Спасибо, все хорошо.

Он кивнул.

— В таком случае не стану отнимать у вас время, поскольку вы этим утром, как видно, чрезвычайно заняты.

Когда к ней вернулось присутствие духа, он уже отошел на несколько шагов.

— Мистер Мори!

Он снова остановился и повернулся.

— Да?

— У меня изменились обстоятельства, — сказала она, думая о том, как бы не выдать охватившее ее волнение. — Если вы все еще собираетесь на прогулку, я могу поехать с вами. Если хотите, — закончила она, чувствуя на себе его прямой взгляд.

Он какой-то миг думал, потом сказал:

— Да, госпожа Патерсон. Я этого очень хочу.

Она не стала переодеваться из повседневного платья в платье для верховой езды, которое ей дала графиня. Пыль и лошадиная шерсть не испортят ткань больше, чем это сделало время. Это было не самое старое ее платье, но она носила его уже несколько сезонов и бережно штопала в прохудившихся местах, потому что его цвет, некогда темно-лиловый, а теперь скорее бледно-лавандовый, выгодно подчеркивал ее яркие волосы.

Рори вывел из конюшни кобылу и провел рукой по подпруге, проверяя, надежно ли она закреплена. Но сесть в седло Софии помог Мори.

И снова она ощутила непонятный огонь, пробежавший по ее руке, такой же, как в тот раз, когда они впервые прикоснулись друг к другу. Когда она отняла руку, он заметил:

— Вам нужно надеть перчатки.

— Ничего. У меня не такие нежные руки.

— Мне так не показалось, — сказал он, достал из-за пояса перчатки с крагами и протянул ей, после чего запрыгнул на своего мерина. В седле мистер Мори сидел настолько уверенно, что казался частью животного. Он повернулся к Рори. — Если ее светлость будет спрашивать, мы не поедем далеко и будем держаться поближе к берегу. Леди со мной в безопасности.

— Да, полковник Мори. — Конюх отошел на несколько шагов и стал смотреть, как они уезжают. Хотя он не произнес ни слова, по написанному на его лице любопытству София поняла, что Кирсти очень скоро узнает о ее приключении.

Кирсти будет за нее только рада, но что об этой затее скажет графиня или ее сын, София не могла предугадать. Да, графиня была в комнате, когда Мори первый раз предложил ей покататься верхом после завтрака, но София тогда отвергла его предложение с такой поспешностью, что у графини не осталось ни времени, ни необходимости высказывать свое мнение. Впрочем, рассудила София, она вряд ли стала бы возражать. Мистер Мори был благородным человеком из хорошей семьи — женщине под его опекой действительно нечего опасаться.

Она второй раз повторила это себе, чтобы собраться с духом. Они уже выехали из замка и взяли путь на юг. Он пустил своего мерина шагом, хотя она чувствовала, что, будь ее спутник один, он бы перешел на аллюр, более соответствующий его горячему нраву. «Наверное, непросто, — думала она, — такому человеку, как он, воину, обученному и привыкшему действовать, сидеть затворником в Слэйнсе уже столько дней». Она часто видела его в библиотеке, куда он приходил искать забвения среди книг, будто чтение могло помочь хотя бы почувствовать вкус свободы. Но больше всего он напоминал ей зверя в клетке, которому только и остается, что бродить бесцельно по коридорам и вокруг замка.

И сейчас казалось, что у него нет на уме какой-то определенной цели, словно ему было достаточно дышать морским воздухом и чувствовать себя свободным.

Похоже, он был не в настроении разговаривать. Молчание он нарушил лишь после того, как они с плеском пересекли ручей, миновали несколько приземистых домиков и направили лошадей туда, где мягкая прибрежная трава развевалась на вершинах песчаных дюн. И потом он спросил:

— Как вы находите мои перчатки?

Она находила их теплыми, слишком большими для ее рук и грубыми. Однако чувствовать их на себе было приятно, хотя в этом ощущении и было что-то греховное, словно пальцы его сомкнулись на ее руках, а она не хотела, чтобы он их отпускал.

— Помогают, — ответила она. — Но, признаюсь, мне кажется, что такие твердые перчатки подошли бы и сокольнику.

Никогда еще она не видела, чтобы он так улыбался: быстрый и неожиданный проблеск зубов и искренняя радость. Стремительная сила этой улыбки на время лишила ее дара речи.

— Да, — промолвил он, — не самые модные перчатки. Мне их на Рождество прислала моя сестра Анна. Она очень любит рассказы про рыцарей и благородные подвиги и наверняка выбрала их с мыслью об этом.

София улыбнулась.

— Мою сестру тоже звали Анна.

— Звали?

— Она умерла в прошлом году.

— О, простите. И у вас больше никого нет?

— Нет.

— Только скажите слово, и я одолжу вам парочку своих родственников, — произнес он невозмутимым тоном. — У меня две сестры и три брата.

— Вам, наверное, тяжело жить здесь, в Шотландии, вдали от них.

— Да. У моего старшего брата Уильяма — он лэрд Аберкарни — ребенок совсем маленький, ему полтора года, и он меня, наверное, и не узнает, когда увидит. Я надеялся, что смогу поехать к ним в этом месяце, но, похоже, не судьба.

София попыталась утешить его:

— Такой маленький ребеночек все равно не запомнит вас, если даже увидит.

— Но я бы его запомнил.

Что-то в его голосе заставило ее посмотреть на него и подумать, что ему, наверное, очень непросто жилось во Франции, так далеко от тех, кого он любит. Для шотландских мужчин было обычным делом жить за границей, и младшие сыновья благородных семей, прекрасно понимая, что родовых земель им не унаследовать, часто отправлялись на материк служить в армии и жить подальше от шотландских берегов. Ирландец полковник Хук, как ей рассказали, именно так и поступил, и теперь во Франции его ждали жена и дети. Уверенности в том, что и Джон Мори не прошел через это, у нее не было.

— А у вас сыновья есть? — поинтересовалась она как бы мимоходом, с таким видом, будто ответ ее не особенно интересует.

Он покосился на нее.

— Нет. У меня нет сыновей. И дочерей тоже. По крайней мере еще ни одна женщина не обвинила меня в этом. И я думаю, моя матушка предпочла бы, чтобы я женился, прежде чем заводить детей.

София кивнула, поскольку не нашла что сказать.

Она чувствовала на себе его взгляд и, хотя лицо его не изменило выражения, догадывалась, что его забавляет ее смущение, а потому она перевела разговор в другое русло.

Она спросила:

— Вы живете при дворе?

— В Сен-Жермене? Что вы, нет, — ответил он. — Это место не для таких, как я. Я живу там, куда король Франции считает нужным направить мой полк, и вполне довольствуюсь этим. Хотя, признаюсь, когда меня время от времени вызывают в Сен-Жермен, это привносит некоторое приятное разнообразие в мою жизнь.

София много слышала о молодом короле Якове, которого прозвали «Дрозд-красавчик» за его темные волосы и глаза, о его младшей сестре принцессе Луизе Марии и о пышных празднествах, которые они устраивали, находясь в изгнании во Франции, но никогда не вcтpeчaлa человека, который бывал там, и ей ужасно захотелось узнать об этом поподробнее.

— Правду говорят, что король и принцесса танцуют всю ночь, а потом все утро проводят на охоте?

— А весь день гуляют и катаются верхом? — В глазах его сверкнули насмешливые искорки. — Да, я тоже слышал такие разговоры, и что правда, то правда, они оба молоды и порой позволяют себе такие удовольствия. Но можно ли их винить после того, через что они прошли? Истина не так интересна: принцесса — на редкость скромная девица и ведет себя исключительно благочестиво, а король Яков проводит часы, занимаясь делами, как государственными, так и заграничными, с усердием, подобающим королю. Хотя, — прибавил он, словно для того, чтобы не расстраивать ее, — я припоминаю, что на Богоявленский сочельник в Версале устраивали бал и король Яков с принцессой действительно танцевали всю ночь до четырех утра. Принцесса была вся в желтом бархате, с самоцветами и алмазами в чудесных волосах. Зал освещали две тысячи свечей, а когда бал закончился и король с принцессой при свете факелов вышли из Мраморного дворца, швейцарская гвардия французского короля с почетом провела их до кареты, и они уехали домой в Сен-Жермен в сопровождении кавалькады всадников в ярких одеждах и с перьями Стюартов на шляпах.

София вздохнула и на мгновение закрыла глаза, представляя себе эту чудесную картину. Как это было не похоже на все, что она до сих пор видела! Как романтично! «Как было бы замечательно, — думала она, — если бы король снова вернулся домой». Первый король Яков бежал из страны в тот год, когда родилась София, и при ее жизни шотландские короли не занимали древний трон в Эдинбурге. Но она с замиранием сердца слушала рассказы стариков о тех временах, когда судьбу Шотландии решали шотландцы.

— Он правда вернется? — спросила она.

— Да. Он вернется и ступит на шотландскую землю, — ответил Мори. — И моя задача сделать так, чтобы эта затея не стоила ему жизни.

Она бы еще расспросила его о жизни в Сен-Жермене, но взгляд Мори скользнул к морю, и он неожиданно натянул поводья, останавливая мерина.

Тоже остановившись, София спросила:

— Что там?

Но, что бы там ни увидел Джон Мори, решила я, этому придется подождать до вечера. Неохотно я нажала «Сохранить» и выключила компьютер.

Еще немного, и я опоздаю на обед.

Глава 11

Ангус поднял тревогу после первого же моего удара в дверь и продолжал лаять, пока мне не открыли. Джимми широко распахнул дверь и встретил меня приветливой улыбкой.

— Так-так, красавица. Входите. Да не бойтесь вы собаки, это всего лишь Ангус. Он не укусит. Так, давайте ваш зонтик, куртку. Повешу, пусть сохнут.

Приятно было после серого тумана и дождя оказаться в теплоте узкой, ярко освещенной прихожей в желтых обоях. Сегодня запахи еды казались не застоявшимися, а свежими и аппетитными. Похоже, он сдержал обещание приготовить ростбиф; окутавший меня насыщенный запах жареного напомнил о том, что я, увлекшись романом, совсем забыла позавтракать, и теперь мне чертовски хотелось есть.

Ангус, увидев, что это я, прекратил лаять, подошел, виляя хвостом, уткнулся мне носом в колени и заискивающе посмотрел мне в глаза, надеясь на внимание. Я наклонилась, чтобы потрепать его по макушке.

— Привет, Ангус. — Спохватившись, я прокрутила разговор на несколько слов назад, чтобы убедиться, что Джимми действительно упоминал при мне кличку собаки. «Упоминал, но впредь нужно быть осторожнее, — приказала я себе, — если хочу притвориться, что вижу Грэма впервые».

— Не желаете шерри? — предложил Джимми. — Моя жена любила немного горького шерри выпить перед воскресным обедом.

— Да, пожалуйста.

Следуя за ним в гостиную, я почувствовала стеснение в груди, явно вызванное ожиданием встречи. Пришлось мне вдохнуть поглубже, чтобы приготовиться. Не в первый раз я увижу Грэма, но это будет первый раз, когда я увижу его после того, как он меня поцеловал. Неудивительно, что я нервничала.

Если бы я не ушла с головой в работу, я бы, наверное, проанализировала этот поцелуй со всех сторон и разобрала бы его по косточкам. К этому времени я бы уже знала, были ли обдуманными и серьезными его намерения, или он уже успел переосмыслить недавнее изменение в наших отношениях.

У Грэма были манеры отца. Едва я вошла в гостиную, он встал, и, когда наши глаза встретились, я поняла, что могу забыть о своих сомнениях. Он смотрел на меня так, словно мы были в комнате одни.

Вот только мы были не одни.

Другого человека, стоявшего слева от меня, я не замечала, пока чья-то рука не коснулась моего плеча, после чего я ощутила на щеке отдающее виски дыхание Стюарта, когда он с улыбкой наклонился, чтобы приветствовать меня поцелуем.

— Видите, я же обещал, что мы скоро встретимся. — Все еще держа руку у меня на плече, он повернулся к Грэму. — Грэм, это Кэрри. Кэрри, познакомься, это мой брат Грэм.

Несколько выбитая из колеи неожиданным поворотом, я машинально произвела движения, которые полагается производить при знакомстве, и лишь очередной электрический импульс, пробежавший через мое тело от его рукопожатия, привел меня в чувство.

Вежливо, но твердо я сделала шаг вперед, чтобы стряхнуть руку Стюарта, и села в кресло, ближайшее к тому, на котором сидел Грэм. Затем улыбнулась отцу братьев, приближавшемуся ко мне со стаканом, который он наполнил из стоявшей в буфете недавно купленной бутылки сухого шерри.

— Спасибо, — сказала я Джимми. — Судя по запаху, нас ждет прекрасный обед.

— Не знаю, не знаю, станете ли вы его хвалить, когда попробуете.

— Поэтому он нас сначала и поит, — вставил Стюарт, подняв в качестве доказательства свой наполовину пустой стакан.

Не заметив моего маневра с креслами, он сел напротив меня, вытянул ноги и придвинул к себе Ангуса. Пес угрюмо повиновался.

— Итак, — жизнерадостным тоном произнес Стюарт, — как вы тут без меня целую неделю жили?

— Справилась кое-как.

— Она в Эдинбург ездила, — посчитал нужным добавить Джимми.

Я почувствовала на себе взгляд Грэма, прежде чем Стюарт произнес:

— В Эдинбург? — Брови его удивленно поднялись. — Зачем?

— Просто нужно было кое-что проверить для книги.

— Да, — продолжил старший из Китов, — всю неделю пропадала. Домой вернулась только в пятницу, и то ночью. Ох, и заставила меня поволноваться. Не люблю я, когда молодая девушка одна по ночам ездит. Неужто невмоготу было до утра подождать? — спросил он меня.

— Я могла вернуться, вот и вернулась, — только и ответила я, не желая открывать того, что попросту боялась пропустить экскурсию с Грэмом, запланированную на субботу.

Если сам Грэм что-то такое и заподозрил, виду он не подал.

— Вы нашли то, что искали? — спросил он и, когда я повернулась к нему, добавил: — Для книги?

— Да, и немало. — И, посчитав, что это дало мне повод сосредоточиться на чем-то существенном, я немного рассказала ему о том, что узнала из бумаг Гамильтона.

Стюарт, откинувшись на спинку кресла, осведомился:

— Что за герцог Гамильтон?

— Джеймс Дуглас, — ответил Грэм. — Четвертый герцог Гамильтон.

— Ах, этот. Ну конечно. И как это я забыл? — Он картинно закатил глаза и покачал головой, а Грэм усмехнулся и сказал ему:

— Не будь занудой.

— Знаешь, не все же спят с книжками по истории.

— Герцог Гамильтон, — с расстановкой, словно обращаясь к ребенку, стал объяснять Грэм, — был одним из самых важных людей начала восемнадцатого века в Шотландии. Он открыто называл себя патриотом и был одним из претендентов на шотландский престол. Некоторые протестанты, в том числе и он сам, полагали, что он больше подходит на роль короля, чем любой из изгнанных Стюартов.

— Да кто угодно был лучше Стюартов, — сказал его брат, но, когда он поднял свой стакан, по его ухмылке стало ясно, что он просто дразнил Грэма.

Проигнорировав его замечание, Грэм спросил меня:

— Он в вашей книге главный персонаж?

— Герцог? Нет, но часто появляется на заднем плане. Моя история пока что в основном происходит в Слэйнсе, но вначале у меня есть сцена, где он встречается с героиней в Эдинбурге. Ну, и все мои персонажи, понятное дело, имеют свое мнение насчет связи герцога с унией.

— Как и историки.

Стюарт допил стакан и спросил:

— Вы про меня снова забыли. Какая еще уния?

Грэм, помолчав, сказал мне сухим голосом:

— Простите моего брата. Его представление о прошлом нашей страны ограничивается фильмом «Храброе сердце».

Стюарт скорчил обиженную мину, но это у него не очень получилось. Своим обычным развязным тоном он произнес:

— Ну так давай, просвещай меня.

Грэм снисходительно прикрыл глаза.

— В «Храбром сердце» был Роберт Брюс. Ты помнишь, кто это?

— Ага. Король Шотландии.

— Его дочь вышла замуж за лорда-стюарда, отсюда и пошло название рода «Стюарт». Эта линия, пройдя через еще двух Робертов и нескольких Яковов, дотянулась до Марии, королевы Шотландии. Ты слышал о ней?

— Хорошая девушка, но неудачные замужества, — ответил Стюарт, входя в азарт.

— Сын Марии, другой Яков, стал наследником английской королевы Елизаветы, которая умерла бездетной. Таким образом, один из Стюартов стал одновременно королем и Шотландии, и Англии, хотя больше внимания уделял Англии, чем Шотландии, и здесь почти не показывался. Как и его сын, Карл I, который оказался чересчур властолюбивым, из-за чего на сцене появился Оливер Кромвель со своими людьми. Они заявили, что хватит с них королей, сместили Карла и послали его на плаху.

— Пока все понятно.

— Потом, после затяжной гражданской войны, правления Кромвеля и его парламента, англичане решили, что им все же будет лучше с королем, и потому призвали сына старого короля, Карла Стюарта (Карла II), вернуться и занять трон. Когда тот в 1685 году умер, королем стал его брат Яков, в чем не было бы никакой беды, если бы не тот факт, что Яков являлся католиком. Ревностным католиком. Теперь англичане боялись не только того, что он попытается лишить их с таким трудом завоеванной протестантской религии, но и того, что король Яков может заключить союз с другим католиком, их заклятым врагом— королем Франции.

Он замолчал, чтобы сделать глоток из стакана, в котором, как и в стакане его отца, плескалось виски, и продолжил рассказ:

— Английская аристократия начала задумываться о том, чтобы избавиться от Якова и посадить на трон протестанта, поскольку все они были настроены против французов. У них даже был идеальный кандидат на это место — старшая дочь Якова Мария, бывшая замужем за Вильгельмом, принцем Оранским, ярым протестантом, который уже много лет воевал с французами и давно метил на английский престол. И неважно, что он голландец, потому что он — супруг Марии и, следовательно, если ее сделать королевой, понадобилось бы лишь решение парламента, чтобы он стал соправителем. Но случилось неожиданное. Пока аристократы строили планы, вторая жена короля Якова родила сына. Для англичан это стало ударом, потому что наследник мужского рода в праве престолонаследования имеет преимущество перед женщинами. Поэтому они распустили слух, что новорожденный принц вовсе не принц, а простой ребенок, которого Яков, спрятав в грелке для постели, тайком пронес в палату королевы, чтобы обзавестись наследником. Не самая убедительная история, но для противников Якова этого оказалось достаточно. То, что последовало за этим, нельзя назвать войной, это была скорее шахматная партия, в которой крупные фигуры переходили с одной стороны на другую. В итоге через полгода Яков вместе с королевой и маленьким наследником был вынужден бежать во Францию. Такое с ним случилось не в первый раз. Еще в юности, когда его собственный отец Карл I погряз в гражданской войне, мать отвезла Якова во Францию, опасаясь за его жизнь. Отец его был казнен, и Стюартам пришлось какое-то время жить за границей, но потом англичане сами призвали его вернуться на трон. Помня это, Яков решил, что нечто подобное произойдет и на этот раз, если склонить голову и переждать. Он отвез королеву и наследника в Сен-Жермен, тот самый замок, где он жил когда-то подростком, и к весне 1689 года его дочь Мария и ее супруг Вильгельм заняли английский трон. Шотландия, проведя голосование, тоже признала Вильгельма королем. Итак, — продолжил Грэм, — наша страна разделилась на два лагеря: с одной стороны те, кто признал Марию королевой, потому что она шотландка и протестантка, с другой те, кто считал, что она не имеет права царствовать при живом отце и брате, который стоит раньше ее в очереди на престол. Вторая группа — те, кто желал вернуть на трон короля Якова, — получили название «якобиты», от Jacobus — это латинский вариант имени Яков.

Стюарт поднял руку.

— Я могу еще выпить?

— Да. — Грэм улыбнулся и сделал еще один глоток виски, пока его брат ненадолго вышел из комнаты и вернулся с наполненным стаканом и вопросом к отцу:

— Духовку не пора выключать?

— Боже мой! — всплеснул руками Джимми, вскочил и выбежал из комнаты.

Стюарт, заняв свое место, обратился ко мне:

— Еще ни разу не случалось, чтобы он не спалил мясо.

— Но мы все равно его едим, — пожав плечами, возразил Грэм.

— Я просто предупреждаю ее, — сказал Стюарт. — Ну ладно. На чем мы остановились? Кажется, я спрашивал об унии, и ты пока что не ответил. Эти ученые вечно рассусоливают, — пожаловался он мне.

— Итак, с приходом к власти короля Вильгельма, — терпеливо продолжил Грэм, — положение Шотландии катастрофически ухудшилось, беды следовали чередой. В последние годы века случился такой неурожай, что бедняки сотнями умирали от голода, при том, что английские законы и непомерные пошлины попросту душили шотландскую торговлю и судоходство. Когда же Шотландия наскребла достаточно денег для образования колонии в Дарьене — это область в Панаме, — чтобы заняться торговлей вдали от английской Ост-Индской компании, англичане в ответ прекратили все поставки и помощь, которые могли бы помочь колонистам выжить. Когда Дарьен пал, шотландские инвесторы потеряли все. Шотландия оказалась не просто разорена, страна погрязла в долгах, и нам даже нечего было продать, — сказал он. — Кроме независимости. К этому времени Вильгельм уже овдовел, но еще продолжал воевать с Францией. Он не хотел умирать и оставлять французского короля с козырными картами. До тех пор, пока Шотландия оставалась отдельной страной, всегда существовала угроза того, что король Яков или его сын, младший Яков, могут, заручившись поддержкой Франции, вернуться, что было чревато осложнениями для Англии. Вильгельму пришло в голову, что, раз троны Англии и Шотландии объединились около ста лет назад, то теперь можно объединить и парламенты, образовав единое государство Великобританию.

— Ага, — протянул Стюарт, начиная понимать.

— Вильгельм умер, но передал идею образования унии королеве Анне, сестре его жены, второй дочери старого короля Якова. Анна — дама несколько более приятная, чем ее сестра. По крайней мере в частных беседах она признавала младшего Якова единокровным братом, и многие надеялись, что, поскольку своих детей у нее не было, она именно его назначит своим преемником. Но ее советники имели другие планы и быстро уговорили ее выбрать в наследники другого родственника, представителя немецкого дома Ганноверов. Шотландский парламент на это ответил, что признает ганноверскую линию только в том случае, если получит право влиять на внешнюю политику в тех вопросах, которые противоречат нашим интересам, как, например, война, которую королева Анна все еще вела с испанцами и французами.

— Рискну предположить, — вставил Стюарт, — что Англия не согласилась на это.

— Они нанесли удар, — сказал Грэм, — издав Акт об иностранцах, в котором говорилось, что, если шотландцы не примут участия в переговорах о создании унии, каждый шотландец, живущий в Англии, будет считаться иностранцем. Кроме того, все принадлежащие шотландцам земельные владения на территории Англии будут возвращены короне, и нам запретят продавать товары на экспорт.

— Похоже, у нас не осталось выбора, — вставил Стюарт.

Брат посмотрел на него.

— Выбор всегда есть. Но у богатых шотландских дворян капиталы, как это всегда бывает, были рассредоточены по обе стороны границы, и они не хотели рисковать, из-за чего в конце концов и согласились на переговоры. Наш друг герцог Гамильтон на очередном заседании парламента внес предложение: представителей Шотландии, которые будут принимать участие в переговорах об унии, должна назначить сама королева Анна. Решение принималось голосованием путем поднятия рук, и, поскольку он специально подгадал момент, когда отсутствовали многие члены оппозиции, предложение было принято с перевесом в несколько голосов, и это автоматически означало, что практически все переговорщики будут сторонниками унии. И это, — добавил Грэм, — лишь один пример его подлости.

— Так что, унию приняли?

Грэм усмехнулся.

— Ты в школу ходил?

— Ну, теперь-то у нас собственный парламент.

— Да, но он появился совсем недавно. Господи, Стю, ты не такой молодой, чтобы не помнить, какой во всей стране шум стоял по поводу самоуправления! Шотландская национальная партия. Помнишь? Толпы на улицах. — Когда Стюарт с отстраненным видом посмотрел на него, Грэм покачал головой. — Пропащий ты человек.

Стюарт, пожав плечами, ответил брату:

— Наверное, когда все это происходило, я за границей был.

— Скорее, в пабе просидел.

— Возможно, — не стал спорить Стюарт. — А что, это имеет значение?

— Нет, если только твои дети не спросят тебя, когда в нашей стране снова заработал парламент после почти трех веков его отсутствия.

Я, скажу честно, усомнилась в том, что такое возможно. Стюарт Кит был не из тех мужчин, которые женятся и обзаводятся детьми. Жизнь для него была игрой, сплошным весельем, и маловероятно, чтобы он мог, оставаясь с одной женщиной, наблюдать, как она стареет, или возиться с плачущими детьми.

Мне было интересно сидеть в уютном кресле и наблюдать за ними двумя, пока Грэм читал свою лекцию по истории. У каждого из них был свой характер, и все же они были стопроцентными братьями.

За добродушным подшучиванием скрывались искренняя взаимная любовь и уважение, и было видно, что каждому из них нравится разговаривать с братом.

Джимми, который вернулся сообщить, что обед готов, завершил картину, и по тому, как трое мужчин держались в обществе друг друга, я поняла, что эта семья всегда была счастливой.

Кроме этого, я поняла и то, здесь уже давно не было никаких женщин. Дом этот превратился в мужское царство, что проявлялось во всем: от несочетающихся фаянсовых тарелок из разных сервизов до грубой простоты стола, за которым мы ели.

С буфета нам улыбалась фотография в серебряной рамке. Джимми заметил, что я на нее смотрю.

— Моя жена, — сказал он. — Изабель.

Я бы поняла это и без подсказки. Я уже хорошо изучила серые глаза такого же, как у нее, цвета Северного моря зимой.

— Красивая, — сказала я.

— Да. Жаль, что ее нет с нами сегодня. Уж она бы поспрашивала вас о вашей книге. Она всегда мечтала сама писать.

Грэм добавил:

— Она вообще-то могла бы даже помочь вам. Мать была из семьи, которая очень давно живет в этих краях.

— Это точно, — кивнул Джимми. — Она бы вам, красавица, много чего рассказала. И накормила бы по-людски.

— Вы отлично приготовили мясо, — заверила я его.

Ростбиф, как и предупреждал Стюарт, получился слегка пережаренный и суховатый, но соус скрадывал эти недостатки, да и морковь с печеным картофелем, хоть и были чуточку передержаны, оказались на удивление вкусными.

— Не хвалите его, — посоветовал мне Стюарт.

Он сел рядом со мной, и теперь его рука время от времени легонько задевала мою. Я, конечно, понимала, что это было не случайно, но не могла же я просто встать и отодвинуть стул от него. Надеялась я только на то, что Грэм, занявший место напротив меня, тоже это понимал.

Однако по его лицу я не могла определить, о чем он думает.

День проходил не так, как я надеялась. Я-то думала, что мы с Джимми и Грэмом будем втроем, что мы поговорим, а потом он пойдет провожать меня домой, и… Кто знает, что могло бы произойти потом?

Но у Стюарта были свои соображения. Если всю историческую лекцию он высидел спокойно и почти молча, то затем, похоже, вознамерился остаток дня оставаться в центре внимания.

Как только разговор перемещался с него на другую тему, он снова искусно переводил его на себя. Грэм же все больше молчал, позволяя ему делать это.

К концу обеда я разозлилась на обоих братьев: на Стюарта — за то, что он все это время усердно обихаживал меня, как собака, помечающая территорию, давая понять брату, что он не должен посягать на его самку, и на Грэма — за то, что он позволял это Стюарту.

Осталась я только ради Джимми. Когда выпили кофе, он стал собирать тарелки, и я предложила помощь, но старший из мужчин твердо покачал головой.

— Нет-нет, красавица, поберегите силенки для своей книги.

Что дало мне повод, поблагодарив его за обед, объявить, что мне пора.

— Я утром бросила работу на середине главы и должна ее дописать.

— Хорошо. Только дайте я сначала отнесу вот это на кухню. — Джимми с горой тарелок в руках посмотрел на Стюарта. — Стю, будет тебе языком трепать, бездельник. Сходи принеси красавице ее куртку.

Стюарт вышел, Джимми последовал за ним, и мы остались с Грэмом одни.

Я почувствовала, что он смотрит на меня. Мой взгляд сосредоточился на скатерти, пока я про себя подбирала слова и отсеивала их все, пытаясь придумать, что сказать.

Но молчание нарушил он.

— «Ах, милый, ты не одинок: и нас обманывает рок…»

Он думал, что я улыбнусь, но я не улыбнулась. Тогда Грэм сказал:

— Ты понимаешь, что Стюарт считает тебя своей?

— Да. — Тут я подняла голову и встретилась с ним взглядом. — Но это не так.

— Я знаю. — Голос его был спокоен, он хотел, чтобы я его поняла. — Но он мой брат.

«И как, простите, это понимать?» — подумала я. Раз его брат не скрывает своих планов на мой счет, он не считает правильным вмешиваться? Или, несмотря на мои предпочтения и на тот факт, что между нами что-то как будто происходит, Грэм решил попросту забыть об этом, отказаться от всего, потому что его брат может возразить?

— Вот, держите, — сказал Стюарт, проскользнув в дверь гостиной с моей курткой в руке.

«К счастью, у эгоистов есть одна хорошая черта, — подумала я. — Они не замечают ничего, кроме себя». Любой другой человек, зайдя сейчас в гостиную, моментально почувствовал бы, что между мною и Грэмом что-то произошло.

Но Стюарт просто протянул мне куртку. Следом за ним вернулся Джимми.

— Хотите, чтобы кто-нибудь из ребят вас провел? — спросил он.

— Не нужно, спасибо. — Я снова поблагодарила его за угощение, набросила куртку и, продолжая стоять спиной к Стюарту, каким-то образом заставила свои губы сложиться в некое подобие улыбки, адресовав ее Грэму. — Я и сама прекрасно доберусь.

«Ничего страшного не произошло, — уверяла я себя. — Для чего я приехала в Краден Бэй? Правильно, писать книгу. Заводить с кем-нибудь роман у меня все равно нет времени».

Вода в ванной была освежающе прохладной, но я погрузилась в нее по самый подбородок. Мои персонажи заговорили, это случалось всегда, когда я ложилась в ванну, но я попыталась прогнать эти голоса… Особенно спокойный голос Джона Мори, чьи серые настороженные глаза мерещились мне повсюду.

Я пожалела, что сделала его похожим на Грэма. Теперь уже ничего не изменить — он обрел форму и будет сопротивляться, — но и каждый день видеть напоминание о мужчине, который от меня отказался, мне тоже не хотелось.

Голос Мори что-то произнес. Чуть слышно. Вздохнув, я потянулась за ручкой и бумагой, которые держала у ванны.

— Хорошо, хорошо, — пробормотала я. — Подожди.

Я записала его слова, тут же раздался ответный голос Софии, и уже через минуту я вытащила пробку, поднялась и стала застегивать одежду, чтобы пойти к компьютеру, слабо улыбаясь от мысли о том, как самые неприятные события в моей жизни порой вдохновляют меня на лучшие сюжетные ходы.

Лишь вчера, стоя с Грэмом в конюшне в окружении лошадей и с собакой, свернувшейся в сене, совсем как в описанной мною сцене, я удивлялась тому, как жизнь иногда повторяет искусство.

Теперь же пришло время, когда я задумалась о том, как искусство повторяет жизнь.

VII

Взгляд Мори скользнул к морю, и он неожиданно натянул поводья, останавливая мерина.

Тоже остановившись, София спросила:

— Что там?

Но еще произнося эти слова, она сама увидела то, что привлекло его внимание. Это был корабль, едва показавшийся из-за вытянутого в сторону юга изрезанного мыса. Флагов она пока что рассмотреть не могла, но то, как он, словно крадучись, подплывал к берегу, заставило ее насторожиться.

Мори, не меняя выражения лица, развернул лошадь.

— Пора возвращаться.

Не став спорить, она тоже развернулась и последовала за ним тем же медленным, размеренным шагом, немногим быстрее, чем молчаливо и неумолимо приближавшийся парусник. София догадывалась, что он ради нее держит этот шаг и что рыцарское благородство не позволит ему пустить лошадь более быстрым аллюром, поэтому сама пустила свою кобылу легким галопом, чтобы ускорить движение.

Мори, не ожидавший этого, немного поотстал, но в считанные секунды снова поравнялся с ней, и, когда они доскакали до конюшен Слэйнса, он поймал рукой уздечку ее кобылы и придержал ее.

Он не улыбался, но в его глазах можно было рассмотреть веселые огоньки.

— Я всегда считал, что когда начинают скачки наперегонки, соперника полагается предупреждать об этом. — Он выпрыгнул из седла, подошел и положил руки ей на талию, помогая спуститься.

София сказала:

— Я не собиралась скакать наперегонки. Я просто…

— Да, — прервал он ее. — Я знаю, что собирались.

Она уже стояла на земле, но он не отнял рук. И держал он ее совсем не так, как Билли Уик, — руки его были нежными, и она знала, что ей достаточно лишь отступить на шаг в сторону, чтобы освободиться, вот только… Воля ее вдруг ослабела, она уже не могла пошевелиться. Лошадь, стоявшая теплым боком к ее спине, превратилась в живую стену, которая загородила ей все, кроме плеч Джона Мори и его лица, обращенного к ней.

— Если вам когда-либо покажется, что я медлю, вам нужно сказать мне лишь слово.

Она поняла, что говорил он не о скачке, и почувствовала, как кровь начинает разливаться по шее и щекам, но колотившееся в груди сердце вдруг замерло от… От чего? Нет, это был не страх, но какое-то очень сходное с ним чувство, охватившее ее, когда она подумала о том, что может произойти, если она ответит ему.

— Полковник Мори! — Раздался топот ног, и к ним подбежал Рори, на этот раз не обращая никакого внимания на их близость. Сейчас его занимали другие, куда более важные вещи. Он выпалил: — Ее светлость просит вас к себе, немедленно!

София почувствовала, что его руки соскользнули с ее талии, Мори официально кивнул и спросил разрешения покинуть ее:

— Позвольте оставить вас.

— Конечно! — Она обрадовалась, что голос не изменил ей и даже прозвучал почти естественно. Еще больше она обрадовалась, когда сделала шаг и почувствовала, что дрожащие в коленях ноги вообще могут идти и удерживать ее в горизонтальном положении.

Руки ее все еще были в перчатках Мори. Она неохотно стянула их, но, когда развернулась, чтобы отдать их хозяину, тот уже шел в другой стороне двора, покачивая застегнутым на плечах черным плащом в ритм четкой солдатской поступи. Насилу оторвав от него взгляд, София сжала грубые потертые кожаные перчатки и собралась было спросить Рори, не знает ли он, что за корабль приближается к Слэйнсу, но он тоже оставил ее и уже успел подойти к двери конюшни, ведя за собой обеих лошадей.

Когда София осталась посреди двора одна, ее вдруг охватила паника, и это сильное чувство заставило ее приподнять юбки и броситься бежать сломя голову и не разбирая дороги, подобно ребенку, к большой двери, в которую только что вошел Мори.

Внутри неожиданная темнота на миг ослепила ее, и она столкнулась с человеческой фигурой. Это был не Мори.

— Милая родственница, — произнес граф Эрролл приятным голосом, — позвольте узнать, куда вы так спешите?

— О, простите меня! — воскликнула София, пряча руку с перчатками за спину. — Там корабль…

— Да, «Король Вильгельм». А я между тем искал вас. Мать сообщила мне, что капитан этого корабля печется о вашем благополучии и наверняка захочет увидеть вас в кругу семьи, когда сойдет на берег. — Его улыбка была по-братски доброй и чуточку насмешливой. — Быть может, вы найдете уместным переодеться?

Она провела по платью свободной рукой, понимая, что оно, должно быть, все в пыли после скачки, но, когда ее пальцы достигли талии, ей вспомнилось тепло ладоней Мори, и Софии вдруг захотелось подольше не снимать это платье, как будто оно и только оно хранило память о его прикосновении.

— Благодарю вас. Нет, — промолвила она и сильнее сжала пальцы на кожаных перчатках.

— Тогда идемте. — Граф протянул руку. — Подождем вашего капитана Гордона в гостиной.

Графиня присоединилась к ним несколькими минутами позже.

— Мистер Мори, — сообщила она, — согласился не выходить из своей комнаты, пока мы не убедимся, что капитан Гордон прибыл один.

— Мудрое решение, — одобрительно кивнул ее сын. — Впрочем, я не уверен, что ему стоит встречаться и с капитаном Гордоном. Как вы думаете?

— Он друг.

— Но пятьсот фунтов — это пятьсот фунтов, — напомнил ей граф. — Людей выдавали и за меньшее вознаграждение.

— Томас Гордон не предатель.

— Что ж, я, как всегда, прислушаюсь к вашему мудрому суждению. — Он завел руки за спину, подошел к окну и принялся смотреть на корабль, который уже встал на якорь недалеко от берега. — Вижу, «Король Вильгельм» уже ходит не под белым крестом святого Андрея.

Его мать тоже подошла к окну и выглянула.

— Что это за флаг?

— Это флаг новой унии — соединенные андреевский и георгиевский кресты, — ответил сын глухим, полным горечи голосом. — Это означает, что шотландского флота больше не существует.

— Что ж, — вздохнула мать. — У нас было всего три корабля.

— Но эти три корабля были наши, — возразил он. — А теперь мы даже их потеряли. Интересно, понимает ли наш друг герцог Гамильтон, какая цена была заплачена за то, чтобы он сохранил свои земли в Ланкашире?

София, пока они разговаривали, решала, как поступить с перчатками Мори, которые все еще держала в руках. Она не думала, что графиня или граф не одобрят ее верховую прогулку с мистером Мори, но они могут удивиться тому, что к ней попала его личная вещь. Не найдя места, где можно было бы спрятать перчатки, она положила их на кресло и села сверху.

Она все еще сидела так, когда доложили о прибытии капитана Гордона.

Он вошел в комнату с запомнившимся ей чванливым видом, красивый, в длинном синем камзоле с золотыми позументами и начищенными до блеска пуговицами. Поздоровавшись сначала с графиней, потом с графом, он подошел к Софии, взял ее руку и поднес к губам, низко наклонившись и очаровательно улыбаясь.

— Госпожа Патерсон, я надеюсь, вы уже отдохнули после недавней гонки верхом?

— Да, сэр, спасибо.

— Рад это слышать.

Когда он распрямился и отпустил ее руку, граф сухо спросил:

— Вы прибыли один?

— Да. Капитан Гамильтон отстал на несколько часов.

— В таком случае, — сказала графиня, — я надеюсь, у вас есть время отобедать с нами.

— Почту за честь. — Направив на нее ничего не выражающий взгляд, он произнес: — Мне сообщили, у вас остановился еще один гость.

— Да.

— Я приехал, как только смог. — Прежде чем продолжить, он посмотрел на Софию, и граф, увидев это, заметил:

— Вы можете говорить при госпоже Патерсон так же свободно, как если бы мы были наедине. Мы ей полностью доверяем. — С этими словами он подошел к Софии, встал за ее креслом и положил руку на спинку, как бы подтверждая свои слова. — Полковник Хук прибыл несколько дней назад, но уже снова покинул нас, отправился через всю страну договариваться с верными нам дворянами. Но он оставил с нами человека, который, если на то будет ваше желание, может ознакомить вас с намерениями нашего юного короля.

Капитан Гордон нахмурился.

— Кто этот человек?

Со стороны двери раздался голос Мори:

— Я думаю, он говорит обо мне. — И затем обратился к графине: — Прошу меня простить, но из окна своей комнаты мне было хорошо видно, что капитан сошел на берег один.

Капитан чуть прищурил глаза, точно силился вспомнить, где мог видеть этого человека, и произнес:

— К вашим услугам, мистер…

— Мори.

Наконец поняв, кто перед ним, Гордон сказал:

— Припоминаю, мы с вами встречались три года назад, когда еще был жив ваш отец.

— Я помню нашу встречу. — В голосе Мори, хотя он и был ровным, тепла не чувствовалось. К тому же, как показалось Софии, звучал он с вызовом.

Капитан Гордон, подумав секунду, сказал:

— Вы тогда состояли на службе у короля Франции.

— Да. Я до сих пор ему служу.

— И это он отправил вас в Шотландию, где за вашу голову назначена награда?

— Солдату незачем знать, кто отдает приказы, — ответил Мори. — Моя обязанность — выполнять указания. Я так же не мог отказаться ехать сюда, как вы не могли отказаться поднять на своей мачте флаг унии.

Графиня вмешалась:

— Томас, мистер Мори прекрасно понимает, какая опасность грозит ему здесь. Поэтому он и решил остаться с нами в Слэйнсе.

Ее голос, как всегда, погасил волны. Капитан Гордон сказал Мори:

— Я и не думал обвинять вас в беспечности.

— В самом деле?

— Да. — С очаровательной улыбкой капитан добавил: — И вы совершенно правы: будь у меня выбор, я бы не стал плавать под флагом унии. Скажу вам по секрету, возможно, я не так уж долго буду под ним плавать.

— Что вы хотите этим сказать? — спросил граф.

— Быть может, я скоро оставлю службу. — Капитан слегка пожал плечами, выражая некоторую долю сожаления. — Из-за образования унии мне, как и всем остальным офицерам, в скором времени придется принести клятву отречения. Я должен буду отречься от короля Якова и сказать, что он не имеет права на трон.

— О, Томас! — воскликнула графиня.

— Много лет я с гордостью носил этот камзол, но теперь не собираюсь предавать свою совесть, — твердо произнес капитан Гордон. — Я не принесу клятву.

— Что же вы будете делать? — спросила графиня.

Капитан Гордон снова скользнул взглядом по лицу Мори, и на какой-то миг Софии показалось, что он, чего и боялся граф, подумал о пяти сотнях фунтов и о той спокойной и сытой жизни, которую за них можно купить. Но у капитана были несколько другие соображения. Он сказал:

— Будь я уверен, что французский король примет меня на службу, я бы с радостью направил свой фрегат к берегам Франции при первом же удобном случае.

Выйдя из-за кресла Софии, граф напомнил ему:

— Кто знает, если Бог не оставит нас, вы найдете место на службе короля Шотландии.

— Будем же надеяться на это. — Капитан обратил свои мысли на другое. — Что с тем французским кораблем, который привез сюда полковника Хука и вас, мистер Мори?

Граф ответил:

— Мы велели его капитану плыть в Норвегию и возвращаться за нами через три недели. Мы надеемся, что вы не встретитесь с ним.

По красивому лицу капитана скользнула тень.

— Я могу обещать, что не появлюсь у этих берегов в течение пятнадцати дней, и я прошу вас сделать так, чтобы ваш французский капитан не задерживался в этих водах надолго, ибо, если мы будем слишком часто встречаться, я не сомневаюсь, что молодой капитан Гамильтон, который следует за мной на «Королеве Марии» и на которого я не могу положиться, что-то заподозрит. Как, впрочем, — добавил он, — и моя команда. У меня на борту офицер, три сержанта и три капрала, да еще двое барабанщиков и сорок один стражник. И все они должны оставаться со мной все плавание. Держать столько людей в неведении будет непросто, — заметил он и, немного подумав, продолжил: — Когда в прошлый раз полковник Хук приплывал в Слэйнс, я дал капитану его корабля сигнальные флажки, чтобы я мог узнать его в море. Вы помните их?

Граф не был уверен, но графиня кивнула.

— Да, они все еще хранятся у нас.

— Тогда, если вы передадите их капитану вашего французского корабля, когда он вернется, я постараюсь обойти его стороной, случись нам встретиться. — Он повернулся к Софии и одарил ее теплой улыбкой. — Однако наша беседа, как всегда, слишком скучна для столь очаровательной собеседницы. Мне бы доставило куда большее удовольствие послушать рассказ госпожи Патерсон о ее приключениях в Слэйнсе.

Она увидела, что и графиня улыбается, как видно, довольная тем, что капитан оказывает ей внимание.

— Сэр, — сказала София. — У меня не было приключений.

— В таком случае, — ответил он, — нужно восполнить этот пробел.

Мори молча слушал с безучастным видом, но София чувствовала тяжесть взгляда его серых глаз и даже обрадовалась, когда молодая горничная появилась в дверях и сообщила, что обед готов.

Однако облегчение ее было недолгим. Капитан предложил ей руку:

— Позвольте проводить вас.

Она не могла отказать ему, не обидев почти всех присутствующих, поэтому, кивнув, встала, но забыла про перчатки Мори, которые лежали под ней, и одна из них упала на пол. Капитан Гордон наклонился и поднял ее.

— Что это?

София растерялась. Не зная, что отвечать, она потупила глаза, отчаянно пытаясь придумать приличествующее объяснение, но, прежде чем это ей удалось, она увидела два сапога — Мори подошел к креслу и взял вторую перчатку.

— А я думал, что потерял их.

— Они ваши? — спросил капитан Гордон.

— Да. Вы же не думаете, что это перчатки госпожи Патерсон? — Тон его отрицал всякую связь между перчатками и Софией, однако это не помешало капитану посмотреть на него с особенным любопытством фехтовальщика, оценивающего нового противника.

Капитан слегка улыбнулся.

— Нет. — И, взяв пальцы Софии в свои, сказал: — Таким рукам нужна защита понежнее. — Он протянул вторую перчатку Мори. — В следующий раз запоминайте, где оставляете их, а то, неровен час, потеряете.

Мори ответил:

— Это вряд ли. — Он взял перчатку, сложил ее со второй и засунул за ремень. — Я не так-то просто теряю то, что принадлежит мне.

Сказав это, он отступил в сторону, пропуская Софию, взявшую руку капитана Гордона, и с едва заметной улыбкой последовал за ними.

Глава 12

«Ну вот, — удовлетворенно подумала я, распечатывая только что написанные страницы. — Теперь у Софии сердечные дела такие же запутанные, как и у меня». Мне пришлось разбираться с возвращением Стюарта, пусть теперь она разбирается с возвращением капитана Гордона. Правда, Джон Мори ответил на вызов совсем не так, как Грэм. «Преимущество писателя заключается в том, — подумала я, — что он может заставить своих персонажей поступать так, как настоящие люди никогда не поступают».

Принтер затих, я закрыла ноутбук, откинулась на спинку стула, подняла руки и с наслаждением потянулась.

Который час, я не знала. За окном уже рассвело, но небо оставалось таким серым, что определить, как высоко солнце поднялось над тучами, возможности не было.

Я знала только то, что уже утро, что я проработала всю ночь и все, что мне сейчас нужно, — это тост, стакан сока и несколько часов сна. Поэтому, когда за окном мелькнула темная фигура человека, первым моим желанием было не ответить на стук и сделать вид, будто меня нет дома. Но возобладало любопытство.

— Я вам обед принес, — сказал Стюарт, стоявший у порога с неотразимой улыбкой и чем-то завернутым в газету и издающим такой аппетитный запах, что у меня слюнки потекли. Это не было предложением мира, поскольку Стюарт, а я не сомневалась в этом, не считал, что в чем-то передо мной виноват, но за горячую жареную картошку с рыбой я готова была простить все.

— Входите. — Я открыла дверь шире. — Вы, кстати, очень вовремя, только для меня это не обед, а завтрак.

Стюарт удивленно поднял черную бровь.

— Сейчас полвторого.

— Как? Уже?

— Вы что, никогда не спите?

Я забрала у него рыбу с картошкой и пошла на кухню, пока он снимал куртку у двери. Раскладывая еду на тарелки, я сказала:

— На меня вчера нашло. Не хотела прерываться.

Глаза его заблестели, как будто я отпустила сальную шуточку.

— Со мной такое тоже иногда бывает. Не с письмом, но случается, — признался он с улыбкой Казановы.

Решив позволить ему насладиться своим остроумием, я не стала комментировать его двусмысленную шутку и протянула тарелку.

— Извините, придется вам есть стоя или сидя у камина, — сказала я. — На столе места нет.

— Я вижу. — Он выбрал кресло, сел и кивнул на ворох бумаг, наваленных на столе. — Много еще осталось?

— Не знаю, готова пока, наверное, только треть. Я никогда не знаю, какой большой получится книга, пока не поставлю последнюю точку.

— А вы разве работаете не по плану?

— Нет. Я пробовала, но у меня так не получается. — Мои персонажи отказывались подчиняться какому-либо расписанию. Лучше всего они себя чувствовали, когда сами решали, когда появляться на странице.

Стюарт усмехнулся.

— Я тоже не силен в планировании. Грэм у нас в семье самый организованный.

— Грэм? — Я открыла дверцу «Аги» и помешала уголь несколько более усердно, чем было нужно. — Мне он показался приятным человеком.

— Да, он такой и есть. — Мои слова явно пришлись по душе Стюарту. — На моих глазах он вышел из себя один-единственный раз. Когда играл в регби. Да и то наверняка потом извинялся перед каждым, кому на ногу наступил.

Значит, я не ошиблась, предположив, что Грэм раньше занимался спортом.

— Он играл в регби?

— Да, чуть не ушел в профессиональный спорт.

Захлопнув дверцу печки, я с тарелкой в руке подошла к Стюарту.

— В самом деле?

— Да, его брали в команду, даже бумаги почти подписали, но потом умерла мама, и отец… Ну, у отца тоже не все гладко было. А чтобы заниматься регби, Грэму пришлось бы уехать, поэтому он отказался от предложения и остался в университете. Потом стал преподавать. Не сказал бы, что именно об этой работе он мечтал, но жалоб от него я не слышал. Он слишком ответственный. И работой занимается, и об отце заботится. Он приезжает к нему раз в неделю. — Тут он посмотрел в сторону и усмехнулся. — На меня ему уже плевать.

Я могла бы сказать ему, что это не так, но не стала. Усердно глядя в тарелку, я поинтересовалась как бы между прочим:

— Наверное, он не был женат?

— Кто? Грэм? И не собирался даже. — Его первоначальная веселость постепенно сменилась чем-то наподобие подозрения. — Почему вы спрашиваете?

— Просто любопытно. — Дабы умиротворить его ущемленное эго, я спросила: — А вы? Были женаты?

Вернувшись к любимой теме, он покачал головой.

— Нет. Пока. — Не в силах противиться искушению направить разговор в интересующее его русло, он поймал мой взгляд и прибавил томным голосом: — Я ждал встречи с правильной женщиной.

Но я и на эту удочку не клюнула.

— Как там Лондон?

— Ужас. Для нас сейчас горячая пора. Завтра вечером я снова улетаю, в Амстердам, а оттуда в Италию.

По крайней мере в этом он был похож на моего капитана Гордона: появился, чтобы повлиять на сюжет, и исчез.

Он начал рассказывать, чем занимался в Лондоне, но я почти не слушала его, пытаясь подавить зевок, который отдавался в ушах громким барабанным боем. Стюарт, не замечая этого, продолжал говорить. Я хоть и старалась из вежливости следить за его рассказом, чувствовала, что меня неудержимо клонит в сон. Бессонная ночь все же взяла свое. Положив голову на спинку кресла, я кивнула на какие-то слова Стюарта.

И это последнее, что я могу вспомнить об этой встрече.

Когда я проснулась в той же позе, в которой заснула, кресло напротив меня было пустым. Дневной свет сменился сумерками. Пошевелившись, я поняла, что Стюарт оказался большим джентльменом, чем можно было предположить. Он достал из комода покрывало и укрыл меня. А на кухне в холодильнике я обнаружила свою недоеденную рыбу с картошкой на тарелке, затянутой пленкой, чтобы можно было разогреть.

Хотя я порядком и разозлилась на Стюарта вчера, после такого продолжать сердиться уже не могла. И я почувствовала лишь легкий укол раздражения, когда чуть позже раздался телефонный звонок и я услышала в трубке голос доктора Уэйра:

— Я встретил Стю Кита возле «Килли». Он сказал, что, когда уходил от вас, вы спали, поэтому я решил сперва позвонить.

Наверняка Стюарт поведал ему собственную версию происшедшего, подумала я, но все же была рада наконец услышать голос доктора.

— Я уезжал на несколько дней к брату, но почитал за это время кое-какую литературу о генетической памяти и нашел то, что вас, возможно, заинтересует. Вы не против, если я сейчас к вам зайду?

Я была больше чем не против. Я уже давно ждала возможности поговорить с ним, узнать его мнение о том, что я выяснила в Эдинбурге. Мне больше не с кем было обсудить это. Никто другой не сможет выслушать меня с терпеливостью и беспристрастностью профессионального психоаналитика и обсудить мои вопросы с медицинской точки зрения.

Я заваривала чай, когда он пришел с папкой, полной фотокопий страниц разных книг. И, прежде чем он успел рассказать мне о своих находках, я поведала ему об обнаруженном мною письме Холла, в котором тот рассказывал, как доставил Софию в Слэйнс.

Доктор Уэйр моим рассказом остался доволен.

— Чудесно! Замечательно! Я и представить не мог, что вы раскопаете нечто подобное. И там действительно сказано, что она приехала с запада и что смерть ее родителей связана с Дарьеном?

— Да.

— Просто невероятно! — Доктор покачал головой. — Вот вам доказательство того, что вы не сходите с ума. — Он улыбнулся. — Просто у вас сохранились воспоминания предков.

Глубоко внутри я знала, что он прав. Я даже не меньше его радовалась своей удивительной находке, но меня сдерживало отсутствие уверенности в том, что подобный дар пойдет мне на пользу или что я сумею справиться со всеми вытекающими последствиями. Однако разум мой все еще сопротивлялся этой идее.

— Но как такое может произойти?

— Очевидно, это должно быть связано с генетикой. Что вам известно о ДНК?

— Только то, что рассказывают в передачах про полицию.

— М-да. — Усаживаясь поудобнее, он положил ненадолго папку на широкий подлокотник кресла. — Давайте начнем с гена, основной единицы наследственности. Ген — это не более чем последовательность ДНК, и в наших телах есть тысячи генов. Половину из них мы получаем по наследству от матери, — сказал он, — половину от отца. Это сочетание уникально. Оно определяет целый ряд особенностей человека: цвет глаз, волос, станет он правшой или левшой. — Доктор замолчал на секунду. — Бесконечное множество вещей, даже вероятность заболеть той или иной болезнью, передается человеку с родительскими генами, которые получили свои гены от их родителей и так далее. Нос у вас может быть в точности такой же формы, как у вашей пра-пра-пра-пра-прабабушки. А если можно унаследовать нос, — прибавил он, — кто знает, что можно еще унаследовать?

— Но носы и воспоминания — разные вещи.

Он пожал плечами.

— Ученые открыли, что есть ген, отвечающий за пристрастие людей к экстриму. Взять хотя бы мою старшую дочь. Она всегда, с самого рождения, любила риск. Постоянно на что-то карабкалась, куда-то лезла. Нам приходилось ее привязывать к коляске, чтобы она не выпала. Она могла выползти из кроватки и забраться на шкаф, куда угодно. Теперь, став взрослой, она лазит по горам и прыгает с самолетов. Откуда у нее это? Я не знаю. По крайней мере не от ее окружения, — сказал он с уверенной улыбкой. — Нас с женой в горы на веревке не затащишь.

Я улыбнулась, представив себе гномоподобных доктора и его жену, свисающих на тросе со скалы.

— Я веду к тому, — продолжил он, — что некоторые особенности нашей натуры, нашего характера явно определяются генами. И память, в сущности, материя не более непостижимая, чем характер.

— Наверное, вы правы.

Он открыл папку и стал перелистывать страницы.

— Я нашел несколько весьма любопытных статей на эту тему. Вот, например, статья одного американского профессора, который уверен, что таланты некоторых больных аутизмом людей, умственно и социально оторванных от всех нас и тем не менее обладающих странными, необъяснимыми способностями в какой-то одной области, скажем в музыке или в математике… Так вот, этот профессор полагает, что их дар может быть продуктом генной памяти. Он в своей работе вводит этот термин. А вот еще одна работа, которая привлекла мое внимание. Я старался держаться строго в рамках науки, но эта вещь, хоть и более современная, поднимает, как мне показалось, некоторые важные вопросы. Здесь высказывается предположение, что феномен «прошлой жизни» (когда люди под гипнозом вспоминают то, что, по их мнению, происходило с ними раньше, когда они существовали в других телах) — это не что иное, как воспоминания о жизни их собственных предков. — Он протянул мне папку, откинулся на спинку кресла и стал смотреть, как я перебираю страницы. Потом сказал: — Может, мне самому написать какое-нибудь исследованьице, а?

— Со мной в качестве объекта, вы хотите сказать? — На какую-то долю секунды эта мысль меня даже захватила. — Нет. Не думаю, что от меня науке будет какая-то польза.

— Это почему же?

— Невозможно ведь точно определить, какая часть моей книги появилась из памяти, а какая была создана воображением, — сказала я, думая о том, как намеренно снова ввела в сюжет капитана Гордона, чтобы усложнить жизнь Софии. Это появилось из-за моей обиды на Стюарта и Грэма, а не из-за Софии. — Подробности истории семьи, конечно, можно проверить, но когда доходит до диалогов…

— Я думаю, что диалоги — это смешение вашей памяти и писательского искусства. А почему бы нет? Мы постоянно обращаемся к воспоминаниям, иногда приукрашиваем их. Так у рыбаков увеличивается в размерах пойманная рыба, у кого-то еще сокращается количество прошлых неудач. Но основное… Основное остается неизменным. Нельзя грустные воспоминания превратить в радостные, как ни старайся. Поэтому я могу поспорить, что то, что вы пишете о Софии, по своей сути правдиво.

Я задумалась об этом позже, когда он ушел, а я села за стол и уставилась на мерцающий в ожидании курсор на мониторе.

Этим вечером наития не случилось. Мой разум взял верх, и я чувствовала, как упираются мои персонажи, сопротивляясь его напору. Они отказывались идти той дорогой, на которую я хотела их направить. Я собиралась написать сцену обеда, на котором капитан Гордон должен был сидеть за одним столом с Джоном Мори и Софией, чтобы мужчины могли продолжить противостояние.

Но ни один из мужчин не захотел говорить, и в конце концов мне пришлось идти за книгой «Старый шотландский флот» доктора Уэйра в надежде найти какую-нибудь интересную морскую историю, которую капитан Гордон мог бы всем поведать для поддержания разговора.

У меня не хватало духу снова открыть книгу после той ночи, когда я в первый раз заглянула в нее и узнала, что все написанное мной о капитане Гордоне, каждая мелочь на самом деле были реальностью, а вовсе не моей выдумкой. Тогда мой мозг просто не смог справиться с подобным открытием, и я с тех пор не прикасалась к книге, лежавшей у кровати.

Однако теперь отчаяние заставило меня просмотреть указатель в поисках упоминаний капитана Гордона, которые могли бы дать мне то, что я искала. В приложениях я нашла один документ, датируемый, похоже, интересующим меня временем.

Когда Хук отбыл в Эдинбург, капитан Гордон, командующий двумя шотландскими фрегатами, патрулирующими побережье (один о 40 пушках, другой о 28 пушках), сошел на берег к графу Эрроллу…

Я почувствовала, как по спине у меня пополз ставший уже знакомым холодок.

Все было записано на бумаге, черным по белому.

И обещание капитана графу держаться в стороне пятнадцать дней, и обмен сигнальными флажками на случай встречи с французским кораблем, и тот факт, что слишком долгое пребывание французского корабля в шотландских водах может вызвать подозрение у капитана Гамильтона. И даже заявление капитана Гордона о том, что вскоре ему придется оставить морскую службу из-за нежелания отрекаться от короля Якова.

Я читала все это с тем же ощущением нереальности происходящего, какое охватило меня в Эдинбурге, когда я сидела в читальном зале со старым письмом мистера Холла. Я совершенно точно знала, что не видела раньше этого документа. В первый раз, обратившись к этой книге, я не могла дочитать до этого места. Мне тогда стало не по себе, и я закрыла книгу, то же самое я сделала и сейчас. Потом отодвинула ее на дальний край стола.

— Черт!

Я искренне верила, что эта сцена была моим собственным изобретением, что это я заставила капитана вернуться, чтобы усложнить сюжет. И я так гордилась тем, как здорово у меня все вышло! А теперь я узнаю, что ничего особенного не сделала.

Похоже, мне придется признать, что доктор Уэйр попал в точку и в словах его было больше правды, чем мне хотелось бы. В конце концов может оказаться, что я вовсе не имею отношения к созданию этой истории.

Быть может, все, что я могу, — это просто писать правдивые отчеты о том, что происходило на самом деле?

Удалив несколько написанных мною ходульных фраз, чтобы курсор снова оказался в начале главы, я закрыла глаза и вдруг почувствовала тишину, которая стала надвигаться на меня со всех сторон, как живое существо.

— Ну хорошо, — сказала я непонятно кому. — Какую же сцену я должна писать?

VIII

Графиня обернулась, улыбаясь, когда София вошла в дверь ее покоев.

— Дорогуша, ты не видела месье де Лигондэ?

Она говорила о капитане французского корабля «Отважный», который этим утром вернулся без сопровождения из Норвегии, так гладко скользя вдоль берега, что никто в Слэйнсе не замечал его до тех пор, пока лодка с капитаном не оказалась уже на полпути к берегу. Граф, еще не вставший с ложа, вынужден был просить месье де Лигондэ подождать, пока он оденется, освежится и приведет себя в порядок.

Графиня тоже только что закончила одеваться.

Но София встала уже давно и точно знала, где сейчас находился капитан французского корабля.

— Он гуляет с мистером Мори в саду, — сказала она.

— Тогда будь любезна, сходи и пригласи его к нам. Скажи, что мой сын и я уже готовы его принять.

София заколебалась. Последние три дня, после того как к ней прикоснулся Билли Уик, она не выходила в сад, и у нее не было желания туда идти — вдруг он снова позволит себе нечто подобное. Но графине отказать она не могла. Храбро подняв голову, она сказала:

— Да, конечно, — и отправилась выполнять просьбу.

Снова было ясное весеннее утро. Птички приветствовали ее щебетом, не в пример радостнее криков чаек, которые кружили белыми точками над утесами за стенами сада. Плечо ее скользило по каким-то вьющимся растениям, источающим волнующе-незнакомый аромат из мягких, только-только раскрывшихся листочков, а край ее платья легонько волновал приникшие к самой земле пролески.

На этот раз она не позволила себе размечтаться, напротив, смотрела по сторонам во все глаза и держала ухо востро. Невдалеке были слышны тихие голоса месье де Лигондэ и мистера Мори. Правда, слов разобрать она не могла и потому решила, что они говорят на французском языке. София свернула на звук и почувствовала себя так близко к выполнению своего задания, что ослабила бдительность и не сразу услышала тяжелые шаги за спиной.

Она решила, что на этот раз не покажет ему свой страх. Не оборачиваясь, она расправила плечи и пошла немного быстрее. Она настолько сосредоточилась на своей цели, что вылетели на ведущих беседу мужчин, как испуганная охотничьими собаками куропатка, выпорхнувшая из кустов.

Французский капитан удивленно замолчал. Мори повернулся и посмотрел сначала на Софию, потом на садовника, который неспешно свернул в сторону солодовни.

Быстро, чтобы отвлечь его прищуренный взгляд, София произнесла:

— Графиня прислала меня найти вас.

Взгляд серых глаз Мори снова обратился на лицо Софии.

— В самом деле?

— Она хочет сообщить месье де Лигондэ, что она и граф Эрролл готовы принять его.

Когда Мори перевел ее послание французу, тот с низким поклоном покинул их.

Мори же остался на месте. Бросив взгляд вверх, на небо, он сказал:

— Сегодня на удивление ясный день.

Она могла лишь согласиться.

— Да, чудесный день.

— Вы уже позавтракали?

— Да, сэр.

— Тогда идем.

Это было не приглашение, решила она, а вызов. Он не предложил, как того требовали правила учтивости, руку, а двинулся вперед, крепко взявшись за рукоятку сабли, отчего локоть его немного оттопырился.

София на миг задумалась. Она хорошо знала, что в жизни есть такие дороги, ступив на которые однажды можешь прийти совсем не туда, куда мог бы попасть, если бы вовремя свернул в другую сторону. И сейчас она оказалась на перепутье. Если бы она сказала «нет» и осталась на месте, ее спокойная и безопасная жизнь продолжила бы свое размеренное течение. Но если она скажет «да», кто знает, куда эта дорога ее выведет? И все же безрассудная кровь отца закипела в ней, и она поддалась внутреннему порыву отправиться в доселе не изведанные воды.

Протянув руку, она взялась за локоть Мори. Тот бросил на нее короткий взгляд, в котором София почувствовала тепло.

Она спросила:

— Куда вы хотите пойти?

— Подальше отсюда.

И правда, аккуратный, ухоженный сад казался слишком тесным для него. В нем он был похож на медведя, которого посадили в клетку для травли, и он теперь безостановочно мечется вдоль железных решеток. София такого однажды видела.

Но садовые стены преодолеть оказалось проще, чем прутья решетки, и уже через миг они вышли за пределы сада на широкий зеленеющий утес, уходящий вниз, к деревне и полосе розового песка на берегу за нею.

Время еще было раннее, и София не увидела в деревенских окнах наблюдающих за их спуском любопытных лиц. «Наверное, все еще спят, — подумала она, — ну и хорошо». Однако ее настороженные взгляды не остались незамеченными.

Мори спросил с улыбкой:

— Боитесь, что, если вас увидят со мной, вы потеряете свое доброе имя?

— Нет, — удивилась она. — Вовсе нет, просто…

Но она не могла заставить себя открыть ему истинную причину своего страха. Не могла сказать ему, что больше всего боится того, что за одним из этих окон притаился предатель, который ради денег замышляет сообщить о нем властям. Она слышала рассказы о том, как шпионы короны ловили якобитов и подвергали их страшным пыткам. На одного они надели пыточные колодки и, когда он отказался говорить, раздробили ему обе лодыжки. А представить себе, что Мори стал бы говорить, она не могла.

Потупив взор, она негромко произнесла:

— Я не боюсь вашего общества.

— Рад слышать. — Он прижал локтем ее руку к своему боку, проходя мимо спящих домов и снова вниз, к берегу.

Им открылось широкое чистое море, и София уже не увидела голых мачт французского корабля, укрытого за дальней стороной утеса под замком. Видела она только яркое небо и воду с бесконечными волнами, которые набегали на берег белыми рядами, пенясь на песке, и возвращались обратно к бескрайнему горизонту.

Глядя в море, она снова почувствовала пульсацию отцовской крови в венах и порывисто спросила:

— А каково это — плавать на корабле?

Он пожал плечами.

— Это зависит от того, приспособлено ли ваше тело к морским путешествиям. Полковник Хук, несомненно, назовет это самым скверным способом путешествовать, и я не скажу, что он не прав. Когда мне приходится сидеть взаперти с таким количеством людей, да еще без свежего воздуха, мой характер это тоже не улучшает. Но стоять на палубе, — сказал он, — совсем другое дело. Когда корабль несется по волнам, а паруса раздувает ветер… — Он замолчал, подыскивая слова. — Ты как будто летишь.

Она и предположить не могла, что ему может быть знакомо такое чувство, о чем тут же и сказала ему.

Он ответил:

— Невозможно угадать, куда заведет тебя жизнь. Если бы, когда я был мальчишкой, кто-нибудь мне сказал, что я покину родные поля и стану сражаться за чужого короля, я бы назвал того человека безумцем. — Он с улыбкой посмотрел на нее. — Кто знает, быть может, однажды и вы ступите на палубу. — После этого он снова посмотрел вдаль и обронил отстраненным тоном: — Думаю, если попросите, капитан Гордон это без труда устроит.

София быстро подняла на него глаза, стараясь понять по его лицу, почему он так прохладно относится к капитану. Наверняка этих мужчин связывает нечто большее, чем должно знать ей. Она сказала:

— Вы его не любите.

— Напротив, я им восторгаюсь.

— Но не любите.

Несколько шагов он прошел молча. Потом заговорил:

— Три года назад я прибыл сюда по приказу короля Якова. Со мной был Саймон Фрейзер. Вам знакомо это имя?

Оно было ей очень хорошо знакомо, как и каждому в Шотландии. Саймон Фрейзер своими порочными поступками выделялся даже среди своего народа, у которого вся повседневная жизнь омыта рекой жестокости, проистекающей из диких традиций прошлого. Желая получить титул лорда Ловата, он попытался выкрасть собственную родственницу, наследницу лорда, чтобы силой жениться на ней. Однако что-то пошло не так, и в его руках оказалась ее мать, вдова лорда. Решив, что для его целей сойдет и мать, он приказал своим волынщикам играть погромче, чтобы заглушить крики, жестоко изнасиловал ее перед толпой свидетелей, после чего назвал рыдающую женщину своей женой.

Но Фрейзер недолго носил свой титул, за свои злодеяния он был объявлен преступником, после чего бежал за границу. В конце концов он был помилован, но черное пятно смыть не так просто.

Бледность, которая разлилась по помрачневшему лицу Софии, указала Мори на то, что она знала, о ком он ведет речь.

— Да, — протянул он, — иметь с ним дело было все равно, что водить дружбу с дьяволом. Но дьявол умеет приворожить, когда ему это выгодно, и многие в Сен-Жермене тогда считали Саймона Фрейзера человеком, способным поднять Шотландию за дело короля. Он утверждал, что у него есть план, и он сумел заставить даже мать короля поверить в его достоинства, после чего она послала его сюда прощупать обстановку. Меня отправили вместе с ним, как я позже узнал, потому что моя честь и доброе имя моей семьи помогли бы привлечь тех, кого мы хотели свести с Фрейзером. И они не ошиблись. — Воспоминания омрачили тенью его чело. — Нас приняли многие уважаемые и благородные люди. Саймон Фрейзер предал их всех. И меня. — По устам его скользнула горькая усмешка. — Пока мы были здесь, он обо всем докладывал шпионам королевы Анны.

«Вот, наверное, как вышло, — решила София, — что Мори сделали предателем в глазах королевы. Из-за этого и была назначена награда за его голову».

— Я об этом ничего не знал, — сказал он. — Глаза мне открыл капитан Гордон. За столом при моем отце он назвал меня дураком и, хуже того, обвинил в том, что я прислуживаю человеку, который погубит людей куда более достойных, чем я. Так и вышло. На моих глазах моих добрых друзей бросали в темницы, ставили к позорному столбу и посылали на виселицу. Хотя мне удалось спастись, отец взял мой позор на себя и унес его с собой в могилу.

У Софии сжалось сердце от жалости.

— Это ужасно.

— Нет, — сказал он. — Гордон сказал правду. Я действительно был дураком. Но жизнь — неплохой учитель. С тех пор меня стало не так-то просто обмануть.

Свои следующие слова София произнесла очень осторожно, потому что не знала, разделяет ли Мори ее недоверие к полковнику Хуку.

— Хорошо, что полковник Хук не такой, как Саймон Фрейзер.

— Он не такой. — По ней скользнул очередной косой и, как ей показалось, оценивающий взгляд. — Но мечта полковника Хука — снова дать Шотландии короля, и я готов держать пари, что ему все равно, кто займет трон, когда карты будут разыграны: король Яков или его сиятельство герцог Гамильтон. Не сомневаюсь, что сейчас герцог отправился к вам в Вестерн-ширс, проверять, насколько люди там верны нашему делу, ибо именно на пресвитерианцев мы надеемся, когда дойдет до восстания, от них будет зависеть успех. Они хорошо организованы и хорошо вооружены — ведь до сих пор они ни разу не прогневили корону, и поэтому их не трогали. Если они поддержат Якова Стюарта — все будет хорошо. А если Гамильтона, то я не сомневаюсь, на чью сторону встанет Хук.

Возможность подобного развития событий встревожила Софию.

— Но ведь это означает гражданскую войну.

— Да. И не исключено, что именно этого, — презрительно произнес он, — французский король и добивался.

София нахмурилась. Они уже подошли по берегу к песчаным наносам, за которыми начинались дюны. Какое-то время она не замечала, что они остановились. Лишь когда Мори отпустил ее руку и принялся стаскивать сапоги, она это осознала.

Увидев, как она вытаращила глаза, Мори сказал:

— Я не собираюсь делать вам ничего дурного. Хочу просто попробовать воду. Пойдете со мной?

Сначала она не поняла и выпалила тревожно:

— Вы хотите искупаться?

Чем вызвала одну из тех редких улыбок, которые озаряли его лицо весельем.

— Боже правый! Если увидев меня без сапог, вы едва не лишились чувств, я не рискну снять что-нибудь еще. — И когда она залилась краской, добавил: — Я хочу лишь смочить ноги в воде, не больше. — Он протянул руку. — Пойдемте, это не опасно. Вы же сказали, что не боитесь меня.

Он проверял ее, догадалась София. Это был очередной небольшой вызов, с помощью которых он как будто решил выяснить, можно ли ее заставить выйти за рамки пристойности и если да, то как далеко.

Она подняла голову.

— Мне придется разуться.

— Разумное решение.

Он отвернулся и смотрел на горы, пока она снимала чулки и запихивала их в свои мягкие туфли, которые поставила на песок рядом с его сапогами. Ходить босиком — это не позор, решила она. Она знала нескольких вполне добропорядочных дам, которые ходили необутыми по дому на глазах у всех, хотя, нужно признать, делали они это ради экономии, а не для того, чтобы показать, что ничем не уступают мужчинам.

Мало-помалу она поняла, что такого удовольствия не испытывала с детства. Вода была такой холодной, что у нее перехватило дыхание, когда она ступила в нее, но через несколько минут вода уже казалась ей теплой, а мокрый песок, проседая под ступнями, приносил настоящее наслаждение. Больше всего ей мешало платье и нижние юбки. Она подняла их обеими руками так, чтобы края не касались волн, и, как ребенок, даже не задумалась о том, какой распутный вид придают ей голые лодыжки. Мори, похоже, на это внимания не обращал. Он медленно брел по воде, глядя себе под ноги.

— Что вы ищете? — спросила она.

— Когда я был маленьким, моя мать сказала, что если я найду маленький камешек с дыркой и повешу его на шею, он защитит меня от беды. Конечно, это просто сказка, и она, должно быть, придумала это для того, чтобы я чем-то занимался, а не крутился у нее под ногами, — сказал он, — но, начав однажды поиски заветного камешка, я, признаться, уже не могу отказаться от этой привычки.

Она посмотрела на него, на то, как он стоял босыми ногами и воде, низко опустив голову, и всматривался в воду, и без труда представила себе маленького решительного мальчика, каким он был когда-то. Наверное, он тогда вот так же ходил по берегу с подвернутыми до колен штанами, солнышко ласкало теплом его плечи, и на душе у него была лишь одна забота: найти камешек с дырочкой.

Он бросил на нее быстрый взгляд.

— Я вас удивил?

— Нет, — ответила она и сама опустила глаза. — Нет, я только…

Тут она замолчала, потому что нечто лежащее в воде привлекло ее внимание. Она побыстрее присела и подхватила этот предмет, пока вода снова не накрыла его песком. Чтобы освободить руку, ей пришлось отпустить платье с одной стороны, но потом она бросила его и с другой, чтобы повертеть находку у себя на ладони.

Продолговатый камешек размером в половину ее большого пальца поблескивал, как черный обсидиан, в мокром песке, сыпавшемся сквозь пальцы.

Мори повернулся к ней.

— Что там?

И София с торжествующей улыбкой вытянула руку.

— Смотрите.

Он взглянул, радостно чертыхнулся и пошлепал по воде к ней, чтобы рассмотреть камень поближе. Он не взял его, а подставил сложенную ковшиком руку под ее мокрую ладонь и осторожно повернул камешек, как до этого делала она, чтобы увидеть отверстие, пробитое в нем какой-то прихотью природы почти в самом центре.

София сказала:

— Ну вот, теперь у вас будет свой счастливый камешек.

— Нет. Он принадлежит вам. — Он сложил ее ладонь своими пальцами и улыбнулся. — Берегите его. Если моя мать была права, он сохранит вас от всех несчастий.

Ладони его были теплыми, и их тепло разлилось по ее руке, да так, что она перестала чувствовать холод волн, качавших ее отяжелевший от воды подол. И все же по ее телу прошла дрожь. И он заметил это.

— Господи, да вы вся дрожите! Нужно выйти на берег. Пусть солнце высушит вас, иначе ее светлость с меня голову снимет за то, что я вас простудил.

Выйдя к дюнам, она села на песок и разложила вокруг себя платье. Мори, надев сапоги, подошел и сел рядом с ней.

— Вот, — сказал он и бросил ей на колени туфли с чулками. — Лучше бы вам их надеть. Ветер холодный. — И снова он отвернулся, дабы она не испытывала стеснения, но прибавил: — Еще пара штопок, и от ваших туфель ничего, кроме ниток, не останется.

Она ответила лишь:

— В них моя сестра ходила. — Но по его молчанию она поняла, что он догадался, почему она хранит их.

— Как она умерла? — посерьезнев, спросил он.

София не отвечала долго. Так долго, что поняла: он мог решить, что она не услышала его. Но дело было в том, что она просто не знала, как рассказать эту историю. Наконец она начала:

— Анне исполнилось тринадцать (она была на два года старше меня), когда наша мама уплыла в Дарьен. Мы тогда остались с тетей, сестрой мамы, женщиной с добрым сердцем. И с дядей, который… — Смешавшись, она отвернулась и стала смотреть на бескрайнее море. — Он был совсем не такой, как тетя. Он был Драммондом, и именно благодаря его родственной связи с графиней я оказалась здесь, в Слэйнсе. Но это единственное добро, которое я видела от него. И то лишь после его смерти. — Она закатила рукав выше локтя и показала ему длинную полосу сморщившейся кожи.

София увидела, как вдруг потемнели глаза Мори.

— Это ожог!

— Я слишком медленно принесла ему эль. Так он меня наказал.

— И вас некому было защитить?

— Он также обращался и с нашей тетей. Только когда с нами была мать, он сдерживался, потому что отец оставил деньги на наше содержание, и он не хотел лишиться такого дохода. Но когда стало известно, что мои родители погибли… — Она повела плечом, чтобы скрыть боль, которая все еще не утихла. — Его приступы ярости еще больше усилились, когда тетя заболела и умерла. И сестра, защищая меня, принимала все на себя. Она была такой красивой! Анна могла бы стать доброй, любящей женой для любого мужчины, если бы… — София закусила губу, набираясь мужества, чтобы продолжить. — Если бы дядя сам не воспользовался ею.

На Мори она не смотрела, и тот ничего не говорил, но в его молчании она прочитала вопрос.

— Ко мне он никогда не прикасался так, как к ней. В обмен на свою уступчивость она заставила его пообещать, что он этого не сделает. Хоть он и был злодеем, слово свое сдержал. — Следующая часть рассказа оказалась самой трудной. — Когда Анна умерла, она носила под сердцем ребенка. Его ребенка. Он захотел скрыть это от соседей и потому положился на умение одной женщины, которая говорила, что знает, как не дать ребенку вырасти в утробе. — Горизонт был залит солнечным светом, но устремленные на него глаза Софии видели лишь мрак той страшной ночи: грязная ухмыляющаяся женщина со зловонными снадобьями, ужас Анны, когда дядя прижал ее к ложу, ее крики. Запах смерти. София тихо закончила: — Если бы я все еще верила в Бога, я бы сказала, что Он забрал ее к себе из жалости.

Мори, внимательно смотревший на нее, ничего не сказал, и она крепко сжала в ладони гладкий камешек.

— Это нехорошая история, — сказала она. — Наверное, не нужно было вам этого рассказывать.

— Неужели вы после этого остались в том доме? — спросил он.

— У меня не было выбора. Но дядя Джон скоро сам заболел и уже не мог навредить мне.

Мори не шелохнулся, но ей показалось, что он дотронулся до нее.

— Даю вам слово, — промолвил он тихим ровным голосом, — что отныне, пока я жив, никто не обидит вас. — Глаза его блеснули стальным светом, как ей показалось, от гнева, но не на нее он сердился. — И можете передать это садовнику в Слэйнсе, потому что, если он…

— Прошу вас! — с тревогой прервала она его. — Прошу вас, пообещайте, что не станете драться с Билли Уиком.

В голосе его появилось еще больше металла.

— Вы его защищаете?

— Нет, но я не хочу, чтобы из-за меня такой человек стал вашим врагом, потому что он захочет отомстить, а вам есть что терять.

Крепко зажатый в руке камешек уже до боли впился в ладонь. Она расслабила пальцы и осмелилась бросить взгляд на Мори. Он смотрел на нее. Его серые глаза все еще были темными, но, решила она, не от гнева. Когда он заговорил, голос его звучал мягко.

— Вы боитесь за меня?

От волнения она не смогла ответить и лишь кивнула один раз, чуть заметно.

— Выходит, — сказал он, как будто припоминая, — это за меня вы молились тогда, в конюшне?

Она хотела отвернуться, но он взял ее лицо в ладони и, осторожно снова повернув к себе, спросил так тихо, будто их мог кто-то услышать:

— За меня?

«Он слишком близко», — с испугом подумала она. Его глаза слишком пристально всматривались в нее. Почувствовав себя загнанной в ловушку, она не могли ни отвернуться, ни пошевелиться, ни дышать. И даже ответа она не могла придумать, пролепетала только:

— Я не молюсь. — Но голос ее прозвучал неуверенно и совсем не убедительно.

Его сияющая улыбка и вовсе лишила ее дара речи.

— Да, — сказал он, — вы это уже говорили.

И он придвинул ее к себе и поцеловал. Это не был грубый поцелуй закаленного в боях воина. Его губы опустились на ее уста осторожно, даже как будто с почтением, поскольку он помнил о том, что к ней еще никогда так не притрагивались. И прикосновение это было подобно волне, нахлынувшей и увлекшей ее, беспомощную, в море. В тот головокружительный миг она чувствовала только его — его тепло, его прикосновение, его силу, и, когда он поднял голову, она качнулась к нему, потеряв равновесие.

Он посмотрел на нее так, будто тоже почувствовал волшебство этого слияния.

Софии вдруг захотелось говорить, хотя она и не знала, что сказать.

— Мистер Мори…

Но взгляд его темных глаз остановил ее.

— У меня есть имя, — сказал он. — И я хочу, чтобы вы произнесли его.

— Джон…

Однако, произнеся это слово, она поняла, что, выполнив его просьбу, поступила опрометчиво, потому что он снова заставил ее замолчать поцелуем, от которого ее пробрало даже сильнее, чем от первого, и после этого она еще долго была не в силах заговорить снова.

Глава 13

Отец не мог мне помочь.

— Не знаю, — раздался его голос в телефонной трубке. — Я думал, он прочитал об этом где-нибудь. По-моему, у Грега Кларка в какой-то книге был эпизод, в котором упоминался камень с отверстием, разве нет?

— «Талисман», — назвала я книгу моего любимого канадского писателя. — Да, но дедушка это не оттуда взял. Помнишь, он же всегда говорил, что ему нравится эта история, потому что его отец рассказывал то же самое: если найти камешек с дырочкой, он будет хранить тебя и защищать от беды.

— Ну вот, видишь? Отец никогда не разговаривал со мной так, как разговаривал с вами, девочками, но, если, по его словам, егоотец рассказал ему об этом, вот тебе и ответ на твой вопрос, верно?

— Но как долго эта история о камне существует в нашей семье? — не унималась я. — Кто ее начал?

— Не могу сказать, милая. Это что, важно?

Опустив глаза, я провела пальцем по маленькому гладкому камешку, лежащему у меня на руке. Я нашла его в прошлом году в Испании, хоть и искала его с тех самых пор, когда мой дед рассказал мне о нем, когда я была совсем маленькой. Свой камешек он так и не нашел. Я не раз видела, как он расхаживает по берегу вдоль воды с низко опущенной головой, и знала, что он искал. Он говорил, что, если найдешь камень, нужно носить его на шее. Но я пока что не сделала этого — боялась, что ниточка, продетая сквозь дырочку в нем, порвется и я потеряю свой талисман. Поэтому камешек свой я хранила в небольшой коробочке, в которой возила украшения, когда путешествовала, и надеялась, что он делает свое дело и там.

Я на секунду сжала его в руке, потом положила обратно к бусам.

— Нет, ничего важного, — сказала я отцу. — Просто стало интересно, вот и все. — Стало интересно, не передалось ли мне это суеверие от юной женщины с яркими волосами, которая услышала его от солдата во время прогулки по берегу когда-то очень-очень давно.

— А знаешь, — отцу явно не терпелось поделиться радостным известием, и потому он поспешил сменить тему разговора, — я углубился еще на одно поколение в нашей керкубрийской ветке. Помнишь Росса Макклелланда?

— Да, конечно. — У нас один общий предок, и отец, впервые встретившись с Россом еще в шестидесятых во время поездки в Шотландию, с тех пор с ним переписывался. Я с ним никогда не встречалась, но помнила его рождественские открытки. — Как у него дела?

— Хорошо. Похоже, жена у него болеет, но ты же знаешь Росса, он никогда не жалуется. Короче, я на прошлой неделе позвонил ему, сообщил, что снова взялся за эту ветку нашего родового древа, и рассказал, что нового узнал о Патерсонах… Они с ним никак не связаны, но ему все равно это было интересно. Так вот, когда я сказал ему, что запросил запись о крещении Софии Патерсон через библиотеку Церкви Святых Последних Дней и теперь жду доставки, он ответил, что у него есть немного свободного времени и, раз уж он все равно там находится, мог бы сам посмотреть, что можно найти.

Я подвинула телефонную трубку на плече и улыбнулась, услышав нотки зависти в его тоне. Мне было хорошо известно, как он любит копаться в старых церковных книгах или сидеть в читальных залах. Дать ему бутерброд, чашку кофе, и он будет на седьмом небе от счастья.

— Это очень любезно с его стороны, — заметила я.

— И не говори. Я только что с ним по телефону беседовал. Слушай: София Патерсон, — начал читать он, — крещена 13 июня 1689 года, дочь Джеймса Патерсона и Мэри Мур. Здесь указываются оба ее деда: Эндрю Патерсон и Уильям Мур. Я такого никогда раньше не встречал в реестрах. — Судя по голосу, он весь светился от счастья. Я этого не видела, но чувствовала. — Росс пока не нашел запись о браке Джеймса и Мэри, но он ищет. Теперь-то, с этими именами, все будет гораздо проще.

— Отлично! — воскликнула я совершенно искренне. — Нет, правда, это здорово! Но я тут подумала…

— Да?

— Ты не мог бы попросить его заодно и узнать дату смерти Анны Патерсон?

— Кого?

— Сестры Софии. Она упоминалась в завещании их отца, помнишь?

— Ах да. Анна. Но мы не знаем, когда она умерла.

Я закусила губу.

— Проверьте лето 1706 года.

Последовало долгое молчание.

— Кэрри…

— Что?

— Почему бы тебе не рассказать, откуда ты все это узнаешь?

— Я же говорила, папа, — ответила я, жалея, что не научилась врать более убедительно, — это просто интуиция.

— Но до сих пор твоя интуиция всегда попадала в самую точку. Ты же не хочешь сказать, что заделалась медиумом, а?

Я попыталась придать голосу тон, наводящий на мысль, что подобное предположение смехотворно:

— Папа!

— Ну ладно, ладно, — сдался он. — Я попрошу Росса посмотреть при случае. Ты, часом, не знаешь, где именно она похоронена?

В его голосе я услышала изрядную долю сарказма, но все же ответила:

— Нет. Хотя мне кажется, что не в самом городе. Может, где-нибудь рядом с Керкубри.

— Хорошо. И, Кэрри, если ты и на этот раз угадала, нам нужно будет с тобой серьезно поговорить, — сказал он. — О твоей интуиции.

Неделя пролетела быстрее, чем я думала. Работа над книгой уже шла полным ходом, я писала допоздна, пока сон не одолевал меня, и спала до полудня. Потом просыпалась и снова садилась за работу, часто предпочитая нормальной еде миску хлопьев в молоке и пасту, которую ела ложкой прямо из жестянки. Их я могла поглощать прямо за компьютером, не отрываясь от работы. Удобно это было еще и тем, что потом не нужно было много убирать. В раковине постепенно начали собираться кофейные чашки и ложки, и к концу недели я уже перестала надевать чистые рубашки, просто натягивала ту, в которой ходила вчера, и перед сном вешала на спинку стула у кровати.

Мне было все равно. Я уже не принадлежала этому миру. Я ушла в книгу с головой.

Подобно человеку, живущему в мире фантазий, я ходила вместе со своими персонажами по коридорам Слэйнса и все больше и больше преисполнялась восхищением перед графиней и ее сыном по мере того, как они все глубже втягивались в тайную подготовку возвращения короля Якова. Меня всегда пленяла эта сторона сюжета, но на этой неделе мое повествование все больше касалось растущей любви Джона Мори и Софии.

Что из этого — воспоминания, а что — порожденные моим воображением картинки того, как мог разворачиваться мой собственный роман, я не знала, но их отношения развивались с той непринужденной легкостью, которая двигала вперед мое письмо, как попутный ветер гонит парусник по курсу.

Они еще не стали любовниками. По крайней мере не разделили ложе. А в замке, в присутствии остальных, вели себя так, чтобы не выдать своих чувств. Но вне стен Слэйнса они гуляли, разговаривали и старались почаще оставаться наедине.

Повторять сцены я не любила, поэтому больше не отправляла их на морской берег, хоть и чувствовала, что они еще бывали там не раз. Своим внутренним взором я видела их всегда на одном и том же месте и до того явственно, что однажды, проснувшись раньше обычного (не в полдень, а в девять), я сняла с вешалки куртку и отправилась искать этот участок берега.

Из дома я не выходила уже несколько дней. Глаза, отвыкшие от солнечного света, сразу заболели, и, несмотря на теплый свитер, мне стало холодно. Но мой разум, сосредоточившись на цели, не обратил на это внимания. Я увидела знакомые дюны, растянувшиеся вдоль берега, только были они не там, где триста лет назад. Ветер и волны не оставили почти ничего такого, что позволило бы судить о положении песчаных курганов в прошлом. Но холмы дальше от берега показались мне знакомыми. Я как раз изучала ближайший из них, когда размытое беловато-коричневое пятно промчалось мимо меня, подхватило катящийся по песку желтый шарик, после чего, не замедляя движения, изменило курс и, виляя хвостом, бросилось прямо на меня своими грязными лапами.

От неожиданности я окаменела. Такого явления я никак не ожидала. Нет, я знала, что Грэм должен вернуться к Джимми, но надеялась, что не встречусь с ним. Да и вспоминая, как мы расстались, я подозревала, что он тоже станет избегать меня.

Спаниель настойчиво потерся носом о мои колени.

— Привет, Ангус. — Я наклонилась, потрепала его уши, взяла теннисный мячик, который он мне предлагал, и закинула как можно дальше. Когда пес радостно метнулся за мячиком, из-за моей спины раздался голос, которого я с волнением ждала.

— Хорошо, что ты не спишь. Мы как раз шли тебя забрать.

«Черт, — подумала я, — его голос был таким обычным, как будто он забыл, что наговорил мне на обеде у отца». Я повернулась и посмотрела на него, как на сумасшедшего.

Он, похоже, собирался сказать что-то еще, но, увидев мое лицо, остановился, как человек, почувствовавший под ногами зыбкую почву.

— Ты чего?

Прибежал Ангус. Я развернулась, чтобы вырвать мячик из его зубов и снова бросить, радуясь возможности отвести глаза от настороженного взгляда Грэма. Покачав головой, я прикусила язык, чтобы не сказать чего-то такого, о чем потом мне придется жалеть. Но потом я все же успокоила бушевавшую во мне бурю и сказала:

— Просто не обращай внимания, хорошо? Если ты больше не хочешь меня видеть — ладно. Я все понимаю.

Какое-то время он молчал, а потом обошел меня и встал так, чтобы быть у меня перед глазами.

— Кто сказал, что я не хочу тебя видеть? — произнес он ровным голосом.

— Ты.

— Я? — Сморщив лоб, он чуть-чуть отклонился, как будто ему нужно было пространство, чтобы сосредоточиться, словно ему подсунули какую-то шифрограмму. — И когда я такое сказал?

У меня и самой уже уверенности поубавилось.

— Дома у твоего отца. После обеда, помнишь?

— Что-то не припоминаю.

— Ты сказал, что Стюарт — твой брат.

— Да? — протянул он выжидающе.

— Ну и…

— Стюарт в воскресенье вел себя как обычно, то есть как свинья. Но только потому, — заметил Грэм, — что хотел произвести на тебя впечатление, и мне не хотелось из-за этого лезть в драку. Вот и все, что я собирался тогда сказать. — Сделав шаг, он приблизился ко мне вплотную, поднял руку в перчатке и прикоснулся к моему лицу, чтобы я не могла отвернуться. — А что, по-твоему, я имел в виду?

Не то чтобы я не хотела говорить, но его близость подействовала на меня как магнит, и я даже не нашла слов, чтобы составить вразумительное предложение.

Грэм предположил недоверчивым тоном:

— Ты подумала, что я отталкиваю тебя из-за Стю?

Когда я легонько кивнула, он улыбнулся во весь рот.

— Господи, — сказал он, — я не такой благородный.

Он приблизил свои губы к моим и крепко поцеловал в подтверждение.

Прошло какое-то время, прежде чем он отпустил меня.

Ангус, потеряв надежду привлечь к себе наше внимание, убежал исследовать дюны, возвышающиеся чуть в отдалении. Грэм развернулся и, положив руку мне на плечи, неспешно двинулся в том же направлении.

— Ну так что, — сказал он. — Мир?

— А у тебя есть сомнения?

— Чувствую, теперь мне лучше во всем сомневаться.

— Мир, — ответила я. — Но что скажет Стюарт?

— Стю я беру на себя.

— Он хочет, чтобы все считали, будто он меня по вечерам укладывает спать, — решила упомянуть я.

— Да уж, слышал.

Я быстро посмотрела на него, но недостаточно быстро, чтобы заметить улыбку на его лице. Он сказал:

— Я знаю своего брата, Кэрри. С ним я разберусь. Дай только время. — Он придвинул меня ближе к себе и переменил тему: — Так ты не ждала меня здесь? Зачем же ты пришла на берег?

— Хотела прочувствовать это место, — ответила я. — Мне это нужно для сцены, над которой я сейчас работаю.

Он посмотрел на дюны, на грубую волнистую траву, на вершины утесов за ними, и меня вдруг охватило странное ощущение, будто здесь чего-то не хватает, какой-то части пейзажа, которую я видела внутренним взором, когда писала сцены встреч Джона и Софии.

Я прищурилась от ветра и попыталась вспомнить.

— Вон там раньше лежал большой камень, верно? Большой серый валун.

Повернувшись ко мне, он удивленно спросил:

— Откуда ты знаешь?

Но мне не хотелось рассказывать ему о том, что я унаследовала воспоминания об этом месте, поэтому я сказала:

— Доктор Уэйр дал мне кое-какие старые фотографии…

— Да уж, они должны быть очень старыми, — ответил он. — Этого камня здесь нет с 1776 года.

— Ну, значит, это был рисунок. Я просто припоминаю вид эгого берега с большущим камнем вон там.

— Да, серый Ардендрафтский камень. Когда-то он лежал на этом поле у фермы Олтона, — сказал он, показывая пальцем место над дальним изгибом берега. — Этот кусок гранита был таким огромным, что по нему ориентировались корабли в море.

— И куда он делся? — поинтересовалась я, глядя на пустой склон.

Грэм улыбнулся и свистом подозвал собаку.

— Пойдем. Я покажу тебе.

Старинную церквушку, спрятавшуюся в роще деревьев, со всех сторон окружали поля, совершенно пустые, если не считать невзрачный серый домик и более внушительного вида здание из красного гранита, которые стояли на вершине холма на противоположной стороне узкой извилистой дороги. Высокая гранитная стена церковного двора проходила так близко к ней, что Грэму пришлось припарковать машину чуть ниже, у небольшого мостика.

Он приоткрыл окно для Ангуса, который, как видно, утомившись после бега по берегу, безропотно согласился остаться в машине. Мы же немного вернулись вверх по дороге.

Здесь царили покой и умиротворенность. Привычных звуков машин слышно не было, лишь птицы защебетали, когда Грэм отворил выкрашенную зеленой краской калитку и посторонился, пропуская меня в тихий церковный двор.

Изящная церковь, по бокам которой были расположены округлые башенки с остроконечными крышами, чем-то напомнила мне викторианский фасад Слэйнса, который я видела на старых картинах. Вокруг церкви и за ней торчали ровные ряды надгробий, хотя среди них были старые, выщербленные ветром и поросшие белым лишайником, покосившиеся и даже совсем упавшие от старости, поднятые и прислоненные к стене.

Обстановка казалась знакомой, и все же что-то здесь было не так.

Из-за спины раздался голос Грэма:

— Вся эта церковь целиком была построена из Ардендрафтского камня. Что может дать тебе представление о его размерах.

Вот и объяснение тому, почему я не узнала это место. Камень еще стоял на склоне холма, возвышающегося над берегом, когда здесь гуляли София и Мори. Тогда его еще не разбили молотки каменщиков.

— В каком году ее построили? — спросила я.

— В 1776. До этого здесь была другая церковь, но никто точно не знает, где именно.

Я могла бы ему сказать где. Я могла бы обрисовать контур ее стен под стенами нынешней церкви. Но не сказала ни слова и, задумавшись, начала слушать рассказ Грэма о самых интересных особенностях этой приходской церкви.

Не все из его рассказа я запомнила — мое сознание то уходило в мечты, то возвращалось в реальность, — но кое-что в памяти отложилось. Например, когда он указал на мраморную плиту, которую привезли из-за моря, чтобы установить на месте погребения датского принца, погибшего в одиннадцатом веке во время битвы, которая дала название Краден Бэю.

— Слово «Краден» означает «избиение датчан», — сказал Грэм. — Рядом с полем битвы протекает река Краден Уотер.

Я проследила за его взглядом и увидела маленькую речку, даже скорее ручей, спокойно несший свои воды под мостом, у которого мы оставили машину. Этот небольшой непритязательный мост в форме арки затронул какие-то струнки в моей памяти, когда я увидела его с этой стороны.

Заинтересовавшись, я спросила:

— Это старый мост?

— Да. Это мост Епископа. Он стоял здесь еще в те времена, когда происходило действие в твоей книге. Хочешь посмотреть поближе?

Я хотела, поэтому мы оставили тихий церковный двор и прошли по извилистой дороге, которая делала S-образный изгиб у моста. Сам мост был не более десяти футов в ширину, с расходящимися от древности стенками, доходившими Грэму до плеча. Грязные бурые воды Краден Уотер, завиваясь в маленькие ленивые водовороты, мирно текли вдоль заросших тростником берегов под нависающими голыми ветками деревьев.

Грэм остановился посередине и перегнулся через край, как школьник, чтобы посмотреть, как вода скользит в тени моста.

— Мостом Епископа его назвали в честь епископа Драммонда, который его построил, хотя строительство закончилось в 1697 году, через два года после его смерти. В старости он отошел от дел и жил в Слэйнсе.

Но это было до интересовавшего меня времени. Епископ Драммонд умер за десять лет до приезда Софии. К тому же его имя мне совершенно ни о чем не говорило. Зато в памяти всплыло другое имя, а вместе с ним и образ мужчины с добрым лицом и усталыми глазами.

Я спросила:

— А не было ли здесь епископа Данбара? — Произнеся это имя, я каким-то образом поняла, что не ошиблась. Я знала это еще до того, как Грэм ответил:

— Да, Уильям Данбар. Он был священником в Крадене где-то около 1708 года. — Взгляд, который он бросил на меня, как будто говорил о том, что он впечатлен глубиной моих исследований. — По отзывам, его здесь любили. Когда церковь заставила его покинуть приход, даже начались волнения.

— Почему они это сделали?

— Он был приверженцем епископальной церкви, как и Драммонд до него, как и твои Эрроллы из Слэйнса. Если ты наклонишься и посмотришь сюда, ты увидишь то, что осталось от герба графа Эрролла. Он был вырезан с краю моста. Видишь прямоугольник?

Я вытянула шею, насколько могла далеко, пока Грэм придерживал меня за плечи, и действительно увидела прямоугольник, о котором он говорил, хотя резьба оказалась настолько стертой, что различить детали было невозможно. Я как раз собиралась сказать об этом, когда движение реки внизу вдруг пробудило воспоминания о другой реке, о другом мосту, о том, что произошло на нем…

«К дьяволу епископа», — спокойно произнес голос Мори, и я попыталась уловить продолжение, но тут Грэм вытащил меня обратно. Когда я снова встала ровно, он спросил:

— Ты что, об этом в своей книге пишешь? О религиозной раздробленности?

Пару секунд я собиралась с мыслями, но, когда ответила, мой голос прозвучал спокойно:

— Да, там есть об этом. Без этого не обойтись.

— Большинство студентов, когда впервые приходят на мои лекции, не понимают, какое огромное значение для жизни это имело тогда, — сказал Грэм. — Сколько было войн из-за того, что кто-то читал не те молитвенники! Если бы мы с тобой жили в то время и ты была бы пресвитерианкой, а я ходил в епископальную церковь, мы бы не стояли рядом на этом мосту.

Но я так не думала. Несмотря на страх перед адским огнем и вечными муками, я бы не поручилась, что мое сердце образца восемнадцатого века устояло бы перед серыми глазами Грэма.

Твердый камень моста передал холод моим пальцам, и я прижала руки к груди.

— Вообще-то я…

— Что?

— Пресвитерианка.

Он улыбнулся.

— Здесь это называется «Церковь Шотландии». Я тоже пресвитерианин.

— Значит, это ничего, что мы стоим рядом на одном мосту?

— Да. — Глаза его вдруг словно потемнели. — Наверное, ничего. — Он окинул меня взглядом. — Замерзла?

— Нет, только руки.

— Нужно было сказать. Вот, держи. — Он снял перчатки и протянул мне.

Я посмотрела на них, вспоминая, как Мори в моей книге сделал такой же жест, когда они с Софией в первый раз катались на лошадях. А натянув перчатки, я почувствовала так же, как почувствовала София, что они теплые, слишком большие и грубые для моих пальцев. И еще я ощутила порочное удовольствие, как будто руки Грэма сомкнулись на моих.

— Ну что, лучше? — спросил он.

Я безмолвно кивнула, снова пораженная необъяснимыми совпадениями между созданным мною миром и действительно существующим.

Он сказал:

— Ты совсем замерзла. Хочешь кофе?

Мои мысли все еще крутились вокруг Софии, Мори и той минуты, когда он пригласил ее покататься верхом и она поняла, что стоит на перепутье и что ее ответ решит, к чему она придет. Столо мне просто ответить «да», и мы нашли бы место, где могли бы остановиться и выпить по чашечке кофе по дороге обратно в Краден Бэй. Но, как и София, я решила, что настала пора выбрать еще нехоженую дорогу.

Поэтому ответила:

— У меня дома есть кофе. Могу угостить.

Грэм какое-то время смотрел на меня, потом сказал:

— Хорошо.

Он оторвался от стенки моста, протянул мне руку и улыбнулся, когда я взяла ее. И мы оставили мост и церквушку, некогда бывшую серым Ардендрафтским камнем, стоявшим над продуваемым ветрами берегом, в тени которого другие любовники, весьма похожие на нас, шли в ногу три столетия назад.

IX

Он ждал ее на берегу.

Мори растянулся в полный рост на песке, скрестив ноги и заложив руки за голову, и она, спустившись с поросшей травой дюны, едва не споткнулась о него.

— Боже! — воскликнула она, рассмеялась и поддалась, когда он потянул ее к себе и уложил рядом на песок.

Расслабленным голосом он сказал:

— Ты опоздала.

— Графиня хотела узнать, что я думаю об одном трактате об унии, который она только что дочитала.

Губы Мори искривились.

— Ее светлость — изумительная женщина.

София согласилась. Никогда прежде она не встречала женщины умнее, проницательнее и бесстрашнее, чем графиня Эрролл.

— Мне не нравится, что я ее обманываю.

Он, не поднимаясь, повернул голову, чтобы посмотреть на нее.

— У нас нет выбора.

— Знаю. — София посмотрела вниз и пропустила через пальцы теплый песок.

— Для нее самое важное — твое счастье и благополучие, — заметил он. — И в ее глазах объявленный вне закона солдат, который должен вскоре вернуться во Францию на поле боя, совсем не такая выгодная партия, как… скажем так, командующий нашим шотландским флотом.

— Теперь уже британским флотом, — рассеянно напомнила она, не желая представлять его на войне. — И пусть она благоволит капитану Гордону, а мне он не нравится.

Блеснув улыбкой, он закрыл глаза и снова лег затылком на песок.

— Как же я рад это слышать! Не хотелось бы мне, чтобы я потратил попусту столько сил.

Она игриво хлопнула его по груди.

— А на меня, значит, много сил ушло, да?

— Ты и не представляешь, как много.

Сказано это было как будто для того, чтобы поддразнить ее, но, когда его глаза открылись, она увидела в них огонь и поняла, что он хочет сделать, еще до того, как он запустил руку в ее волосы и притянул к себе. От его поцелуя у нее перехватило дыхание, хотя она уже привыкла чувствовать его губы на своих и научилась отвечать на их прикосновение.

А потом рука Мори скользнула на ее спину, чтобы обнять покрепче, и она уютно устроилась, прижавшись щекой к его груди, чувствуя громкое биение его сердца. Над ними в небе парила чайка. Распростертые крылья, казалось, совсем не шевелились. Ее одинокая тень скользнула по песку рядом с ними.

София знала, что у них совсем мало времени. Все это не могло долго продолжаться, о чем ей не хотелось думать, но, поскольку он сам затронул эту тему, она спросила:

— Тебе скоро уезжать?

Его плечо неопределенно приподнялось и опустилось.

— Судя по последнему письму Хука, он уже должен быть на пути обратно в Слэйнс, а капитану нашего французского фрегата де Лигондэ было приказано отойти от этого берега и вернуться через три недели. Значит, и его можно ждать в скором времени.

— И тогда ты уедешь.

Он не ответил, лишь покрепче обнял ее, и София, ничего не говоря, закрыла глаза, чтобы этот миг продлился как можно дольше. Она сказала себе, что уже привыкла терять тех, кого любит. Она знала, что после его отъезда солнце будет все так же вставать и садиться, а она будет пробуждаться и засыпать в соответствии с ритмом его движения по небосклону. Однако мысль о приближающейся разлуке пробудила в ней грусть иного толка, и она знала, что это чувство оставит на ней отметину, не похожую ни на что.

Он приподнялся.

— Что это?

— Что?

— Это.

Его рука двинулась к ее горлу и стала опускаться ниже, пока не нащупала нечто твердое под тканью платья. Его пальцы нашли шнурок, завязанный вокруг ее шеи, скользнули под него и вытащили самодельное ожерелье. София приподняла голову, чтобы посмотреть на него, и увидела, как изменилось выражение его лица, когда он стал рассматривать черный блестящий камешек, еще хранивший тепло ее кожи. Она нашла кожаный шнурок, нанизала на него камешек и стала носить его под лифом платья, где никто не мог его увидеть.

Он как будто хотел что-то сказать, но передумал и просто поинтересовался:

— И как? Работает?

— Может, и работает, — ответила София и показала ему ладонь в качестве доказательства. — Сегодня утром я впервые не исколола себе все руки во время шитья.

Он поймал ее пальцы, осторожно повернул их, будто для того, чтобы повнимательнее рассмотреть, потом прижал свою раскрытую ладонь к ее ладони, словно оценивая разницу в размерах. Она почувствовала холодное прикосновение перстня, который он всегда носил на мизинце правой руки, — тяжелый серебряный квадрат с красным камнем посередине на широком серебряном кольце. То был перстень его отца, рассказал он как-то ей, маленькая частичка семьи, которую он мог возить с собой в чужеземные страны.

Ей вдруг захотелось узнать, о чем он думает, с таким серьезным видом глядя на их соединенные руки, но он молчал, а потом сплел свои пальцы с её пальцами и прижал их к сердцу.

День начал наполняться предвечерней серостью, и она знала, что совсем скоро им нужно будет возвращаться, потому что их будут ждать к ужину.

— Сходим еще раз к Ардендрафту? — спросила она.

— Нет. Не сегодня. — Он не отпустил ее, но снова закрыл глаза. За последние дни она уже достаточно хорошо его изучила, чтобы понять, что он глубоко задумался.

Она стала ждать, и он наконец сказал:

— Когда я уеду, что ты будешь делать?

— Пойду искать утешения к Рори, — ответила София с деланной беззаботностью.

Грудь Мори заходила ходуном от смеха, но он повернул к ней лицо. Глаза его уже были открыты.

— Я серьезно спрашиваю. Графиня захочет выдать тебя замуж. Ты пойдешь замуж?

— Джон…

— Пойдешь?

Неожиданно оттолкнувшись от него, она села и повернулась к нему спиной, чтобы он не видел ее лица.

— Как ты можешь такое спрашивать?

— Я полагаю, у меня есть на это право. — Голос его был тихим, и это дало Софии надежду, что он, может быть, тоже с сожалением думает о расставании.

Опустив голову, она промолвила:

— Нет. Когда ты уедешь, я не выйду ни за кого другого.

— Почему? — настойчиво произнес он, и София поняла, что он не оставит этот разговор, пока не услышит правдивый ответ.

Она снова зачерпнула пригоршню песка и стала смотреть, как он струйками просачивается сквозь пальцы, не желая удерживаться в ладони.

— Потому что моя сестра взяла с меня слово, что я никому не отдам свою руку без сердца. А оно принадлежит тебе. — Она раскрыла ладонь, выпустив остаток песка, а Мори приподнялся на локте и снова взял ее за руку.

— Я не заслуживаю этого, — сказал он.

— Ты слишком невысокого мнения о себе.

— Нет, милая. Я с собой честен. — Глазами, все еще полными задумчивости, он опять посмотрел на их соединенные руки, а потом одним быстрым движением встал на ноги и помог встать ей. — Пойдем.

Она увидела их тени, растянувшиеся на песке в сторону моря, и поняла, что солнце склонилось к западу еще ниже, к самой линии гор в отдалении. Оно тронуло небо и облака золотом и ударило ей в глаза пучком лучей, когда Мори повернул ее лицом к свету, положил ее руку себе на сгиб локтя и повел по берегу.

Но он пошел не по основной тропинке, которая вела вверх и через вороний лес, а вдоль самой линии воды и дальше на холм, отделявший их от Слэйнса. Оттуда она увидела раскинувшийся в отдалении замок и сады, спускавшиеся к голубятне, бесстрашно примостившейся на самом краю оврага посреди зарослей утесника и травы. Потом тропинка снова пошла под уклон и привела их на дно оврага, где заросли каштана, ясеня и явора поглощали все звуки, кроме их шагов, воркования горлиц да журчания ручья, чьи воды бежали навстречу морю.

Когда подошли к мостику через ручей, Мори безо всякого предупреждения спросил:

— Ты любишь меня?

Она остановилась.

— Джон…

— Это ведь очень простой вопрос, правда? Ты любишь меня?

«Он сошел с ума», — подумала она. Совершенно обезумел, если задает такие вопросы здесь. Но его взгляд лишил ее воли сказать ему об этом.

— Ты же знаешь, что люблю.

— Если твое сердце принадлежит мне, отдай же мне и руку.

Она уставилась на него, полагая, что ослышалась. Наверняка он просто хотел взять ее за руку, а не…

— София… — Осторожным движением он заправил ей выбившуюся прядь волос за ухо, точно хотел получше рассмотреть ее лицо. — Я прошу тебя выйти за меня.

Разумная женщина, как ей было известно, должна сказать ему, что они не могут надеяться пожениться, что графиня и граф не позволят этого, что все это всего лишь прекрасная мечта, не более… Но стоя здесь, перед ним, видя отражение своего лица в серых глазах, взгляд которых был решительно устремлен на нее, она не могла себя заставить думать, что это невозможно. Она проглотила комок, вдруг подступивший к горлу, и ответила без слов, одним кивком.

Ту улыбку, которая озарила его глаза в этот миг, она бы не забыла никогда.

— Тогда идем со мной.

— Что, сейчас? — Этого хватило, чтобы чары развеялись. — О, Джон, ты же знаешь, что мы не сможем… Епископ ни за что не согласится…

— К черту епископа, — спокойно ответил он. — Он не имеет отношения к нашим делам.

— Кто же нас поженит, если не епископ?

— Мой брат Роберт — юрист, он бы сказал тебе, что брак, заключенный по договору, имеет такую же силу, что и брак, заключенный в церкви.

София знала о таких договорах. И даже видела, как это делается, когда была совсем маленькой. Она вспомнила слова матери о том, что таинство брака — единственное, для которого не нужен священник, потому что мужчина и женщина сами приобщаются к Богу и связывают себя узами обещаний. Сейчас на этот древний обычай, появившийся еще в те времена, когда священников было не так много, смотрели с неодобрением, но он все еще был в ходу, особенно в уединенных местах, где мужчине и женщине взяться за руки было проще, чем искать попа.

— София! — Протянув к ней руку, он сказал: — Пойдешь со мной?

— Куда?

— Лучше всего это сделать над водой.

На середине моста он остановился и развернул ее лицом к себе. Позолоченная солнцем вода у них под ногами скользила сквозь тень арки из деревьев и беззаботно струилась в сторону моря.

Они были одни. Он взял ее ладони в свои большие руки.

— Я беру тебя в жены, — произнес он таким тихим голосом, что плеск воды едва не заглушил его. — А теперь говори, что берешь меня в мужья.

— И это все?

— Да.

Она подняла на него глаза.

— Я беру тебя в мужья. — А затем, потому что это звучало как-то незаконченно, она помянула Отца, Сына и Святого Духа.

— А я думал, ты неверующая, — заметил Мори.

— Хуже не будет, если попросить у Него благословения.

— Нет. — Его пальцы крепче сжались на ее руках, как будто он вдруг понял ее страстное желание сохранить, удержать любой ценой этот миг счастья. — Нет, хуже не будет.

София посмотрела на него.

— Теперь мы женаты?

— Да, — ответил он. — Теперь мы муж и жена. — В его словах она услышала и гордость и скрытый вызов. — И ты можешь сказать об этом графине, когда она соберется выдать тебя за кого-то другого. — Его поцелуй, горячий, страстный, закончился слишком быстро. — На этом все. Остальному придется подождать, иначе опоздаем к столу Эрроллов.

«И вот, — подумала София, — это свершилось». Прикосновение рук, слова, произнесенные над водой, поцелуй — и все изменилось. Казалось бы, мелочь, и все же она чувствовала произошедшую в ней перемену настолько отчетливо, что испугалась: а вдруг граф Эрролл или графиня тоже это сразу же заметят и начнут ее расспрашивать?

За ужином Мори и София сели на свои обычные места, друг напротив друга, и вели себя так, словно с утра не произошло ровным счетом ничего примечательного. Правда, София, стараясь не смотреть на него, чтобы не выдать своих чувств, отводила взгляд уж слишком далеко в сторону.

Но единственным человеком, который что-либо заметил, оказалась Кирсти. После ужина она догнала Софию в коридоре.

— Вы что, поссорились?

— Что? — не поняла София.

— Вы с мистером Мори. Вы оба весь ужин молчали, словно воды в рот набрали. Он обидел тебя?

— Что ты, нет, конечно! — воскликнула она. — Ничем он меня не обидел.

Кирсти это не убедило, и она еще пристальнее всмотрелась в зардевшееся лицо Софии.

— Тогда что случилось? И не говори «ничего такого», — предупредила горничная, когда София открыла рот.

Ей отчаянно хотелось рассказать, поделиться с Кирсти счастьем, но страх навредить Мори сковал ее уста. Она изобразила усталую улыбку и пробормотала:

— Просто голова болит, вот и все.

— Оно и неудивительно. Если гулять, как ты, в любую погоду, долго ли простудиться? — пожурила ее Кирсти. — Что бы там ни говорили поэты, умереть из-за мужчины ни капельки не романтично.

Повинуясь какому-то внутреннему порыву, София вскинула голову и выпалила:

— Откуда ты знаешь про нас с мистером Мори?

— Можешь Рори спасибо сказать. Он всегда все замечает, хоть и не рассказывает ничего ни одной живой душе, кроме меня, да и то очень редко.

Посмотрев по сторонам, чтобы убедиться, что кроме них в коридоре больше никого нет, София спросила:

— И что Рори рассказал тебе?

— Что вы с мистером Мори сегодня вечером были на мосту над речкой и о чем-то серьезном разговаривали, взявшись за руки. Потому я и решила, что вы поссорились, ведь за столом ты не… — Она вдруг замолчала и вытаращила глаза, как будто ей пришла в голову какая-то неожиданная мысль.

— Кирсти, обещай, что никому не расскажешь об этом! — взмолилась София.

— Вы поженились! — прошептала Кирсти с восхищением и одновременно с осуждением. — Вы поженились по договору, так ведь?

— О, Кирсти, умоляю!

— Я никому не скажу. Не бойся. Рори тоже не скажет. Но, София, — продолжила она шепотом, — как же вы дальше-то будете?

Что их ждет дальше, София не знала. Ведь ничего этого она не планировала, все произошло само собой, и у нее еще не было времени подумать о будущем.

Кирсти смотрела на нее с сочувствием и завистью. Потом заставила себя улыбнуться и взяла Софию за руку.

— Пойдем, у меня есть для тебя свадебный подарок.

— Кирсти…

— Пойдем, пойдем. Его светлость и ее светлость все равно сейчас с твоим мистером Мори о чем-то разговаривают в гостиной. Тебя искать не будут. К тому же у тебя разболелась голова, — напомнила она Софии. — Разве нет?

Комнаты слуг располагались в дальнем конце замка. Окно Кирсти выходило на конюшни, где она каждый вечер наблюдала за тем, как Рори убирает в стойлах и чистит лошадей. Под окном стоял простой деревянный ящик, и Кирсти достала из него сложенную белую ткань. Когда она развернула ее, София увидела, что это ночная рубашка, изысканно вышитая бледными вьющимися и переплетающимися стебельками цветов и отделанная по краям рукавов и у горла кружевами.

— Сама сшила, — гордо произнесла Кирсти. — Еще не все цветы готовы, но я-то думала, у меня есть время, пока графиня тебя замуж выдаст. Не знала я, что ты сама о себе позаботишься.

Суровая ткань скользнула по пальцам Софии, точно шелк.

— Кирсти, это прекрасно! — ахнула она. Подарок настолько ее тронул, что у нее на глаза навернулись слезы. — У тебя же столько дел, как ты нашла время еще и на это?

— Это занятие успокаивает меня по вечерам, — не обратила внимания на похвалу Кирсти. — Я сшила одну для сестры, когда она выходила замуж. А ты стала для меня второй сестрой, и потому я подумала, что у тебя тоже должен быть подарок от меня. Я знаю, здесь, в Слэйнсе, ты не сможешь ее надевать, но во Франции… — Она замолчала, увидев, как София опустила взгляд. — Он же возьмет тебя с собой во Францию?

София подумала о том, что он сказал ей на мосту, когда она спросила, по-настоящему ли они поженились: «Можешь сказать об этом графине, когда она соберется выдать тебя за кого- то другого». Все еще глядя в пол, она сказала Кирсти:

— Нет. Он не возьмет меня с собой.

— Но почему?

Этого она не знала. Знала она лишь то, что Мори не принимает необдуманных решений. Она подняла голову и улыбнулась, хотя глаза ее остались грустными.

— Достаточно и того, что он взял меня в жены.

«Красиво сказано, — подумала она, — и смело», хотя слова эти ее совсем не радовали тогда, и через час, когда она, оставшись в уединении своей комнаты, второй раз произнесла их в уме.

Дувший с моря ветер переменился и так резко остудил воздух, что в замке растопили камины, хотя сейчас и было начало июня. Она, дрожа всем телом, сбросила платье и придвинулась поближе к теплу, исходящему от ее маленького очага. Там она подняла над собой ночную рубашку и отпустила ее края. Та, точно атлас, скользнула по рукам, потом по плечам, и затем ее мягкий край нежно упал на ее ступни. Она подошла к зеркалу и стала смотреть на свое отражение, видя не себя, а невесту с яркими вьющимися волосами, сияющими глазами и щеками, до того раскрасневшимися, что она прикрыла их руками.

Из темноты раздался голос Мори:

— Господи, как же ты прекрасна!

София уронила руки и резко развернулась. Рассмотреть его она не могла, в заполненном тенью дальнем углу вырисовывался лишь темный контур. Он стоял, прислонившись спиной к стене, куда не достигали мерцающие отблески пламени.

Его тихий голос за стенами комнаты было невозможно услышать, она понимала это и постаралась говорить так же тихо.

— Как давно ты здесь?

— Не волнуйся, — ответил он. — Это же не преступление — смотреть, как жена готовится ко сну.

В последовавшие за этими словами несколько мгновений тишины лицо ее запылало еще сильнее, когда она почувствовала на себе его взгляд.

— Откуда у тебя это? — медленно произнес он, оценивающе рассматривая ночную рубашку.

Проведя ладонями по гладким складкам, она ответила:

— Это свадебный подарок от Кирсти.

— Так ты все же рассказала ей? — В его голосе послышался, нет, не упрек, а скорее легкое удивление.

— Она и так знала. Рори видел нас на мосту.

— Что ж, я не сомневаюсь, что они не выдадут нас. А тебе довериться Кирсти будет утешением. — «Когда я уеду». Ни он, ни она не произнесли вслух эти слова, но они повисли между ними, как будто были громко сказаны.

София обхватила плечи руками, словно ей вдруг стало холодно.

— Ты не мог бы выйти на свет? Я не вижу тебя. Как будто с призраком разговариваю.

Она услышала короткий легкий вздох и поняла, что он улыбнулся, но Мори не оставил своего места у стены.

— Два года назад, — сказал он, — когда полковник Хук впервые приехал в Шотландию вести переговоры, он организовал тайную встречу с герцогом Гамильтоном в Холирудхаусе. Это была отчаянная затея и опасная. Хук рассказал мне, что герцог распорядился, чтобы в комнате, в которой они встретились, было совершенно темно. Специально для того, чтобы, если бы его позже схватили и стали спрашивать, видел ли он Хука, он мог бы честно ответить: «Нет, не видел».

— И ты предлагаешь нам поступить так же? — улыбнулась она. — Чтобы на вопросы графини я с чистой совестью могла ответить, что не видела тебя в этой комнате?

— Да, была у меня такая мысль. — Тон его был слегка насмешливым. — Все равно ты никудышная лгунья.

— А мне и не придется лгать. И ты уже разрешил рассказать графине, что мы теперь муж и жена.

— Да, верно, но только если она захочет отправить тебя к алтарю с другим мужчиной. Пока этого не случится, лучше об этом не говорить. Чтобы об этом знали только мы с тобой. — Она услышала, как его плечи скользнули по каменной стене, а потом он, улыбаясь, вышел на свет. — Эта ночь наша.

Она закрыла глаза, хотя и не собиралась этого делать, и стояла, дрожа всем телом, пока он подходил. Его сильные руки оказались совсем не жесткими, а нежными и теплыми, когда он провел ими по ее волосам, поднятому лицу, плечам. Там они остановились и скользнули под кружевной воротник рубашки.

Голова Мори наклонилась, его подбородок прижался к ее щеке, рот оказался над ухом. Она почувствовала, как его теплое дыхание пошевелило ее волосы. Он спросил:

— Почему ты дрожишь? Боишься?

Не доверяя голосу, она покачала головой.

Он сказал:

— Я не хочу, чтобы ты меня боялась.

— Я не боюсь, — решилась сказать она, но голос ее тоже задрожал. — Я не боюсь тебя, Джон. Я люблю тебя.

Его улыбающиеся губы скользнули по ее щеке, а руки, лежавшие на ее плечах, снова пробрались под ночную рубашку, и шелковистая ткань с тихим шорохом упала на пол. А когда он поднял ее лицо, его губы опустились на ее уста с такой страстной силой, что мир за ее плотно сжатыми веками закружился и перестал быть темным, наполнившись яркими красками изумления.

Он выдохнул ей прямо в губы:

— Я люблю тебя еще больше.

И время для слов закончилось.

Проснувшись, она услышала рев моря под окнами и яростные удары ветра в стены, от которых воздух в комнате сделался таким ледяным, что она застучала зубами от холода. Огонь в камине едва теплился. Маленькие язычки пламени несмело играли тенями на половицах и почти не давали света.

Прислушиваясь к грому бури, она поежилась и хотела встать, чтобы оживить огонь, но Мори остановил ее.

— Пусть, — негромко пробормотал он возле ее шеи. — Мы не замерзнем. — А потом руки, крепкие, надежные руки обвили ее и прижали к груди. Ей стало очень спокойно, она зарылась лицом в подушку и заснула…

Глава 14

Я разгладила рукой клочок бумаги, на котором нацарапала эти строчки, когда проснулась после той последней ночи во Франции. Сейчас казалось, будто это приснилось мне тысячу лет назад и одновременно будто только вчера.

Я все думала, куда можно будет вставить этот фрагмент, и теперь поняла.

Еще я поняла, почему та ночь оставила такие сильные воспоминания, что они, пережив века, преследовали меня в сновидениях.

— Доброе утро, — произнес Грэм чуть хрипловатым после сна голосом. Он был в джинсах и рубашке, но расстегнутой. — Ты не видела Ангуса?

— Он встал со мной. Потом на улицу бегал, — ответила я. — С ним все в порядке.

Спаниель, свернувшийся калачиком под моим рабочим столом, не меняя удобной позиции, поднял глаза и, удостоверившись, что его никто не звал, снова погрузился в блаженную полудрему.

Грэм сказал:

— Нужно было и меня разбудить.

— Я подумала, тебе нужно отдохнуть.

— Хм, да? — Его смеющиеся серые глаза встретились с моими и заставили меня покраснеть. — Ты имеешь в виду, после моих вчерашних упражнений?

— Э-э-э…

— Да ладно, не такой уж я старый, — сказал Грэм и встал, чтобы доказать это. Он уперся обеими руками в спинку моего кресла, наклонился и поцеловал меня, отчего у меня снова захватило дух. И он понял это. Он снова улыбнулся. Растрепанный и счастливый, он показался мне похожим на мальчишку. — Доброе утро, — снова сказал Грэм.

Каким-то образом я смогла ответить:

— Доброе утро.

— Хочешь кофе?

— Да, пожалуйста.

Грэм выпрямился и пошел на кухню. Чашки, которые я вчера выставила на тумбочку, стояли нетронутые рядом с полным чайником. До них руки у нас так и не дошли. После того, как мы вошли, я пять минут стояла там, где сейчас стоял он, спиной к комнате, как идиотка, нервно болтая всякую чушь, а потом его руки вдруг обвили меня, повернули, он поцеловал меня, и я словно провалилась в пропасть.

Одним словом, это было незабываемо. И меня вовсе не удивляет, что воспоминание о том, что я только что пережила с Грэмом, врезалось в мою память так же, как воспоминания Софии о ее ночи с Мори.

Я смотрела на его спину, наблюдая за его движениями, когда он спросил:

— Много уже написала?

— Да. Закончила сцену.

— Я в ней есть?

Конечно, это было сказано в шутку, но я ответила честно:

— Ну, в какой-то степени.

Грэм немного повернул голову, покосился на меня и поднял бровь.

— Да? И кто же я там?

— Это не совсем ты. Но он очень на тебя похож.

— Кто на меня похож?

— Джон Мори.

— Мори. — Он как будто начал копаться в своих архивах, выискивая нужную информацию.

— Он солдат из французского полка Ли. Его прислали сюда с Хуком, чтобы подготовить местную знать к возвращению короля.

— Солдат. — Грэм усмехнулся и опять взялся за кофе. — Не самый худший вариант.

— Вообще-то, он офицер. Подполковник.

— Даже лучше.

— Его старший брат был лэрдом Аберкарни.

— Ах, это теМори, — сказал Грэм и кивнул. — Из Стратхэрна. Я немного знаю об этой семье, разве что тот знаменитый эпизод, когда один из лэрдов, Джеймс Мори, не участвовал в битве при Каллодене из-за того, что его слуга ошпарил ему ноги кипятком, вот бедолага! Из-за этого он не смог сражаться вместе с Красавчиком принцем Чарли. Но в восьмом году он был еще маленьким.

Я слушала его и в уме поражалась: неужели это тот самый «ребенок совсем маленький, полтора года», о котором говорил Мори в тот день, когда они впервые отправились на прогулку с Софией, и который, как он жаловался, мог не узнать его при встрече?

— Нужно будет почитать об этой семье. Должен же я знать, кем ты меня выставляешь. Джон Мори, ты сказала?

— Да.

— И какая у него роль в твоей книге?

— Ну, он… герой.

Чайник закипел, но Грэм не обратил на него внимания. Он снова обернулся и посмотрел на меня теплыми глазами.

— Герой?

Я кивнула.

— Я думал, у тебя все построено вокруг Натаниэля Хука.

— Хук там пробыл очень недолго. Он уехал встречаться с дворянами, а Мори остался в Слэйнсе на май и начало июня.

— Понятно.

Чайник угрюмо замолчал, как будто понял, что сейчас он нам не нужен. Грэм наконец развернулся ко мне полностью и оперся спиной о тумбочку, удобно сложив руки на расстегнутой рубашке.

— И что он успел натворить, твой Джон Мори, пока оставался там?

— Да всякое, разное. — На этот раз я не покраснела, но по выражению его глаз поняла, что это меня не спасло.

— В этой истории есть женщина?

— Почему бы нет?

— Что ж, тогда… — Его намерения были понятны еще до того, как он оторвался от тумбочки, и все равно я рассмеялась, когда он подхватил меня, легко, будто я вообще ничего не весила, и бережно прижал к груди.

— Грэм!

Его руки сжались сильнее.

— Нет. Ты же сказала, что любишь, чтобы в твоих книгах все было как в жизни. — Он понес меня в спальню. — А отец велел мне всячески тебе помогать, — прибавил он.

Зазвонил телефон.

С трудом осознавая, что происходит, я перекатилась на другой край кровати, накрутив на себя скомканные покрывала и простыни. На подушке я увидела вмятину в том месте, где лежала голова Грэма, пока мы спали. Но самого его не было.

Тут мне смутно начало вспоминаться, как он уходил. Как он поцеловал меня, как поправлял одеяло, но я, хоть убей, не могла вспомнить, что он говорил. И я представления не имела, который сейчас час и вообще какой день недели. В комнате было почти совсем темно.

В гостиной продолжал разрываться телефон, я встала и взяла трубку.

— Ты дома! Хорошо, — сказал отец. — Я тебе раньше звонил, но ты не отвечала. Где ты была? — Вряд ли я могла ему рассказать, где была, и тем более, почему не отвечала на звонки, особенно когда телефон зазвонил впервые, сразу после обеда. Я обрадовалась, что отец сейчас не находится рядом и не видит моего лица.

— Просто выходила по делам.

— Опять собирала сведения для книги?

Как же все-таки хорошо, что он не видел меня!

— Да, что-то вроде того.

— Ну хорошо, милая. Настало время нам с тобой серьезно поговорить. Мне позвонил Росс Макклелланд.

— И что? — сказала я, собираясь слухом перед неминуемым вопросом.

— Он узнал, что Анна Мэри Патерсон была похоронена в августе 1706 года, недалеко от Керкубри. В деревне.

Не дождавшись от меня никакой реакции, он прибавил:

— Поэтому, я думаю, тебе пора рассказать мне, откуда ты все это узнаешь.

— Не могу.

— Но почему? — изумился он.

— Потому что ты решишь, что я свихнулась.

— Дорогая… — Даже на таком расстоянии я услышала, каким серьезным сделался его голос. — Ты помнишь, когда вышла твоя первая книга и я спросил, откуда ты берешь свои истории, ты ответила, что слышишь голоса и просто записываешь, что они говорят?

Я помнила.

— Так вот, — сказал он, — если я тогда не отправил тебя в сумасшедший дом, почему ты думаешь, что…

— Это другое.

— Попробуй. Поделись.

— Папа, ты инженер.

— Ну и что? Это значит, что я приземленная личность?

— Это значит, что ты не веришь в вещи, которые невозможно доказать.

— А ты попробуй, — терпеливо повторил он.

Я вздохнула поглубже и рассказала, по необходимости вставляя факты, которыми снабдил меня доктор Уэйр, надеясь, что это придаст моему рассказу научности. И в конце концов подытожила:

— Так что я, похоже, унаследовала ее воспоминания, и жизнь здесь, в Слэйнсе, каким-то образом заставила их всплыть оттуда, где они хранились.

Последовало недолгое молчание, потом он сказал:

— Интересно.

— Вот видишь? Ты думаешь, что я сошла с ума.

— Я это говорил?

— А тебе и не надо. Я помню твою реакцию, когда тетя Эллен сказала, что видела привидение.

— Ну, привидение — одно дело, а ДНК — совсем другое, — возразил он. — С ДНК всякое возможно. Знаешь, например, что в генеалогии сейчас используют ДНК для прослеживания определенных линий наследственности? Если проверить кровь Росса Макклелланда и мою, у нас в ДНК будут одинаковые маркеры, потому что мы оба происходим от одного человека.

— От отца Дэвида Джона Макклелланда, — сказала я, нахмурившись.

— Совершенно верно. Хью. У него было два сына: Дэвид Джон и Уильям, но он умер, когда они еще были маленькими, и оба мальчика каким-то образом оказались в Северной Ирландии. Думаю, их отправили на воспитание к родственникам. Шотландские пресвитериане к тому времени уже обосновались в Ольстере, но по-прежнему посылали своих сыновей искать жен в Шотландии, и, скорее всего, именно поэтому наши Макклелланды вернулись в Керкубри. Уильям нашел жену и больше не вернулся в Ирландию. А Дэвид нашел Софию.

Если я не ответила сразу, то только потому, что не хотела лишний раз напоминать себе о том, что у Софии не сложилось с Мори. Увлекшись их романом, я не думала о том, что у него может быть несчастливый конец.

— А как жаль, — вздохнул отец, — что тебе не передалась память Дэвида! Как бы мне хотелось узнать хоть что-нибудь о первых годах его жизни в Ирландии, до женитьбы. Семейная Библия появилась уже после этого.

Отвечая больше на его тон, чем на слова, я сказала:

— Я знаю.

— Что?

— Ты ведь не веришь мне.

— Милая, верю я тебе или нет, не имеет никакого значения. Сам я не могу даже предположить, как ты узнаешь все эти имена и даты, поэтому считаю, что твоя генетическая теория ничем не хуже остальных.

— Спасибо и на этом.

— То есть я-то хотел надеяться, что ты нашла какую-нибудь книгу, мне неизвестную, или что-то в этом роде.

— Извини, что обманула твои надежды.

— Тебе незачем извиняться, — возразил он. — Ты помогла мне углубиться на два поколения Патерсонов. И, как я уже сказал, я буду прислушиваться к тому, что ты скажешь.

Я достаточно хорошо знала отца, чтобы понимать: это обещание — не пустые слова, он будет искать документальные свидетельства любых «подробностей» из жизни Софии, которые я вспомню, с таким же усердием, как если бы я нашла их в книге.

И все же я не стала говорить ему о том, что брак Софии с нашим Макклелландом мог быть не первым ее браком, что за три года до этого она могла связать себя узами брачного договора с молодым подполковником, служившим французскому королю.

Этим я пока делиться не хотела.

Все равно отец не смог бы найти этому доказательства, а даже если бы он и нашел что-то, какая-то глубинная часть моего сознания хотела до поры до времени сохранить секрет Софии, как она сама хранила его много лет назад.

Я подчинилась инстинкту, хотя и знала, что это иррациональное чувство. Сцену я уже написала, и, когда книга выйдет из печати, ее прочитают другие люди и секрет перестанет быть секретом. Но я чувствовала ответственность перед Софией и Мори, на этот короткий промежуток времени я должна была сохранить их счастье, помочь им продлить его хоть ненадолго… Пусть и знала, что его, как песок, просыпавшийся сквозь пальцы Софии, невозможно было удержать.

X

«Это все равно, что ждать, когда на твою шею опустится топор палача», — думала София.

Лишь вчера в Слэйнс вернулся полковник Хук, усталый и изможденный после нескольких дней, проведенных в седле. А этим утром на заре «Отважный», французский фрегат месье де Лигондэ, снова появился и на всех парусах подошел к берегу, в точном соответствии с полученным ранее указанием три недели оставаться в море.

Сердце у Софии было не на месте. Она не могла смотреть на Мори, который сейчас сидел за обеденным столом на своем обычном месте, напротив нее, потому что не хотела, чтобы он увидел ее терзания. И хорошо, подумала она, что все остальные настолько заняты разговором, что даже не заметили того, что ни одно из прекрасных блюд миссис Грант не вызвало у нее аппетита: ни устрицы, ни баранина, ни дичь. Смесь самых аппетитных запахов, которые раньше не оставили бы ее равнодушной, сегодня не манила ее совершенно. Толкая кусок мяса вилкой по тарелке, она слушала, как граф Эрролл расспрашивает Хука о встречах с вождями кланов.

— Почти все, — сказал Хук, — поставили свои имена под присягой, в которой обещают королю Якову свои мечи и верность. Они обещают оказать всяческую помощь и защиту королю, когда он прибудет. Если теперь вы подпишете присягу от своего имени и от имени тех, кто уполномочил вас подписываться за них, я с радостью отвезу ее в Сен-Жермен и передам лично в руки королю.

Брови задумчиво сдвинулись над проницательными глазами графа.

— Кто не подписал?

— Что, простите?

— Вы сказали, что подписали «почти все». Кто не поставил свое имя под присягой?

— А! — Хук напряг память. — Лишь двое. Герцог Гордон и граф Бредалбейн. Хотя оба обещали мне поддержку. Герцог Гордон сказал, что в здравом уме не станет подписывать бумагу, которая призывает короля Якова прибыть в Шотландию, где ему грозит опасность.

Молодой граф посмотрел через стол в сторону Мори и спокойным, бесстрастным голосом напомнил Хуку:

— Я знаю многих в этой стране, кто так же рискует за меньшее.

Хук кивнул:

— Мне это хорошо известно. Я просто передал слева герцога Гордона. Лично я считаю, что и он, и Бредалбейн не захотели подписывать больше из осторожности, чем из-за беспокойства о короле.

Граф пожал плечами.

— Да, Бредалбейн восемьдесят лет берег свою голову и за это время стал слишком осторожным, чтобы ставить свою подпись под чем-нибудь, кроме собственных писем.

— Возможно, вы правы. — Хук посмотрел на графа. — И вы настолько же осторожны?

— Если бы это было так, — ответил граф, — вы бы сейчас не сидели здесь и под моим замком не стоял бы на якоре французский корабль. Неужели вы полагаете, что до сих пор никто не шепнул королеве Анне о наших делах? Я не сомневаюсь, что она уже все знает или подозревает, и лишь благодаря моему положению мои земли еще не конфискованы. Несмотря на это, последние годы мои мать и отец, упокой Господи его душу, а теперь и я делаем все, что в наших силах, чтобы помочь королю.

— И могу заверить вас, что король благодарен вам за преданность, — поспешно произнес Хук, как будто сообразив, что надавил на молодого человека слишком сильно.

«И действительно, — подумала София, — если бы не графиня и ее сын, королю было бы куда сложнее рассылать своих людей по Шотландии для подготовки восстания». В Слэйнсе они находили приют и поддержку. Ради удобства Хука графиня даже пригласила старого католического священника служить мессы. Больше всего София думала о Мори, о том, что с ним будет, если его схватят. До сих пор она даже не задумывалась о том, как сильно могут пострадать граф и его мать, если их обвинят в государственной измене.

Им придется заплатить, и не только своими землями. Благородное происхождение никогда не спасало от виселицы, наоборот, только быстрее затягивало на шее петлю.

Граф, сидевший во главе стола, обратился к Хуку:

— Я прочитаю вашу присягу и, если вы одобряете ее условии, подпишу ее — и от своего имени, и от имени тех, кто мне доверяет. — Покончив с этим, он вернулся к еде. Проткнув кончиком ножа кусок баранины, он добавил как бы между прочим: — Признаюсь, я удивлен, что вам удалось убедить герцога Гамильтона поставить подпись.

Хук заколебался. Его брови напряженно сошлись к переносице на какую-то секунду, но София заметила это. Потом его черты приняли прежний вид.

— Говоря о двух не подписавших присягу лордах, я имел в виду тех, с которыми имел возможность лично встретиться и поговорить. К сожалению, герцог Гамильтон был нездоров и не смог меня принять.

— И, следовательно, не подписал? — спросил граф.

— Да.

— Понятно. Что ж, — улыбнулся граф, — иного я и не ждал. — Он пронзил ножом другой кусок мяса. — Моя мать говорила вам, что мы получили письмо от друга герцога, мистера Холла?

Двинув бровью, Хук посмотрел на графиню.

— Разве вы о чем-то таком упоминали?

Та ответила:

— Прошу меня простить. Оно пришло ночью, когда вы спали. С утренним прибытием месье де Лигондэ оно и вовсе вылетело у меня из головы. Да, мистер Холл просит меня об услуге, он хочет, чтобы я сообщила вам, что он по приказу герцога едет на север, чтобы возобновить переговоры с вами, и поэтому надеется, что вы дождетесь его приезда и пока что не станете делать никаких окончательных выводов, поскольку не сомневается, что вас удовлетворят предложения, которые он привезет.

— Вот как! — Глаза Хука заблестели. Поразмыслив минуту, он обратился к месье де Лигондэ. — В таком случае, не найдете ли вы удобным отойти от берега еще на несколько дней?

«Французскому капитану, — подумала София, — должно быть, довольно неприятно то, что, как только он приплывает к Слэйнсу, его каждый раз просят снова удалиться». Она вовсе не удивилась бы, если бы он послал Хука ко всем чертям, хотя в душе была совсем не против того, чтобы корабль этот поплавал в море еще с месяц. Но, если подобные мысли и появились у самого де Лигондэ, он их ничем не выдал, ибо с учтивым поклоном ответил:

— Хорошо, я сделаю это.

По-английски он говорил медленно и осторожно, как будто обдумывая каждое слово, однако София догадалась, что язык этот он понимает прекрасно. За разговором француз следил без труда, смеялся над шутками графа, и его черные глаза загорались от восхищения мудрыми словами графини.

К тому же он, видимо, глубоко уважал Мори, который как раз спросил Хука:

— Вы же не думаете, что герцог Гамильтон теперь ответит согласием, после того, как столь долго тянул с ответом?

Хук стал защищаться:

— Я встречался с герцогом Гамильтоном, когда мы оба были намного моложе и делили тюремную камеру в Тауэре. Поверьте, я хорошо знаю его недостатки, и все же я обязан ему за ту дружбу. Если он всего лишь просит меня задержаться еще на несколько дней, чтобы я мог услышать его предложение, разумеется, я выполню его просьбу.

Граф ответил:

— Возможно, герцог опасается, что ваш замысел, полковник Хук, с успехом воплотится без его участия, ибо я не вижу иных причин, способных подтолкнуть его к подобному шагу.

Но Мори понял это по-другому, о чем не замедлил сообщить:

— Вам не приходило в голову, что герцог всего лишь хочет задержать нас?

— С какой целью? — осведомился Хук.

— Его светлость уже сказал: мы ведем опасную игру, и многие из тех людей, чьи имена стоят под присягой, заплатят дорогую цену, если этот документ попадет в руки королевы Анны — Его глаза встретились с глазами Хука. — Мой брат Уильям подписался как лэрд Аберкарни, не так ли?

— Да, верно.

— В таком случае, полковник, вы простите меня за то, что я не считаю вашу дружбу с герцогом более ценной, чем жизнь моего брата? Или моя?

На минуту наступило молчание, Хук задумался или сделал вид, что задумался над этим аргументом.

— Я вас понимаю, — сказал он наконец, — но не могу пойти против своей совести. Мы подождем мистера Холла еще несколько дней.

Таким образом София получила отсрочку, но ощущение облегчения омрачала мысль, что это ненадолго, что ей осталось нанизать, подобно стеклянным бусинкам на хрупкую нить памяти, еще лишь несколько дней, которые станут ее единственной отрадой, когда он покинет ее. Ибо она понимала, что в конце концов топор опустится и гонец не прискачет с известием о помиловании, которое избавит ее от этой боли.

Он не возьмет ее с собой.

Когда ночью они лежали рядом на кровати, она, как дура, стала просить его об этом, понимая, что означало возвращение Хука: времени у них остается совсем мало. Она наблюдала за ним, изо всех сил стараясь запечатлеть в памяти его черты, его голову на подушке, коротко стриженные волосы, которые наверняка стали бы виться, если бы он отпустил их подлиннее, непривычные к парикам, которые тогда носили солдаты. Теперь она знала, какое ощущение оставляет на пальцах прикосновение к этим черным волосам, знала твердые линии его подбородка и знала, как его по-детски длинные ресницы опускаются и замирают в минуты спокойствия, после того как он, отдав все силы любви, вытягивается рядом с ней и дыхание его становится ровным и тихим, как во сне.

Но он не спал. Не открывая глаз, он пробормотал в подушку:

— На что ты смотришь?

— На тебя.

— Я думал, за эти дни ты видела меня чаще, чем полагается порядочной девушке. — Веки его лениво приподнялись, губы чуть дрогнули, сдерживая улыбку. — Боишься забыть, как я выгляжу?

Но ответить было не так-то просто. Она перевернулась на спину и сосредоточила взгляд на тонкой трещине, растянувшейся по потолку подобно разрыву на ткани.

— Джон?

— Да?

— Почему ты никогда не звал меня с собой? Здесь, в Слэйнсе, меня ведь ничто не держит. Появилась я недавно, и, если уеду, никто не станет по мне убиваться.

— Я не могу взять тебя с собой.

Она почувствовала, что трещина, такая же, как на потолке, начала расползаться по ее сердцу. Мори поднял руку, прикоснулся к ее волосам и повернул к себе ее лицо.

— Посмотри на меня, — сказал он и, когда она посмотрела, спокойно сказал: — Я не возьму тебя с собой ни во Францию, ни во Фландрию, на поле боя. Женщина, которую я люблю, не должна жить такой жизнью. — От его прикосновения по ее коже пошло приятное тепло. — Еще не закончится этот год, как король снова ступит на шотландскую землю, и я буду рядом с ним. Он получит корону, и тогда у нас, возможно, появится шанс начать жизнь вместе. Не во Франции, — добавил он, — а здесь, дома, в Шотландии.

Что ей оставалось, кроме как кивнуть и позволить ему поцеловать себя? Ибо, когда она оказывалась в его руках, весь мир как будто улетучивался далеко-далеко и уже не мог вмешаться в мечту.

Многое бы она отдала сейчас за это ощущение.

Разговор за столом зашел о войне на материке, о нынешнем положении Франции и о пришедшем совсем недавно известии о том, что французские и испанские силы одержали решающую победу у Альманса.

— Исход сражения решил герцог Бервик, — с восхищением в голосе заметил Хук.

Все восхищались герцогом Бервиком. Юному королю он приходился братом по отцу, ибо был сыном герцога Йоркского и Олбани, будущего короля Якова II, и его любовницы Арабеллы Черчилль. Будучи бастардом, на престол он не претендовал, но, благодаря мужеству и недюжинному уму, стал главнейшим защитником своего младшего брата, чем снискал великое уважение всех шотландцев.

Граф Эрролл кивнул.

— Вы наверняка знаете, что наша знать желает, чтобы именно герцог Бервик обеспечил приезд короля Якова сюда.

— В Сен-Жермене об этом уже известно, — сказал Хук. — И здесь несколько вождей кланов тоже упоминали об этом во время встречи.

— Он единственный, кому можно это доверить, и король должен знать это, — заметила графиня.

— Я не сомневаюсь, что король выберет именно его, если решение будет за ним, — заметил Хук.

София знала, что, когда графиня улыбалась вот так, эта улыбка скрывала напряженную мыслительную работу от того, кого она собиралась о чем-то спросить.

— А кто, кроме него, может принять подобное решение?

Хук пожал плечами.

— Французский король может иметь право голоса, если посодействует нашему успеху оружием, кораблями и деньгами.

— Я поняла, — сказала графиня, продолжая улыбаться. — А как по вашему мнению, полковник, король Франции желает нам успеха?

Не в первый раз София заметила, как серые глаза Мори с уважением остановились на графине. Потом взгляд его снова обратился на ирландца в ожидании ответа.

Хук удивился.

— Конечно, ваша светлость. Почему бы ему этого не желать?

— Потому что ему также на руку, чтобы Англия узнала о нашем намерении восстановить законного короля, ибо в таком случае англичане наверняка вернут некоторые свои отряды домой для защиты от нас, и королю Франции будет несколько проще противостоять их ослабленным силам на континенте. В нашу войну ввязываться у него нет нужды. Ему достаточно предложить ее. — Закончив излагать свою мысль, она аккуратно подняла на вилке кусочек мяса дичи, как будто вела речь о каком-то пустяке, наподобие погоды, а не анализировала международную политику Франции.

Граф с легким упреком, но и с явным восторгом произнес:

— Мама!

— По-моему, пора уже кому-то за столом назвать вещи своими именами, — спокойно ответила она. — Вы забываете, что мой брат — канцлер юного короля, и я совершенно уверена, что при дворе французского монарха найдется немало тех, кто, преследуя свои цели, сделает все, чтобы наша затея не удалась. Не следует думать, что мистер Мори был случайно прислан сюда именно в то время, когда его арест может погубить все дело. Нам остается только благодарить Господа за то, что мистер Мори достаточно умен, чтобы понимать, в какую игру его хотят вовлечь. — Ее взгляд, полный материнского терпения, остановился на лице Хука. — Не все мужчины настолько опытны.

Граф снова подался вперед, как будто намереваясь что-то сказать, но она подняла руку.

— Секунду, Чарльз. Прежде чем ты поставишь свое имя под этой присягой, рискнув, возможно, не только своей головой, но и моей, я хочу спросить полковника, насколько он сам уверен в том, что французский король выполнит ее условия и доставит короля на нашу землю в безопасности?

Даже месье де Лигондэ повернулся к Хуку, ожидая ответа. Хук на миг задумался и заговорил, осторожно подбирая слова:

— Я ничего не могу вам обещать, ваша светлость. Могу лишь поделиться своими наблюдениями и тем, что чувствую сердцем. Король Франции вырастил юного Якова вместе с собственными детьми и любит его, как сына. Я не думаю, что он ради политики станет рисковать жизнью нашего молодого короля.

Графиня спросила:

— А нашими?

— Этого я не знаю.

«Честный ответ», — подумала София. Она увидела это в его глазах, которые посерьезнели и наполнились сомнением, охватившим всех, сидевших за столом.

— Я знаю лишь то, что, если мы сейчас не воспользуемся случаем, если не попытаемся, другой такой возможности может не быть. Не думаю, что ваш Роберт Брюс был полностью уверен в победе, когда вышел на поле у Бэннокберна, но он вышел на него. Так же должны поступить и мы.

«Этим он хотел сказать, — решила София, — что безопасная дорога редко ведет к победе».

Она и сама так подумала в тот день, когда впервые согласилась покататься верхом с Мори. Она знала, что ступает на нехоженую тропу, которая не сулит спокойствия и безопасности, и все же выбрала ее, и жизнь после этого изменилась безвозвратно.

София почувствовала лицом тепло и поняла, что он смотрит на нее. Храбро вскинув подбородок, она встретила его взгляд, и огонь, горевший в нем только для нее одной, придал ей мужества.

«Обратной дороги нет», — напомнила она себе, хотя, как и все, сидевшие за тем столом, кто выбрал неизведанный путь и не побоялся следовать за молодым королем Яковом, она не могла предположить, к чему приведет их эта длинная извилистая дорога.

Мистер Холл прибыл через два дня. Уединившись ненадолго с полковником Хуком, он снова уехал, задержавшись лишь для того, чтобы выразить почтение графине, которая вместе с Софией читала в наполненной светом гостиной.

— Вы пообедаете с нами? — спросила его графиня.

— Прошу прощения, но нет. Мне нужно отправляться в обратный путь как можно скорее.

Вскинув бровь, графиня сказала:

— В таком случае позвольте хотя бы моей стряпухе собрать вам еды в дорогу. Это займет не больше пары минут. Не сомневаюсь, что герцог не рассердится на вас за это. — Она вызвала Кирсти, дала ей указания и предложила священнику сесть. — Я читала мисс Патерсон великолепный рассказ мистера Дефо о случившемся несколько лет назад в Англии шторме. Видите ли, она до того, как попасть к нам, жила довольно уединенно и не слышала всех подробностей.

Он кивнул.

— Да, Господь наслал эту кару на грешников, которые отвергли законного короля и отказываются признавать свою ошибку.

Графиня посмотрела на него, и София заметила веселые искорки в ее глазах.

— Добрейший мистер Холл, неужели вы считаете, что Бог станет насылать на страну такой яростный ветер за ее грехи? Право, если бы это было так, весь мир наполнился бы такими ураганами, что не осталось бы ни единого здания, ибо все мы небезгрешны. Не англичане продали независимость Шотландии в нашем парламенте. — Она улыбнулась, чтобы смягчить напоминание о том, как проголосовал герцог. — Впрочем, давайте надеяться, что, если Господь нашлет на нас ветер, он будет раздувать паруса короля Якова. — Повернув книгу, она какое-то время смотрела на нее. — Мистер Дефо — прекрасный писатель. Вы, случайно, не встречались с ним в Эдинбурге?

— С Даниэлем Дефо? Как же, встречался с ним несколько раз, — сказал мистер Холл. — Но, признаться, этот человек мне не понравился. Он хитер и осторожен. Слишком осторожен, я бы сказал.

Поняв, что он имеет в виду, графиня с любопытством поинтересовалась:

— Вы верите, что он шпион?

— Я слышал, что он задолжал правительству королевы Анны огромные суммы и ему нельзя верить. Герцог разделяет мои взгляды.

— Не сомневаюсь. — Графиня закрыла книгу и отложила ее в сторону. — Возможно, герцог найдет способ предупредить меня, если узнает о других шпионах королевы, чтобы они не попали сюда, в Слэйнс.

София ахнула, потому что по изменившемуся тону графини мистер Холл не мог не догадаться: она намекает на свое мнение о его хозяине и о том, кому он предан. Но мистер Холл, похоже, не заметил укола.

— Я передам ему вашу просьбу, — пообещал он.

На что графиня улыбнулась, точно показывая, что не может спорить с таким приятным собеседником, и произнесла:

— Это очень любезно с вашей стороны.

На этом разговор завершился, потому что в гостиную вошла Кирсти с коробкой для мистера Холла, в которую она положила холодное мясо, хлеб и эль.

Они вышли во двор, чтобы проводить его, где к ним присоединились граф с полковником Хуком и даже Мори, который появился следом за ними. Мастиф Хьюго выбежал ему навстречу и, глядя на него влюбленными глазами, гавкнул, как будто призывая к игре, но Мори лишь рассеянно потрепал его по массивной голове. Когда мистер Холл ускакал, он повернулся и, в нескольких словах попросив разрешения удалиться, ушел, незаметно для остальных бросив на Софию такой выразительный взгляд, что она поняла: это был сигнал следовать за ним.

Помог Хьюго. Он с горестным видом лег на землю, и графиня, пожалев его, сказала:

— Бедный Хьюго! Каждый раз, когда Рори уходит, ему кажется, что его бросили.

«И не только Хьюго», — подумала София. Кирсти тоже места себе не находила с того самого дня, когда Рори поручили объехать всех лордов, от имени которых граф Эрролл подписал присягу, с известием о том, что дело сделано. Но у Кирсти по крайней мере была работа, которой она могла заниматься, и София, с которой можно было поговорить. Мастиф же остался один.

— Я погуляю с ним, — неожиданно предложила София. — Ему понравится. Мы далеко не пойдем.

Графиня согласилась, и София, сходив в конюшню за поводком, повела за собой собаку в сторону, противоположную тому направлению, куда удалился Мори.

— Теперь веди себя хорошо, — тихонько сказала она мастифу. — Или у меня будут неприятности.

Но Хьюго был до того рад человеческой компании, что, похоже, был готов идти за Софией куда угодно, и, когда они наконец вышли на берег к дюнам и нашли там сидящего Мори, счастью Хьюго не было предела, что он и выразил как умел: завилял хвостом, растянулся на песке во весь рост и с удовлетворенным ворчанием перекатился на спину, подставляя живот для ласк.

— Прочь, огромное глупое животное, — сказал ему Мори, но почесал похожую на бочку мохнатую грудь. — Знаю я тебя, ты меня на кусочки разорвешь, если тебе дадут команду, и слезинки не прольешь.

София села рядом с ним.

— Хьюго тебя не обидит, — сказала она. — Он любит тебя.

— Любовь здесь ни при чем. Он — солдат, как и я, и исполняет приказы.

Он посмотрел на море, и София не стала спрашивать, какие приказы получил он. София понимала, что с отъездом мистера Холла у полковника Хука не осталось причин задерживаться в Слэйнсе, и, когда вернется французский корабль, Хук и Мори уплывут.

Но он вызвал ее сюда не для того, чтобы рассказывать о том, что ей и так уже было известно, и она достаточно хорошо его знала, чтобы понимать: что-то другое тяготит его.

— Что с тобой, Джон? Тебя беспокоят вести, которые привез мистер Холл?

Он, похоже, усмотрел что-то забавное в таком предположении и горько усмехнулся.

— Предложение герцога Гамильтона — пустая трата чернил и бумаги, и он знал это, когда писал его. Вотчто меня беспокоит.

— Ты все еще думаешь, что он хотел задержать тебя?

— Да, возможно. Но это не все. Я не сомневаюсь, что английский двор переманил герцога на свою сторону и он хочет разыграть нас, как карточную колоду… Но какие карты у него на руках и каковы правила игры, я пока что не знаю. — На его лице отразилось огорчение. — Ему уже слишком многое известно, но также он понимает, что ему известно далеко не все, и я боюсь, что это может толкнуть его на новое предательство. Будь осторожна, милая. Если он явится сюда, следи за своими словами и чувствами. Он не должен узнать, — добавил он, — что ты моя.

Он произнес это с такой заботой и любовью в голосе, что у нее потеплело на душе, хотя от самих слов ее пробрало холодом посильнее, чем от свежего ветра, дующего с моря. Она не думала об опасности, которая угрожала ей, все ее мысли были о нем. Но он был прав. Если станет известно, что она — жена Мори, она превратится в разменную фигуру для тех, кто хочет его поймать.

Он посмотрел ей прямо в глаза.

— Я не хочу, чтобы ты страдала за мои грехи.

— Я буду осторожна, обещаю.

Удовлетворившись ее ответом, он снова пихнул развалившегося мастифа и повеселевшим голосом заметил:

— Думал я тебе посоветовать, пока меня не будет, не выходить из Слэйнса без этой зверюги, но теперь вижу, что от него все равно проку не будет.

Она не смогла сдержать улыбку.

— Ты же только что сказал, что он тебя разорвет на кусочки, если ему приказать.

— Да, но ты посмотри на это. — В доказательство своих слов он покачал ленивую собаку с боку на бок. — Он почти заснул.

— Это потому, что он доверяет тебе, — пояснила София, — и знает, что мне ничего не грозит. Если бы мне угрожала опасность, он бы первый стал меня защищать.

— Не первый, — возразил Мори.

А потом снова посмотрел на море, на далекий горизонт, и София, притихнув, тоже посмотрела туда и вдруг почувствовала прилив спокойствия от вида скользящих по небу облаков, маленьких комков белоснежного пуха, которые свободно и беззаботно танцевали над самой водой и летали наперегонки, то останавливаясь, то срываясь с места, то меняя форму по своему желанию.

Потом одно облако, которое казалось более спокойным, чем остальные, привлекло ее внимание, и постепенно она поняла, что это не облако.

— Джон…

— Да, — сказал он. — Я вижу.

Хьюго уловил изменение тона Мори и одним долгим движением перекатился на лапы и поднял нос, принюхиваясь к ветру, к тому самому ветру, который гнал к ним эти белые раздутые паруса.

— Пойдем, — сказал Мори, встав и протянув руку. — Нам лучше вернуться.

Слова эти прозвучали отрывисто, как будто он не хотел терять ни секунды, и Софию, с ужасом думавшую о предстоящем расставании, это холодность огорчила.

— Я надеялась, что тебя не обрадует возвращение месье де Лигондэ, — сказала она ему с обидой. — Тебе так не терпится уехать?

Его сосредоточенный на далеком корабле взгляд обратился на нее и наполнился терпеливой добротой.

— Ты же знаешь, что нет. Но это, — он кивнул в сторону быстро приближающихся парусов, — это не месье де Лигондэ.

Корабль был еще слишком далеко, и София не могла рассмотреть его флаг, но, доверяя зрению Мори, она взялась за его протянутую руку и встала на ноги. А потом, чувствуя себя так, как, должно быть, чувствует себя лисица, убегающая от своры гончих, она в сопровождении Хьюго поспешила за Мори обратно по тропинке вдоль моря и вверх, на возвышающийся над берегом холм.

— Почему это ваш капитан Гордон не сходит на берег? — спросил граф Эрролл мать, которая стояла рядом с ним у окна гостиной со сложенными за спиной руками и, слегка нахмурив брови, смотрела на корабль, который уже встал на якорь недалеко от берега.

— Не знаю, — ответила графиня. Голос ее был негромким и спокойным. — Сколько времени прошло после их появления?

— Думаю, примерно час.

— В высшей степени странно.

Софии не понравилось напряжение, которое воцарилось в комнате. Не помог и голос Мори, который стоял за ее креслом так близко, что она чувствовала его кипучую энергию, сдерживаемую лишь силой воли.

Полковник Хук тоже какое-то время стоял, потом сел рядом с Софией в кресло с тростниковой спинкой. Его лицо все еще хранило признаки недомогания, которое не отпускало его во время путешествия и в плавании, несомненно, проявится с новой силой. После разговора с мистером Холлом его настроение переменилось. Он стал менее сдержанным и производил впечатление чрезвычайно расстроенного человека.

Оснащенный тяжелыми пушками, с почти полусотней солдат на борту, корабль капитана Гордона, который появился словно ниоткуда и встал между Слэйнсом и открытым Северным морем, довел и без того взвинченного Хука почти до нервного срыва.

— Ради всего святого! — воскликнул он. — Почему бы просто не послать туда лодку и не узнать, что он задумал?

Графиня повернулась. По сравнению с нетерпеливым Хуком она казалась совершенно спокойной.

— Мы можем это сделать, но у меня нет оснований сомневаться в преданности капитана. Если он решил держаться в стороне, уверена, у него есть на то причины, и, вмешавшись, мы можем навредить себе еще больше.

Ее сын согласился.

— Сейчас самое правильное — ждать, — сказал граф.

— Ждать! — эхом повторил Хук с некоторым отвращением в голосе. — Ждать чего? Пока солдаты подойдут к нам по суше и мы окажемся здесь, как голуби в голубятне без окон?

— Еслимы окажемся в ловушке, — холодно произнес Мори таким тоном, словно напоминал Хуку о манерах. — Они не имеют никакого отношения к тому, что мы задержались в Слэйнсе на несколько дней. Насколько я помню, это было ваше решение. И теперь вам бы следовало взять вину на себя и нести ее достойно, а не перекладывать это бремя на тех, кто проявил к нам одну лишь доброту.

София сообразила, что до сих пор он никогда не говорил так много перед остальными, чему те, похоже, удивились. Однако слова его попали в точку, и Хук смиренно произнес:

— Прошу меня простить.

Граф бросил благодарный взгляд на Мори, потом снова повернулся к высокому окну и виду, открывавшемуся из него на море. Какое-то время граф стоял неподвижно, потом нахмурился и произнес:

— Что он делает?

Его мать, тоже смотревшая в окно, ответила:

— Он отплывает.

Хук подскочил на месте.

— Что? — Он встал с кресла и бросился к окну. — Так и есть! Святые небеса, он встал под паруса!

Тут уже все подошли к окну и увидели, как расправились и наполнились ветром белые паруса и большой корабль начал медленно отходить от берега. Человеческие фигурки суетливо бегали по палубе, направляя его движение. Синего камзола среди них София не увидела.

Мори первым заметил показавшийся из-за южного мыса второй корабль. Это тоже был фрегат.

— Держу пари, — сказала графиня, — что это капитан Гамильтон, тот самый, о котором нам говорил капитан Гордон.

София вспомнила, как капитан Гордон рассказывал о своем младшем товарище, который, следуя за ним, мог что-то заподозрить, если бы увидел, как часто французские корабли появляются у Слэйнса, что могло бы все усложнить.

— Капитан Гамильтон не поддерживает якобитов, — заметила графиня и, явно расслабившись, прибавила: — Это объясняет, почему капитан Гордон не сошел на берег.

Второй фрегат проплыл мимо замка, не останавливаясь. На его мачте ярко реял флаг объединенного британского флота. Он был меньше корабля Гордона, но Софии он показался больше похожим на хищника, и она была рада, когда он скрылся из виду.

Первым от окна отвернулся граф Эрролл.

— По крайней мере, — сказал он, — теперь мы знаем, где находятся фрегаты, и похоже на то, что до их возвращения у нас есть несколько дней. Теперь для месье де Лигондэ путь открыт.

И это, несомненно, обрадовало всех. Лишь София, стоявшая у окна, не нашла в этом известии утешения. Из-за яркого солнца, отражавшегося от воды, у нее заболели глаза.

Пробудило ее прикосновение руки к плечу.

— София! — Голос графини прозвучал совсем рядом. — София!

Веки ее задрожали и открылись, глаза, озадаченные спросонья, уже через миг покосились в сторону, но Мори там не оказалось. Лишь на подушке сохранился едва заметный отпечаток его головы. С усилием она приподнялась и села, завернувшись в покрывала.

Солнце, взошедшее лишь недавно, бросало на подоконник косые лучи света, все еще бледного, но с примесью рассветного великолепия.

— Что случилось?

— Прибыл французский корабль.

Только теперь София заметила, что графиня, несмотря на столь ранний час, была полностью одета и бодра. София, в своей ночной рубашке, встала и медленно прошла через всю комнату к окну. В некотором отдалении от берега она увидела высокие мачты «Отважного», приближающегося к замку.

— Одевайся и спускайся вниз, — велела графиня. — Последний раз поедим за одним столом и пожелаем полковнику Хуку и мистеру Мори удачи перед дорогой.

София кивнула и услышала, как закрылась дверь, когда графиня вышла из комнаты, но она словно приросла к месту, на котором стояла, ее взгляд был прикован к парусам французского корабля, как будто она могла усилием воли задержать его приближение.

Она до того сосредоточилась на нем, что едва не пропустила движение на краю поля зрения, когда другой корабль появился из-за линии берега тенью акулы. Это был второй британский корабль, который они видели накануне, фрегат капитана Гамильтона.

Месье де Лигондэ тоже заметил его и, должно быть, догадался, что перехватчик спешит к нему не с добрыми намерениями. Французские корабли у берегов Шотландии считались каперами, богатой добычей для таких людей, как капитан Гамильтон. София, затаив дыхание, наблюдала за тем, как огромный нос «Отважного» стал разворачиваться, а паруса начали менять форму и отчаянно завертелись, ловя ветер. «Давай же! — произнесла она про себя. — Ну давай!»

Но капитан Гамильтон был уже близко. Еще немного, и он окажется на расстоянии пушечного выстрела.

Суставы на пальцах Софии побелели, когда она вцепилась в подоконник так, будто могла сама налечь на штурвал французского корабля и ускорить его разворот.

На борту «Отважного» началось какое-то новое движение. Флаги на стеньге и бизань-мачте слетели вниз, и на их месте взвились стяги других цветов. София узнала голландский флаг и старый шотландский белый крест на синем полотнище. «Это сигнал, — подумала вдруг она, — сигнал, который месье де Лигондэ и Гордон условились подать, чтобы корабли смогли узнать друг друга при встрече».

Вот только кораблем, который сейчас приближался к французу, командовал не капитан Гордон.

Капитан Гамильтон, как будто не заметив смены флагов, продолжал сокращать расстояние между своим кораблем и «Отважным».

А потом низко над водой растянулось белое облако, раздался раскатистый грохот и эхо пушечного выстрела.

София подскочила. Она почувствовала удар этого ядра у себя в груди и беспомощно перевела взгляд на «Отважного», чтобы увидеть причиненные повреждения.

К ее облегчению, французский корабль продолжал идти с той же скоростью и как будто совсем не пострадал. А потом третий корабль, очень большой, медленно показался из-за северного мыса и предстал всей своей мощью под надутыми утренним ветром огромными парусами. Снова громыхнула пушка, и София увидела, что на этот раз стрелял третий корабль, не в месье де Лигондэ, а в море, явно не желая попасть в кого-нибудь.

Это был корабль капитана Гордона, но она не понимала его намерений, пока капитан Гамильтон не начал с неохотой разворачиваться и менять курс.

«Этот выстрел, — подумала София, — был приказом Гамильтону прекратить погоню». Как капитан Гордон объяснит своему коллеге причину этого, она даже не могла представить, но не сомневалась, что он сумеет найти какой-то благовидный предлог.

Корабль уже подплывал настолько близко к Слэйнсу, что София смогла рассмотреть самого капитана, стоявшего у правого борта у грот-мачты. Потом он повернулся, как будто для того, чтобы отдать приказ команде, и в волне белых брызг большой корабль прошел мимо и устремился на юг за кораблем капитана Гамильтона. Лишь «Отважный» остался в море, покачивая на волнах парусами.

— Нас услышат, Джон.

— Не услышат. — Он прижал ее к забору у садовой калитки, загораживая плечами. Тяжелые ветки сирени у него за спиной и над ними наполняли тенистый уголок сладким густым ароматом.

Вокруг свет умирающего дня уступал место сумеркам, и София вдруг поняла, что не может оторвать взгляд от лица Мори, как слепнущий человек, который не может насмотреться на любимые вещи, прежде чем их навсегда скроет ночь. А ночь наступала, она знала это. У скалистого берега под стенами Слэйнса на волнах молчаливо покачивался «Отважный». Когда стемнеет, от него отплывет лодка, которая заберет Хука и Мори.

София не хотела, чтобы он запомнил ее плачущей. Она заставила себя улыбнуться.

— А что, если полковник Хук тебя ищет?

— Ну и пусть ищет. Мне нужно заняться своими делами до отъезда. — Он нежно прикоснулся пальцами к ее волосам. — Ты думала, я могу оставить любимую без поцелуя на прощание?

Она покачала головой и, когда он поднял ее лицо к своему, ответила на его поцелуй со всей страстью, переполнявшей ее душу, с безмолвной жаждой, которая не захотела усмиряться и захлестнула ее волной. Губы ее дрожали, она знала это, но, когда он посмотрел на нее, она крепко сжала их и попыталась придать себе мужественный вид.

Но оказалось, что это было ни к чему, потому что Мори лишь какую-то секунду молча и серьезно смотрел на нее, а потом, обняв одной рукой за плечи, а вторую запустив ей в волосы, прижал к груди крепко-крепко, точно хотел сделать ее частью себя. Его голова опустилась, и по щеке Софии скользнуло теплое дыхание.

— Я вернусь к тебе.

Говорить она не могла, поэтому только кивнула, и его голос стал тверже.

— Поверь мне. Пусть даже сам дьявол встанет у меня на пути, я вернусь к тебе, — сказал он. — И когда король Яков наденет корону, я перестану быть преступником и уйду из армии. У нас будет свой дом, — пообещал он, — и дети, и ты будешь носить на пальце кольцо, чтобы весь мир знал, что ты моя. — Чуть отклонившись, он жестом хозяина убрал с ее щеки локон. — Ты стала моей, — сказал он, — с той самой минуты, когда я увидел тебя впервые.

Это была правда, но она побоялась, что ей изменит голос, и промолчала. Все, что она могла, — это позволить ему читать по своим глазам.

Руки его на мгновение оторвались от нее, потом вернулись, чтобы вложить маленький круглый предмет, гладкий и теплый, в ее мягкую податливую ладонь.

— Возьми, чтобы ты сама в этом не сомневалась.

Ей и смотреть не нужно было, чтобы понять, что он дал ей, и все же она подняла руку и подставила предмет под меркнущий свет: тяжелый серебряный квадрат с красным камнем посередине на широком серебряном кольце.

— Я не могу взять перстень твоего отца.

— Можешь. — Он решительно закрыл ее ладонь с перстнем. — Я, когда вернусь, заберу его, а взамен дам тебе золотое. Но до тех пор я хочу, чтобы ты хранила его у себя. Все, кто знал моего отца, знают и этот перстень. Пока меня не будет, если тебе когда-нибудь понадобится помощь, покажи перстень моим родным, и о тебе позаботятся. — Увидев, что она продолжает сомневаться, он прибавил с улыбкой: — По крайней мере так он не пропадет. Я столько вещей на поле боя потерял — не перечесть.

Она сжала пальцы на перстне, не желая думать о том, какие опасности его ждут.

— Когда тебе нужно вернуться в полк?

— Как только прикажут. — Встретив ее взгляд и увидев в нем страх, он сказал: — Не волнуйся, любимая. Я долго оставался в живых до того, как увидел твое милое лицо, а теперь еще больше поберегусь. Обещаю не лезть на рожон.

Ничего этого он не будет делать, она прекрасно это понимала. У него не такая натура. Когда нужно сражаться, он сражается всем, что у него есть, не осторожничая, так уж он создан. «Некоторые мужчины, — однажды сказала ей графиня, — сами выбирают наиболее опасный путь».

София понимала, что он так говорит только для того, чтобы снять тяжесть с ее сердца, поэтому притворилась, что верит. Какими бы широкими ни были его плечи, ей совсем не хотелось, чтобы вдобавок к своим заботам он взвалил на себя и ее тревоги.

— Ты напишешь мне? — спросила она.

— Я думаю, это слишком рискованно. К тому же, — добавил он, чтобы подбодрить ее, — я, наверное, вернусь раньше, чем к тебе доберется мое письмо. Поэтому я решил оставить тебе вот это. — Он вынул из кармана сложенный лист бумаги и протянул ей. — Мне сестра говорила, что девушки любят хранить записки от мужчин, которые напоминают им о том, что мужчины чувствуют.

У нее снова комок подкатился к горлу. Письмо, легшее ей в руку, показалось ей бесценным сокровищем.

Он сказал:

— Если замок будут обыскивать, сожги это. Не хочу, чтобы люди королевы Анны узнали, что я такой нюня. — Но под его внешней строгостью она почувствовала улыбку и, конечно же, поняла, что блеск в ее глазах ему понравился.

София не стала читать письмо — было уже слишком темно, да она и понимала, что потом, когда он уйдет, ей это будет нужнее, — поэтому сжала его в руке вместе с перстнем, который все еще хранил тепло его пальца. Подняв на него глаза, она произнесла:

— Но я ничего не могу тебе дать взамен.

— Тогда дай мне это.

Его глаза вобрали в себя всю темноту наступающей ночи, когда он, у садовой стены под балдахином ароматных сиреневых веток, снова наклонил голову и нашел губами ее уста. Его движение сбило несколько пахучих лепестков, и они легонько опустились на лицо Софии, на ее волосы и руки, но она этого не заметила.

Мори наконец поднял голову, посмотрел на нее и чуть заметно улыбнулся в темноте.

— Вот теперь ты настоящая невеста.

Сначала она не поняла, а потом, заметив, что вся усыпана сиреневыми лепестками, попыталась стряхнуть их, но он остановил ее.

— Нет, — сказал он. — Я хочу запомнить тебя такой.

Они стояли там, в тихом уголке сада, и София почувствовала, как весь мир начал отступать от них, как волна отступает от берега, пока не осталось ничего, кроме нее и Мори, связанных взглядами. Его сильные руки лежали на ней, и между ними висели невысказанные слова, потому что произносить их вслух не было нужды.

Наступила ночь.

София услышала звук открывающейся калитки, потом раздались шаги на гравийной дорожке, а затем последовал громкий нежеланный голос полковника Хука, звавшего Мори.

Мори не откликнулся и не пошевелился. Тогда она снова заставила себя улыбнуться и, придав голосу мужества, сказала ему:

— Тебе нужно идти.

— Да. — Но в то, что она такая храбрая, он все равно не поверил, хотя, похоже, был тронут ее попыткой. — Это ненадолго.

София приказала губам не дрожать.

— Да, я знаю. Со мной все будет хорошо. Я привыкла быть одна.

— Ты не останешься одна. — Он говорил так тихо, что ей показалось, будто слова его унес ветер, который ласково скользнул по ее лицу. — Ты мне как-то сказала, — прошептал он, — что твое сердце принадлежит мне.

— Да.

— А мое принадлежит тебе. — Он взял ее руку и прижал к груди, чтобы она почувствовала пульсирующую силу. — Оно не поплывет со мной за море. Оно будет с тобой. Ты не останешься одна. — Его пальцы сомкнулись крепче на ее тонких пальцах. — И я не стану целым человеком, пока не вернусь.

— Тогда возвращайся поскорее. — Она не ожидала, что голос ее дрогнет на этих словах и что из глаз потекут слезы.

Снова раздался отдаленный голос Хука, и она попыталась отойти в сторону, чтобы пропустить Мори, но тот еще не закончил прощание. На этот раз поцелуй его был более резким, прочувствованным. Она ощутила всю его горечь и всю силу любви, и, когда их уста разъединились, она прижалась на миг к его груди, не желая покидать его объятия.

Она твердила себе, что не должна больше спрашивать, что не должна его отягощать своей болью, но слова сами по себе слетели с ее уст:

— Как бы мне хотелось поплыть с тобой!

Он не ответил, лишь крепче сжал ее руками.

В глазах у Софии потемнело, и, зная, что он не изменит решения, она все же не смогла не произнести:

— Ты однажды сказал мне, что когда-нибудь я смогу подняться на палубу.

— Да, — пробормотал он губами, прижатыми к ее лбу. — Ты поднимешься. Но не на этот корабль. — Нежный поцелуй в волосы должен был успокоить ее, но от него у Софии едва не разорвалось сердце.

Шаги Хука приближались.

Времени не осталось. Движимая каким-то внутренним порывом, она высвободила руки, потянулась к шее и сняла шнурок, на котором висел маленький черный камешек с дырочкой, найденный ею на берегу.

Ей было неведомо, действительно ли в нем, как когда-то говорила Мори его мать, сокрыты магические силы, способные защитить от любой беды того, кто его носит, но она знала, что Мори он сейчас нужнее. Не произнеся ни слова, она крепко вжала камень в его руку, быстро отошла, прежде чем предательские слезы выдали ее, и бросилась бежать между тенями к двери кухни.

Позади она услышала, как Хук снова выкрикнул имя Мори, на этот раз еще громче. В следующий миг раздались тяжелые шаги Мори по гравийной дорожке, и он произнес неожиданно твердым голосом:

— Я здесь. Все готово?

Что было после этого, София не слышала, потому что уже ворвалась в дверь, не замедляя шага, промчалась мимо миссис Грант с Кирсти и не остановилась, пока не оказалась в своей комнате.

В окно она увидела лунную дорожку на море, пересеченную высокими мачтами «Отважного» с поднятыми парусами, набирающими ветер.

Она почувствовала в руке тяжелый теплый перстень и сжала кулак так сильно, что маленькое колечко больно впилось в ладонь, но она была рада этой боли, потому что могла объяснить ею слезы, которые застилали ей глаза.

Слезами ничего не добьешься, это она хорошо знала. Она проплакала весь день, когда ее отец, обняв их на прощание, отправился к неизведанным берегам, а потом плакала еще сильнее, когда мать отправилась следом за ним, но слезы не помогли им в пути и не вернули их. Плакала она и в ту черную ночь, когда ее сестру с нерожденным ребенком внутри, кричащую и страдающую, унесли, и слезы не скрасили горечь одиночества.

Поэтому сейчас она решила, что не станет плакать.

София знала, что Мори должен плыть, и понимала, почему он не мог отказаться. Но у нее остались его перстень и непрочитанное письмо, напоминающее о его любви, и, самое главное, его обещание вернуться.

«Этого хватит», — подумала она. И все же горячие невыплаканные слезы жгли глаза, и когда все паруса фрегата наполнились ветром и корабль заскользил по воде, направляясь во Францию, София моргнула, и одна предательская слезинка все же просочилась сквозь густые ресницы и медленно скатилась по щеке.

А потом по проложенной ею дорожке пробежала еще одна слезинка. А за ней еще одна.

Она оказалась права. Это не помогло. Она долго стояла у окна, всматриваясь, пока звезды наконец не поглотили раздутые паруса, и хотя все это время слезы скатывались по ее лицу и бесшумно падали, точно горькие дождинки, на сиреневые лепестки, все еще рассыпанные по ее платью, они ничего в ее душе не изменили.

Ведь он уехал, а она осталась одна.

Глава 15

Садоводством я никогда толком не занималась. Мама занималась, когда я была маленькой, но кто в детстве обращает на такое внимание? Я всю жизнь считала, что зимой в саду или в огороде делать нечего, но, зайдя днем к доктору Уэйру, я застала его копающимся в кустах.

— Я вас не видел несколько дней, — сказал он. — Уезжали куда-нибудь?

— В некотором смысле. Я была в Слэйнсе, — ответила я. — Триста лет назад. Поэтому я здесь. Кое-кто из моих персонажей упомянул о шпионах.

— О шпионах?

— Да. В частности о Даниэле Дефо.

— Так-так. — Он выпрямился. — Тут я, пожалуй, смогу вам помочь. Только подождите минутку, мне нужно еще проверить, что там с Элсиной сиренью после ночного ветра.

Я, заинтересовавшись, последовала за ним к кусту с голыми ветками, который был намного выше остальных и рос в дальнем конце сада, у самого окна дома.

— Это сирень?

— Да. Но мне с ней не везет. Она должна была разрастись в дерево, но эта упрямая штука никак не хочет вытягиваться.

Прикоснувшись к коре, я почувствовала ее гладкость. Безлистное растение было вдвое меньше того, которое я представляла растущим в саду Слэйнса у той стены, где прощались София и Мори, но даже в таком виде оно затронуло струны грусти в моем сердце.

— Никогда не любила запах сирени, — призналась я. — До сих пор я не понимала почему, но сейчас, кажется, нашла ответ.

— Да? — Доктор повернулся, в глазах за линзами очков появился интерес. — И почему же?

И я рассказала ему о написанной вчера сцене прощания.

— Любопытно, — сказал он. — Это о многом говорит. Запах — сильнейшая зацепка для памяти.

— Я знаю.

Даже едва уловимый запах трубочного табака уносил меня прямиком в детство, в маленький кабинет моего деда, где мы с ним поглощали печенье и обсуждали то, что мне тогда казалось серьезными взрослыми вопросами. Именно там он впервые рассказал мне о камешке с дырочкой и о том, что этот талисман будет меня охранять, если мне посчастливится его найти.

Доктор Уэйр спросил:

— А что стало с ним, с солдатом из вашей книги?

— Пока не знаю. Наверное, он не вернулся, потому что через три года после его отъезда из Слэйнса настоящая София уже была в Керкубри, — сказала я. — Выходила там замуж за моего предка.

Он пожал плечами.

— Тогда были опасные времена. Скорее всего, он был убит на континенте.

— Вы не думаете, что он мог погибнуть в 1708 году? Во время попытки вторжения.

— Я думаю, что тогда никто не погиб. — Он на миг нахмурился, припоминая. — Нужно проверить по книгам, но, насколько мне известно, тогда жертв не было.

Я сообразила, что тут наклевывается новая романтическая линия для романа, но ничего не сказала.

Доктор оторвался от куста и энергично повернулся ко мне.

— А теперь пойдем в дом. Расскажете, что вы хотите знать о Даниэле Дефо.

Элси Уэйр обладала вполне определенным мнением об авторе таких классических произведений, как «Робинзон Крузо» и «Молль Фландерс». «Мелкий пройдоха» — так она охарактеризовала его.

Доктор взял печенье с тарелки, которую она ему протянула, и произнес укоризненно:

— Элси!

— Но он таким и был, Дуглас. Ты же сам говорил.

— Ну да.

Доктор откинулся на спинку кресла и аккуратно положил печенье на блюдечко рядом с чашкой чая. Сегодня занавески в дальнем конце гостиной были широко раздвинуты, пропуская в комнату свет, который лег приятным теплом на мои плечи, когда я тоже потянулась за печеньем, сидя в своем кресле у длинных рядов застекленных книжных полок.

— Даниэль Дефо, — сказал доктор Уэйр, — искренне верил, что делает нужное, правильное дело. Так оправдывают себя все шпионы.

Элси села рядом со мной и возразила:

— Он верил в то, что он спасает свою шкуру и набивает карманы.

Глаза доктора блеснули, как будто упрямая неприязнь его жены к Дефо удивила его.

— Она даже не хочет читать его книги, — пожаловался он мне.

— И не собираюсь! — с глубоким убеждением вставила Элси.

— Это несмотря на то, что его уже давным-давно нет в живых, — заметил ее муж, — и авторских отчислений он не получит. — Доктор улыбнулся. — Дефо был решительным сторонником короля Вильгельма и якобитов не жаловал. Однако, когда на трон взошла королева Анна, он просчитался — опубликовал сатирический памфлет, неугодный королеве, был арестован, прикован на три дня к позорному столбу и брошен в тюрьму. Кроме всего прочего, в то время он оказался банкротом, и поэтому, когда министр правительства Роберт Харли предложил вызволить его из тюрьмы, согласился на его помощь. Харли же, как известно, был главой королевской разведки.

Это имя мне было знакомо, я читала об этом человеке, когда готовилась к книге.

— Харли, — продолжил доктор Уэйр, — не мог не понимать, какую выгоду он получит, если на него станет работать такой человек, как Дефо. И Дефо, будучи писателем, многое мог сделать для правительства. Незадолго до образования унии Харли отправил его в Эдинбург вести тайную деятельность в пользу этого союза и дискредитировать тех, кто ему противостоял. Дефо в качестве прикрытия пустил слух, что пишет книгу об унии и ему нужно собрать материал для работы. То есть он занимался примерно тем же, чем занимаетесь вы здесь, в Краден Бэе.

Как и я, Дефо обнаружил, что люди охотно делятся с писателем информацией и рассказывают все, что знают.

— Они не думали, что он шпион, — продолжил доктор Уэйр, — но все, что они ему сообщали, передавалось в Лондон Харли. Дефо был наблюдателен, сообразителен и ловок. Нет никакого сомнения, что он приложил руку к принятию унии.

— Пройдоха! — снова сказала Элси и с силой поставила чашку на блюдце.

Я поинтересовалась:

— А он мог бывать в Слэйнсе?

— Дефо? — Доктор задумался. — Не думаю. Вряд ли. Он не мог не знать, что здесь замышляли, и наверняка встречался с графом Эрроллом, который часто бывал в Эдинбурге, но о том, чтобы Дефо приезжал в Слэйнс, я не слышал. Но были и другие шпионы. И не только в Шотландии, — значительно произнес он. — Англичан очень интересовало, что происходило в Сен-Жермене. В Париже и Версале у них имелась целая шпионская сеть, у которой уши были везде. Они даже посылали своих людей в сам Сен-Жермен, когда выпадала такая возможность. Обычно молодых женщин, которые спали с придворными и доставляли хозяевам все сведения, которые им удавалось заполучить.

— Старый, проверенный метод, — сообщила мне Элси. Ее настроение улучшилось после того, как мы перестали говорить о Даниэле Дефо.

Доктор Уэйр задумался.

— Что касается Слэйнса… Мне нужно будет кое-что почитать. Глядишь, найдется парочка шпионов, заехавших так далеко на север.

Разобравшись с этим, мы переключились на другие темы.

Я задержалась у них намного дольше, чем планировала, и, когда вышла из дому, было уже темно. Грачи снова начали собираться над Каслвудским лесом, тучи черных птиц с хриплым карканьем носились кругами по ночному небу. Я ускорила шаг. Впереди показался приветливый свет, падавший из окон «Килмарнок армс» на тротуар, и я быстрым шагом перешла улицу и свернула на Мэйн-стрит. Мои глаза устремились на силуэты дюн, темневшие на другой стороне беспокойного ручья.

Этой ночью было ветрено. Вдалеке я слышала гулкий рокот волн, в бесконечном ритме разбивающихся о берег и откатывающихся назад, чтобы вновь набраться сил и обрушить на сушу свою ярость.

Это завораживало. Когда я стала подниматься по тропинке на Уорд-хилл, мои ноги двигались автоматически, в то время как разум наполнился разнообразными мыслями. Не все они были приятными. На этой дорожке было что-то невидимое. Оно не преследовало, а поджидало меня, и я, занятая борьбой с охватившим меня ощущением панического ужаса, вдруг провалилась в пустоту.

Это было все равно, что ступить с тротуара, не ожидая этого. Земля под ногами была, но ниже, чем я рассчитывала. Моя нога резко опустилась в глубокую яму, скрытую под густым пучком травы, и подвернулась, я потеряла равновесие и начала стремительно скользить вниз.

Времени на раздумья не было. Я инстинктивно ухватилась за то, что могло остановить движением, и к тому времени, когда до моего мозга дошло, что я сошла с тропинки и сползаю по опасно крутому склону к морю, мои руки уже держались за покосившийся хлипкий заборчик, впрочем, достаточно крепкий, чтобы выдержать меня, пока я пыталась перевести дух.

Острейшая боль в лодыжке огнем распространилась по всему телу. Придя в себя, я посмотрела вверх, на место, с которого свалилась. «Вот дура!» — выругала я себя. Хотя вокруг и темно, тропинку-то все равно было прекрасно видно. И никаких оправданий тут нет. Разве что…

Поразмыслив, я поняла, что мое внимание не в первый раз подвело меня. Разница только в том, что, когда я в прошлый раз подошла к опасному обрыву, рядом со мной шагал человек, который успел меня одернуть. Сегодня такого человека не оказалось. Я была одна, задумалась и шла, доверившись подсознанию.

Отвлекшись на миг от боли в лодыжке, я осмелилась посмотреть вниз, на почти отвесный спуск к морю, и подумала о том, какую форму мог иметь этот берег в 1708 году. Возможно ли, что мои ноги помнили другую тропинку, проходившую по краю обрыва, давно уже обвалившегося под воздействием эрозии, ветра и моря?

Словно в ответ на эту мысль, ветер вдруг сделался холоднее и напомнил мне, что упала я именно в том месте, которое всегда меня беспокоило. Когда я увидела, что наверху по тропинке идет какая-то скрытая тенью фигура, меня первым делом охватило не облегчение, а недобрая тревога.

К счастью, фигура постепенно приняла форму более знакомую, хоть и немного неожиданную. Я окликнула ее изо всех сил.

— Черт! — изумленно вскричал Стюарт Кит. Он в считаные секунды с легкостью горного козла сбежал по склону и приник к земле рядом со мной. — Что случилось?

— Я упала, — пожаловалась я. — Ничего особенного, только нога очень болит. Самой мне не выбраться.

Он нахмурился и ощупал мою лодыжку.

— Думаете, сломана?

Я покачала головой.

— Нет, вывих. Может быть, с растяжением.

— Пусть лучше это врач определит.

— Да там ничего серьезного, правда, — сказала я, но он, похоже, не верил мне. — Я раньше уже ломала лодыжку и знаю, как это чувствуется. Сейчас ничего похожего.

— Вы уверены?

— Совершенно уверена. Если бы вы только помогли мне подняться. — Я протянула руку.

— Вы точно справитесь? Если что, я мог бы понести вас.

— Отлично. И мы обапокатимся вниз. — Решительно сжав губы, я сказала: — Я могу сама вскарабкаться наверх. Вам нужно только помочь мне.

Но он не просто помог мне. Он практически протащил меня по всему длинному склону обратно к тропинке. А потом, обхватив рукой за плечи, поддерживал меня, пока я, припадая на одну ногу, ковыляла остаток пути домой.

— Ну вот, дошли, — сказал Стюарт, который уже тоже начал задыхаться. Он подождал, пока я отперла дверь, потом помог войти и подвел к ближайшему креслу.

— Спасибо! — с чувством произнесла я. — Не знаю, что бы и делала, если бы вы там не оказались.

— Да, я такой… Спаситель попавших в беду девиц. — Он улыбнулся. Улыбка его была несколько более самоуверенной, чем у Грэма. — Теперь поднимите-ка свою лодыжку, сейчас я найду, что к ней приложить.

В моем холодильнике в морозильной камере не оказалось ничего, кроме пачки овощного ассорти, но это было как раз то, что нужно. Когда боль поутихла, я откинулась на спинку кресла и посмотрела на Стюарта.

— А когда вы вернулись?

— Только что. Я собирался зайти к вам завтра с утра. Хорошо, что передумал.

Зазвонил телефон.

— Нет, — строгим тоном сказал он. — Вы сидите, я сам подойду.

Телефон был переносной, и я думала, он собирается просто поднести его ко мне, но нет. Он не был бы Стюартом Китом, если бы не ответил сам. Я про себя начала молиться, чтобы это не оказалась моя мать или, того хуже, отец, когда Стюарт любезным голосом произнес:

— Нет, она просто отдыхает. Одну минутку. — Он подошел ко мне и протянул трубку.

Я закрыла глаза, готовясь к худшему.

— Алло.

— Мне перезвонить в другой раз? — произнес сдержанный голос Джейн.

— Нет! Конечно, нет.

— Я просто спросила. Ты как будто… занята.

— Я…

— Не нужно ничего объяснять, — решительно отрубила она. — Я твой агент, а не мать.

Вообще-то сейчас мне было бы проще, если бы мне позвонила мать, потому что моя мама, хоть и имела определенные взгляды на некоторые вещи, была напрочь лишена любопытства. Но Джейн, что бы она ни говорила, не успокоится, пока не узнает все в подробностях. Впрочем, она была знакома со мной достаточно долго, чтобы понимать: сразу обрушиваться на меня с вопросами не стоит.

— Ну ладно, я все равно недолго. Я звонила, чтобы просто пригласить тебя на обед, — сказала она. — В субботу. Придешь?

Я заколебалась. Субботы и воскресенья я проводила с Грэмом, и мне не хотелось их пропускать. Но и общество Джейн с Аланом и их малышом я тоже ценила. Да и к субботе я наверняка уже смогу ходить.

— Да, конечно, — ответила я. — Я с удовольствием приду к вам в гости.

— Хорошо. Мне заехать за тобой или у тебя уже есть личный водитель?

Но я на эту удочку не попалась.

— Потом поговорим.

— Он местный, да?

— Джейн!

— Хорошо-хорошо, не буду лезть не в свое дело. Удачного вечера!

Я уловила заговорщические нотки в ее голосе, когда она попрощалась и повесила трубку.

Вздохнув, я положила трубку на аппарат. Стюарт ничего не заметил. Он стоял у двери и что-то делал с черным электрическим счетчиком. Поняв, что я закончила говорить по телефону, он повернулся и улыбнулся.

— Не смотрите так. У вас тут все почти на нулях. Я хочу подправить.

— Да, но ваш брат уже однажды делал это, и ваш отец рано или поздно поймет, что я оплачиваю меньше, чем расходую.

Возможные подозрения отца, похоже, его не обеспокоили. Другие слова привлекли его внимание.

— Грэм был здесь? Когда?

Я поняла, что проговорилась.

— Да уже давно, — ответила я. — Он помогал мне с книгой. — А потом, не дав ему времени придумать следующий вопрос, я для отвлечения внимания стянула с поврежденной ноги носок и стала разглядывать лодыжку.

Сработало. Стюарт сказал:

— Господи, вы посмотрите только!

Лодыжка распухла, но боль теперь, когда я перестала скакать на одной ноге, поутихла, сделалась равномерно пульсирующей, и с этим справиться мне было проще.

Стюарт нахмурился.

— Может, все-таки позвать кого-нибудь посмотреть?

— Завтра покажусь доктору Уэйру, — пообещала я. — Но это самое обычное растяжение, можете поверить. Отдых и аспирин меня быстро вылечат.

Кислая мина, появившаяся на его физиономии, объяснялась не только моим нежеланием обратиться к врачу, решила я. Скорее всего, причиной тому был тот факт, что он, направляясь ко мне, представлял себе какую-нибудь сцену соблазнения. Но даже Стюарт в конце концов оказался достаточно благороден, чтобы не пытаться обольщать раненую.

Он принес мне аспирин и воду, пересадил меня в кресло и поставил рядом телефон. После чего улыбнулся с видом генерала, проигравшего сегодняшнее сражение, но полностью уверенного, что война будет выиграна.

— Отдыхайте, — сказал он мне. — Завтра я к вам зайду.

Я ни о чем, кроме отдыха, все равно думать не могла. Когда Стюарт ушел, я положила голову на спинку кресла и закрыла глаза на какую-то минуту, но потом за окном поднялся ветер, загремел стеклами в рамах, гулко застонал за стенами. Постепенно стенания начали стихать и превратились в тихий шепот, похожий на нечеловеческие голоса, и один голос произнес: «Упустим время». Тут я поняла, что отдохнуть мне не удастся. Встать и проковылять к письменному столу оказалось труднее, чем я думала. Но еще труднее было усидеть на месте, когда ко мне взывали мои персонажи.

И я знала, что сейчас не я одна мучаюсь от боли.

XI

Кирсти поставила перед Софией миску супа.

— Ты должна есть.

За завтраком София так и не смогла заставить себя что-нибудь проглотить. Она была рада, что графиня с сыном уехала в Данноттар и не видела, какой у нее сегодня утром был бледный и болезненный вид.

София знала причину своего нездоровья. Поначалу она сомневалась, но теперь уже был август, почти три месяца прошло после того, как они с Мори поженились. И не могло быть другого объяснения для этого странного недуга, который приходил каждое утро и приковывал ее к кровати. Она хорошо помнила, как то же самое происходило с ее сестрой Анной, когда у нее в животе начал расти ребенок.

Кирсти это тоже понимала. Прохладная рука погладила лоб Софии.

— Тебе недолго будет так дурно. Это пройдет.

София не могла видеть ее глаза, исполненные сочувствия, и потому отвернулась.

— Что мне делать?

— Может, ее светлости рассказать?

— Я дала слово не делать этого.

Холодным голосом Кирсти произнесла:

— Еще несколько месяцев, и тебе будет трудно сдержать это обещание.

— А через несколько месяцев мне и не придется. — Наверняка к этому времени король вернется в Шотландию, а вместе с ним и Мори, и тогда им уже не нужно будет скрывать свой брак.

Кирсти поняла ее мысль и кивнула.

— Будем надеяться, что ты права. — Снова ее ладонь прошлась прохладой по лбу Софии, и вдруг она сказала: — Я спрошу у сестры, может, она знает какое-нибудь снадобье, чтобы тебе легче стало.

Рука Софии непроизвольно легла на еще плоский живот, как будто защищая его.

— Снадобье? — Она вспомнила агонию Анны и злобно ухмыляющуюся женщину с ее бутылочками и пузырьками. — Не нужны мне никакие лекарства. Я не хочу, чтобы с его ребенком что-нибудь случилось.

«С егоребенком», — подумала она, с ребенком, который появился от их любви. С его частичкой, которая осталась внутри нее. От одной этой мысли по всему ее телу разлилось тепло.

— С ребенком ничего не случится, — заверила ее Кирсти и улыбнулась. — У моей сестры это бывало почаще, чем у других, и ничего, все ее детишки появились на свет здоровенькими и знай себе голосили во все горло. Она разбирается в этом. Она поможет тебе.

«Поскорее бы», — подумала София, когда очередной неожиданно накативший приступ тошноты захватил ее врасплох, заставил закрыть глаза, повернуться и уткнуться в подушку.

Кирсти встала.

— Я пошлю ей записку, узнаю, сможет ли она прийти сюда, пока ее светлость не вернулась.

Вечер еще не наступил, когда в замок пришла сестра Кирсти. Ее понимающие глаза, добрый нрав, одно ее присутствие сразу же успокоили Софию. Она принесла какие-то засушенные травы, завернутые в тряпочку, которые нужно было заваривать наподобие чая.

— Это снимет тошноту. Поесть сможете.

Помогло.

На следующее утро она почувствовала себя так хорошо, что смогла встать с кровати, одеться и занять свое место за столом. Она по-прежнему была одна в замке, если не считать слуг, поэтому никто не мог увидеть, как она, садясь, с гордостью, но бережно приложила руку к животу. Аппетита почти не было, но она немного поела, а после завтрака выбрала в библиотеке уголок потеплее и села читать.

Сидя там, где Мори так часто уединялся, спасаясь от вынужденной бездеятельности в Слэйнсе, прикасаясь руками к гладким дорогим кожаным переплетам книг, которые он любил читать, она чувствовала себя ближе к нему.

И одна из этих книг рождала в ней особенное чувство единства, как будто голос Мори произносил слова. «Король Артур, или Британский герой» Джона Драйдена. Томик этот был поновее остальных, и страницы его были до того чисты, что у нее появилось подозрение, что, кроме нее и Мори, никто этих строк не читал, а в том, что он читал их, у нее не было сомнения, поскольку в письме — в письме таком простом и в то же время проникнутом столь сильными чувствами, что каждую ночь, перечитывая его, она забывала обо всех своих тревогах, — в своем письме он цитировал это самое сочинение Драйдена, и один отрывок, написанный его уверенным почерком, врезался в ее память так, будто он прочитал его вслух:

Куда ни занесет меня судьба,

душа моя останется с тобою.

Лишь тень свою я заберу с собою.

Она прочитала эти строки и провела по странице кончиками пальцев, как будто это могло приблизить его. «Еще несколько недель, — сказала она себе. — Еще несколько недель, может быть, месяц, и король точно вернется».

В замке только и было разговоров, что о возвращении короля. Гости по-прежнему приезжали и уезжали, и все они были как на иголках. Все лето в замке жизнь бурлила, как при королевском дворе. Порой за обеденным столом яблоку негде было упасть из-за людей с незнакомыми лицами, которые проезжали многие мили, чтобы доставить в Слэйнс секретные послания от своих благородных господ с севера и северо-западных нагорий страны.

Сами дворяне не осмеливались приезжать. Собрание якобитов в одном месте лишь привлекло бы внимание королевы Анны, и всем было известно, что английский двор обратил недреманное око на север, точно гончий пес, почуявший свежий запах.

И по мнению графини, это не было случайным совпадением. Она и не пыталась скрывать своей уверенности в том, кто был в этом виновен. Всем, кто приезжал в Слэйнс, она наказывала в словах и поступках остерегаться герцога Гамильтона. «Если он видит себя волком в овчарне, — сказала как-то она, — мы должны сделать так, чтобы он считал нас овцами».

На что граф улыбнулся и ответил: «Милая моя матушка, вы можете быть кем угодно, но ни один человек, встретивший вас хотя бы раз, не назовет вас овцой».

София про себя согласилась с ним. Графиня, которая так много раз проявляла силу разума, этим летом явила такую физическую выносливость, что куда там до нее Софии! Пожилая женщина спала очень мало, просыпалась рано и сразу же бралась за работу — готовила все к прибытию короля: принимала многочисленных гостей, занималась обширной перепиской. Казалось, каждую ночь свет в окне графини горел еще долго после того, как весь замок погружался во тьму.

— Святые небеса! — Лишь на прошлой неделе она дала волю чувствам, когда они с Софией стояли у большого окна гостиной. — О чем они только думают? Нужно приезжать сейчас! Нужно, иначе упустим время и все наши усилия пойдут прахом.

Но море за окном оставалось обескураживающе пустынным. Паруса корабля, несущего весть из Сен-Жермена, так и не показались на горизонте.

В то утро София по привычке встала чуть свет, подошла к окну своей комнаты и в надежде обратила взор на восток. Но она не увидела ничего, кроме волн, искрящихся в ярких солнечных лучах. Блеск был таким ярким, что через несколько минут у нее заболели глаза и ей пришлось отвернуться.

«Сегодня опять не будет новостей», — подумала она. Графиня с сыном все еще были в гостях у графа Маришала в Данноттаре. Это был день отдыха и одиночества. София села в кресло с книгой в руках, подставила теплому солнышку затылок, плечи и позволила косым лучам погрузить себя в дремоту, а потом и в забытье сна.

Проснулась она оттого, что Кирсти осторожно покачала ее руку.

— София, просыпайся.

София с трудом открыла глаза.

— Который час?

— Уже день. Вам нужно принять гостя.

София, услышав в голосе Кирсти настойчивость, тут же выпрямилась и села ровно.

— Кто там?

— Его сиятельство герцог Гамильтон собственной персоной, приехал в карете из самого Эдинбурга.

Разум Софии после сна ворочался все еще замедленно, и она растерянно пролепетала:

— Но он, наверное, приехал повидать графиню и графа, а не меня.

— Да, и Рори уже скачет в Данноттар, чтобы вернуть их домой, но, пока их нет, только ты в замке можешь принять его. Вставай, я помогу тебе одеться.

Переодевшись в спешке, София с сомнением осмотрела себя в зеркале. На бледном лице все еще виднелись следы, оставленные последним приступом тошноты, и даже она сама заметила тревогу в своих глазах.

Встречаться с герцогом Гамильтоном ей не хотелось. «Ему уже слишком многое известно, — как-то сказал ей Джон, — но также он понимает, что ему известно далеко не все, и я боюсь, что это может толкнуть его на новое предательство».

Графиня, будь она здесь, вмиг раскусила бы его, если бы он вздумал начать какую-нибудь игру. Она бы не позволила ему разговорить себя и заставить выдать сведения, способные навредить королю или тем, кто ему служит.

Но ее не было, и София понимала, что сегодня ей нужно быть как никогда внимательной и осторожной. Ставки были слишком высоки. И не только для короля и его последователей.

Но не о короле и о его будущем думала София, когда ее руки легонько прошлись по корсажу сверху вниз, словно чтобы убедиться в том, что жизнь, бившаяся внутри нее, находится в безопасности.

Кирсти заметила это движение.

— Ничего не видно. Не бойся, герцог не заметит.

София уронила руки.

— Но он заметит это. — Кирсти кивнула на тяжелое серебряное кольцо, которое София теперь всегда носила на шее на такой тонкой серебряной цепочке, что ее легко можно было спрятать под одеждой. Но сейчас цепочка выбилась из-под выреза, и Кирсти сказала: — Лучше сними. Так безопаснее.

Она была права, София понимала это. Из рассказов Мори о его детстве она хорошо знала, что его отец, от которого ему достался этот перстень, был близко знаком с семьей герцога, и вполне вероятно, что герцог видел это украшение на руке отца Мори. София не могла допустить, чтобы он заметил его сейчас, ибо понимала: он сразу же сообразит, как оно могло к ней попасть.

«Он не должен узнать, что ты моя», — прозвучало у нее в голове предупреждение Мори, и она с неохотой сняла цепочку.

— Вот, — сказала она и протянула Кирсти кольцо.

— Я позабочусь о нем.

София знала это. И все же, когда она осторожно спускалась по ступенькам лестницы в гостиную, где ее ждал герцог Гамильтон, ей ужасно захотелось снова почувствовать у себя на груди тяжесть заветного кольца, которое придало бы ей мужества.

— Ваше сиятельство. — Она удивилась: ее ли это голос, такой спокойный и уверенный? — Принимать вас большая месть для нас.

Внешне он показался ей таким же, каким она его запомнила: одет изысканно, завитой черный парик, спускающийся на плечи и спину по последней моде. Вот только красивые черты его лица как будто ожесточились, он словно надел маску, по которой было видно, что его не интересует ничего, кроме собственной выгоды. Герцог поклонился, поднес ее руку к губам.

— Госпожа Патерсон, видеть вас еще большая честь для меня, поверьте. — Улыбка, такая же очаровательная, как прежде, должна была успокоить ее. — Должен сказать, пребывание здесь, в Слэйнсе, идет вам на пользу. Вы стали еще прекраснее по сравнению с тем, какой я вас запомнил.

— Благодарю вас. — Она вежливо высвободила свою руку и села, давая ему возможность последовать ее примеру.

— Говорят, графиня с сыном сейчас не дома? — Сказано это было небрежно, как бы для поддержания разговора, но за легкостью его тона София почувствовала интерес. Герцог как будто хотел понять, чего от нее ждать. Она ответила таким же будничным тоном:

— Мы их ждем с минуты на минуту. — А потом, чтобы взять разговор в свои руки, сказала: — Я надеюсь, вы останетесь до их возвращения? Я знаю, они очень огорчатся, если, вернувшись, не застанут вас, и наверняка задержались бы дома, если бы знали, что вы собираетесь приехать.

«Вот так, — подумала она. — Пусть теперь сам объясняет, зачем ему понадобилось ехать в такую даль, никого не предупредив». Если графиня на его счет не ошибается, он приехал шпионить за ними, разузнать, как готовятся в Слэйнсе к возвращению короля. Если это так, сделала вывод София, он должен радоваться, что здесь его встретила не подозрительная графиня и не влиятельный молодой граф, а простая девушка, которую он считает овцой и которую можно без труда вести куда угодно.

— Да, — сказал он, — я ужасно сожалею, что не предупредил никого о своем приезде, но до сегодняшнего дня я не знал, что дела заведут меня так далеко на север. Но я хотел всего лишь засвидетельствовать уважаемому семейству свое почтение и не стал бы обременять его своим долгим присутствием. Несомненно, в последнее время здесь и без меня побывало достаточно гостей.

На этот раз она сама это увидела — мгновенную вспышку на самом донышке улыбающихся глаз, — и поняла, что поступила правильно, решив быть настороже.

— Столь благородных гостей, как вы, у нас еще не было. — Обойдя ловушку, София с простодушным видом начала спрашивать, что нового в Эдинбурге, что слышно из королевского дворца, да какие нынче изменения в моде.

Их разговор был чем-то похож на танец, казалось ей. Танец со сложными фигурами и ловкими движениями, но уже очень скоро она овладела всеми его премудростями, поняла, когда нужно сделать шаг вперед, а когда отступить, когда повернуться, а когда просто стоять на месте и ждать.

Он вел ее умело, не задавая прямых вопросов и свои ответы строя так, чтобы выдавать лишь крупицы информации, но она была начеку, и ответы ее, вроде бы прямые и искренние, не сообщали ему ровным счетом ничего.

Герцог не догадывался, что она делает это нарочно, в этом она не сомневалась, потому что он был из тех людей, которые ни за что не признают в такой, как она, подобную способность, и все же через какое-то время в его голосе зазвучали нотки разочарования, как у человека, который взялся за простое дело и не смог его выполнить.

Однако он не собирался уходить, даже после четырех часов, когда им, как было принято, принесли вино, эль и маленькие пироги вместо хлеба, потому что в доме был гость. София надеялась, что уж после этого герцог наверняка попрощается и продолжит путь туда, где он собирался провести ночь, но он этого не сделал, лишь поудобнее устроился в кресле и стал изъясняться пространнее, усложнив танец.

София ответила тем же, но вскоре нашла это утомительным, и к тому времени, когда она услышала шаги и голоса из переднего зала, указавшие на то, что вернулись графиня с сыном, разум Софии уже был истощен.

Она испытала огромное облегчение, когда в гостиную стремительно вошла графиня.

— Ваше сиятельство! Какое неожиданное удовольствие! — По ее приязненной улыбке можно было подумать, что она говорит искренне. — Признаюсь, я сперва даже не поверила слугам, когда мне сказали, что вы здесь. Вы давно ждете?

— О, мне не давали скучать, — заверил он ее. Герцог встал с кресла и кивнул в сторону Софии. — Мы с госпожой Патерсон коротали время за беседой.

Взгляд графини, брошенный на Софию, не выдал волнения, которое она наверняка почувствовала в этот миг.

— Что ж, я не сомневаюсь, что вы, как и я, нашли ее восхитительной собеседницей. Ее присутствие в этом доме наполняет мои дни счастьем, особенно потому, что все мои девочки уже замужем и разъехались. — Она снова повернулась к герцогу. — Вы останетесь на ночь?

Он сделал отрицательный жест.

— Конечно, останетесь. Скоро стемнеет, нельзя так поздно в дорогу.

Появившийся в дверях граф Эрролл согласился:

— И слушать не хотим! — Он сердечно приветствовал герцога, доказав тем самым, что наделен актерскими способностями не в меньшей степени, чем мать. — Последний раз вы бывали у нас, помнится, очень давно. Пойдемте, я покажу вам, как мы усовершенствовали замок.

Когда мужчины ушли, графиня устало опустила плечи, и стало видно, как нелегко ей далась поездка верхом из Данноттара. Повернувшись к Софии, она хотела что-то спросить, но София, не дожидаясь этого, сказала:

— Он приехал в полдень и пробыл со мной все это время. Как вы и подозревали, он пытался разузнать через меня тайны этого дома.

— О, дорогуша! — сочувственно произнесла графиня.

— Я ничего ему не сказала. — Она чувствовала, что смертельно устала, к тому же снова вернулась тошнота. Пытаясь не выдать себя, она оперлась о ручку кресла и осторожно встала.

— О, дорогуша! — повторила графиня. — Тебе пришлось одной вынести все это!

— Это было нетрудно.

— Ну что ты, я же вижу, как ты устала. — Графиня двинулась к ней, чтобы помочь. — Ты совсем бледна.

— У меня просто голова болит.

— Тогда ступай к себе и отдыхай. Ты заслужила это. — Снова София почувствовала нежное прикосновение к щеке, так похожее на воспоминание о любящей материнской руке. Графиня улыбнулась. — Ты все сделала правильно, София. Теперь ступай. Отдохни. Мы с графом знаем, что на уме у герцога. Мы крепко держим его в руках, и я не допущу, чтобы ты заболела из-за такого человека. — Она слегка обняла Софию. — Ступай в свою комнату, я пришлю к тебе Кирсти.

София с радостью послушалась и потом почти не могла вспомнить тот вечер, который провела в приступах тошноты и забытья. Утром же — то ли травяной отвар сестры Кирсти помог, то ли случилось какое-то чудо, — но тошноту как рукой сняло. Герцог тоже уехал. На рассвете он несолоно хлебавши укатил в своей черной карете по северной дороге.

— Перелома нет. — Руки доктора Уэйра уверенно ощупывали мою распухшую лодыжку. — Если бы был перелом, вы бы чувствовали боль здесь, — он слегка сдавил место, о котором говорил, — а не здесь. Это всего лишь растяжение.

Он с легкостью вспомнил свои былые навыки. С таким же видом он мог бы в белом халате со стетоскопом в кармане расспрашивать очередного пациента у себя в кабинете, а не сидеть здесь, у моего камина, в рыбацком свитере, все еще не высохшем после дождя.

Доставая рулон эластичного бинта, он посмотрел на меня исподлобья.

— Стюарт сказал, что вы упали с тропинки.

Как видно, Стюарт не поверил моему обещанию показаться врачу и сам вызвал ко мне доктора Уэйра. Я подозревала, что его версия происшествия, наверняка с пространным упоминанием своей роли в моем спасении, выходила за рамки того простого факта, что я оступилась и свалилась с обрыва, но я не стала уточнять.

— Да, упала.

На этот раз в его взгляде появилось любопытство.

— Я бы не назвал эту тропинку узкой.

Причин скрывать истину в моем понимании у меня не было, поэтому я ответила:

— Я просто немного задумалась. На дорогу я не смотрела и, наверное, шла туда, где, как мне казалось, должна проходить тропинка. — Я посмотрела ему в глаза. — Как я ее помнила.

— Понятно, — заинтересованно произнес он. — Чрезвычайно любопытно. — Потом, задумавшись, он намотал бинт мне на лодыжку и сел в кресло с видом ученого, взвешивающего в уме новую занимательную гипотезу. — Такое, конечно же, возможно. С тех пор очертания холма сильно изменились под воздействием эрозии, выветривания и приливов. Вполне может быть, что старая тропинка обрушилась.

— И я вместе с ней. — Со страдальческой улыбкой я покрутила ступней, проверяя лодыжку.

— В Слэйнсе вы уж поосторожней ходите. Там вы не только лодыжкой рискуете.

Я посмотрела в окно у него за спиной, за которым виднелись красные стены, впившиеся в скалистые утесы, накрытые тенью густых облаков, которые начали собираться над морем и заслонили солнце.

— Неужели я попаду туда через несколько дней?

Он помолчал немного и спросил:

— А что вы чувствуете там, в Слэйнсе, когда ходите по комнатам?

Объяснить это оказалось довольно непросто.

— Как будто там есть люди, но они выходят из комнат за секунду до того, как вхожу туда я. Я почти слышу их шаги, шуршание их одежды, но догнать не могу.

— Я подумал, — сказал он, — в замке вы могли видеть какие-нибудь картинки из прошлого.

— Нет. — Я еще секунду смотрела на руины, потом отвела взгляд. — Мои воспоминания не связаны с самим Слэйнсом. Они заперты у меня в подсознании и всплывают, когда я пишу, хотя о том, что это воспоминания, я узнаю только потом, когда получается их проверить. — И я поведала ему о том, как книга «Старый шотландский флот» доказала, что написанные мною сцены с капитаном Гордоном происходили на самом деле. — Я решила эту книгу вовсе не читать. Теперь я только сверяю с ней детали того, что сама пишу. Но далеко не все можно проверить. Например, я недавно узнала, что моя героиня беременна, и, чтобы подтвердить это, мне нужно найти запись о рождении или крещении ребенка, где София значится как мать. Такие старинные записи не всегда дают то, что тебе нужно, даже если удается их разыскать. В нашей родословной много людей, которых отец до сих пор не может найти, хотя занимается этим годами.

— Но в отношении Софии Патерсон у вас преимущество, — заметил он. — У вас есть окошко в ее жизнь.

— Это точно. Я уже знаю даты некоторых событий и места, где они происходили, а мой отец нашел этому подтверждение.

Упоминание об отце заинтересовало его.

— Вы рассказали ему?

— Откуда у меня информация? Да. У меня не было выбора.

— И что он обо всем этом думает?

С уверенностью сказать, что думает мой отец, я не могла.

— Он говорил, что прислушается ко мне. По-моему, — добавила я обиженным тоном, — ему бы больше понравилось, если бы у меня сохранились воспоминания ее мужа, Дэвида Макклелланда. У папы еще много белых пятен осталось по этой линии.

Доктор смотрел на меня минуту.

— Могу предположить, что он завидует.

— Отец?

— Да. И я тоже. А кто бы не позавидовал? Большинство людей мечтает о путешествиях во времени.

Я понимала, что он прав. Об этом было написано столько романов, столько фильмов было снято, в которых люди попадают в прошлое или будущее, что не приходилось сомневаться: это древняя и общая человеческая фантазия.

И доктор явно был к ней неравнодушен.

— Когда я думаю, каково это — обладать памятью своего предка, видеть то, что видел он… Я вам не рассказывал, что один из моих прародителей был капитаном корабля? Однажды он плавал в Китай. И еще в Японию. Возможно, я унаследовал его любовь к морю, но не воспоминания. — Взгляд его наполнился тоской. — Ах, что это были бы за воспоминания! Шторм на море, путешествие вокруг мыса Доброй Надежды, древний Китай и великолепие этой могучей империи… Кто бы отказался от такого?

Ответа на этот вопрос у меня не было, но он не покидал меня после того, как доктор Уэйр ушел, как и его слова о море и о мужчинах, искавших счастья на его просторах. За моим окном поднялся ветер, на замок начало надвигаться вытянутое белое облако, и в моем воображении — или в памяти — оно начало принимать черты чего-то другого.

XII

Корабль капитана Гордона не появлялся так долго, что София начала гадать, что могло с ним случиться. Время от времени гости приносили вести о переменах, происходивших в Шотландии и Англии после объединения наций, поэтому она знала, что шотландский флот тоже ощутил это на себе, и ей не оставалось ничего другого, кроме как заключить, что капитан Гордон получил новые указания и перестал плавать прежним курсом.

Поэтому удивлению ее не было предела, когда, проснувшись однажды ясным голубым утром на исходе октября и выглянув в окно, она увидела ставшие уже знакомыми мачты и оснастку корабля, стоявшего на якоре рядом с утесами.

Он не переменился. Черты его были такими же красивыми, а манеры такими же изысканными, как раньше.

— Ваша светлость, клянусь, каждый раз, когда я приезжаю в Слэйнс, госпожа Патерсон выглядит все очаровательнее.

Любезно улыбнувшись, он припал к ее руке. Софии были неприятны его знаки внимания, но она больше обрадовалась, что он, как и все остальные, кроме Кирсти, не заметил ее положения. Но нужно сказать, что пока никаких заметных изменений в ее фигуре не произошло. Она была на пятом месяце, но живот ее все еще оставался плоским, хоть и потерял упругость. Да и платья ее имели такой фасон, что она понимала: ее тайна будет открыта нескоро. Чувствовала она себя прекрасно благодаря энергии, которая жгла ее изнутри и наполняла безграничным счастьем. «Наверное, это сияние и заприметил капитан Гордон», — решила она.

Он остался на обед и, когда подали вино, поднял кубок и провозгласил здравицу королю Якову.

— Дай Бог, чтобы он прибыл поскорее!

Графиня выпила и, улыбаясь, опустила кубок на стол.

— Кабы все зависело только от Бога, король был бы уже здесь. Но Всевышний вверяет свои дела в руки людские — загвоздка в этом.

— Что говорит герцог Пертский, ваш брат? Он ведь сейчас там, в Сен-Жермене, и пользуется доверием короля, не так ли? Как он объясняет задержку?

— Он в своих письмах почти ничего не рассказывает — боится, что их увидят не только мои глаза. Но он так же, как мы все, охвачен нетерпением, — сказала она. — Я чувствую, что объяснение нужно искать не в Сен-Жермене, а в Версале. В конце концов, ведь все решают деньги французского короля, и корабли не поплывут без его приказа.

Капитан Гордон сказал:

— В их защиту должен сказать, что в последнее время ветер очень неблагоприятный. В прошлом месяце, когда мы отплывали из Ярмута, нас так потрепало штормом, что нам пришлось возвращаться. А еще через несколько недель у Лейта ветер до того разыгрался, что мы болтались на волнах три дня, прежде чем смогли встать на якорь и сойти на берег. Не скажу, что я сильно расстроился, ведь я уже и не знал, что еще придумать, чтобы отложить путешествие.

— Зачем вам это понадобилось? — спросил граф.

— Как же? Чтобы позволить французскому флоту подойти к нашим берегам. Я-то надеялся, что они уже привезли молодого короля Якова, ведь меня и мой корабль включили в этот новый королевский флот Великобритании. И я, и капитан Гамильтон в начале августа побывали в морской коллегии, мы получили новые указания, а наши корабли — новые имена. У англичан уже есть корабли с названиями «Король Вильгельм» и «Королева Мария», поэтому я теперь зовусь «Эдинбург», а капитан Гамильтон — «Глазго». После этого они начали проверять, насколько пригодны наши фрегаты к службе, а это тоже отняло время, а потом оба корабля отправили в сухой док на ремонт, так что в последние месяцы ни один корабль не патрулировал эти северные берега. Королю бы воспользоваться этим, но, — он сокрушенно пожал плечами, — по каким-то непонятным моему разумению причинам он этого не сделал, и мне был дан приказ плыть на север. После этого я уже ничего не мог сделать, кроме как всеми правдами и неправдами замедлить ход. Вы, несомненно, слышали, что случилось с «Эдинбургом» в Лейте? — Он обвел взглядом их заинтересованные лица. — Нет? О, тогда вы упустили занятнейшую историю. Моя команда, представьте себе, устроила бунт.

Графиня изумленно подняла брови.

— Вашакоманда?

— Я понимаю, это трудно себе представить, зная, как меня любят те, кем я командую. — В его улыбке читалось добродушное самодовольство. — И уверяю вас, это было вовсе не легко. — Отрезав кусочек говядины, он проткнул его кончиком ножа. — За несколько дней до этого я пустил слух, что после Лейта мы поплывем в Вест-Индию. У моих людей — а в большинстве своем они рекруты, насильно уведенные из дома на службу, — перспектива отправиться в полное опасностей и лишений плавание в Вест-Индию, конечно же, не вызвала восторга. Когда мы стали на рейд у Лейта, их уже трясло от возмущения. Я сошел на берег и задержался там на несколько дней, сославшись на то, что мне нужно дождаться, пока казначейство очистит мои старые счета, и, как и следовало ожидать, пока я отсутствовал, сотня моих матросов сбежала с корабля на шлюпках. — Он довольно усмехнулся. — Две недели мы их искали и возвращали на борт. И все это время я, естественно, не мог отплыть.

Графиня попыталась изобразить недовольство, но не смогла.

— Я надеюсь, вы не стали их наказывать?

— Моих молодцов? Нет, все они были прощены и вернулись к своим обязанностям, получив от меня совет впредь не обращать внимания на нелепые слухи.

— О, Томас! — Графиня уже не смогла сдержать улыбку.

Капитан беззаботно пожал плечами.

— В любом случае вряд ли я снова смогу прибегнуть к этой уловке. Если я опять подобью на бунт свою команду, это плохо отразится на мне, и, какой бы сильной ни была моя любовь к нашему королю, я не хочу ради него жертвовать своей репутацией. — Однако слова эти он произнес без особого напора, и у Софии появилось чувство, что, несмотря на показное важничанье, он при необходимости готов пожертвовать куда большим. Он продолжил: — Нет, теперь мне придется найти другой способ сделать эти воды открытыми для него. Пожалуй, это будет не так уж сложно. Сейчас на север не отправляется ни одно судно, которое нужно было бы конвоировать, и каперов здесь давно не видали, так что у нас нет причин затягивать это плавание или близко подходить к берегу. Я не сомневаюсь, что погода заставит меня какое-то время провести в открытом море, — с совершенно невозмутимым лицом продолжал он размышлять вслух. — А немилосердные ветры в этих северных широтах могут так повредить корабль, что к тому времени, когда мы вернемся в Англию, нам снова понадобится ремонт. Более того, вполне может статься, что «Эдинбургу» опять придется постоять в сухом доке, а после этого я не удивлюсь, если какие-то неотложные дела заставят меня просить разрешения на несколько дней отлучиться в Лондон. Так что, если повезет, — подытожил он, — для короля путь будет открыт до Рождества.

С другого конца стола раздался недоверчивый голос графа:

— Вы действительно сможете это провернуть?

— Могу попытаться.

Графиня сказала:

— Будьте осторожны.

— Я всегда осторожен.

— Вы добрый человек, — сказала она ему. — И я сделаю все, чтобы юный король Яков узнал об этом.

Гордон улыбнулся в ответ и пожал плечами.

— Он может меня наградить, когда приедет, сделав адмиралом.

Когда закончили трапезничать, он откинулся на спинку кресла и сделанным беспокойством посмотрел на свой живот.

— Ваша стряпуха, верно, решила сделать из меня толстяка.

— Стряпуха не заставляла вас есть три порции пудинга, — отозвалась графиня.

— Да, вы правы. Нужно бы мне заняться физическими упражнениями, а то потоплю собственный корабль, когда вернусь на него. Быть может, прекрасная госпожа Патерсон, — обронил он и скользнул взглядом через стол, — согласится пройтись, со мной в саду?

Когда к ней в ожидании ответа повернулись три головы, она не смогла сообразить, как можно вежливо отказаться. Можно было сослаться на головную боль, но это не прозвучало бы убедительно, поскольку до этого за столом она вела себя естественно. К тому же графиня смотрела на нее, как мать, желающая дочери лучшей доли. София не хотела обидеть добрую женщину, отказав ее любимому гостю, поэтому кивнула:

— Конечно!

В саду царила прохлада. Стены защищали от колючего морского ветра, но в воздухе чувствовалось дыхание осени. Цветы, которые еще не умерли, начали вянуть, и все вокруг имело вид унылый и безжизненный. И лишь одинокая птичка на высокой стене в упоении выводила трели.

После отъезда Мори София редко выходила в сад. Несколько раз они с графиней гуляли здесь, любуясь цветами, и однажды она помогала Кирсти собирать растения. Однако ее все время преследовало тревожное чувство из-за близкого присутствия Билли Уика, и когда он работал на виду, и когда, невидимый, шелестел ветками в каком-нибудь заросшем уголке сада. Его каменная лачуга с темными окнами огромной мерзкой жабой прижалась к высоким перекрученным деревьям у изгиба ручья в самом начале сада, и каждый раз, когда София смотрела на нее, по телу ее пробегал холодок и ей начинало казаться, что нечто злое наблюдает за ней, только и ждет, когда она приблизится.

Сегодня Билли Уик был на виду — возился с садовыми ножницами среди веток сирени, той самой сирени, под которой она стояла с Мори в их последний вечер, которая осыпала ее лепестками, под которой он поцеловал ее…

— Должен признаться, — сказал Гордон, — впервые увидев вас, я решил, что вы не приживетесь здесь, в Слэйнсе. Вы кажетесь такой спокойной, а графиня достаточно… — он на секунду задумался, подбирая слово, — властная женщина.

Она поняла, что он хотел сказать комплимент, и все же посчитала нужным вступиться за графиню.

— Он умная и добрая женщина.

— Да, конечно. И видно, что она передает эти качества вам. За эти пять месяцев вы изменились.

Она могла бы сказать ему, что изменилась больше, чем он думает, и что это отнюдь не достижение графини, но лишь вежливо произнесла:

— Надеюсь, к лучшему.

— О да. — Он повернул голову, опустил на нее взгляд и улыбнулся. Руку он ей не предложил и просто шел рядом. — Простите меня, но я хочу сказать, что, когда вы прибыли сюда, вы были совсем ребенком, но за такое короткое время стали настоящей женщиной. Поразительное превращение!

Он откровенно пытался очаровать ее и мог бы сказать такое любой девушке, привлекшей его внимание, но Софии пришлось сделать над собой усилие, чтобы не поддаться порыву и не приложить руку к животу, словно боясь, что он разгадает ее тайну и увидит, что на самом деле изменило ее. Она сказала:

— Вы льстите мне.

— Я говорю правду.

Билли Уик, не прекращая работать ножницами, молча наблюдал за ними. И вдруг София почувствовала, что не может больше видеть, как он кромсает сирень, как голые ветки оскверненными падают на бесплодную землю. Она посмотрела на Гордона.

— Давайте пойдем другой дорожкой. Мне солнце глаза слепит.

— О, конечно. — Он свернул на тропинку между розами, увядшие лепестки которых лежали бледным ковром под колючими кустами. Запустив руку в карман, капитан Гордон достал узкий продолговатый бумажный пакет и взвесил его на ладони. — Когда я в Лондоне дожидался окончания ремонта «Эдинбурга», мне в витрине магазина случайно попалась на глаза эта безделица, и я сразу подумал о вас.

Он протянул ей коробочку, но она заколебалась.

— Капитан Гордон…

— Прошу вас. — Он остановился и одарил ее самой обворожительной улыбкой из своего арсенала. — Это правда пустяк.

София с неохотой взяла подарок. Под оберточной бумагой оказалась пара изысканных перчаток из белой кожи с золотой вышивкой. Она молча смотрела на них, вспоминая о том случае в гостиной, когда ей пришлось сесть на перчатки Мори, чтобы никто не узнал, что они недавно были на ней.

Он сказал:

— Кажется, я когда-то говорил вам, что ваши руки достойны более нежного одеяния, нежели перчатки мистера Мори.

София вспомнила.

— Да, говорили. — Она еще какую-то секунду смотрела на красивые перчатки, потом протянула их ему. — Я не могу их принять. Это неправильно.

— Почему же? — оторопел капитан.

София понимала, что это уже другой танец, непохожий на тот, в который ее вовлек коварный герцог Гамильтон. Здесь шаги были прямее и проще, но все равно она не хотела оступиться. Капитан Гордон был красив и обаятелен, чем, несомненно, умел пользоваться, теперь же он явно намеревался добавить Софию к числу своих побед.

Она могла притвориться, что не против этой игры, и удерживать его на расстоянии, пока не вернется Мори, но… София знала, что не пойдет наперекор совести. Поэтому попыталась убедить его, впрочем, не открывая всего.

— Вы хороший, добрый человек, капитан. И я благодарна за ваш подарок, но я чувствую, что он был преподнесен с определенным смыслом, и я не хочу вас обидеть, приняв чувства, на которые не смогу ответить.

Его брови немного приподнялись, будто он не ожидал, что ему могут отказать. София подумала, что он оскорбился, но, помолчав минуту, капитан взял перчатки и медленно произнес:

— Понимаю.

И она действительно поверила, что он понимает, когда он обвел ее глазами и едва заметно улыбнулся.

— Пожалуй, я ошибался, предположив, что вам нужен такой подарок. Похоже, что перчатки мистера Мори вам подошли лучше.

Глаза выдали ее, подтвердили его догадку, и она знала это.

— Итак, — промолвил он доброжелательным голосом, — графиня знает?

София покачала головой. От столь неожиданного поворота ее всю пробрало ледяным холодом. Она в страхе подняла на него глаза и с мольбой в голосе произнесла:

— Вы же не расскажете ей?

Он молчал так долго, что она уже и не знала, каким будет ответ. А потом он аккуратно спрятал красивые вышитые перчатки под камзол и с прежним любезным видом снова посмотрел на нее.

— Слово чести, — уверенно произнес он и протянул ей руку. — А теперь проведите меня обратно. Корабль и команда ждут меня, и, сдается мне, я уже опаздываю.

Больше всего София боялась разговора с графиней, но, когда «Эдинбург» поднял паруса и ушел на север, пожилая женщина сказала лишь:

— Капитан Гордон — очаровательный мужчина.

Она низко склонилась над шитьем, и замечание ее прозвучало рассеянно, как будто она не хотела отвлекаться от рукоделия. Но София почувствовала последовавшее за этим многозначительное молчание и поняла, что графиня ждет от нее ответа.

— Да, — сказала она. — Он очень мил.

— Будь я помоложе, сама бы полюбила его. Но такой мужчина, — прибавила графиня, — не для каждой женщины.

Тут она наконец подняла глаза, и в ее улыбчивом взгляде София увидела понимание и прощение. И хоть они не говорили об этом напрямую, она не сомневалась, что графиня каким-то образом узнала, что произошло между нею и капитаном Гордоном на садовой дорожке, и какие бы надежды ни питала графиня, они были забыты без сожаления и больше не будут упомянуты.

Мне не нужно было заглядывать в «Старый шотландский флот», чтобы узнать, что написанное мною происходило в действительности, и все же я заглянула. Как я и предполагала, там упоминалось обо всем: и о переименовании корабля капитана Гордона «Король Вильгельм» в «Эдинбург», и о его путешествии в октябре на север, и о мятеже матросов в Лейте.

А потом он, похоже, сдержал слово и постарался сделать так, чтобы его корабль не стоял на пути короля Якова и французской армады, если бы те решились прибыть в Шотландию.

«Корабль, — писал он в одном докладе, — сильно пострадал от непогоды, в которую мы попали на севере. Ему требуется ремонт». А позже, послав запрос и получив разрешение поставить «Эдинбург» в сухой док, в декабре он сообщал в адмиралтейство: «Ныне все доки заняты, и бригадир рабочих не может сказать, когда хоть один освободится». Еще позже, в январе, он докладывал, что корабль осмотрел бригадир и заключил, что «Эдинбургу» потребуется серьезный ремонт и, может, его даже вообще придется перестраивать. «Какое-то время мне нет необходимости присутствовать здесь, — заключал капитан Гордон, — потому я хочу через вас испросить у Ее Величества разрешения приехать в город».

«Умно», — подумала я, закрыв книгу. Рискованно, но умно. Ему удалось освободить северные воды для своего короля.

Однако у меня возникло подозрение, что обитателям Слэйнса следовало больше думать об опасности, которая путешествует по суше.

XIII

Пришедший ноябрь принес с собой неделю изнурительных дождей, немилосердных ветров и неожиданного гостя. Явился он верхом на лошади и буквально влетел в конюшню с яростным порывом пронзительного северного ветра и стоявшего стеной дождя. Отяжелевшие полы промокшего насквозь плаща прилипли к пышущим паром бокам скакуна. Софии, которая коротала время, разговаривая с волоокой кобылой и скармливая куриные потроха мастифу Хьюго, ворвавшийся в конюшню незнакомец показался порождением каких-то потусторонних сил. В ее глазах он был чернее и огромнее самого дьявола.

Когда он выпрыгнул из седла, она отступила на шаг, держа Хьюго за ошейник. Ее удивило, что пес не зарычал и даже не прижал уши. Сама же она уже оценивала расстояние до двери, прикидывая, удастся ли выскользнуть, не обратив на себя внимания спешившегося всадника. Он стоял спиной к ней, и, видя его рядом с лошадью, София поняла, что он на самом деле не такой уж высокий, как ей показалось сначала. Вообще-то он, похоже, даже был ненамного выше ее самой. Ее ввел в заблуждение большой капюшон, прикрывавший его лицо.

Немного успокоившись, она стала наблюдать за ним, пока он занимался лошадью: сначала снял тяжелое седло, потом пучком чистой соломы вытер ходящие ходуном бока животного. «Нет, никакой дьявол не стал бы так заботиться о лошади», — подумала София. Она снова посмотрела на Хьюго, спокойно стоявшего рядом, и ее страхи пошли на убыль. Окончательно они развеялись, когда мужчина, наконец откинув черный капюшон, открыл худое обветренное лицо с приятными чертами, подчеркнутыми аккуратной стриженой бородкой со светлыми пятнами, которые указывали на его зрелые годы. Волосы на не покрытой париком голове также серебрились проседью и были завязаны сзади совершенно не по моде.

— Прошу прощения. Я испугал вас? — В приятном голосе слышался выговор горца. — Вы стоите в тени, и я сначала принял вас за конюха. Здесь есть такой?

— Конюх? — Где в это время находился Рори, София не знала и растерянно посмотрела по сторонам.

— Ну да ладно. Мне нужны попона и стойло, я сам все сделаю. — Недалеко от него нашлось свободное стойло, и, когда вскоре появился Рори, лошадь уже стояла там, накрытая попоной, которую незнакомец нашел на соседней ограде.

Рори прищурился.

— Полковник Грэйми? — неуверенно произнес он.

— Да. — Мужчина удивленно кивнул. — Не думал, что меня запомнили. Прошло уже два года после моего последнего приезда.

Тот факт, что Рори действительно его запомнил, и уважение, написанное на его лице, указали Софии на то, что это был не обычный гость.

Полковник тем временем все еще думал о лошади.

— Ей нужна теплая еда, — сказал он Рори. — Сможете сделать? Мы весь день скакали под проливным дождем.

Рори кивнул, но в его коротком молчаливом взгляде было больше беспокойства о самом полковнике, который промок до нитки. Должно быть, он подумал, что, если полковник как можно скорее не согреется, это наверняка скажется на его здоровье.

— Я сделаю все, что нужно, — сказал Рори о коне. — А госпожа Патерсон проведет вас в дом.

— Госпожа Патерсон?

Он посмотрел на Софию с таким нескрываемым любопытством, что она невольно улыбнулась. Не его вина, что он принял ее за служанку. Еще бы, ведь она так уверенно себя чувствовала в конюшне и к тому же была в старом платье и грязных ботинках. София отпустила ошейник мастифа и присела в реверансе.

— Полковник, я с удовольствием проведу вас к графине и графу Эрролл.

Уголки его глаз сложились веселыми складочками, в седеющей бороде блеснула улыбка.

— Я с таким же удовольствием последую за вами.

Она повела его мимо стойл и кладовых к коридору, идущему через двор. Оказалось, что они были одного роста, ее плечи приходились как раз вровень с его плечами. Но держался он с достоинством, в нем чувствовалась недюжинная сила, и шагал он уверенной солдатской походкой. Чем-то полковник напомнил ей Мори. Как и у Мори, у полковника под плащом виднелся длинный плотный кожаный камзол, портупея, перекинутая через плечо, висела свободно, как у человека, привыкшего ее носить ежедневно.

— Память у меня уже не та, — сказал он, покосившись на спутницу, — но два года назад вас в Слэйнсе не было, я не ошибаюсь? Или вы тогда тоже прятались среди лошадей?

Ей сразу понравились его глаза, лицо, приветливые манеры.

— Нет, меня здесь не было. Я приехала минувшей весной.

— В самом деле? — Его это сообщение очень заинтересовало. — Это было до того, как сюда приехал полковник Хук с компаньоном?

Они уже миновали двор и начали подниматься по лестнице, и София была рада, что шла впереди, потому что так он не мог видеть ее лица, когда она с притворным безразличием произнесла:

— Полковник Хук? — Она покачала головой. — К сожалению, не припоминаю такого имени.

Хотя этот мужчина ей нравился, забыть о предостережении Мори она не могла.

— Это и не важно.

Когда они поднялись, в коридор из библиотеки вышел граф, с которым они едва не столкнулись.

— Полковник Грэйми! — Обрадовавшись не меньше, чем удивившись, точно так же, как и Рори чуть раньше, граф сердечно пожал руку полковника. — Скажи на милость, откуда ты взялся?

— Скажу-скажу, ваша светлость, только сначала дай чего-нибудь глотнуть.

София никогда не слышала, чтобы другой мужчина, кроме герцога Гамильтона, разговаривал с графом таким фамильярным тоном. Полковник произнес «ваша светлость» так же легко, как сказал бы «дружище». Но по тому, как граф принял такое обращение, она поняла, что мужчин связывает давняя дружба, и это ощущение только усилилось, когда граф хлопнул полковника по плечу и шагнул вместе с ним в гостиную со словами:

— Мама, смотрите, кто приехал!

Обрадованная графиня подошла к ним.

— Я не слышала, чтобы дверь открывалась.

— Я вошел прямо через конюшни. Госпожа Патерсон не побоялась меня проводить, хотя мы не представлены и выгляжу я, как разбойник с большой дороги.

— Так позвольте мне это исправить, — улыбнулась хозяйка дома. — София, это полковник Грэйми. Он действительно самый настоящий разбойник, что сам признает, но в нашем доме он всегда желанный гость. — Она повернулась к полковнику. — Патрик, это госпожа Патерсон, наша родственница. Она приехала к нам жить в этом году.

— Это честь для меня. — Он не склонился к ее руке, как было принято, только крепко пожал ее и коротко кивнул.

— Но вы же насквозь промокли! — всполошилась графиня. — Так ведь и простудиться можно. Пойдемте к камину, вам нужно обсохнуть.

— Я не такой слабак. У меня только плащ промок, все остальное сухо. — Он сдернул черный плащ, чтобы доказать это; графиня взяла его и разложила на каминной решетке.

— И все равно, — сказала она и указала на кресло у камина приглашающим и одновременно повелительным жестом.

Полковник повиновался, галантно кивнув, но сел только после того, как графиня и София опустились в свои кресла. Граф, который ненадолго выходил из комнаты, вернулся и вложил в руку полковника стакан, наполовину наполненный виски.

— Хотел выпить? Держи, — сказал он. — А теперь рассказывай, что привело тебя к нам. Мы думали, ты во Франции.

— Я и был там. Я высадился здесь, чуть севернее, два дня назад и сразу помчался к вам. У меня послание от вашего брата. — Он посмотрел на графиню, а потом на мгновение перевел взгляд дальше, на Софию.

Графиня сказала ему:

— Госпожа Патерсон — член семьи и умеет хранить тайны.

— Да, это я и сам вижу. — И снова возле уголков его глаз показались складочки. — Когда я спросил госпожу Патерсон, встречалась ли она с полковником Хуком, она едва не убедила меня, что он вообще ни разу не бывал в Слэйнсе.

София вспыхнула.

— Я не могла знать…

— Нет, нет, вы все правильно сделали, — успокоил он ее. — Сейчас время такое, что осторожность совсем не помешает. Сам виноват — забыл, что вы меня не знаете. Но я всего-то хотел выяснить, видели ли вы моего племянника да как он выглядит. Мы с ним оба живем во Франции, но в последнее время наши дороги не пересекались.

София в некотором смятении сдвинула брови.

— Полковник Хук ваш племянник?

— Нет.

— Он говорит о мистере Мори, — пояснила графиня и ответила вместо Софии: — Ваш племянник пребывал в полном здравии.

— Но, я думаю, он был на меня в обиде, — вставил граф. — При такой цене, что назначена за его голову, я не мог позволить ему поехать через всю страну, чтобы встретиться с горцами, чего ему, надо сказать, очень хотелось, поэтому пришлось мистеру Мори все это время оставаться здесь, с нами.

— Вот оно что.

Взгляд полковника заставил Софию подумать, будто он видит больше, чем ей хотелось. Она даже обрадовалась, что успела покраснеть до этого, и никто не догадается, как взволновало ее упоминание о Мори и новость о том, что полковник Грэйми приходится ему дядей.

— Впрочем, — продолжила графиня, — он не жаловался. Чем-то был занят. Мне он показался очень спокойным человеком.

— Не то что я, да? — ухмыльнулся полковник. — Да, Джона болтуном не назовешь, да и чувства свои он привык держать при себе, так что никто и не догадывается, какое у него большое сердце. Он еще мальчишкой таким был, а потом, когда стал солдатом, сделался еще более скрытным.

— Где теперь сражается его полк? — поинтересовался граф. — Во Фландрии?

София опустила глаза, чтобы не показать, как ей было интересно это узнать.

— Да, во Фландрии, но Джон не с ними. Хук оставил его у себя, в Париже. Теперь они никого, кто хоть что-то знает о планах молодого короля, не отпускают далеко от Сен-Жермена — боятся огласки.

Графиня строгим голосом сказала:

— Нужно быть глупцом, чтобы думать, будто об этом еще никто не знает. Судя по тому, что мы слышим, половина двора в Сен-Жермене — шпионы королевы Анны.

— Да, вполне может быть. Несомненно, именно поэтому ваш брат решил передать послание при помощи этого. — Он постучал пальцем себя по голове. — А не доверился перу и бумаге.

— Что же за послание вы привезли?

К последним словам София уже не прислушивалась — ее охватило сильнейшее чувство облегчения, когда она узнала, что эти месяцы Мори не рисковал ежеминутно жизнью на поле боя, как она боялась, а пребывал в безопасности где-то в Париже. Конечно, подумала она, сам он наверняка был не рад снова оказаться в клетке с невидимыми прутьями, но теперь, по крайней мере, она точно знала, что он жив и здоров.

Все остальные новости казались ей совершенно неважными. И все же она не могла не почувствовать напряженного ожидания, воцарившегося в комнате, и вновь направила внимание на то, что собирался сказать полковник, потому что поняла: возможно, настал тот самый миг, которого они ждали эти долгие недели.

Она не ошиблась.

— Меня послали сообщить вам, что в скором времени сюда из Дюнкерка прибудет фрегат, который и возвестит о начале вторжения.

Графиня, как девочка, от радости хлопнула в ладоши.

— О, Патрик! Когда? Как скоро?

— Ваш брат считает, что счет пошел на дни, так что будьте готовы. Они пришлют вестника, Чарльза Флеминга. Вы знаете молодого Флеминга?

— Да, я помню его, — ответила графиня.

— Хороший человек, — заметил полковник Грэйми. — Он передаст вам указания от короля, который последует за ним.

Разум Софии снова отвлекся, и она задумалась о своем, предоставив остальным продолжать оживленный разговор. Она повернулась к большому окну и бескрайнему морю за ним и не увидела там ничего, что могло бы сдержать ее нарастающее счастье. «Счет пошел на дни…» Эти слова волшебной мелодией звучали у нее в голове снова и снова, заглушая остальные звуки.

Она и не думала о том, что кто-то может требовать от нее внимания, пока не почувствовала легкий толчок в бок. Очнувшись от задумчивости, она повернулась, чтобы извиниться, но рядом никого не оказалось. Граф, полковник и графиня, как и прежде, сидели в креслах и были заняты беседой. Снова это ощущение, только теперь не сбоку, а глубже, в животе. И тут она поняла, что это шевелится ее ребенок.

Первая встреча с жизнью внутри нее оставила ее в недоумении. То, что это случилось именно сейчас, — всего лишь совпадение, София это прекрасно понимала, ведь сестра Кирсти уже несколько недель твердила ей, что этого можно ждать в любую минуту, и все же она не могла отделаться от мысли, что это добрый знак и ребенок тоже обрадовался новости, что Мори скоро вернется к ним.

Графиня рассмеялась над каким-то замечанием полковника Грэйми, и этот жизнерадостный смех настолько соответствовал настроению Софии, что она тоже рассмеялась.

Тощее лицо полковника обратилось к ней.

— Какой чудесный звук я слышу! — улыбнулся он.

— Только в последнее время мы его совсем не слышим, — переводя дыхание, сказала графиня и с любовью посмотрела на Софию. — Патрик, я вижу, нам придется просить вас задержаться на какое-то время. Как видите, нам очень не хватает веселья.

Полковник поудобнее расположился в кресле и улыбнулся.

— И я с радостью вам его обеспечу, — заверил он ее, — покуда в моем стакане есть виски.

Джимми стоял на пороге, держа на вытянутых руках миску с крышкой, в позе волхва, принесшего богатые дары.

— Я рассказал ребятам в «Святом Олафе», как вы с Уорд-хилла грохнулись, и они решили вам кое-что передать.

Я отошла в сторону, пропуская его. Меня все еще пошатывало после полного погружения в работу, из которого меня неожиданно вырвал его стук. О времени я могла судить только по темноте за его плечами. Он явно явился ко мне прямиком из «Святого Олафа» — глаза его счастливо сияли, дыхание отдавало виски, но вряд ли сейчас было слишком поздно, иначе такой джентльмен, как Джимми Кит, пусть и в легком подпитии, и не подумал бы ко мне идти.

— Вам бы лучше сидеть, — сказал он, кивнув на мою забинтованную лодыжку, и освободил одну руку, чтобы помочь мне доковылять до ближайшего кресла. Из его миски исходил густой карамельный запах.

— Что это, Джимми?

— Немного перекусить принес. Сейчас я вам нож и вилку дам. — Он взял их, поставил миску на стол рядом со мной, снял крышку и показал мне огромный кусок торта шоколадного цвета, утопающий в озерце сливок и карамели.

— Это ирисовый пудинг, и нигде его не готовят так, как здесь, в «Святом Олафе».

После первого отправленного в рот кусочка я готова была согласиться, что ради такого божественного лакомства стоило растянуть лодыжку.

Когда я рассыпалась в благодарностях, Джимми лишь скромно пожал плечами.

— Не стоит. Все равно я к вам шел счетчик перезагружать.

— У меня еще остались монеты, — выпалила я.

Меньше всего мне хотелось навлекать неприятности на его сыновей, и я была уверена: он сразу заметит, что стрелка находится не там, где ей положено быть, если присмотрится внимательно. Потому я вздохнула с облегчением, когда он принял мои слова без лишних вопросов и направил внимание на «Агу».

— И с углем у вас, я погляжу, все в порядке. — Он открыл дверцу и оценивающе посмотрел на пламя.

— Да. Стюарт засыпал.

— Ах, Стюарт! — недовольно произнес он. — Он никогда не умел толком огонь развести. — Джимми взял кочергу и принялся мешать уголь, пока не добился нужного положения. — Чтоб вы знали, Стю никогда ничего не делает для других. Только для себя. Чем-то вы, похоже, проняли бездельника.

К счастью, я в это время уплетала пудинг и смогла только пробормотать с набитым ртом что-то невразумительное, а потом раздался спасительный телефонный звонок. Я кое-как поднялась с кресла, и Джимми на этот раз позволил мне идти самой.

От голоса Грэма у меня потеплело на душе.

— Здравствуй.

— Привет, — негромко сказала я, покрепче прижав к уху трубку.

За спиной у меня Джимми решительно захлопнул дверцу «Аги» и поднялся.

— Я сейчас вернусь. Схожу принесу еще угля, — объявил он и, посвистывая, вышел из дома.

Грэм спросил:

— Это был мой отец?

— Да.

— Ну, значит, ты под присмотром.

— Еще как. Он принес мне ирисовый пудинг.

— Молодец. Как нога?

— Откуда ты знаешь?

— Имеются источники информации. Так как?

— Ничего страшного. Доктор Уэйр говорит, мне нужно отдохнуть пару дней.

— Эх…

— Почему «эх»?

— Потому что я хотел тебе кое-что предложить, но, раз тебе нужно отдыхать…

— Да у меня всего лишь растяжение, это ерунда. — Я посмотрела по сторонам, проверяя, не вернулся ли Джимми. — А какое предложение?

— Я подумал, раз брат сейчас дома и присматривает за отцом, а мне неудобно к тебе приезжать, пока эти двое вокруг тебя все время крутятся… Я подумал, может, ты захочешь на выходные съездить в Абердин.

Настал мой черед говорить «эх!».

— Можешь взять с собой компьютер, — сказал он. — Рабочего времени не потеряешь.

— Дело не в этом. Я пообещала в субботу пообедать с Джейн, моим агентом, в Питерхеде.

Я не сказала ему, что приглашение распространялось и на него. О том, чтобы предъявить Грэма Джейн, пока что не могло быть и речи. Она была хуже моего папы, устраивала моим бойфрендам такие допросы с пристрастием, что ему и не снилось. А я не хотела, чтобы Грэму устраивали допрос. Он был особенный.

— Ладно, — сказал он. — Я могу заехать за тобой после обеда. У нас будет полдня и вечер. А потом целое воскресенье.

При таком раскладе, да еще когда его голос звучал возле самого моего уха, я не увидела причин упорствовать.

— Ну хорошо. Было бы здорово.

— Отлично.

Продолжая насвистывать, вернулся Джимми, и я, подпустив в голос строгости, произнесла:

— Договорились. Значит, я перезвоню завтра. Обсудим подробности.

— Я позвоню тебе, — пообещал он.

Трубку я положила с обычным деловитым видом, поэтому несколько растерялась, когда Джимми спросил:

— Это был мой сын?

В это мгновение я подумала о том, как хорошо, что он смотрит не на меня, а на ведро для угля. Он не видел, как я оторопела. Не поднимая головы, он заметил:

— Он добрый парень, Стюарт-то, но иногда может быть страшным занудой.

Я выдохнула и расслабилась.

— Нет, это не Стюарт, — сказала я и, посчитав это выгодным тактическим ходом, прибавила: — Это была Джейн, мой литературный агент. Вы помните Джейн?

— Да. Разве ж такую забудешь?

— Я в эту субботу обедаю у них в Питерхеде, — поведала я и беззаботным тоном промолвила: — Не знаю, может, я останусь у них на денек. Проведу с ними выходные.

Джимми это показалось хорошей идеей, о чем он и сообщил:

— Конечно, вы же не можете здесь торчать все время. Люди без доброй компании с ума сходят.

Глядя, как он развязывает мешок с углем и высыпает его в ведро, я подумала, как, наверное, ему должно быть одиноко самому. Мне вспомнился рассказ Грэма о том, как его отец сдал после смерти жены. Да, у него были сыновья и свои приятели в «Святом Олафе», но это совсем не то, что жить вместе с женщиной.

Поэтому, когда он покончил с углем и хотел из вежливости уйти, я попросила его заварить чай, потом поинтересовалась, не хочет ли он задержаться и почаевничать со мной, и следующие два часа мы сидели за столом, разговаривали, смеялись и играли в «джин рамми»[8] картами, которыми я раскладывала пасьянсы.

Джимми был прав, когда сказал, что иногда компания лучше одиночества.

XIV

Полковник Грэйми сдержал слово и остался.

София посчитала, что он решил задержаться не только ради того, чтобы увидеть прибытие фрегата, возвещающее начало королевского вторжения, но еще и потому, что ему очень понравился прием, который ему оказали в Слэйнсе. Так или иначе, его общество доставляло ей изрядное удовольствие. Она даже начала завидовать Мори из-за того, что его обаятельный дядя не похож на ее дядю Джорджа, как день не похож на ночь. Полковник был разговорчивее племянника и без труда подмечал забавные стороны повседневной жизни. Однако он был в достаточной степени похож на Мори, чтобы рядом с ним она чувствовала себя не скованно.

С его появлением Слэйнс будто ожил, потому что, как и племянник, он не мог долго сидеть без дела. Если тело полковника Грэйми переставало двигаться, его разум терял покой и начинал требовать разнообразия. Почти каждый вечер он звал их играть в карты и учил всем новым играм, бывшим тогда в фаворе у придворных французского короля в Сен-Жермене. А одним дождливым вечером он начал учить Софию игре в шахматы.

Он сказал:

— Вы достаточно умны для этой игры. Это дано не каждой женщине.

Похвала эта ей очень польстила, но втайне она чуть-чуть испугалась, что может не оправдать его ожиданий. С замиранием сердца она следила за тем, как он расставляет фигуры на деревянной доске, которую положил между ними на небольшом столике в библиотеке. Фигурок было так много и все разные: башенки и лошадиные головы, епископские митры по бокам от двух коронованных особ ростом повыше остальных, глядевших на нее с сомнением. Все они были тонко выточены из дерева и выкрашены одни черной, другие белой краской, которая от времени уже начала осыпаться.

— Мне не везет в играх, — призналась София.

— Эта игра не на везение. — Он выставил в ряд восемь одинаковых фигурок размером поменьше перед уже стоящими. Бросив на нее ободряющий взгляд, он сказал: — Здесь главное — стратегия. Это, если угодно, сражение между вашей армией и моей. Мой ум против вашего ума.

Она улыбнулась.

— Тогда ваша армия наверняка победит.

— Нельзя начинать сражение, не веря в победу. Но позвольте, я вам для начала покажу, как играть. — Он был солдатом и принялся учить ее, как ходят фигуры, с точки зрения военного — начал с авангарда. — Этим маленьким человечкам, которые называются пешки, не положено принимать решения. Ходить они могут только на одну клетку вперед, ровной линией одна за другой, кроме тех случаев, когда на них нападают. Когда это происходит, они движутся вслед за рукой, наносящей удар мечом, то есть по диагонали, видите? — Придвинув свою пешку к ее пешке, он показал. — Теперь конница, идущая сзади. Они могут двигаться намного быстрее, потому что скачут верхом, да и вообще храбрые ребята…

И так, фигура за фигурой, он раскрыл ей назначение всех тактических единиц и расставил их на поле боя. Играя первую партию, при каждом ее ходе он подолгу объяснял, какие у нее есть варианты, какую фигуру и куда можно двигать, но советов не давал. Выбор оставался за ней, и он либо одобряюще кивал, либо с добродушной улыбкой бил фигуру, которую она подставляла под удар.

София старалась учиться на каждой своей ошибке. И хотя полковник победил, как она и подозревала, ей было трудно скрыть радость от того, что она все же заставила его пару раз задуматься. Еще больше она возгордилась, когда полковник сказал ей:

— Вы удивительно хорошо сыграли. Я же говорил, что вы достаточно умны.

— Мне понравилась эта игра.

— Я вижу. — Он улыбнулся. — Если хотите, можем после ужина сыграть еще раз.

Ее мастерство росло с каждым днем.

— На этот раз она победит, полковник, — однажды утром обронил граф, лениво наблюдавший за игрой из своего кресла в библиотеке.

— Хм, возможно, вы правы.

Сложив перед собой руки домиком и тихонько посвистывая сквозь зубы, полковник рассматривал комбинацию на доске. Он не спешил. Сделанный им ход показался Софии ошибкой — она почувствовала, что перемещение этой фигуры ослабляет его позицию и дает ей возможность пойти в атаку. Но, воспользовавшись этой возможностью, она поняла, что на самом деле сама ошибалась, — полковник Грэйми молча передвинул ладью через всю доску и произнес:

— Шах.

Такого она не ожидала и уставилась в растерянности на ладью, готовую побить ее короля. Видя ее смятение, полковник Грэйми назидательно произнес:

— Нужно следить за всем полем и использовать в первую очередь ум, а уж потом оружие. Когда вы увидели, как я передвинул слона, первым делом вы захотели взять мою туру, которую я оставил незащищенной, верно? Большинство новобранцев, попадая на поле боя, тоже думают, что их наиглавнейшая задача — бежать на противника и причинить ему как можно больше вреда.

— А это не так?

Он покачал головой.

— Не всегда. На войне, как и в шахматах, также нужно защищать короля. — Он улыбнулся снисходительной улыбкой умудренного опытом человека, прощающего ее неопытность и юность. — Ни одно сражение нельзя назвать победой, если погиб король.

София кивнула, нахмурилась и опустила взгляд на доску. Хода, который мог бы вывести из-под удара ее короля, она не видела, но знала, что он должен быть, потому что полковник сказал не «мат», а только «шах». Упрямо сосредоточенное на маленьких фигурках внимание смогло поколебать только появление в библиотеке графини.

Губы ее были плотно сжаты, брови напряженно сошлись к переносице.

— К нам пожаловал еще один гость, — обратилась она к сыну. — Этот человек мне не нравится. Он доставил письма от графа Маришала, но почему-то я не доверяю ему.

Гость дожидался их в гостиной. Это был уже немолодой мужчина, лет шестидесяти или даже больше. Однако к этому почтенному возрасту он сохранил телесную мощь и твердые черты Лица. Руки у него были такие огромные, что, казалось, поглотили ладонь графа, когда они обменялись формальным рукопожатием. Он был выше графа, то есть много выше шести футов, что вместе с нарядом горца делало бы его фигурой весьма устрашающей, даже свирепой, если бы лицо незнакомца не несло отпечаток усталости человека, тертого временем.

— Дьявол, да это же капитан Огилви! — воскликнул полковник Грэйми, последним вошедший в комнату.

Графиня повернулась к нему.

— Вы знакомы?

— Да, мы вместе служили во Франции, — ответил полковник Грэйми и с видимым удовольствием направился к старшему товарищу для приветствия. — Сто лет друг друга знаем. Рассказывай, как дела.

Капитан Огилви тоже был рад встрече с сослуживцем и, отвечая, немного выпрямил спину.

— Более-менее, только стар я уже для войны. Другим приходится на кусок хлеба зарабатывать. — По его тону София догадалась, что для него это стало горьким разочарованием, переменой, с которой трудно примириться. — А сам-то как? Я-то думал, ты во Фландрии.

— Мне дали увольнительную. Разрешили съездить в Шотландию по семейным делам, — ловко выкрутился он. — Да мне уж скоро возвращаться.

Стоящая в стороне графиня наблюдала за неожиданной встречей друзей с непроницаемым лицом, по которому нельзя было судить, о чем она думает. София сама не понимала, чем мог ее насторожить Огилви. Глаза его показались ей очень даже добрыми, когда ее представили старому воину.

— Вы, должно быть, устали, — сказала графиня, — если скакали всю дорогу от графа Маришала. Оставайтесь в Слэйнсе. Отдохнете с дороги, наберетесь сил.

Огилви низко поклонился.

— Вы очень добры, ваша светлость, — с благодарностью промолвил он.

Она улыбнулась.

— Ну что вы. Я позову человека, он проводит вас.

Когда капитан ушел, улыбка исчезла с лица графини, и она повернулась к полковнику Грэйми.

— Патрик, расскажите мне все, что знаете об этом человеке.

— Он заслуживает доверия, — напрямик ответил полковник.

— Почему?

— Потому что Стюартам он послужил больше, чем вы или я. Двадцать лет назад он воевал за старого короля Якова и был в числе тех отважных горцев, которые под командованием Данди на перевале Килликранки разгромили англичан. А когда потом удача снова отвернулась от них, он с другими горцами последовал за королем Яковом в изгнание. Их было полторы сотни, и, пожертвовав всем, что имели, чтобы служить Якову, они стали жить на скудное солдатское жалованье. На Рейне есть остров, который до сих пор зовется Шотландским, потому что они захватили его, как настоящие горцы, просто подошли к нему ночью, взявшись за руки, по плечи в воде, и отбили его у более сильного противника. Французский король считает их легендой, как и все в Сен-Жермене. Но их осталось совсем немного. Когда я впервые встретился с капитаном Огилви десять лет назад, из полутора сотен в живых оставалось лишь двадцать человек. Сейчас наверняка и того меньше.

Эта история, похоже, тронула молодого графа.

— Я слыхал об этих горцах, но никак не думал, что один из них появится у меня дома. — Выступив вперед, он сказал полковнику: — Конечно же, мы ему рады.

— Да, спасибо, Патрик, что развеяли мои тревоги, — подхватила графиня.

Однако София, внимательно наблюдавшая за ней, отметила про себя, что некоторые сомнения не покинули ее.

Зато было ясно видно, что полковник Грэйми лишен каких бы то ни было сомнений. На следующее утро, когда они с Софией стали доигрывать прерванную партию, дверь распахнулась и в библиотеку вошел Огилви. Увидев их, он извинился и хотел уйти, но полковник Грэйми остановил его.

— Заходи, капитан. Присоединяйся.

— Если я вам не помешаю.

— Вовсе нет. К тому же, когда есть зрители, это только улучшает игру.

София сомневалась, что ее игру этим утром может хоть что-либо улучшить. Ее король все еще беспомощно стоял под ударом. Пока капитан Огилви усаживался в кресло у камина, она снова внимательным взглядом окинула расположение фигур на доске в надежде найти способ спасти короля от опасности.

Полковник Грэйми наблюдал за ней, не скрывая любопытства.

— Короля можно спасти, — сказал он.

— Но вы же не станете подсказывать мне?

София знала, что он не станет этого делать. Он никогда не говорил ей, как ходить, и не давал советов, лишь поначалу, когда только учил ее правилам, помогал направлять мысль в нужное русло.

Так он и сейчас поступил.

— Нужно задействовать вашу королеву.

— Мою королеву… — Она смотрела на фигуры, но все также не видела нужного хода. А потом ее внезапно озарило. — А! — воскликнула она и передвинула фигуру.

— Вот видите. — Полковник улыбнулся, как учитель, гордящийся успехами ученика. — Теперь ваш король в безопасности. По крайней мере, — лукаво прибавил он, — пока.

Огилви наблюдал за ними без особого интереса, но София знала, что в скором времени его одолеет желание что-нибудь рассказать. Прошлым вечером весь ужин он развлекал их разными занятными историями, которых за долгие годы жизни накопил немало, и рассказывать их доставляло ему изрядное удовольствие. И Софии нравилось слушать их. Рассказы о приключениях и подвигах бывалого воина захватывали ее. Хотя, нужно сказать, что она слушала бы, даже если бы в них не было ничего интересного, потому что сердце ее было не настолько черствым, чтобы отказать такому человеку, как Огилви, дни славы и величия которого остались позади, в праве оживить былые времена рассказами о них.

— Да, — промолвил Огилви, устраиваясь в кресле. — Часто такое бывает, что королева может спасти короля. Наш юный король многим обязан своей матери. Его бы уже и в живых не было, кабы не храбрость его матери, которая увезла его из страны.

Полковник Грэйми тоже почувствовал, что сейчас последует рассказ.

— Расскажи юной даме, как все произошло. Она в то время была малым ребенком.

Огилви, взглянув на Софию и увидев, что она готова слушать, приступил к рассказу:

— Ну так вот. В ту пору молодому королю — а звали его тогда принцем Уэльским — было всего полгода от роду. Время было примерно такое же, как сейчас, первые дни декабря, стояли страшные морозы, дул ледяной ветер. Дела у старого короля тогда шли совсем плохо. Он терял власть в королевстве не по дням, а по часам. Большинство его генералов, и Мальборо с ними, покинули своего короля и перешли на сторону Вильгельма Оранского. Да что там, его родная дочь и та тайком сбежала от него. Для него это стало страшным ударом. Ножом в сердце, ведь его предала дочь, которую он любил. После того он проиграл немало сражений, своя участь ему стала безразлична, зато ему была очень небезразлична судьба его жены и маленького сына, принца Уэльского. Он знал, что малышу грозит опасность: виги пустили ложный слух, что Яков, мол, не родной сын королевы. Лживые псы! — с чувством воскликнул он. — Да и как он мог быть ей не родным, если, когда она разрешалась, рядом с ней, как и положено, стояла целая толпа свидетелей? Я… — Он осекся. Волнение, охватившее его, оборвало рассказ.

София знала то, чего не мог знать он. Он не мог знать, чего стоило Марии Моденской выдержать подобное унижение, да и сама София не догадывалась, как такое вообще может выдержать женщина. Выносить дитя, произвести его на свет и потом доказывать, что это твой ребенок, тем, кто считает иначе… Нет, о таком и думать было страшно. София подавила почти неосознанный порыв положить руку на живот, когда Огилви, успокоившись, продолжил:

— Но старый король решил отослать королеву и принца Уэльского из Лондона и переправить их во Францию. Знали об этом лишь несколько человек. — Огонь в камине отбросил тень на его выразительное лицо, когда он подался вперед, чтобы и их посвятить в тайну. Продолжил он так уверенно, будто сам все видел и слышал: — За ужином, в тот вечер, когда был запланирован побег, королева села за стол. Она была спокойна. Сыграла свою роль так, что ни одна живая душа ничего не заподозрила. А потом ушла к себе, сняла свой королевский наряд, надела простое платье и замотала принца в узел, как будто она служанка и несет белье в стирку. Ей дали двух надежных человек для охраны. Тайными ходами они вышли из Уайтхолла и, прячась от случайных глаз, поспешили к дожидавшейся их карете, чтобы ехать к реке.

София затаила дыхание, когда в своем воображении стала пробираться вместе с королевой сквозь настороженные тени. Она даже закусила губу — так ее увлекло повествование.

— Ночь была такой темной, — продолжил Огилви, — что они даже друг друга почти не видели. Перебраться через Темзу при безумном ветре да в дождь было затеей опасной. Но, когда они наконец добрались до другого берега, кареты с шестеркой на условленном месте не оказалось. Королеве пришлось укрыться от непогоды у церковной стены, где ее того и гляди могли заметить, и ждать, пока ее люди найдут другую карету. Их чуть было не поймали. Божье провидение охранило беглецов той ночью, когда их едва не перехватили на дороге в Грейвсенд. Все же они добрались до берега и встретились с теми, кто должен был плыть с ними во Францию. Плавание было ужасным, но королева ни разу не пожаловалась. Удивительно отважная женщина, — провозгласил полковник. — Кабы не ее отвага, не было бы у нас сегодня короля, потому что, останься они в Лондоне, их бы уже ничто не спасло.

Полковник Грэйми, который, как думала София, тоже должен был помнить те смутные времена предательства, согласился:

— Да, история печальная.

— Да. Я ее услышал от самого графа Лозона. Он был там, он один из тех двух человек, которые той ночью вывели королеву Марию из Уайтхолла, переправили через реку и доставили в Грейвсенд. Они же с ней отправились во Францию. Он видел все и держал свои воспоминания у себя в голове, пока я однажды при помощи чарки вина не помог ему подобрать ключик. — Капитан Огилви улыбнулся. — Он мне и другие интересные истории рассказал, да только там больше было таких, что при девице я бы не стал их пересказывать. — Но все же он вспомнил одну более-менее пристойную и, излагая ее, уселся еще глубже в кресло.

София слушала вполуха и улыбалась, когда на нее смотрели, бесшабашным выходкам графа Лозона, но ее до того захватил рассказ о бегстве королевы Марии из Англии во Францию, что и спустя несколько часов она все еще не могла думать ни о чем другом.

В тот день она долго стояла у большого окна в гостиной и смотрела на море, представляя, каково это — оказаться брошенной в эти яростные, продуваемые всеми ветрами волны, когда не знаешь, какое будущее ждет тебя и маленького ребенка, которого ты держишь на руках, когда тебя раздирает страх за мужа, оставшегося в стране, которую ты покидаешь и, возможно, уже никогда больше не увидишь. Она попыталась понять, насколько глубоким было отчаяние королевы в ту минуту.

Она не слышала, что кто-то вошел в комнату, пока за спиной ее не раздался голос полковника Грэйми. Говорил он негромко и спокойно, так, будто понимал ее внутреннюю тревогу и хотел успокоить ее:

— Не удивлюсь, если к вечеру пойдет снег, посмотрите, какие облака.

Он подошел ближе, остановился рядом с ней и устремил взгляд в том направлении, куда смотрела она, но больше ничего не сказал.

София еще какую-то минуту смотрела на вздымающиеся и обрушивающиеся за окном ледово-серые бугры, потом, не поворачивая головы, нарушила уютное молчание:

— Мой отец любил море.

Полковник посмотрел на нее проницательным взглядом.

— А вы не любите.

— Я не доверяю ему. Летом оно кажется приветливым, но у него слишком много обличий, и на зимнее мне не нравится смотреть.

Он кивнул.

— Да, — протянул он. — Нет зрелища печальнее, чем море зимой, ведь оно говорит нам о том, что год подошел к концу, что позади осталось столько прожитых дней, дней радости и печали, которые уже никогда не повторятся. — Тут он повернулся к ней и улыбнулся. — Но времена года меняются, и они должны меняться, ведь так задумано самой природой. Поля должны постоять под паром, птичьи песни должны ненадолго смолкнуть. То, что произрастает, должно умереть и какое-то время полежать молча под снегом, также, как зимнее море должно надеть личину штормов, смерти и несбывшихся надежд, то самое обличье, которое вам не по душе. Так устроен мир, и когда вы станете старше, как я, кто знает, может, вы будете радоваться этому.

— Радоваться зиме?

— Да. — Он не пошевелился, но от его голоса ей стало тепло и уютно, как будто он ласково обнял ее за плечи. — Потому что, если бы не было зимы, мы не знали бы, что такое весна. — Его умные глаза были полны тепла. — Весна придет. — Он помолчал немного и таким же уверенным тоном произнес: — И он тоже придет.

«Наверняка он имеет в виду короля», — встревожившись, сказала себе София. Это король вернется из изгнания. И все же ей показалось, будто в его глазах промелькнуло что-то едва уловимое, когда его взгляд оторвался от нее и снова переместился на снеговые облака, которые медленно приближались к берегу, и в тот же миг уверенность в том, что он имел в виду кого-то другого, пропала.

Мори в разговорах они не упоминали. Узнав, что племянник во время пребывания в Слэйнсе был жив-здоров, полковник, похоже, удовлетворился этим. Он не спрашивал, чем Мори занимался, словно полагал, что это не его ума дело. «Они очень похожи, — подумала София, — эти двое мужчин, связанные одинаковым понятием о чести, которое не позволяет им вторгаться в частную жизнь другого и заставляет оберегать свою».

И как хорошо, прибавила она про себя, что он не может слышать ее мысли. В тот миг она думала об отчаянном бегстве королевы Марии Моденской, о страхе, вере и надежде, которые должны были подвигнуть эту мужественную женщину с ребенком на руках бросить вызов зиме. А теперь этот ребенок, выросший и ставший королем, был близок к тому, чтобы вверить собственную судьбу тем же холодным безжалостным волнам, которые точно вознамерились во что бы то ни стало преградить Стюартам путь к осуществлению их мечты и помешать им встретить свою королевскую судьбу.

Она попыталась по совету полковника увидеть в суровом зимнем море предвестие весны, но не смогла. Зеленовато-серая и безжизненная вода простиралась вдаль и соединялась с плывущими в сторону берега стальными облаками, не предвещавшими ничего, кроме скорой бури.

За все время, прошедшее с того дня, когда она приехала в Слэйнс и впервые услышала о готовящемся возвращении короля, София ни разу не задумывалась о том, что план может провалиться. Но в один миг все изменилось.

Из окна мне было видно волны, разбивающиеся о стены гавани. Этим утром ветер разошелся не на шутку. Казалось, он играл огромными волнами, обрушивал их с невероятной скоростью на камни, распылял в водную пыль, которая собиралась в клубы тумана и скрывала от взора заснеженный берег. Море было видно плохо, и все же я рассмотрела, что вдалеке оно приобретало более насыщенный цвет в тени налитых свинцом туч, закрывавших солнце.

И стоя здесь, у окна, было совсем не трудно понять, что чувствовала тогда София. Зимнее море не так уж отличалось от того моря, которое я представляла себе по ее воспоминаниям. Которое видела ее глазами.

Так же несложно было почувствовать у себя за спиной тень полковника Грэйми. Людей, живших в Слэйнсе в то утро, я чувствовала повсюду. Они не оставляли меня ни на секунду. Гораздо сложнее было отделить себя, отстраниться от них, потому что они тянули меня обратно.

Особенно в это утро. Я собиралась устроить себе отдых и наконец выспаться, но сумела только приготовить тост и кофе. И я даже не успела поесть, когда голоса снова нетерпеливо зазвучали.

Я могла отгородиться от них, но тут ветер за окном завыл, пробился сквозь раму и окружил меня холодом. Я вздохнула:

— У тебя все равно нет выбора.

Так оно и было.

XV

Она думала провести часок в конюшне с лошадьми, но отказалась от этого плана, когда увидела Кирсти и Рори, которые стояли у стены конюшни очень близко друг к другу и о чем-то разговаривали. София ни за что на свете не нарушила бы их уединения, поэтому развернулась и пошла в другую сторону, пока ее не заметили. Стараясь ступать как можно тише, чтобы не отвлечь пару, она снова обошла солодовню и прачечную.

Полковник не ошибся — пошел снег. Над садовой стеной белели отяжелевшие ветки уснувших деревьев, а дальше она увидела тонкий дымок, спиралью поднимающийся в небо из трубы лачуги в конце сада. После приезда в замок капитана Гордона на прошлой неделе Билли Уик на глаза ей не попадался, и у нее не было желания встречаться с ним сейчас, поэтому ее охватила тревога, когда она заметила его скрюченную фигуру, черную на фоне заснеженного куста, тянувшего узловатые ветки к горам, словно спасаясь от свирепых ветров, дующих со стороны холодного Северного моря.

София и сама решила спасаться. Она ускорила шаг, миновала прачечную и уже завернула за угол кухни, когда другое движение в саду заставило ее остановиться и присмотреться повнимательнее. Билли Уик был не один. Другой человек, намного крупнее садовника и лучше защищенный от холода (плотный шерстяной плед был накинут наподобие плаща на его голову и плечи), подошел к садовнику. Не узнать его было невозможно. «Непонятно только, — подумала София, — зачем капитану Огилви мог понадобиться Билли Уик».

Разговаривали они несколько минут, и брови Софии сомкнулись еще теснее, когда мужчины сделали движение руками и какой-то непонятный предмет перешел от одного к другому.

Лишь после того как мужчины разошлись, исчезнув из ее поля зрения, она сообразила, что капитан Огилви, возвращаясь по дорожке в дом, может натолкнуться на нее, и поспешила прочь. Шагать ей пришлось по лодыжки в снегу, но шла она быстро, а в плащ куталась, чтобы согреться от холода не только внешнего, но и внутреннего.

Полковника она, как и ожидала, нашла в библиотеке. Когда София вошла, он посмотрел на нее поверх страниц книги, которую читал, и улыбнулся.

— Вернулись так скоро? А я думал, с вас на сегодня хватит поражений.

Не глядя на шахматную доску, она выпалила:

— Можно с вами поговорить?

Он настороженно выпрямился, как будто понял, что у нее неотложное дело.

— Да, разумеется.

— Не здесь, — сказала она, зная, что Огилви скоро вернется и, как всегда, зайдет сюда посидеть. Ей требовалось место уединенное, где никто не помешал бы разговору. Вновь нащупав толстые складки своего плаща, она вдруг спросила: — Не хотите прогуляться со мной?

— Что, сейчас? Во дворе?

Она кивнула. Покорно подняв брови, полковник Грэйми последний раз посмотрел на огонь в камине и закрыл книгу.

— Хорошо. Куда пойдем?

На вершине утеса снег был не такой глубокий, потому что ветер гнал его оттуда на дальний от берега склон, где он укладывался длинными заносами и за долгий день успевал подтаять. Стемнеть еще не успело, но час был поздний, и длинные густые тени сплетались в сплошное темное пятно под облепленными снегом ветками деревьев, обступавших ручей. Запах горящих дров, исходивший из труб окрестных домов, показался Софии знакомым и приятным, а белый дым, завивавшийся в морозном воздухе над лесом, походил на пар ее дыхания.

Они прошли между домами и поднялись на продуваемый холм за ними. Оттуда спустились на широкую желтовато-коричневую песчаную полосу берега. Песок под ногами показался ей твердым, совсем не похожим на мягкий, рассыпчатый летний песок. На припорошенных снегом дюнах кое-где виднелись пучки рыжей травы, которые кланялись и извивались под порывами ветра, бросавшего на берег морские волны.

На всей этой длинной и широкой песчаной дуге, кроме них, не было ни души. Никто не смог бы подслушать их разговор. И все же София продолжала идти вперед, ища не уединения, а наития.

Все время, пока они шли по дорожке, она мучительно пыталась понять, как лучше ему сказать о том, что она считает капитана, его друга, не тем, за кого он себя выдает. Тут простых слов недостаточно, София понимала это, и, возможно, она бы и вовсе не стала затевать этот разговор, если бы сильное и тревожное чувство, будто то, что случилось, произошло не впервой. Наконец она решила, с чего начать, и заговорила:

— Когда ваш племянник жил в Слэйнсе, он как-то рассказал мне о своих похождениях с Саймоном Фрейзером.

Глаза полковника наполнились живым интересом.

— Вот как! И что же именно он вам поведал?

— Что король прислал их сюда, чтобы узнать, сколько человек встанет под его знамена, если случится восстание, и встретиться со всеми преданными делу дворянами в Эдинбурге и среди горцев.

— Сюда его направила мать короля Якова, Мария, потому что она ценит его. Он об этом говорил?

Она покачала головой.

— Да, он парень скромный, но это правда. Скажу вам, что, когда Фрейзер вернулся во Францию без Джона, это до того опечалило королеву, что она назвала Фрейзера убийцей и недолго думая бросила его в темницу. Королева Мария не забывает своих любимцев.

Она не знала, что Мори был любимцем королевы, и это известие наполнило ее гордостью, но отвлекаться от темы разговора ей не хотелось, и она бы заговорила снова, если бы ее не опередил полковник Грэйми:

— Королева ошибалась насчет убийства. Вина Фрейзера только в том, что он сбежал, как крыса, не сказав Джону ни слова о своем отъезде, из-за чего Джону пришлось прятаться несколько месяцев, прежде чем он нашел способ вернуться во Францию самостоятельно. Если б я не уехал раньше, я бы помог ему.

София повернулась и растерянно повторила:

— Вы вернулись раньше?

— Да, — ответил он, и добавил так, будто это было общеизвестным фактом: — Я приехал сюда вместе с Фрейзером и Джоном по приказу из Сен-Жермена. Он разве не сказал вам, что с ним приезжал дядя? — Ответ, как видно, слишком явно отразился на ее лице, потому что он с улыбкой промолвил: — Нет, не сказал. Джон — малый неразговорчивый. Тайны хранить умеет. — Он отвернулся и посмотрел на беспокойное море, из-за чего не заметил, как переменилось ее лицо. — А он сказал вам, что Саймон Фрейзер был предателем?

— Да.

— Для Джона это было ударом, ведь он уважал этого человека. Однако я что-то такое чувствовал с самого начала. Что-то было не так с Фрейзером. Но Джон… — Он пожал плечами. — Джон был тогда моложе и считал Фрейзера другом. Нелегко ему пришлось.

София сказала:

— Любому человеку будет нелегко узнать, что его друг предатель.

Он уловил особенный тон, которым она произнесла эти слова, и повернулся к ней.

— Но вы сюда меня привели не для того, чтобы поговорить о Фрейзере.

Она набрала полную грудь воздуха и выпалила:

— Я подозреваю, что капитан Огилви — шпион.

Она внутренне сжалась, ожидая, что он поднимет ее на смех или даже разозлится, но ничего этого он не сделал, только спросил:

— Почему?

И она рассказала ему, что видела и что это, по ее мнению, было: капитан Огилви передал какой-то маленький пакет Билли Уику.

— Мне кажется, это были деньги.

— Деньги?

— Садовник — нехороший человек, и другие слуги его не любят. Я не знаю, зачем еще капитану Огилви могло понадобиться разговаривать с ним, если не для того, чтобы что-то разузнать о Слэйнсе и о том, что в нем происходит. — Продолжая смотреть на песок у себя под ногами, она сказала: — Надеюсь, вы не обидитесь, полковник Грэйми, если я скажу, что вы очень похожи на Мори, и я не хочу, чтобы вы так же, как он, пострадали из-за человека, который не заслуживает вашей дружбы.

Какое-то время не было слышно ни звука, кроме шума волн, накатывающихся на промерзший берег, а потом полковник спросил:

— Вы боитесь за меня?

Он, казалось, был так же тронут, как Мори, когда задал такой же вопрос несколько месяцев назад. Это случилось здесь же, на этом самом берегу, только ветер тогда был теплее и море под более голубым небом, казалось, дышало надеждой и сулило лучшую долю.

— Не стоит, — добрым голосом произнес полковник Грэйми. — И об Огилви тоже не думайте плохого. Он не такой, как Саймон Фрейзер, и служил Стюартам слишком долго, чтобы теперь становиться предателем.

Она подняла голову и, бросив один взгляд на его лицо, поняла, что он не внял ее предостережению. Но тоненький беспокойный голос внутри нее все не умолкал.

— Но все равно, будьте осторожны!

— Конечно. Ради вас, если это вас так волнует, я буду осторожен. — Но произнес он это так, как вредный мальчишка обещает быть хорошим, и морщинки, появившиеся возле уголков его глаз, дали ей понять, что он воспринял ее слова не всерьез. — Это все, что вы хотели мне сказать?

По его тону София поняла, что он ожидал услышать от нее что-то еще, но, когда она молча кивнула, похоже, удовлетворился.

— Тогда давайте возвращаться. Я сегодня уже достаточно снега увидел и прямо-таки слышу, как меня зовет бутылка виски, оставшаяся в Слэйнсе у камина.

Хотя София и расстроилась, что не сумела убедить его насчет Огилви, она не смогла сдержать улыбку.

— Вы возвращайтесь, — сказала она, — а я еще немного поброжу по берегу.

Он с лишенным всякого воодушевления видом посмотрел на песчаную дугу и произнес:

— Если вы хотите остаться, я, пожалуй, тоже задержусь.

— Не стоит, — ответила она ему. — Со мной ничего не случится. Я раньше почти каждый день здесь гуляла, и ничего.

— Да? — Ей показалось, что он улыбнулся, но она не была в этом полностью уверена. — Но вы же сказали, что не любите зимнее море.

— А вы сказали, что я, если попытаюсь, смогу увидеть его достоинства.

— Верно, говорил. — На этот раз он точно улыбнулся. — Тогда предоставляю вас этому занятию. Только не задерживайтесь здесь на холоде допоздна.

Она пообещала, что будет гулять недолго, и провела его взглядом, пока он шел вдоль моря по песку. И очертания его плеч до того напомнили ей Мори, что у нее затрепетало сердце. София отвела глаза, а потом снова посмотрела на него затуманенным взором. Она даже немного обрадовалась, когда осталась одна.

Вскарабкавшись на дюны, она нашла место, где они с Мори так часто сидели вдвоем и разговаривали. Хотя на земле лежал снег, она села, поджав под себя ноги, и стала смотреть на море.

Здесь она не бывала уже несколько недель. Летом София часто сюда приходила, потому что именно здесь, на этом песке, она сильнее всего чувствовала связь между нею и Мори. Ей было приятно думать, что каждая волна, шелестевшая по песку, пришла сюда от французского побережья, чтобы расстелиться перед нею пеной, а потом в неизбывном ритме приливов и отливов вернуться к той земле, по которой ходил Мори. Этот простой, но яркий образ поддерживал ее, когда она дни напролет всматривалась в море в надежде заметить быстро приближающийся парус.

Но парус так и не появился, и, когда ребенок в животе подрос, она начала слишком плохо себя чувствовать, чтобы уходить так далеко. К тому же сам ребенок по-новому соединил ее с мужем, и у нее исчезла потребность предаваться воспоминаниям на берегу.

Но сейчас они охватили ее, и ее взор привычно направился к далекой линии горизонта, где море встречалось с небом, но на этот раз не с надеждой, а с опасением, потому что она представила, какая судьба может постигнуть французский корабль, если он подойдет к Слэйнсу, пока в нем находился Огилви.

Ибо, хотя полковника Грэйми убедить ей не удалось, да и Огилви казался совершенно безобидным человеком, она не могла отделаться от снедавших ее подозрений, так же, как не могла заглушить голос, который то и дело повторял у нее в голове слова, однажды сказанные Мори на дюнах: «Дьявол умеет приворожить, когда это ему выгодно».

И дело было не только во встрече Огилви и Билли Уика. Теперь, когда она начала думать об этом, ее вдруг осенило, что после приезда Огилви в замок прошло уже несколько дней, но графиня по-прежнему держалась с ним вежливо-отстраненно. А на чутье графини София полагалась больше, чем на чье-либо еще.

Посмотрев в сомнении на холодный горизонт, она снова услышала голос, но на этот раз не Мори, а полковника: «Счет пошел на дни». И когда солнце опустилось в облака, она поняла, что должна предпринять.

Расстраивать полковника или навлекать на него неприятности она не хотела, но если он не поверил ей и не предпринял никаких действий, кто-то должен это сделать. Она обратится к графине, расскажет, что видела, и пусть мудрая женщина поступает так, как сочтет нужным.

Приняв решение, София встала, спустилась с дюны и пошла по берегу, оставляя отпечатки ног на песке. Она увидела следы полковника Грэйми и рядом с ними цепочку отпечатков поменьше, собачьих, как решила она, и сразу вспомнила о предостережении Мори не отходить далеко от Слэйнса без мастифа.

Но это вызвало у нее лишь улыбку, потому что на берегу было так безлюдно, а на холме, на который она начала подниматься, столь пустынно, что она не увидела ровным счетом ничего такого, что могло бы ей чем-то угрожать. После отъезда Мори она ходила этой тропинкой десятки раз. Она могла бы пройти по ней с закрытыми глазами и не отклониться от дороги ни на шаг.

Поэтому Софию удивило, когда на полпути к вершине холма ее вдруг охватило странное чувство, как будто по спине пробежал холодок. Она остановилась и нерешительно обернулась.

На берег умиротворенно набегали волны, погруженные в тень дюны замерли в извечном спокойствии. Ничто не двигалось на берегу, кроме воды и ветра, колыхавшего траву. Она расслабилась. Наверняка это воображение разыгралось, решила она. Чудятся всякие призраки, которых тут отродясь не бывало.

Легонько улыбнувшись своей глупости, она развернулась, чтобы продолжить подъем и… увидела прямо перед собой Билли Уика.

Ей показалось, что он появился из ниоткуда, был явлен на этот холм самыми темными магическими силами, чтобы не дать ей пройти дальше. Он позволил ей отступить на шаг и даже не пошевелился, чтобы ее остановить, но улыбка на его лице была страшнее любого прикосновения.

— И куда это вы так торопитесь, красавица?

Ее страх только распалит его, она понимала это, поэтому решила, что он не должен увидеть, как она испугалась. Лишь крепко сжала руки на платье. Подняв подбородок, она спокойным, ровным голосом произнесла:

— Пропустите.

— Всему свое время.

Там, где они стояли, никто не мог их увидеть. Ни из домиков неподалеку, ни из окон замка, потому что их перекрывал склон холма. Кричать тоже бесполезно — все равно никто не услышит.

Заглушив первые признаки паники, она стала думать. Возвращаться обратно на берег бесполезно — так она ничего не выиграет. А если, наоборот, броситься вперед, мимо него, и убежать? Наверняка он этого не ожидает. Так же вряд ли он ожидает, что она попытается прорваться по ближнему к морю краю крутой тропинки. Он скорее думает, что она попробует обойти его с другой стороны, где лежит снег и торчат пучки грубой травы, а не по узкой полоске земли, предательски обрывавшейся почти отвесным склоном с черными камнями и ледяным морем внизу.

София набрала полную грудь воздуха и решилась.

Она оказалась права. Ее бросок в сторону обрыва застал его врасплох, что позволило ей выиграть несколько драгоценных секунд, и, возможно, она даже успела бы миновать его, если бы он не очнулся и, развернувшись, не схватил бы ее за руку со змеиным проворством. Энергия ее резко прерванного движения выбила их обоих из равновесия, и Софию бросило на землю. Падение было таким жестким, что у нее лязгнули зубы и из глаз посыпались искры.

Билли Уик рухнул еще тяжелее, прямо на нее, и придавил к земле. Ухмылка исчезла с его лица. Они лежали на тропинке, и София понимала, что садовник — человек сильный, хоть и невелик ростом, и вряд ли ей удастся побороть его.

— Так что, как ты хочешь это сделать, красавица? — с ухмылкой произнес Билли Уик. — Мне-то немного надо, только то, что ты дала мистеру Мори.

Посмотрев на него холодными, как лед, глазами, она отрубила:

— Вы с ума сошли. — Но страх уже подчинил ее себе, и садовник это увидел.

— Да, красавица, ты дашь это мне, и с радостью, а не то придется мне рассказать капитану Огилви, что ты говорила мистеру Мори у меня в саду, когда он уезжать собирался. Я смотрел на вас и прямо слезами обливался. — В глазах его появилось удовлетворение зверя, который, поняв, что добыча уже никуда не денется, собирался поиграть с нею. — Думаю, капитану Огилви тоже это понравится. Он платит серебром за такие рассказы, а хозяева его, на которых он работает, давно уже хотят Мори к рукам прибрать.

Лицо Софии обдало ледяным ветром, и сквозь гул в голове проступил голос Мори: «Он не должен узнать, что ты моя…»

Мори говорил о герцоге, а не об Огилви, но она сознавала, что это настолько же опасно, потому что Билли Уик дал ей понять: Огилви получает деньги из двора королевы Анны, и, если им станет известно, что она — жена Мори, они попытаются использовать ее, чтобы добраться до него. Не за себя она беспокоилась, если ее начнут запугивать, она выдержит это ради него. Но она была не одна. С ней был ребенок, его ребенок.

Она почувствовала, что руки Уика начали жадно ощупывать ее тело. От этого прикосновения она вся сжалась и отвернулась лицом к заснеженной земле, крепко зажмурив глаза.

— Видишь? — Его зловонное дыхание обожгло ей щеку. — Нет у тебя выбора.

Он подвинулся и навалился на нее еще тяжелее. А потом он исчез. Какая-то яростная сила одним движением сорвала его с нее.

— А я думаю, есть, — прозвучал холодный и опасный, как острая кромка льда, голос полковника Грэйми.

София, не в силах поверить, что такое могло случиться, приоткрыла глаза, совсем чуть-чуть, только чтобы понять, что произошло, и увидела полковника, который стоял рядом с Билли Уиком и смотрел на него с таким видом, с каким, наверное, ходил на поле боя. Теперь лицо его казалось не добрым, а убийственно спокойным. Одной своей рукой он заломил руку садовника ему за спину, а второй держал его за горло. София заметила в глазах Уика страх, который он сам так часто внушал другим, когда полковник рывком прижал его к себе и тихо произнес ему в самое ухо:

— Я думаю, у нее есть выбор.

А потом София увидела, как руки полковника одним молниеносным движением обхватили голову Уика, и по последовавшему глухому звуку и по тому, как садовник безвольно обмяк, она поняла, что у него сломана шея. Полковник презрительно отбросил тело в сторону.

— А теперь ступай к дьяволу, — напутствовал он труп и столкнул сапогом с обрыва. Безжизненное тело покатилось, подпрыгивая по почти отвесному склону к выступающим из воды острым камням внизу.

Ошеломленная София провела его взглядом. Никогда еще на ее глазах не происходило убийство. «Таков же, наверное, и Мори на поле боя», — подумала она. Наверняка его лицо тоже становилось таким же холодным и непроницаемым, а глаза, как и у дяди, загорались огнем, природа которого ей была непонятна. Ее потрясла эта перемена.

Пока она смотрела на полковника, не в силах произнести ни слова, черты его опять преобразились. Лик безжалостного воина снова превратился в знакомое ей лицо, и ярость погасла в его глазах, когда он склонился над ней.

— Вы не ранены? — с тревогой в голосе спросил он.

Она не смогла облечь ответ в слова — таким сильным было потрясение, — и лишь медленно покачала головой. Однако это небольшое движение почему-то оказалось болезненным, и она поморщилась.

Полковник осторожно просунул ладонь под ее голову, коснулся теплыми пальцами волос, потом вытащил из-под нее руку и поднял перед собой. София увидела, что его пальцы красные от крови. От ее крови.

— О Боже! — Он оглянулся, как будто быстро соображая, что делать, потом снова нагнулся к ней и заговорил: — Я хочу, чтобы вы сейчас взяли себя в руки. Держитесь. Нужно доставить вас домой, и я мог бы отнести вас, но тогда, если мы кого-то встретим, все поймут, что вы ранены. Начнутся расспросы. Вы понимаете, что я говорю? — Чтобы она наверняка все поняла, он заговорил более простыми фразами: — Этого никто не видел. Никто не знает, что Уик мертв. Когда его тело найдут, если его вообще найдут, все решат, что он сорвался с обрыва. Огилви тоже в это поверит, — сказал он, глядя ей прямо в глаза.

Он дождался, пока София кивнула, и она поняла, что он услышал, чем угрожал ей Уик. За это, по крайней мере, ему спасибо, садовник сделал то, чего не смогла она: своими угрозами он доказал полковнику Грэйми, что Огилви, несмотря на долгие годы службы королю Якову, сделался предателем и шпионом.

Понимала она и то, что капитан Огилви ни в коем случае не должен узнать правду о том, что произошло на этом холме, иначе он догадается, что его тайна раскрыта.

Глядя на полковника, она глубоко вздохнула и наконец снова обрела дар речи.

— Я сумею, — сказала она.

Он помог ей встать, поддержал, пока она перестала покачиваться, а потом руками, которые только что убили человека, он бережно расположил мягкий капюшон ее плаща так, чтобы скрыть кровь на ее волосах.

— Ай да молодец! — с гордостью в голосе похвалил он ее и положил руку Софии на свою, согнутую в локте. — Теперь идите медленно и не опускайте голову. Идти недалеко.

Это было не так, и он хорошо это знал, потому что путь им предстоял долгий, но София справится, и сам Огилви не догадался бы, что она ранена, если бы увидел их по дороге к Слэйнсу. Капитана она не замечала, но подозревала, что он может находиться за одним из окон, поэтому держала голову высоко поднятой, как советовал полковник Грэйми, хотя пульсирующая боль в затылке была невыносимой и она боялась, что может в любую минуту лишиться чувств,

Из-за холода и пережитого потрясения ее трясло как в лихорадке — хорошо, что можно было опираться на сильную руку полковника. До большой парадной лестницы осталось совсем немного.

— Как вы узнали? — спросила она.

Он повернулся к ней, приподняв бровь.

— Как я узнал, что вам нужна помощь? Я понял это, когда пришел сюда и увидел, что садовник уходит. Я заметил, как он посмотрел на меня и как будто обрадовался, что я возвращаюсь один. Мне сразу стало понятно, что он замыслил недоброе. Поэтому я пошел обратно, — добавил он, — чтобы привести вас домой.

До дома осталось сделать еще несколько шагов. В глазах Софии начало темнеть, и она посмотрела на него, надеясь, что он поймет по ее искаженному болью лицу, насколько она ему благодарна.

— Полковник… — Слова давались ей с трудом.

— Да?

— Спасибо.

Вместо ответа полковник Грэйми поднял свободную руку и на короткий миг сжал ее пальцы, лежащие на другой его руке. Но они уже подошли к входу, и сказать уже ничего было нельзя, потому что у самой двери их встречал сам капитан Огилви.

— Я вижу, вы гуляли.

— Да, — невозмутимо ответил полковник. — Но боюсь, что совсем загнал девочку, по такому холоду у нее даже голова разболелась.

Она заставила себя улыбнуться и подхватила:

— Уверяю вас, полковник, короткий отдых снова поставит меня на ноги.

— Видал? — усмехнулся Огилви. — В эти дни девицы будут покрепче тех, которым наши сердца принадлежали.

— Да, — согласился полковник Грэйми. — Это точно. — Он тепло посмотрел на Софию. — Отдыхайте. Я уверен, капитан Огилви сможет заменить вас за шахматной доской. — Вскинув брови, он вопросительно посмотрел на капитана. — Не хочешь сыграть?

И капитан Огилви, не зная того, что правила игры изменились, согласился.

— Прекрасно. — Полковник, улыбаясь, хлопнул старого друга по плечу. — Но позволь мне сперва провести госпожу Патерсон. Нужно прислать ее горничную. А потом, — сказал он, — мы с тобой сыграем.

Доктор Уэйр был доволен.

— Прекрасно. — С удовлетворенным видом он стал снова забинтовывать мою лодыжку. — Просто замечательно. Я вижу, вы последовали моему совету и никуда не выходили.

Что-то в том, как это было сказано, заставило меня спросить:

— А вы сомневались в этом?

В мудрых глазах за круглыми очками блеснул огонек.

— Скажем так, мне показалось, вы из тех девушек, которые привыкли все делать по-своему.

Я улыбнулась, потому что никто еще не указывал столь точно на эту особенность моего характера с тех пор, как моя воспитательница в детском саду написала в моей характеристике: «Кэрри отзывчива к другим детям, но предпочитает никого не слушать». Этим эпизодом своей биографии с доктором я не поделилась, только сказала:

— Я иногда все же прислушиваюсь к советам. Да это оказалось и нетрудно. Я была занята книгой.

— Это хорошо. Вам все еще интересны шпионы? Я, видите ли, кое-что прочитал и нашел для вас одного интересного субъекта. Помните, мы разговаривали о Харли?

Я кивнула. Роберт Харли, граф Оксфордский, был могущественным человеком в английском правительстве и одновременно управлял сетью шпионов королевы Анны.

Доктор Уэйр сказал:

— Я читал о Харли, думая найти для вас что-нибудь по Дефо, и наткнулся на письма другого агента, посланного Харли в Шотландию как раз в то время. Тот бывал в самом Слэйнсе.

Я ощутила легкое покалывание в районе лопаток, похожее на чувство, появляющееся у меня, когда ко мне кто-то подкрадывается. Поэтому для меня не стало откровением, когда доктор Уэйр сказал:

— Его звали Огилви. Капитан Огилви. — Он достал из кармана какие-то сложенные бумажки. — Я скопировал его письма. Вернее сказать, здесь только выборка, ничего особенного, но само имя может вам пригодиться.

Я поблагодарила его, взяла бумаги, развернула и стала читать. Вначале шел отчет о коротких встречах капитана Огилви с северными шотландскими дворянами и о том, что он узнал от них, потом рассказывалось о визите в Слэйнс, где графиня Эрролл встретила его с подозрением и где, на его счастье, оказался некий полковник Грэйми, о котором Огилви написал: «Мы с ним прежде вместе служили во Франции и с тех пор остались друзьями».

Доктор Уэйр, наблюдавший за моим лицом, пока я читала, спросил:

— Что вы нашли там забавного?

Я опустила бумаги.

— Вы читали это?

— Да.

С легкой улыбкой я встала, подошла к столу и взяла пачку свежеотпечатанных страниц, лежавшую у компьютера. Отобрав последние три главы, я повернулась и протянула ему.

— В таком случае, — сказала я доктору, — вам стоит взглянуть на это.

Он взял распечатку и начал читать, а когда дочитал, молча поднял на меня глаза.

— Знаю, — сказала я. — Вот что я называю доказательством. Когда я писала это, я даже не знала о существовании капитана Огилви или полковника Грэйми. Персонажи сами иногда приходят ко мне. Просто возникают у меня в голове, я их не придумываю. С любой другой книгой я бы посчитала, что это мое подсознание подбросило их для развития сюжета. Но с этой книгой я, похоже, вообще ничего своего не изобретаю. А теперь еще вы мне показываете это. — Я потрясла в воздухе его бумагами. — И у меня появляется доказательство того, что оба этих человека реальны и что они действительно жили в Слэйнсе.

Я видела, что доктор все еще не пришел в себя.

— Поразительно, — промолвил он и еще раз просмотрел распечатки. — Жаль, что капитан Огилви в письмах Харли не упоминает о вашей Софии.

— Сомневаюсь, что он посчитал ее достаточно важной особой для того, чтобы сообщать о ней наверх.

Глаза доктора лукаво блеснули, когда он протянул мне мои бумаги.

— Что ж, — сказал он. — В таком случае он совершил очень серьезную ошибку.

XVI

Когда София проснулась, рядом с ней сидели графиня с полковником. Она услышала их разговор.

— Это самый безопасный способ, — произнес полковник Грэйми. — Нельзя, чтобы он оставался здесь, когда придет корабль Флеминга.

— Нет, этого нельзя допустить. — Мягкий утренний свет скрадывал морщины на лице графини. Она выглядела молодо и была полна решимости. — Я согласна с вами. Только, Патрик, пусть это сделает кто-нибудь другой. Поручим это моему сыну, он будет только рад. К тому же он не хочет подвергать вас опасности.

— Когда случится то, чего мы ждем, ваш сын будет нужнее здесь. Да и сомневаюсь я, что Огилви пойдет за ним, как за мной. Мы-то с ним старые друзья. — В словах его сквозила горькая ирония. — Он доверяет мне.

Графиня помолчала секунду, потом сказала:

— Жаль, что все так вышло.

— Мне тоже. Когда-то он был славным человеком.

— Наверное, ему были очень нужны деньги.

«Как это похоже на графиню, — подумала София, — искать оправдание даже предателю». Но полковник Грэйми не разделял ее великодушия.

— Когда мужчине трудно, он должен искать помощи у друзей, а не продавать их врагам.

С этим графиня не могла поспорить, поэтому произнесла только:

— Будьте осторожны, чтобы он и вас не продал.

— Не волнуйтесь. Такой возможности я ему не дам. Когда я доставлю его на место, я там не задержусь. Ваша светлость, вы же знаете, я — старый лис, а в Эдинбурге полно нор, где можно спрятаться.

София, окончательно проснувшись, начала шевелиться, и ее движение заставило полковника и графиню повернуться к ней. Ей показалось, что на лицах обоих появилось облегчение.

— Ну вот, — улыбнулась графиня, — мы разбудили ее. Я же говорила! Как ты себя чувствуешь, дорогуша?

Голова все еще раскалывалась, но тошнота прошла, и хотя все болело, а руки и ноги саднили и не двигались, она не стала жаловаться.

— Хорошо, спасибо.

Глаза женщины наполнились любовью.

— Храбрая девочка. — Она потрепала Софию по плечу. — Пойду скажу Кирсти, что ты проснулась. Она принесет тебе завтрак.

То, что графиня оставила полковника Грэйми с ней наедине, красноречиво говорило о том, насколько высоко она ценила его. Хотя, судя по тому, как он удобно расположился в мягком кресле, скрестив ноги в сапогах на спинке рядом стоящей кровати, вряд ли что-либо могло заставить его подняться с места.

Она осторожно посмотрела на него и спросила:

— Графиня… Вы рассказали ей?

— Конечно. Она знает все. — В его бороде промелькнула усмешка. — Думаю, если бы я не отправил садовника туда, где его давно заждались, она сама бы это сделала вчера вечером.

— А капитан Огилви?

— Мне удалось убедить его поехать со мной в Эдинбург. Я дал ему понять, что там что-то затевается и что ему, как стороннику короля Якова, нужно быть рядом. Это было все равно что сказать голодному волку, где пасется овечье стадо.

— Так вы уезжаете… — Произнеся эти слова вслух, она почувствовала грусть, которую не смогла выразить. Ей не хотелось думать о том, какой станет жизнь в Слэйнсе без этого человека, который превратился для нее в отца и друга.

Он не ответил, лишь посмотрел на нее молча, а потом сказал:

— София, я хочу вас кое о чем попросить.

Никогда раньше он не называл ее по имени, и она поняла, что его просьба будет серьезной.

— Это не моего ума дела, но там, на холме, когда Уик… — Тут он осекся, как будто посчитал неприличным упоминать о намерениях Билли Уика, и сказал только: — Он говорил о моем племяннике. И о вас.

Она встретила его взгляд и не отвернулась.

— Он услышал наш разговор в саду.

— Да, я это понял. — Он ненадолго замолчал, подбирая слова. — Как я сказал, спрашивать я права не имею, но я подумал…

— Подумали, что мистер Уик мог услышать той ночью такого, что могло бы так заинтересовать капитана Огилви?

От ее прямоты у него явно отлегло от сердца.

— Ну, где-то так.

София подняла руку и прикоснулась к тонкой цепочке на шее. Потом медленно достала кольцо, спрятанное на груди под лифом, и показала ему. Не было нужды что-то говорить или объяснять. По лицу самого полковника стало ясно, что он все понял, едва увидев кольцо Мори.

Губы его медленно растянулись в улыбку.

— Должен признаться, я подозревал, что вы могли приглянуться ему. Мы ведь, Джон и я, не такие уж разные, и будь я одного с ним возраста, я бы и сам, чего уж там, попробовал бы завоевать ваше сердце. И все же мне радостно видеть, что он повел себя как человек чести. Вы поженитесь?

— Мы поженились по договору перед его возвращением во Францию. — Она сомкнула пальцы на кольце и почувствовала его тепло. — Графиня ничего не знает. Джон решил, что будет лучше сохранить все в тайне до его возвращения. Но он разрешил мне показать кольцо родственникам, — добавила София, не желая, чтобы он подумал, будто она не выполнила просьбу его племянника.

— Еще бы он не разрешил. — Движением бровей он изобразил негодование, но глаза и голос его оставались серьезными. — Если будет нужно, ради вас любой из нас пойдет в огонь и в воду. Вам всего лишь нужно попросить.

Мори говорил ей это, но то, что теперь то же самое сказал его родственник, для нее было вдвойне важно.

— Вы уже прошли через огонь ради меня, полковник, — тихо промолвила она.

— Прошел. И пройду снова, — пообещал он, — даже если у вас на шее не будет этого серебряного колечка.

Она знала, что он говорит серьезно. Неожиданно на глаза ей набежали слезы, и София, вспомнив, как он хвалил ее за мужество, решила, что не покажет свою слабость. Она опустила голову и сделала вид, что рассматривает перстень Мори.

Вот только голосу своему она не доверяла и не могла придумать, как дать знать полковнику, что она успела его полюбить и будет скучать, когда он уедет.

Но он, похоже, все понял без слов, потому что прочистил горло и поднялся.

— А теперь вставайте, проведете в дорогу дядюшку Патрика да улыбнетесь на прощание, если сил хватит.

Сил хватило, и хотя улыбка получилась не самая уверенная, она сделала свое дело, потому что он взял ее руку и поднес к своим губам.

— Я уверен, что увижу вас снова очень скоро.

— Надеюсь.

— Надежда редко когда что-то решает. Действие — вот, что главное в этом мире. Если шахматы вас ничему не научили, запомните одно: не двигая фигуру, нельзя выиграть партию. Солдат должен сначала выйти на поле боя, если хочет перейти его.

Не отнимая руки, она сказала:

— Но я не солдат.

— Вы так думаете? — Он наклонился, коротко и тепло поцеловал ее в лоб, выпрямился и добавил: — Даже пешка играет свою роль в защите короля.

Снова у нее от слез сдавило горло, снова ей ужасно захотелось сказать этому доброму человеку, как она благодарна ему за все, что он для нее сделал.

— Полковник Грэйми?

— Да, милая?

Но, как и в прошлый раз, нужные слова не пришли, и она просто сказала:

— Пожалуйста, берегите себя.

— О, не волнуйтесь. — Он отпустил ее руку с ослепительной улыбкой, точь-в-точь как у его племянника. — Я всю свою жизнь прожил в армии, в окружении воинов, и научился остерегаться ножа в спину.

Графиня, стоявшая в дверях, со смехом сказала:

— Патрик! Нельзя так говорить.

Без тени раскаяния он пожал плечами:

— Благодаря тому, что я думаю так, я до сих пор жив, ваша светлость. — Бросив взгляд за окно, он кивком головы указал на положение солнца над горизонтом и прибавил: — Если позволите, мне пора.

София едва не расплакалась, когда он попрощался и вышел из комнаты, а когда дверь за ним закрылась, опустила глаза в пол, чтобы их не увидела графиня.

Графиня, снова сев в кресло подле кровати, сказала:

— Полковник Грэйми — хороший человек.

— Да.

— Он мне очень напоминает своего племянника, — обронила графиня. — Ты не находишь?

София осторожно кивнула.

— Да, у них много общего, я тоже заметила.

На какое-то мгновение в комнате повисла тишина, нарушаемая только громыханием стекол в окнах от ветра и вечным шумом волн, бьющихся в скалы под башней. Когда графиня заговорила снова, голос ее был спокоен, а слова просты:

— Он знает?

София отвернулась, ее смущение было столь очевидным, что графиня смягчилась еще больше и спросила более понятно:

— Мистер Мори знает, что ты носишь его ребенка?

У Софии чуть сердце не остановилось. Она вела себя так осторожно, что графиня, казалось, никоим образом не могла узнать правду. А потом она догадалась.

— Кирсти рассказала вам. — В волнении она снова отвернулась бы, если бы ладонь графини не легла на ее руку.

— Милое мое дитя, нет. Никто мне не рассказывал. Ты забываешь, я ведь сама мать. — Голос ее зазвучал довольно спокойно. — Тебе нужно расспросить моих сыновей и дочерей, удалось ли им сохранить от меня свои тайны.

— Вы давно догадались? — София опустилась на подушки.

— Несколько месяцев назад.

— Но вы же ничего не говорили!

— Нет. Я надеялась, что ты сама расскажешь мне со временем.

София опустила глаза.

— Я надеялась, что… что Джон…

— Он не знает?

София покачала головой. Она хотела все объяснить, но пока не знала, как начать.

Графиня обнадеживающе пожала ей руку.

— Дорогуша, не волнуйся. Мистер Мори — человек чести.

— Намного больше. — София подняла голову и затаила дыхание. — Он мой муж.

Когда графиня ошеломленно воззрилась на нее, София опять достала тяжелое серебряное кольцо с красным камнем и предъявила его в качестве доказательства. И снова ее сердце замерло в ожидании ответа женщины, мнение которой для нее значило, наверное, больше, чем чье-либо еще.

Шли секунды. И когда София поняла, что больше не выдержит молчания, графиня наконец заговорила:

— Вижу, некоторые тайны ускользнули от моего внимания. — Она смотрела на Софию так, словно увидела ее лицо впервые. — Не думала я, что ты решишься выйти замуж, не спросив у меня разрешения.

С виноватым видом она хотела что-то сказать в свое оправдание, но графиня еще не закончила. Она протянула руку и материнским жестом убрала со лба Софии волосы.

— Когда ты приехала в Слэйнс, я знала, как ты страдала все эти годы в доме своего дяди. Лишить дитя невинности — страшный грех. Поэтому, что бы еще он с тобой ни сделал, я рада, что он не убил твой дух и твой независимый нрав. — Она улыбнулась. — Если уж ты решилась поступать по-своему, не слушая старших, ты могла бы наломать дров и похуже. Будь я помоложе, я бы и сама посчитала мистера Мори очень даже завидным женихом.

Теперь уже София в изумлении распахнула глаза, не зная, что и отвечать. Она-то ожидала наказания, а получила благословение.

— Однако, — прибавила графиня добрым, но твердым тоном, — нужно знать, когда проявлять свою независимость, а когда лучше о ней забыть на время. Родить ребенка — не такая уж простая вещь. Ты слишком молода, дорогая моя, чтобы справиться с этим самостоятельно.

София знала, что спорить с этим решительным взглядом бесполезно. Да и не было у нее настроения спорить, потому что огромное облегчение от того, что графиня, оказывается, все давно знает, наконец-то наполнило ее сердце долгожданным покоем, и все ее страхи о том, что она будет делать в ближайшие месяцы, развеялись, будто и не существовали вовсе.

Вдруг ребенок внутри нее с силой толкнулся, словно давая знать, что нападение Уика не причинило ему никакого вреда. И, вобрав в себя эту силу, София сказала:

— Сейчас мое единственное желание — чтобы с ребенком ничего не случилось.

— С ним ничего не случится, — заверила ее графиня. — Но сама ты не справишься. — По строгому выражению ее лица было видно, что она много об этом думала и знала, что делать. — Тебе понадобится помощь.

Глава 16

Джейн опустила листы бумаги и сказала:

— Ну и?

Оторвав взгляд от тарелки с тортом, я спросила:

— Что «ну и»?

— Я заинтригована. Что было дальше?

Я призналась, что сама еще не знаю этого.

— Но в те времена, конечно же, нельзя было завести ребенка так, чтобы никто ничего не заметил. А поскольку они хотят сохранить брак Софии и Мори в тайне, я думаю, графиня отправит ее куда-нибудь в безопасное место.

— Куда же это, позволь узнать?

— Не знаю. Нужно будет подумать.

— Но если ей рожать… — она подсчитала в уме месяцы, — в марте, это же означает, что ее не будет в Слэйнсе как раз тогда, когда начнется вторжение, разве нет?

— Не знаю. — Я слизала с вилки крем.

Джейн покачала головой.

— Как ты можешь писать книгу без плана, а?

— Я всегда так пишу.

— Так, да не так, — поправила меня Джейн, выравнивая стопку бумаг. — Я еще не видела, чтобы ты писала так быстро.

— Наверное, это из-за шотландского морского ветра. Он меня вдохновляет.

Я специально говорила легкомысленным тоном. Из всего, что происходило со мной странного, Джейн знала только о случае с планировкой Слэйнса, и то она объясняла это тем, что я переработалась. В остальное я решила ее не посвящать. Удивительно, но мне было намного проще говорить об этом с теми, кого я почти не знала, с доктором Уэйром например, чем с теми, кто был мне намного ближе, как Джейн. Или Грэм. Может быть, мне просто не хотелось, чтобы они считали меня сумасшедшей.

С Джейн я была знакома достаточно давно, чтобы знать: в ее упорядоченной жизни нет места необъяснимому.

Она сказала мне:

— Если тебя здесь все так вдохновляет, тебе нужно переехать в Шотландию. Купи себе домик. Как раз тут рядом, на соседней улице, один продается.

Алан, муж Джейн, убирал со стола, но сейчас почувствовал потребность вмешаться.

— Она не захочет жить на соседней улице, Джейн.

— Почему?

— Потому что ты не сможешь стать невидимкой. Ты будешь постоянно торчать у нее под боком и зудеть: «Как там книга?» да «Когда закончишь?»

— Не стану я этого делать. — Джейн комично выпучила глаза, изображая негодование.

— А кроме того, Кэрри нужно уединение.

— Она получит его.

— Неужели? — Алан с сомнением посмотрел на жену. — И ты хочешь, чтобы она в это поверила после всех твоих стенаний сегодня утром?

— Я всего лишь сказала, что ей не стоит брать такси и что мы сами ее привезем.

— Конечно, тут же ехать целых десять минут! — с улыбкой подхватила я.

— Дело не в этом, — сказала она.

— Дело в том, — вставил Алан, — что ты думала, она привезет мужчину. — Он повернулся ко мне и пояснил: — Вот почему она испекла торт. Нам она торт никогда не печет.

Тут Джейн попыталась сделать вид, будто на этот раз по- настоящему обиделась на Алана, но у нее не получилось.

— Если такая у тебя благодарность, в следующий раз вообще обойдешься. — Она гордо вскинула голову и одарила мужа таким взглядом, какой, наверное, бросала на докучливых издателей. — Между прочим, когда мы с Кэрри разговаривали в последний раз, она сама сказала, что, возможно, приедет с мужчиной.

— Я так сказала?

— Ты сказала, что сообщишь мне. — Она пожала плечами, мол, какая разница? — Это одно и то же. Я просто хотела проявить гостеприимство, если бы он пришел.

Ее муж покосился на меня и страдальчески закатил глаза, а я улыбнулась. Джейн не заметила этого, потому что в этот самый миг малыш Джек наверху истошным ревом оповестил нас о своем пробуждении, а когда она спустилась с ним, все ее внимание уже было сосредоточено на ребенке.

Это был чудесный малыш, яркий и живой, с такими же, как у Джейн, рыжеватыми волосами и голубыми глазами, которыми он смотрел на все вокруг с ненасытным интересом. Веселым и бесстрашным нравом он тоже удался в маму.

— Детки — удивительная штука, — сказала мне Джейн. — Казалось бы, такие крохотные существа, а вот появляются на свет, и твоя жизнь меняется полностью. Ты начинаешь жить только ими.

Что вернуло нас к разговору о моем персонаже, Софии, и к тому, как изменится ее жизнь с рождением ребенка.

— Я не уверена, что буду описывать сами роды, — сказала я. — Я ведь через это не проходила.

— Умная ты девушка, — произнесла Джейн, впрочем, без особой теплоты в голосе. — От себя могу сказать, что те, кто через это прошли, вряд ли захотят читать об этом. — Она чмокнула Джека в щечку. — Конечный результат — другое дело, но о самом процессе лучше не напоминай.

Все же мне удалось ее разговорить, чтобы на всякий случай получить представление о том, как это происходит.

Беседу мы закончили почти в два часа, когда мне уже было пора уходить.

Несмотря на протесты Джейн, я снова вызвала такси.

— Я могу тебя отвезти, — сказала она, когда мы подошли к двери и я принялась укладывать бумаги в портфель. Правда, портфель этот больше напоминал чемодан, потому что был рассчитан на то, чтобы вместить ноутбук и пару смен одежды. Понимая, что Джейн обратит на это внимание, я заранее приготовила объяснение.

Лгать Джейн было делом тонким и требующим особого подхода, потому что она обладала прямо-таки невероятным чутьем. Для меня всегда было проще начинать с правды.

— Но я еду не домой, а в Абердин. Мне нужно кое-что там проверить для книги. Я могу задержаться на день — смотря как пойдет.

Похоже, она ничего не заподозрила. Мы подождали такси в прихожей, а когда машина приехала, Джейн сказала мне:

— Подожди минуту, я сейчас, — и ушла на кухню, откуда вернулась с квадратной пластиковой коробочкой. — На вот, возьми.

— Это что?

— Это не тебе. Это ему.

— Кому?

— Такси пропустишь, — сказала она и сбежала по ступенькам к машине.

Когда спустилась и я, она открыла мне дверь, дождалась, пока я устроюсь на заднем сиденье, и с невинным видом произнесла:

— Ты ведь говорила, что он из Абердина, верно?

Она поймала меня и знала это, но я решила не сдаваться до последнего.

— Кто?

— Мужчина, с которым ты гуляла на берегу. Ты говорила, что он преподает историю в Абердине. Или я ошибаюсь?

Самодовольно улыбнувшись, она кивнула на пластиковую коробочку.

— Смотри, не съешь по дороге.

А потом, прежде чем я успела ответить, она захлопнула дверь и помахала мне на прощание. Я же задумалась о том, какой бы из нее вышел замечательный детектив. Любого преступника Джейн вывела бы на чистую воду в два счета.

Угловой викторианский дом, как и большинство домов в Абердине, был построен из гранита. Но не из красного, как Слэйнс, а из коричневато-серого, что придавало всем зданиям на этой улице вид надежного, проверенного временем величия. Кусты падуба окаймляли короткую дорожку, ведущую к крыльцу. На выкрашенной синей краской двери блестело натертое латунное кольцо, на котором вместо обычной львиной морды красовалась голова поэта Роберта Бернса. Правда, воспользоваться им мне не пришлось. Как только за мной захлопнулась дверь такси, из дома донесся лай Ангуса, а когда я подошла к крыльцу, входная дверь уже была открыта.

Грэм, имевший вид не менее надежный, чем его каменный дом, в поношенном черном свитере и джинсах, приветливо улыбнулся.

— Сразу меня нашла?

— Да, все в порядке.

Он взял у меня из руки портфель и вопросительно посмотрел на пластиковую коробочку, вызвавшую своим запахом повышенный интерес у Ангуса.

— Торт. Это тебе.

— Мне?

— Не спрашивай.

Он и не спрашивал. Посторонившись, давая мне пройти, он захлопнул дверь, наклонился и поцеловал меня. И мне вдруг сделалось очень удивительно от того, насколько я соскучилась по нему. Соскучилась по тому ощущению спокойствия и уюта, которое находило на меня, когда он был рядом, по его ни к чему не обязывающему присутствию. И по его прикосновению.

Он поднял голову.

— Привет.

— Привет.

— Проходи, покажу тебе, как я живу.

Он рассказал, что купил этот дом всего год назад, и кое-где еще продолжался ремонт. Гостиные комнаты с большими светлыми окнами и красивыми лепными карнизами были почти пусты, их голые стены были подготовлены к покраске. Наверху лишь одна его спальня была доведена до ума. В ней преобладали мужские спокойные зеленые тона, приятные для глаз. Остальные комнаты наверху еще не были оформлены. Вообще, весь дом чем-то напоминал новый костюм, который еще нужно подогнать по фигуре: в одних местах слишком свободно, в других тесновато. За одним исключением — жилого пространства в глубине дома на первом этаже. В этом царстве Грэма все было продумано и исполнено в совершенстве.

Он перепланировал кухню, наполнив ее современной техникой, но сохранив викторианское обаяние, и снес заднюю стену, чтобы пристроить стеклянный зимний сад, благодаря которому солнечный свет попадал в дом и стелился косыми лучами по широким половицам. Стюарт говорил, что Грэм любит готовить, в чем я сама убедилась, увидев, в каком порядке содержатся его кухонные принадлежности. Все, начиная от клетчатого кухонного полотенца, сохнувшего на дверце духовки, и заканчивая расположением кастрюль и приборов, указывало на их частое и умелое использование.

Ну а то, как Ангус со вздохом плюхнулся на нагретый солнцем пол зимнего сада, в котором из мебели были только софа с низкой спинкой, кресло с подставкой для ног да стопка книг, достаточно высокая, чтобы служить столиком, свидетельствовало о том, что это его любимое место.

Оно и понятно. Если бы это был мой дом, я бы, наверное, сама не выходила из этого наполненного светом помещения с видом на маленький аккуратный сад, в котором на голой ветке одного из деревьев висела деревянная птичья кормушка. Тепло из кухни попадало сюда, где Грэм, беззаботно посвистывая, ставил на плиту чайник и готовил посуду для чая.

Я сама удивилась и немного встревожилась из-за того, каким привлекательным показался мне этот дом, как легко мне представилась жизнь здесь, с Грэмом. Я никогда ни с кем не жила с тех пор, как покинула родительский дом. Мне всегда нравилось иметь собственное место, где я сама себе хозяйка, но сейчас, стоя в его доме и наблюдая за ним, я вдруг отчетливо поняла, что могу вот так стоять и смотреть на него бесконечно. Всю жизнь.

Подобного чувства я не испытывала никогда раньше, и погрому слегка растерялась и не могла понять, что мне с ним делать. Зима приносила мне все больше и больше новых, доселе неведомых впечатлений.

— Хороший торт, — сказал Грэм, попробовав кусочек, дожидаясь, пока закипит чайник. В одной руке он держал коробочку, а другой протянул мне вилку.

— Хочешь?

— Нет, спасибо. Я за обедом два куска съела.

— И как прошло? Я об обеде.

— Было весело. Мне нравится общаться с Джейн. Мы много говорили о книге.

Он посмотрел на мой портфель, который поставил у софы.

— Компьютер привезти не забыла?

— Конечно. Ты же без него меня не пустил бы. — Когда мы разговаривали по телефону, он несколько раз напомнил мне о компьютере.

— Можешь надо мной смеяться, но потом спасибо скажешь, когда посреди ночи на тебя нападет вдохновение и тебе захочется поработать.

— Да, папочка.

— Я серьезно.

— Значит, ты считаешь, что на меня нападет вдохновение, да?

Облокотившись на тумбочку, с куском торта в руке, он сверкнул плотоядной улыбкой.

— Я постараюсь.

Незнакомая комната. Я не узнала расположения окон и стен, когда проснулась. К тому же здесь было слишком просторно. Несколько секунд я озадаченно моргала, а потом почувствовала спиной что-то твердое и теплое, услышала ритмичное дыхание Грэма и поняла, где нахожусь.

Я закрыла глаза. Мне захотелось одного — оставаться здесь, в его объятиях, когда его голова лежит на подушке так близко к моей, что его дыхание шевелит мне волосы. Я почувствовала, точно так же, как тогда, в кухне, когда он делал чай, что могу переживать этот миг снова и снова и никогда не устану от него. Но вместе с тем, как эта полусонная мысль дошла до моего сознания, другая сцена начала появляться у меня в голове, развеивая дремоту. Я попробовала сопротивляться, но от этого стало еще хуже, и в конце концов я сдалась. Аккуратно сняв с себя руку Грэма, я, стуча зубами от холода, выскользнула из-под одеяла, оделась и спустилась вниз.

В кухне у зимнего сада уже не было солнца, теперь луна отбрасывала на пол длинные тени. Я замерзла. Возле двери во двор на крючке рядом с куртками висела большая выцветшая синяя футболка для игры в регби с красными и золотыми полосами. Выглядела она так, будто прошла не одну войну, но показалась мне теплой, поэтому я надела ее и подтянула длинные рукава до локтей.

Ангус поднял голову и дружелюбно шевельнул хвостом, когда я подошла и села рядом с ним, а потом перекатился на спину и задрал вверх лапы, подставляя мне грудь. Я почесала его, но рассеянно, и Ангус, похоже, имел представление о том, что такое сосредоточенность, потому что зевнул и снова свернулся калачиком возле меня, засунув нос и одну переднюю лапу в складки хозяйской футболки. Когда я начала писать, он уже спал.

XVII

София осторожно пошевелилась в кровати, чтобы не потревожить сон ребенка. Ощущение прикосновения этого маленького тельца к ее телу казалось ей столь непривычным и столь прекрасным, что у нее до сих пор в такие минуты порой перехватывало дыхание и сердце сжималось от удивления. Уже прошло три недели с того дня, когда ребенок появился на свет, но каждый раз, когда она всматривалась в крошечное личико дочери, ее волшебная красота заставляла Софию забывать обо всем вокруг. А она и вправду была красива, эта девочка, названная в честь сестер Мори и Софии Анной. Когда придет время, ее окрестят, как полагается, Анной Мэри Мори, но пока что она вполне могла побыть просто Анной. У этого существа были идеальные кукольные ручки и мягкие каштановые волосы, а глаза ее уже начали окрашиваться в зеленовато-серый цвет зимнего моря.

Каждый раз, встречаясь взглядом с этими глазами, София вспоминала полковника Грэйми, как он стоял рядом с ней у большого окна в гостиной Слэйнса и говорил, что когда-нибудь она увидит надежду, которую таит в себе зимнее море, и думала, что он, наверное, был прав, потому что в детских глазах дочери она видела новую жизнь, родившуюся из глубин этого сурового времени года, которое так долго держало мир в ледяном заточении, жизнь, возвестившую о приближении весны.

А здесь, подумала София, весна придет раньше, потому что жили они теперь намного южнее Слэйнса. Графиня позаботилась о том, чтобы послать их туда, где ребенок сможет родиться в безопасности, вдали от посторонних глаз. Она переехала к Малколмам. Эта добрая пара служила графам Эрролл и была предана семье. Жили они недалеко от Эдинбурга, на берегу Ферта — широкой приливной реки, идущей от самого моря, и София слышала, как каждый день на дороге, проходящей мимо их дома, скрипят колесами кареты и проезжают всадники, направляющиеся в королевский город или возвращающиеся из него.

Ее путешествие на юг было медленным и тяжелым. Они с Кирсти выехали почти сразу после Рождества, и по дороге экипаж несколько раз так прочно застревал в глубоких, наполненных вязкой грязью колеях, что у кучера и лакея уходило несколько часов на то, чтобы освободить их, а однажды они попытались объехать грязь и чуть не перевернулись. София, больше всего волновавшаяся о безопасности ребенка, с радостью прислушивалась к бойким толчкам у себя в животе, как будто малыш показывал свое недовольство столь грубым обращением.

Еще больше она обрадовалась, когда они добрались до дома Малколмов и увидели, что и миссис Малколм и ее муж — добрые и приветливые люди.

Они не задавали вопросов. Соседям объяснили, что София — их дальняя родственница с севера и что ее муж, которому неожиданно пришлось уехать по делам, отправил ее сюда, чтобы она была в кругу семьи, когда придет время рожать ребенка.

София не знала, сами ли они придумали это или так им описала ситуацию графиня. Да это и не имело значения. Здесь они с маленькой Анной были в безопасности и могли спокойно ждать Мори.

Ребенок зевнул, пошевелился и, не просыпаясь, прижался к ней посильнее; одна ручка поднялась, махонькие пальчики легли на серебряное кольцо, надетое на цепочку на шее Софии, и сжались на нем, как будто присваивая. Она любила так спать, одной рукой держась за кольцо, а второй за волосы Софии, словно сводя родителей вместе.

София нежно погладила кудряшки дочери и какое-то время смотрела, как она спит. Ее не переставало удивлять, что хотя сердце ее все так же наполняла любовь к Мори, оно каким-то образом выросло и изменило форму, чтобы вместить еще и эту новую любовь, любовь доселе ей неведомую, к человечку, который принадлежал ей так, как не принадлежал еще никто и никогда.

Не знала она, как долго пролежала вот так, в тишине, не слыша ничего, кроме частого и удовлетворенного сопения Анны. Но вдруг, в одно мгновение, она поняла, что у дома остановилась лошадь. София услышала беспокойный танец копыт, а потом стук в дверь и голоса: возбужденный гомон мистера Малколма и еще один голос, который тоже был ей знаком.

Она бережно перенесла Анну в колыбель и пошла в другой конец комнаты будить Кирсти.

— Рори приехал.

В глазах Кирсти от сна не осталось и следа. София даже улыбнулась, увидев, каким сиянием они озарились.

Едва выйдя из дома, София поняла, что Рори привез радостные вести. Мистер Малколм, держа в одной руке шляпу, другой уже застегивал плащ. Он поспешно собирался в путь, несомненно, для того, чтобы передать дальше только что полученные приказания графини и графа. Миссис Малколм, сияя, всплеснула руками и повернулась к Софии.

— Ах, я и не думала, что доживу до этого дня!

София посмотрела на Рори.

— Началось?

— Да. Мистер Флеминг только что сошел с корабля у Слэйнса, как и говорил полковник Грэйми, с известием о том, что король выплывает из Дюнкерка и скоро будет в Шотландии.

— Может, он уже в море! — нетерпеливо воскликнул мистер Малколм, нахлобучивая шляпу на парик. — Мне нужно найти лоцманов, которые могут встретить его корабли и провести их по Ферту.

Ферт. Сердце Софии радостно забилось от мысли о том, что корабли пройдут так близко к ним.

Разумеется, для молодого короля Якова было выгоднее всего как можно скорее попасть в Эдинбург и заявить свои права на трон, потому что там мало кто станет чинить ему отпор. Судя по разговорам, которые София слышала в последние месяцы, те немногочисленные отряды, которые остались в городе, были плохо вооружены и скорее всего сами встанут на сторону короля. А в большом городском замке их ждала дополнительная награда — «дотация», или «цена свободы», как многие ее называли: деньги, переданные прошлым летом Англией Шотландии согласно договору об унии. То-то посмеются шотландцы, если Яков выдворит англичан из Шотландии, используя для оснащения своей армии английские деньги!

К тому же помощь можно было ожидать и из Ангуса, где, как было известно Софии, выбросило на берег флот голландских судов, с пушками, порохом, оружием и немалыми суммами денег. Английская армия, большая часть которой была все еще вовлечена в войну на континенте, окажется слишком слабой и не готовой оказать сопротивление. К тому времени, когда она вновь окрепнет и направится на север, Яков VIII будет прочно сидеть на троне в Эдинбурге и Шотландия снова станет свободной.

Мистер Малколм наскоро попрощался с ними и сказал Рори:

— Если у вас есть письма к кому-нибудь еще, моя жена знает всех вокруг и может вас направить.

Рори поблагодарил его.

— У меня было только два письма, для вас и для миссис Милтон.

Он кивнул на Софию, назвав имя, которое было придумано, чтобы сохранить ее честь и не открыть ее истинное положение, пока она остается с Малколмами.

Мистер Малколм, в эту минуту не испытывавший интереса к делам своей гостьи, ушел, и София, затаив дыхание, обратилась к Рори:

— Можно мне взглянуть на письмо?

— Да. Это от графини.

Она знала, что письмо не от Мори, ведь он предупредил, что не будет писать: это слишком опасно, и все же почувствовала некоторое разочарование, когда взяла письмо. Но она смягчила неприятное чувство мыслью о том, что уже скоро Мори, как обещал, вернется к ней и больше им не придется разлучаться.

Вдруг она вспомнила о Кирсти. Она стояла рядом и с тоской в глазах смотрела на Рори, который, выполнив поручение, собирался уезжать. София заметила, как он посмотрел на Кирсти, и в этом единственном взгляде выразилось все его разочарование и огорчение. Сейчас долг призывал его вернуться в Слэйнс, а она должна была оставаться здесь. София подумала, что они были далеки друг от друга так же, как она с Мори.

Окликнув Рори, когда он уже повернулся, чтобы уходить, София сказала:

— Я напишу графине ответ. Подожди немного. Я хочу, чтобы ты отвез ей мое послание.

Он медленно повернулся, обдумывая этот неожиданный подарок.

София попыталась говорить властно.

— Раз ты и правда выполнил все поручения, думаю, большой беды не случится, если твое возвращение отложится на какой-то час.

Она буквально почувствовала, как в Кирсти, стоявшей рядом с ней, с новой силой загорелась надежда, и заметила, как каменное лицо Рори на миг озарилось благодарностью.

— Нет, — сказал он. — Беды не случится.

— Ты, наверное, проголодался с дороги. Кирсти, проведи гостя на кухню.

Кирсти просияла.

— Да, миссис Милтон.

Когда они ушли, а миссис Малколм отправилась заниматься своими приготовлениями, София наконец засела за письмо.

Послание было написано четким и ровным почерком графини с оглядкой на то, что оно может попасть в руки недоброжелателя. «Дорогая миссис Милтон! — начиналось оно. — Если бы вы знали, с какой радостью мы восприняли известие о том, что вы благополучно разрешились девочкой! Не сомневаюсь, что она стала вашей отрадой, и в скором времени вы уже будете дивиться тому, как вам удавалось не скучать прежде, до ее появления. Когда наберетесь сил, вы обязательно должны привезти ее к нам на север, в Слэйнс, поскольку нам очень хочется увидеть вас обеих, хотя мы не советуем вам пускаться в это путешествие, доколе погода здесь у нас не станет более благоприятной. На этой неделе я получила письмо от мистера Перкинса, — продолжала она, а мистером Перкинсом, как знала София, графиня для сохранения тайны условно называла своего брата, герцога Пертского, который являлся канцлером при сен-жерменском дворе. Герцог постоянно писал сестре, тайно отправляя свои письма через море с разными посыльными, дабы они не попали в руки шпионов королевы Анны. Обычно он сообщал последние новости из дворцовой жизни, но на этот раз, похоже, послание его носило более личный характер, поскольку далее в письме графини говорилось: — Он пишет, что ему выпала возможность встретиться с нашим другом полковником и сыграть с ним в шахматы. Он нашел его в добром здравии и прекрасном расположении духа. В том же доме он повстречал и вашего супруга, мистера Милтона, который также здоров и высказывался в том смысле, что собирается в ближайшие дни отправиться домой вместе с мистером Джонстоуном».

Тут София остановилась и прочитала последнее предложение еще раз, дабы убедиться, что не ошиблась, ибо ей было известно, что за именем «мистер Джонстоун» скрывался сам король.

Так, значит, все верно. Мори действительно возвращается, и ждать осталось совсем недолго. София села писать ответ, но поначалу ничего не получилось, потому что у нее задрожали руки, не от чего-то, а от счастья, до того чистого и всеохватного, что ей захотелось не удерживать его в себе, а выплеснуть, поделиться, и потому, когда дрожь в руках унялась, она все равно писала медленно, зная, что для Кирсти и Рори несколько дополнительных минут будут совсем не лишними. Прошло намного больше часа, прежде чем она вручила ответное письмо Рори, и тот ускакал на север, к Слэйнсу.

В последующие дни София стала внимательнее присматриваться к водам Ферта и каждый день просыпалась с отчетливым ощущением надежды. Первым делом она начинала прислушиваться к грохоту колес и звукам шагов за окном на дороге, ведущей в Эдинбург.

Даже ветер в эти дни чувствовался не так, как прежде, точно он нес на своих воздушных течениях странный огонь, невидимый, но слышимый по запаху.

Ребенок недовольно хлюпал в люльке, а София ходила по комнате из угла в угол, из угла в угол, покуда не прохудились ее домашние туфли, но новостей все не было.

А потом однажды ночью она проснулась от грохота орудийной стрельбы.

Ухнули пять выстрелов, и наступила тишина.

До утра она не спала и поднялась чуть свет.

— Что ты так рано? — спросила, просыпаясь, Кирсти.

Но София не могла ответить. Она только знала, что этим утром что-то изменилось.

— Ты слышала пушки?

— Нет.

— В полночь грохнуло.

— Тебе это приснилось, — успокоила ее Кирсти.

— Нет. — София, беспокойно расхаживавшая у окна, остановилась и посмотрела на тающий с восходом серый туман, тронутый лентами золота и багрянца, мерцавшими, как кровь королей. — Думаю, это был не сон.

И она не ошиблась. Через несколько дней вечером домой вернулся мистер Малколм. Его всего колотило от возбуждения.

— Приготовь мне хлеба и смену одежды! — с порога крикнул он. — Мне нужно ехать.

Его жена в удивлении спросила:

— Как, сразу? Но почему? Что случи…

— Святые небеса! — взорвался мистер Малколм. — Женщина, хватит болтать и поторапливайся, если не хочешь, чтобы меня вздернули с остальными.

После этого он обессиленно упал в ближайшее кресло и обхватил голову руками. Войдя в дом, он даже не снял свой грубый плащ, с которого соленая влага морских ветров стекала ручейками на деревянный пол.

В тревожном безмолвии миссис Малколм принесла ему вино, и мужчина начал сбивчиво, с остановками, рассказывать, что произошло. София стояла в стороне и молча слушала его, хотя каждое слово для нее было словно камень, брошенный в ее надежды.

Началось все как нельзя лучше, поведал он. Два дня назад первый французский корабль «Протей» вошел на парусах в огромное устье Ферта. Он встретил его в двух лигах от моря и поднялся на борт вместе с несколькими лоцманами. Капитан рассказал ему, что в море они угодили в шторм, и «Протей» отделился от остальных кораблей; они надеялись встретиться с королевской эскадрой здесь, в Ферте. Появление «Протея» вызвало восторг и на берегу, и у тех, кто выплыл на рыбацких лодках, чтобы приветствовать их. Однако, хотя они и ждали весь день и всю ночь, остальные корабли так и не появились. На рассвете «Протей» развернулся и вместе с отливом пошел обратно к морю, чтобы попытаться найти прочие французские корабли и пересадить лоцманов на них.

То, что нашел в море «Протей», до сих пор будоражило мистера Малколма настолько, что ему пришлось замолчать на несколько мгновений и собраться с духом, прежде чем он смог продолжить рассказ.

Прошлым вечером, сказал он, французы собрались у входа в устье Ферта и встали на якорь, чем лишили себя возможности войти в реку с приливом. К рассвету начался отлив, и им не оставалось ничего другого, кроме как выжидать.

— А потом появились англичане, — надломленным голосом произнес мистер Малколм. — Почти тридцать кораблей, и половина — пятидесятипушечные. — Он покачал головой.

«Протей» не был приспособлен для боя. Его превратили в транспортный корабль, и почти все пушки были убраны, дабы освободить как можно больше места для провизии и солдат. Вмешиваться в баталию было равносильно смерти, поэтому им оставалось лишь наблюдать со стороны.

Мистер Малколм с восхищением, но и с жалостью, восторгался тактикой французского капитана, который, хотя и оказался в ловушке, развернул корабли против англичан, будто бы намереваясь перейти в наступление. С его положения на «Протее» мистеру Малколму было видно, как французский флагман выбрасывал за борт все, что можно, чтобы облегчить вес судна, и, пока англичане становились в боевую позицию, стремительно развернулся и взял курс на север.

Несколько французских кораблей остались. На один англичане насели так, что он после продолжавшегося целый день боя ночью вынужден был сдаться. Но, по крайней мере, кораблю короля Якова удалось спастись.

Как и «Протею», который, высадив мистера Малколма на ближайшую рыбацкую лодку, не прячась, на всех парусах пошел в открытое море в надежде отвлечь на себя нескольких англичан, дабы помочь королю спастись.

София заметила:

— Значит, король еще жив. — Это, по крайней мере, показалось ей обнадеживающим, потому что, как говорил полковник Грэйми, ни одно сражение нельзя назвать победой, если погиб король, и, следовательно, если король жив, это не поражение.

— Жив, — сказал мистер Малколм. — И дай-то Бог, чтобы он сошел на берег, потому что, пока он этого не сделает, моя жизнь не стоит и гроша. Английские солдаты уже разыскивают тех из нас, кто был на «Протее». На дороге в Лейт они держат капитана и команду захваченного корабля. Страшнее всего, что захватил их капитан, который раньше сам был последователем короля. Известие об этом разобьет сердце миледи Эрролл, потому что она очень ценила его.

София нахмурилась.

— О ком вы говорите, сэр?

— Да об английском капитане… Потому что я более не могу называть его шотландцем. Этот негодяй сегодня предал друзей, обратив свои пушки против окруженного французского корабля и вынудив его сдаться. Я говорю, — с отвращением произнес он, — о капитане Томасе Гордоне.

Она отшатнулась, как будто от внезапного удара в лицо.

— Я не верю.

— Я б и сам не поверил, кабы не видел своими собственными глазами. — Взгляд его наполнился горечью. — В этот день я видел много такого, чего предпочел бы не видеть никогда. Но, как я уже сказал, король жив.

София обхватила себя руками за плечи и подумала, что, верь она в Бога, сейчас начала бы молиться, чтобы Мори был еще жив. Но даже если Мори был жив, она знала, что он, невзирая на ее молитвы, направился в воды куда более опасные.

— Почему так получилось? — поинтересовалась я.

Грэм, развалившийся на софе с пачкой каких-то бумаг в руках, поднял на меня глаза.

— О чем ты?

— О вторжении. Почему оно провалилось, как думаешь?

— А! — Он опустил голову, задумавшись.

До сих пор мне никогда не удавалось писать, если в комнате находился кто-то еще. Это меня отвлекало. Даже мои родители научились в такие часы не приближаться ко мне. Но этим утром Грэм спустился, когда я увлеченно писала, и уселся у меня за спиной так, что я его даже не заметила. Лишь написав три страницы, я обнаружила, что пью горячий кофе, которого не варила, обернулась и увидела его на софе, склонившегося над бумагами. Рядом стояла забытая чашка кофе.

А потом, отметив про себя его присутствие, я просто снова начала писать, снова вернулась в поток мысли, к счастью, не прервавшийся. Я и не думала, что такое возможно. Но вот я закончила сцену, а Грэм все так же сидит в одной со мной комнате, удобно устроившись на софе, и размышляет о том, почему провалилась первая попытка молодого короля Якова поднять мятеж весной 1708 года.

— Если говорить просто, — начал он, — вторжение не удалось, потому что Стюартам всегда не везло. Начиная от Марии, королевы Шотландии, и дальше у них несчастливая судьба. Не то чтобы с ними было что-то не так, просто не сложилось.

— Большинство историков говорят, что они сами виноваты в этом.

В его глазах блеснули веселые огоньки.

— Никогда не верь историкам. Особенно историкам-протестантам, пишущим о королях-католиках. О событиях мы все равно чаще всего узнаем от победившей стороны, которая, естественно, старается очернить своего противника. Нет, Стюарты не были такими уж плохими. Возьмем, к примеру, Якова, старшего Якова, отца молодого короля Якова. В большинстве книг говорится, что он был плохим королем, жестоким и так далее. Все это основывается на одном-единственном свидетельстве, записанном кем-то на основании рассказов и слухов спустя годы после описываемых событий. Если почитаешь то, что было написано теми, кто был с ним рядом, кто наблюдал за его действиями, все они отзываются о нем только положительно. Но историки взяли за основу слухи, и когда они были зафиксированы в печатном виде на бумаге, их стали воспринимать, как святую правду. В будущем уже следующее поколение историков приняло за основу эту версию. Вот так мы и плодим ложь и ошибки. — Грэм пожал плечами. — Поэтому я и советую своим студентам всегда работать с первоисточниками. Не верь книгам.

— Поучается, что Стюартам, — сказала я, возвращая его к теме разговора, — просто не повезло.

— Это одно. И еще они очень неудачно выбрали время.

Я нахмурилась.

— Почему неудачно? Как раз в восьмом году было самое подходящее время. Английская армия тогда вела войну во Фландрии, да и вся Шотландия была до того недовольна унией, что каждый готов был идти в бой, только позови, и…

— Да, да, в этом смысле ты права. За все время якобитских восстаний именно в 1708 году оно только и могло закончиться успехом. Но им в любом случае пришлось бы встретиться с английским флотом. Нельзя, знаешь ли, отправить из Дюнкерка двадцать с лишним кораблей и рассчитывать, что англичане не узнают об этом. Но ты права, им все же удалось сделать это более-менее неожиданно, и на суше они вообще не встретили бы сопротивления. Если на то пошло, они едва не стали причиной краха английского банка — такая началась паника, когда пошел слух о возвращении короля Якова. Еще бы один день, и королеве Анне, возможно, пришлось бы заключить мир и назвать своего брата преемником, чтобы сохранить собственное положение. Но я говорил не об этом. Я имел в виду не зависящие от них причины. Во-первых, — сказал он, — молодой король перед самым отъездом из Дюнкерка заболел корью. Это немного охладило их пыл. Во-вторых, они попали в шторм, сбились с курса и подошли к берегу в нескольких милях от намеченной точки, после чего им пришлось разворачиваться и возвращаться. В итоге они потеряли день. Когда наконец оказались у Ферта, они не вошли в устье, а бросили якоря, чтобы переждать ночь, тем самым позволив англичанам себя догнать. История, — философски заметил Грэм, — это набор сплошных «что, если бы…». Что, если бы французский капитан не сбился с курса? Он достиг Ферта на день раньше, намного раньше английских кораблей. Что, если бы тот корабль, который первым добрался до Ферта… Забыл название…

— «Протей».

— Да, «Протей». Хорошая у тебя память! Что, если бы этот корабль не добрался туда раньше всех? Все шотландские лоцманы поднялись на него, из-за чего, когда позже появился королевский корабль, его некому было вести. Если бы все лоцманы не собрались на «Протее», французский капитан мог бы рискнуть углубиться в Ферт вместе с приливом, а не встал бы на якорь в море, и тогда он бы высадил короля и войско у Эдинбурга еще до прихода английских кораблей. Но учти, — прибавил Грэм, — я не уверен, что ситуация с лоцманами могла изменить общий исход дела.

— Это почему?

— Я не уверен, что французский капитан не делал то, что ему было приказано.

Я поняла, к чему он клонит.

— Ты хочешь сказать, что их поражение было спланировано?

— Я бы не удивился, если бы оказалось, что да. Якобиты давно пытались уговорить герцога Бервика возглавить вторжение, но французский король решил иначе. Сам Бервик потом негодовал по этому поводу, писал гневные воспоминания, говорил, что благополучно высадил бы Якова в нужном месте, и у меня нет оснований сомневаться в этом. Не все считали, что французские корабли сбились с пути случайно. Твой полковник Хук однажды рассказывал, что в ту ночь ему не спалось, он вышел на палубу и заметил, что они проплывают мимо Краден Бэя, то есть гораздо севернее, чем полагалось. Он тут же бросился к капитану. Тот сделал вид, что несказанно удивился, и заверил его, что сейчас изменит курс. Однако позже Хук увидел, что они снова движутся на север. Тогда он спросил рулевого, но в ответ услышал, что так было приказано, и после этого Хук пошел к королю и сказал, что их предали.

— Что-то я не припомню, чтобы такое читала.

— По-моему, это у Олифанта упоминается. В его «Якобитских лэрдах Гаска». Я проверю.

Немного мне приходилось читать о Хуке, но и свидетельств о его жизни осталось очень мало. Его записей почти не сохранилось. После провала обе стороны принялись прятать концы, да так, что куда там Уотергейту. Большая часть бумаг Хука была конфискована. Сохранились лишь два небольших дневника. Все, что он мог видеть и знать кроме этого, для истории потеряно.

Надо полагать, взгляд мой начал терять концентрацию, потому что Грэм улыбнулся, встал и потянулся за моей пустой чашкой из-под кофе.

— Сделаю еще. Ты, похоже, еще не вся в работе.

Я встрепенулась.

— Нет, извини. Я не собираюсь работать, если ты хочешь чего-то другого. — Увидев, как пополз вверх уголок его рта, я поспешила прибавить: — Я имею в виду, что…

— Я знаю, что ты имеешь в виду. — Глаза его потеплели. — Пиши свою книгу. Не волнуйся. Мне нужно проверить еще двадцать работ, и я никогда не закончу, если мы продолжим разговор о вторжении. Кроме того, это всего лишь разговор. Просто мои предположения. Я не знаю наверняка, почему оно не удалось, почему французы принимали именно такие решения. И никто не знает, — заметил он. — Довольно трудно судить о том, что движет людьми, живущими даже в наше время, что уж тут говорить о тех, кто умер триста лет назад. Они ведь все равно не вернутся и не расскажут нам, правда ведь?

Отдав чашку, я поблагодарила его, повернулась к компьютеру, потрепала болтающиеся уши спаниеля, радуясь тому, что вопрос этот был риторическим и от меня не ждали ответа.

XVIII

Лейтская гавань походила на муравейник из-за скопления больших кораблей и суденышек поменьше. Некоторые стояли на якоре, другие сновали между ними с разной скоростью и в разных направлениях, из-за чего лодочнику, сидевшему перед Софией, приходилось тщательно выбирать курс и беспрестанно лавировать. В этих водных воротах в Эдинбург всегда кипела жизнь, но сегодня движение было таким плотным, что, казалось, можно было прогуляться над глубокими зелеными водами, перешагивая с лодки на лодку, на потеху тем, кто перекрикивался с бортов проплывающих судов оживленными хмельными голосами.

София опустила капюшон еще ниже и попыталась заставить себя не смотреть за спину лодочника на стоявший на якоре неподалеку французский корабль. Его изувеченный корпус зиял следами сражения, с поломанных мачт свисали обрывки снастей. Она рассмотрела его еще с берега, и от его вида у нее сердце кровью облилось, но здесь, ближе, видеть опаленные неровные края пробоин, оставленных орудийными ядрами, понимать, какая судьба постигла тех, кто стоял там, где теперь темнели дыры, было еще ужаснее.

Но на том корабле, к которому они приближались, повреждений она не увидела. Он медленно покачивался на волнах, как большая кошка, в честь которой он был назван. «Леопард», казалось, озирал гавань, как сытый после недавней охоты дикий леопард может самодовольно посматривать из безопасного места на проходящую мимо добычу помельче. Но в тени, которая упала на Софию, чувствовалось что-то хищное, корпуса двух кораблей поскрипывали предостерегающе. Лодочник схватился за веревочную лестницу и окликнул стоявшего на палубе матроса.

— К вашему капитану леди, — крикнул он с ухмылкой, говорившей о том, что у него не было сомнений относительно того, за какой надобностью она сюда явилась.

Она и не собиралась переубеждать его, ибо настолько сосредоточилась на своей цели, что ей было совершенно безразлично, что думают другие. Она поднялась на поскрипывающую палубу и безропотно выдержала масленый взгляд, которым окинул ее матрос, лишь напомнила ему, что ее ждет капитан.

По дороге она чувствовала на себе взгляды и слышала голоса мужчин, которые окликали ее, бурно хохотали и что-то предлагали ей, но она обращала на них не больше внимания, чем на сам корабль, на высокие мачты, узлы на снастях и мокрый запах дремлющих парусов. Она так давно хотела узнать, каково это — подняться на корабль, пройти по палубе, а теперь она оказалась на самом настоящем корабле, но ни в чем но видела разницы. Точно так же она могла идти по какой-нибудь городской улице, и деревянные ступеньки каюты капитана могли быть обычным крыльцом дома. Для Софии имел значение человек внутри и то, что она собиралась ему сказать.

Сквозь ряд окон в дальнем конце в каюту струился яркий дневной свет, согревавший панели обшивки и гладкий край стола, за которым сидел капитан.

Он не поднял головы на стук матроса и только коротко произнес:

— Войдите, — и продолжил изучать разложенные перед ним бумаги.

— К вам, сэр, — сказал матрос, покряхтел и тихонько удалился.

Тут капитан, хмурясь, наконец поднял голову и, увидев Софию, замер, как будто от изумления.

— Здравствуйте, капитан Гордон, — спокойным, ровным голосом поздоровалась она.

Придя в себя, он встал, подошел к ней и с поклоном поцеловал ее руку. Он был слишком хорошо воспитан, чтобы отбросить формальности даже в таких неожиданных обстоятельствах. Однако ее появление явно стало для него полной неожиданностью, что он и не пытался скрыть.

— Помилуй Господь, как вы сюда попали?

— Это было нетрудно, — солгала София. Она не рассказала ему ни о том, что ей пришлось придумать, чтобы миссис Малколм и Кирсти отпустили ее одну в город, ни о том, как рано она выехала из дому в съемном экипаже, ни о том, как непросто оказалось найти нужное место в порту. — Я узнала, на каком вы корабле, и нашла лодочника, который согласился меня перевезти.

— Я имел в виду, как вы попали сюда, в Лейт? Вы же были в Слэйнсе.

Она освободила руку.

— Графиня подумала, что перемена обстановки пойдет мне на пользу. Я уже несколько недель живу у ее друзей недалеко отсюда.

— Вот как. Это какие друзья?

Раньше София ответила бы ему, но не сейчас.

— Не думаю, что вы их знаете.

Капитан Гордон несколько мгновений пристально всматривался в ее лицо, а потом сказал:

— Присядем. Прошу.

Каюта являла собой образчик сугубо мужского жилища, однако не была лишена элементов роскоши: обитые богатой красной тканью кресла, серебряный поднос, сверкающий под набором из фарфоровых чашек и блюдец, расставленных вокруг стоящего посередине странного вида котелка с крышкой и носиком.

— Вы удачно выбрали время для визита, — заметил капитан. — Вчера я бы не смог вам этого предложить, но сегодня мой кок сторговался с одним голландским судном, недавно прибывшим из Ост-Индии и задержавшимся здесь, в гавани. Главная его добыча — коробка китайского чая, к которому он меня пытается пристрастить. — Взяв фарфоровый котелок, он налил из него в одну из чашек чистой коричневой жидкости. — Признаюсь, я по-прежнему предпочитаю виски, однако мне сказали, что пить чай входит в моду. Прошу. — Он протянул ей чашку. — Осторожно, еще горячий.

Она взяла чашку и посмотрела на окна, сквозь которые было видно потрепанный французский корабль, и все это было похоже на картину, написанную в честь победы в битве, которая каких-то два дня назад обагрила кровью эти воды. Напиток показался ей горьким.

Она сказала:

— Я удивлена, что у вас новый корабль.

— Да, «Эдинбург» не вынес тягот прошлой экспедиции. Вы наверняка помните мои слова о его надежности, — сказал он и улыбнулся, как человек, отпустивший шутку, понятную посвященным.

Но эта улыбка вдруг разозлила ее, и она не сдержалась.

— Я многое помню, капитан Гордон. Скажите, вы по-прежнему надеетесь, что король Яков произведет вас в адмиралы, когда вернется? — Она бросила ему вопрос с вызовом и указала на окно и французский корабль. — Думаете, он наградит вас за это?

Он не ответил, что только разожгло клокотавший в ней огонь.

— Как вы могли? После всего, что говорили графине и графу, как вы могли так поступить? Как вы могли так предать нас?

Сдержанным тоном капитан ответил:

— Я выполнял долг.

— Долг может требовать от вас оставаться на английской стороне и даже стрелять по французам, но это не оправдание всему. Не другой английский корабль, а именно ваш захватил пленника, и это, — выпалила она, — наверняка было сделано не по велению долга.

Какие мысли скрывались за устремленным на нее взглядом капитана, понять она была не в силах.

— Нет, — наконец промолвил он. — Это было сделано не по велению долга.

Встав с кресла, он глубоко вздохнул, повернулся и подошел к окну. Помолчав несколько минут, он заговорил:

— Если бы меня спросили, я бы сказал, что ни одним своим поступком не горжусь так, как горжусь тем, что сделал в тот день.

В его голосе зазвучала какая-то нотка, какая-то особенная интонация, от которой гнев Софии начал стихать. Но она не понимала смысла его высказывания.

Пока он не объяснил.

Человек его положения, рассказал он, в эти дни не имеет возможности выбирать, каким курсом двигаться, и он сделал все, что было в его силах. Пока мог, он поддерживал «Эдинбург» в непригодном для плавания состоянии и оставался на суше, надеясь, что за это время король благополучно вернется в Шотландию. Король не вернулся, и капитан Гордон получил новые указания: возглавить команду «Леопарда» и отправляться на север.

— И даже капитаны, — сообщил он Софии, — должны подчиняться приказам.

Прибыв к устью Ферта, он застал французские корабли под шквальным огнем англичан. «Леопарда» он по мере возможности держал в стороне и намеренно неуклюжими маневрами даже сумел развернуть свой корабль так, что прикрыл от огня своей же стороны уплывающего «Протея», дав ему возможность спастись.

— Но им я помочь был не в силах, — сказал он, глядя в окно на разрушенный французский корабль. — Ничто не спасло бы «Солсбери». Вы знаете, что когда-то он был английским кораблем? В свое время французы отбили его у нас. Он мужественно сражался, но, когда французский капитан развернул свою эскадру и взял курс на север, «Солсбери» пришлось встать в арьергард. Он выполнил свою задачу, защитил отход эскадры, и король спасся. Однако далось это дорогой ценой: корабль получил страшные повреждения, большая часть команды погибла. Они были обречены. Английские корабли нагнали его, и не помогло даже то, что два француза развернулись, чтобы помочь. Яростный бой не прекращался весь день и вечер, а потом, когда наступила ночь, французские корабли были вынуждены отступить, оставив «Солсбери» один на один с врагом.

Под утро, в темноте, он спустил флаг, и от вида этой капитуляции в сердце Гордона вспыхнул огонь, который он сам не мог объяснить, даже сейчас. И это заставило его действовать.

— Мне вдруг пришло на ум, что, раз уж я не смог спасти корабль, я могу попытаться что-то сделать для людей, которые на нем находились. Лучше уж пусть они попадут в мои руки, — сказал он, — чем в руки противников якобитов.

Он вызвал нескольких самых надежных матросов из своей команды, приказал спустить шлюпку на воду, и они принялись изо всех сил грести сквозь клубы дыма и плавающие обгоревшие обломки. Опередив на считаные минуты остальные английские корабли, он первым поднялся на «Солсбери» и объявил его своей добычей.

Капитан захваченного корабля принял поражение с достоинством. Этот человек, несмотря на страшную усталость и окровавленную одежду, держался с первостатейной учтивостью.

— Это очень благородно с вашей стороны, — сказал он, когда капитан Гордон, предоставив ему доказательства того, что они служат одному делу, предложил помощь. — Я бы хотел послать несколько писем во Францию, в Париж, если это возможно.

— Я выполню вашу просьбу.

— И еще одно. У меня на борту знатный пассажир, лорд Гриффин…

— Гриффин! Он что, еще жив?

— Вчера он получил несильное ранение и сейчас отдыхает под присмотром нашего лекаря, но я опасаюсь за его судьбу, если он окажется в руках англичан.

Англичане, согласился Гордон, будут не рады пожилому лорду, который когда-то служил еще старому королю, а ныне жил при сен-жерменском дворе.

— Черт возьми, о чем они думали? Зачем нужно было посылать сюда этого старика?

— Он сам себя послал, — последовал ответ, и капитан по-французски пожал плечами. — Ему не рассказали о планах молодого короля, и он ничего не знал о них до самой последней минуты. А потом он так загорелся желанием принять участие в этом предприятии, что купил лошадь, прискакал в Дюнкерк и буквально заставил меня взять его с собой. Он… Как бы это сказать? Настоящий человек. Я бы не хотел, чтобы с ним что-нибудь случилось.

— Где он?

— Пойдемте, я проведу вас.

Старика они нашли под палубами, он молча сидел среди хаоса мертвых и искалеченных тел. Несмотря на забинтованную голову, в глазах его горел какой-то радостный огонь, словно он с нетерпением ждал очередного приключения. Их планы он выслушал в вежливом молчании, но ответил Гордону:

— Не стоило вам беспокоиться, мой мальчик. Ничего со мной не случится.

— Милорд, если англичане схватят французского дворянина, к нему отнесутся с должным почтением, но если к ним в руки попадет английский дворянин, как вы, ваше присутствие на корабле они воспримут как предательство, и тогда не сносить вам головы. Не ждите от них пощады.

Лорд Гриффин терпеливо, как умудренный опытом старик, обращаясь к зеленому юнцу, сказал:

— Я старый человек, и мои кости будут одинаково болеть, хоть во дворце, хоть в тюрьме. Но, — добавил он, — если вам, мой мальчик, так будет покойнее, я пойду с вами.

Он согласился, чтобы его перенесли на «Леопарда» на носилках, как тяжело раненного.

— Мой лекарь, — говорил Гордон лорду Гриффину и французскому капитану, — якобит, как и я. Он спрячет вас, пока мы не найдем способ отправить вас в более безопасное место.

Тут мимо них пробежал кто-то из матросов, и, шагнув в сторону, Гордон едва не наступил на другого раненого, который лежал без чувств на палубе. Дыхание несчастного было таким слабым, что пропитанные кровью вонючие тряпки, которыми было перевязано его плечо, почти не шевелились.

В тусклом свете лица мужчины было не разобрать, но Гордон увидел все, что ему было нужно. Не отрывая взгляда от бесчувственного тела, он натянутым голосом произнес:

— Что с этим человеком?

Ответил лорд Гриффин:

— Он был ранен, когда спасал жизнь одному юноше, которому не хватило ума не соваться под ядра. — Когда Гордон не пошевелился, лорд Гриффин решил добавить: — Парня даже не зацепило. Я был там и видел все своими глазами, хотя от того же выстрела потолок обвалился мне на голову, так что больше я ничего не помню.

Он потер аккуратно перебинтованный висок, а французский капитан тем временем внимательнее присмотрелся к раненому и сказал:

— Его лицо мне незнакомо, хотя, если судить по мундиру, он — офицер одной из королевских ирландских бригад. На борту «Солсбери» их было несколько.

— Мои соотечественники, — заметил лорд Гриффин, — имтоже не обрадуются.

— Да. — Капитан Гордон нахмурился еще сильнее. — Не обрадуются. — Он приказал принести еще одни носилки. — Этого человека я тоже заберу.

— Но, — возразил француз, — вы привлечете к себе внимание, если повезете на своей маленькой лодке двух таких человек.

Гордон промолвил холодным как лед голосом:

— Хочу напомнить вам, сэр, что моя «маленькая лодка» подчиняется моим приказам, как и ваш корабль отныне, и я буду вам благодарен, если вы не станете ставить под сомнение мои команды.

Больше ничего не было сказано до тех пор, пока носилки не погрузили на лодку и они не поплыли к «Леопарду». Работавшие веслами матросы Гордона понимающе молчали. Их убеждения полностью совпадали с убеждениями их капитана, и он не боялся, что они проболтаются о том, что увидели или услышали. Раненые, которых они везли на лодке, были словно невидимки.

С офицера, пребывавшего в беспамятстве, сполз край покрывала, и Гордон осторожно подложил его под ту руку, которая не пострадала. Повернувшись, он увидел, что лорд Гриффин наблюдает за ним.

— Вы с ним знакомы. — Это был не вопрос.

Гордон кивнул.

— Да.

— Голос его выдал в нем шотландца. — В выцветших стариковских глазах загорелся интерес. — И я готов держать пари, что молодой человек, столь отважно сражавшийся за короля, не новичок в военном деле.

— Да. И этим заслужил такую награду за свою голову, что тот английский солдат, который захватит его, сделается богачом.

Лорд Гриффин кивнул.

— Что ж, вот и славно, что вы нашли своего друга до них.

Гордон снова повернулся и посмотрел на лицо Мори.

— Он бы не назвал меня своим другом.

— Но вы о нем другого мнения.

Гордон на секунду задумался.

— Он дорог человеку, который дорог мне, — сказал он, — и это связывает нас, нравится ли это ему и мне или нет.

Позже, на «Леопарде», он вздохнул спокойнее, когда его лекарь определил, что рана Мори не опасна. Под раскачивающимися лампами врач наклонился, показывая Гордону раны.

— Видите, вот здесь что-то острое прошло прямо по плечу. Не сабля, что-то более грубое, как большая деревянная щепа. Из-за этого началось кровотечение, но оно уже почти прекратилось. Скоро этот разрез заживет, как и рана на боку. Два новых шрама он и не заметит, когда очнется.

Лорд Гриффин, который отказался от предложения лекаря лечь в подвесную койку и сидел на стуле у наклонной стены, окинул взглядом тело Мори и заметил:

— Похоже, кто-то регулярно пытается отправить этого парня на тот свет.

Он, как и Гордон, тоже увидел шрамы у него на груди и руках, оставшиеся после многих лет, проведенных на поле боя, где в него и стреляли, и рубили его саблями. Вокруг его шеи был завязан тонкий шнурок с нанизанным на него камешком. Назначения этого маленького черного гладкого голыша никто из них не знал.

Лорд Гриффин предположил, что это нечто вроде талисмана.

— Солдаты — народ суеверный.

— Что ж, — сказал лекарь, — придется ему побыть без него, пока я буду обрабатывать и зашивать рану.

Но движение руки, потянувшейся к камню, было резко остановлено пальцами, сомкнувшимися у него на запястье.

Хриплый неузнаваемый голос произнес:

— Оставьте.

Глаза Мори медленно приоткрылись. Он, как будто пробуждаясь от долгого сна, осмотрелся, но руку лекаря не отпускал, пока тот не сказал:

— Вы ранены. Мне нужно наложить повязки, а этот камень мешает.

Прошло мгновение, а потом пальцы Мори разжались и потянулись к камешку. Он осторожно стащил через голову шнурок, положил свой талисман на ладонь и крепко сомкнул на нем пальцы. Устремив взгляд на лицо лекаря, он сказал:

— Вы разговариваете, как англичанин.

— Да, сэр.

Только Гордон заметил, как раненая левая рука Мори скользнула по бедру, как будто он надеялся найти там меч.

— Что это за корабль?

Ответил лорд Гриффин:

— Вам незачем волноваться, мой мальчик. Мы на борту «Леопарда», среди друзей.

Голос лорда Гриффина явно застал Мори врасплох, и он резко повернул голову на звук, но между ними стоял Гордон. Корабль слегка покачивался на волнах, отчего огонь в фонарях колебался, и в перемежающихся полосках света и тени Мори встретился взглядом с Гордоном. В глазах Мори читался вызов.

— Среди друзей, — повторил он, но в его голосе не было уверенности.

— Да, — сказал ему Гордон. — Пока что. Но я не смогу долго держать вас здесь. — Следующие его слова были обращены к лекарю: — Как думаете, он будет в состоянии уйти к вечеру?

— Куда? — подозрительно спросил Мори.

— Сегодня вечером состоятся торжества по случаю победы. Такую возможность нельзя упустить. Суматоха в этих беспокойных водах станет еще сильнее. Когда здесь будет так много кораблей, лодок и пьяных матросов, возможно, получится вас обоих незаметно пересадить на рыболовное судно, которое будет вас ждать, чтобы переправить во Францию.

— А те люди, которые видели, как сегодня днем вы доставили на борт двух пленников, — поверят ли они, что мы просто взяли и исчезли?

Голос его звучал сухо, а выражение лица говорило о том, что, хотя план ему понравился, в его успехе он сомневается.

— Моя команда видела, что я привез двух раненых пленников, — отвечал Гордон. — Завтра утром они увидят, как я похороню согласно всем морским обычаям двух несчастных, спасти которых оказалось не по силам даже нашему лекарю. Мы зашьем усопших в ткань, и ни одна живая душа не догадается, что вместо тел там будет находиться балласт. Это моих людей вполне удовлетворит, а вы оба не попадете в руки англичан.

— Нет, не оба, — покачал головой лорд Гриффин. — Вы просто не можете убить нас обоих, мой мальчик. Они не поверят в это. К тому же подумайте, что скажут о вашем бедном лекаре. — С улыбкой он откинулся на спинку стула и сложил на груди руки. — Нет уж. Отправляйте молодого человека, а я останусь, чтобы завтра утром на похоронах оплакать его и подтвердить вашу историю своим рассказом.

Мори приподнялся на столе, не обращая внимания на протесты лекаря, который еще не закончил перевязку.

— Милорд Гриффин, если спастись может только один из нас, я настаиваю…

— Не тратьте лишних слов, мой мальчик. Вы молоды, у вас впереди целая жизнь, а моя уже подходит к концу. — Он повернулся к Гордону. — Я же говорил вам, что мне нечего бояться плена. Я знаю королеву Анну еще с пеленок. Я состоял в страже ее отца. Она не допустит, чтобы со мной скверно обращались. — Он снова улыбнулся. — К тому же возможность провести последние годы в Тауэре, откуда я смогу любоваться Лондоном, не кажется мне такой уж неприятной. — Тут он замолчал и посерьезнел. — Я так давно не был дома.

Мори начал упорствовать в своем желании остаться вместо лорда Гриффина, но англичанин не отступался, и спор их прекратился только после того, как Гордон не выдержал и взорвался:

— Дьявол, да я сам сдам вас англичанам и потребую обещанную награду, если вы сейчас же не успокоитесь! — А потом он напомнил Мори: — Однажды вы говорили мне, что солдат должен не спрашивать, кто отдает приказы, а исполнять их. Вы можете исполнить мой приказ? — И совсем тихо добавил: — Хотя бы ради нее.

Подобно соперникам, равным по силам в поединке, мужчины какое-то время молча смотрели друг другу в глаза. Потом рука Мори медленно поднялась, он надел на шею шнурок с камнем, точно это было единственное оружие, которое ему пригодится, и коротко кивнул.

София неотрывно смотрела на капитана Гордона, все еще стоявшего спиной к ней у окна своей каюты на борту «Леопарда». Пока он рассказывал свою историю, она не проронила ни слова, настолько ее захватило и взволновало повествование.

Гордон сказал:

— Все прошло благополучно. В тот вечер на «Леопарде» было выпито столько, что мои люди потеряли способность думать о чем-либо, кроме рома. Сейчас он, должно быть, уже подплывает к Франции.

София знала, что никакие слова не смогут передать того, что было у нее в ту минуту на душе, и все же чувствовала потребность сказать хоть что-то.

— Капитан Гордон… — Но, как только он повернулся, она снова запнулась и спросила только: — Лорд Гриффин все еще с вами?

— Нет. Его забрали солдаты сегодня утром. Мне остается только молиться, чтобы он оказался прав и королева проявила милосердие.

София всматривалась в его лицо, и ей вдруг стало стыдно оттого, что она могла подумать, будто такой человек — предатель.

— Капитан Гордон, — снова начала она. — Я надеюсь, вы простите меня за…

Жестом он прервал ее извинения.

— Это забыто. — Посмотрев еще раз на то, что осталось от «Солсбери», он сказал: — Во всяком случае, в одном вы были правы. — Его глаза снова поймали и уже не отпускали ее взгляд. — То, что я совершил в тот вечер, было сделано не ради долга. Это было сделано ради вас.

Пораженная этим признанием, она минуту молчала. Ей трудно было осознать, что он может испытывать к ней такие чувства, что он готов рискнуть своим положением, работой, жизнью, зная, что она не отвечает, да и не сможет ответить взаимностью. Очень тихо София произнесла:

— Простите.

И они оба понимали, что говорит она о чем-то куда большем, чем ее необоснованные обвинения.

Капитан Гордон, оставаясь джентльменом, ответил:

— Вам незачем извиняться. — Помолчав, он добавил голосом более веселым: — А знаете, я восхищен вашим мужеством. Ведь вы пришли сюда, чтобы бросить мне вызов. Не сомневаюсь, вы бы нашли способ приехать сюда из самого Слэйнса, если бы понадобилось.

Она слегка улыбнулась.

— Да, пожалуй.

— Но я рад, что вы сейчас не на севере. — Он подошел к столу и налил два стакана кларета. — И не только потому, что благодаря этому я имею удовольствие видеть вас, но еще и потому, что англичане, вероятно, захотят поквитаться за то, что произошло здесь.

Глотком красного вина она попыталась смыть горький вкус чая во рту.

— Но король спасся, — сказала она. — Что, если он поплыл на север, где безопаснее и можно сойти на берег?

— Это возможно, — многозначительно произнес он. — Но если его постигнет неудача, нас ждут тяжелые времена. И очень хорошо, что вы не в Слэйнсе.

Грэм, не отрывая головы от подушки, повернулся в мою сторону и полусонным голосом произнес:

— Лорд кто?

— Лорд Гриффин. Если не ошибаюсь, он был на «Солсбери». Старик. Англичанин. Он жил в Сен-Жермене.

— Ах, Гриффин! — Он придвинулся еще ближе ко мне, и его рука легла на мою талию теперь уже знакомым весом. Мне это нравилось, так же, как нравилось, когда его дыхание щекотало мне шею. — И что ты хотела о нем узнать?

— Что случилось с ним после того, как его забрали англичане? Его допрашивали? Обвиняли в участии в заговоре?

— Да. За это и приговорили.

— Ему отрубили голову?

В те времена наказание за измену было одно. Я не понимала, почему этот, в сущности, незначительный факт не идет у меня из головы. Готовясь к работе над романом, я прочитала бесчисленное количество описаний казней и знала, что это не более чем изнанка войн и дворцовых интриг. Однако об этом человеке я не могла думать, не представляя себе старика, сидящего у наклонной стены где-то в чреве «Леопарда» и рассуждающего о том, что ему нечего бояться, что королева Анна никогда…

— Нет, — ворвался в мои мысли Грэм. — Его не казнили. Кое-кто из министров королевы Анны добивался для него смертной казни, но она не стала их слушать. Да, она держала его в заточении, но голову он сохранил и умер от старости.

Это меня обрадовало. Появилась надежда, что он, как и мечтал, провел остаток жизни, любуясь из окна на Лондон. Ну а королю Якову, думала я, разумеется, не суждено было дожить до исполнения своей мечты. Его корабли преследовали вдоль северного побережья, пока плохая погода не заставила их и вовсе отказаться от своих планов и вернуться во Францию. На берегу все те, кто так долго ждал его возвращения, остались ни с чем в преддверии лихолетья, которое пророчил капитан Гордон.

— Грэм?

— Что?

— А кого-нибудь тогда казнили за участие в этом заговоре?

— Не помню такого. — Голос его сделался уже совсем сонным, и, если бы я знала его чуточку хуже, я бы заподозрила, что он «не помнит» специально, чтобы я отстала от него и не донимала вопросами.

— Но ведь англичане переловили всех якобитов и бросили их в тюрьму.

— Да. Большая часть шотландской знати и джентри угодила за решетку. Потом их отправили в цепях в Лондон. На потеху толпе.

Я помолчала, представляя себе это, потом спросила:

— Граф Эрролл тоже был среди них?

Грэм кивнул. Даже это незначительное усилие казалось для него слишком тяжелым, потому что его голос становился все глуше, неразборчивее.

— Говорят, он в плену однажды так вышел из себя, что швырнул какую-то бутылку в графа Маришала и чуть не проломил ему башку.

— Значит, граф Маришал заслужил это чем-то.

Я почувствовала кожей, как прижатый ко мне рот Грэма растянулся в улыбку.

— Защищаешь своих, да?

Как, спрашивается, могла я объяснить ему, что знаю характер графа Эрролла лучше любого историка? Что он для меня был не просто фигуркой на бумаге, а человеком из плоти и крови, которого я прекрасно помнила? Да и все они были такими. Я помнила их лица. Их голоса.

Призадумавшись, я помолчала минуту, а потом тихо позвала, впрочем, не особо надеясь на то, что он меня услышит:

— Грэм…

В ответ он сильнее прижался носом к моей шее и просопел какой-то нечленораздельный звук с вопросительной интонацией.

— А что было с ними, когда они попали в Лондон? То есть я знаю, что потом их освободили, но как это произошло?

Но на этот вопрос ответа не последовало. Я услышала лишь ровный глубокий звук его дыхания. Он заснул. Я какое-то время полежала, думая в темноте, чувствуя на себе приятную успокаивающую тяжесть руки Грэма и тепло Ангуса, разлегшегося у меня на ногах, но вопрос этот не оставлял меня. Был лишь один способ узнать на него ответ.

XIX

В эти дни она редко выходила на улицу. Прошло уже два месяца, и весеннее дыхание согрело колючие морские ветра, но она сидела дома вместе с миссис Малколм, Кирсти и малышкой. Расставалась с ними София только тогда, когда ей становилось уж совсем невмоготу и она понимала, что если сейчас не выйдет из этих стен, не вдохнет свежий воздух, то сойдет с ума. И даже тогда она старалась держаться как можно дальше от главной дороги, помня о том, насколько опасные времена настали.

От мистера Малколма вестей не было, и они ничего не знали о его судьбе. Поначалу казалось, что с каждым днем все больше и больше людей забирали из семей и бросали в тюрьмы. Из единственного письма, которое графиня сумела прислать Софии, было понятно, что на севере положение не лучше. Единственное утешение принесла новость, упомянутая графиней, которую та узнала из послания своего брата, герцога Пертского, пребывавшего в Сен-Жермене. «Мистер Перкинс, — в своей осторожной манере писала графиня, — рассказал мне, что недавно повстречался с вашим мужем, мистером Милтоном, и нашел его вполне оправившимся от болезни. Ему уже не терпится встать и снова заняться делами». Из чего София поняла, что Мори благополучно перебрался через пролив и выздоравливал.

Это известие помогло ей смириться с окружающей ее неизвестностью, точно так же, как вид спящей в колыбельке малютки Анны, такой беззащитной и доверчивой, каждое утро придавал Софии решимости и силы воли продолжать вести себя осторожно ради безопасности дочери.

Сегодня она не стала бы выходить из дому, если бы не заболела горничная миссис Малколм. Кому-то нужно было сходить на рынок за продуктами. Вызвалась Кирсти, но, поскольку она сама совсем недавно переболела той же болезнью и была еще слишком слаба, София не захотела и слышать об этом. Не позволила она пойти за город и миссис Малколм, потому что ее уже дважды останавливали на улице солдаты, искавшие ее мужа.

— Я пойду! — объявила София.

Вышла она затемно, и какое-то время на дороге, кроме нее, не было никого. Видя это, она немного расслабилась, и теперь ничто не мешало ей получать удовольствие от прохладного ветерка, овевающего лицо, и наслаждаться великолепными красками восхода. Было еще совсем рано, когда она дошла до окраины просыпающегося Эдинбурга. Теперь вокруг нее высились дома, но на дороге по-прежнему никого не было.

Поэтому, когда сзади раздался топот копыт и грохот колес, она непроизвольно обернулась, не собираясь прятаться, просто чтобы посмотреть, кто едет.

Это явно была какая-то важная персона, потому что сама карета отличалась дорогой отделкой, а надменный кучер в пышном облачении правил лошадьми такими черными и блестящими, такими стройными и важными, что они даже не покосились на Софию, когда поравнялись с ней.

Изнутри кареты раздался повелительный окрик, и в клубах пыли лошади, пританцовывая, остановились. В окне кареты показалось лицо, которое было Софии знакомо.

— Ба, госпожа Патерсон! — воскликнул мистер Холл, явно удивленный. — Что вы тут делаете? Моя дорогая, прошу вас, садитесь ко мне. Вы не должны бродить одна по этим улицам.

Выходя из дому, она с тревогой думала о том, что кто-нибудь может узнать в ней миссис Милтон из дома мистера Малколма, а это было чревато общением с английскими солдатами и допросами. Ей даже на миг не приходило в голову, что здесь можно повстречать знакомого. Такого затруднительного обстоятельства она не предвидела и теперь немного растерялась, не понимая, как себя вести, но, поскольку отказать священнику, не вызвав у него подозрений, было нельзя, ей оставалось одно — принять приглашение. Она взялась за протянутую руку и ступила в карету.

Оказалось, что священник был не один.

— Вот уж неожиданная радость, — произнес ровный голос герцога Гамильтона.

Облаченный в синий бархат, с новым дорогим париком на голове, ниспадавшим на плечи черными кудряшками, он рассматривал Софию с противоположного сиденья.

Богатый салон кареты вдруг показался ей ужасно тесным, и, опустив лицо, чтобы скрыть беспокойство, она произнесла:

— Ваше сиятельство.

— Куда это вы в такую рань?

— Никуда. Думала сходить на рынок.

Она почувствовала, как его глаза несколько секунд изучающе смотрели на нее, а потом он сказал мистеру Холлу:

— Тогда едем на рынок.

И мистер Холл в свою очередь высунулся из окна и передал приказание кучеру.

Герцог равнодушным голосом произнес:

— Не знал, что графиня в Эдинбурге.

София, понимая, что давно не практиковалась в словесных танцах, сделала осторожный шаг:

— Миледи Эрролл в Слэйнсе, ваше сиятельство.

— Я надеюсь, вы не одна здесь?

— Я гощу у друзей. — И, упреждая дальнейшие расспросы, она подняла взгляд и с самым невинным видом произнесла: — Если бы вы знали, как я рада видеть вас в добром здравии! Мы слышали, что вас забрали англичане, и боялись худшего.

София увидела, что он заколебался, и поняла, что он не устоит перед искушением порисоваться и рассказать о своих приключениях. Она была права.

Он с достоинством кивнул.

— Я тронут вашим участием, моя дорогая. По правде говоря, я бы счел за честь быть плененным и оказаться здесь, перед верными соотечественниками, закованным в цепи за доброе дело короля.

София догадывалась, что за этими красивыми словами не стояло ничего. Ей было известно, что он, проведав, когда молодой король собирается высадиться в Шотландии, заблаговременно удалился в свое имение в Ланкашире. Из письма графини она также знала о том, как посыльный догнал его в дороге с сообщением, что король уже в пути. Герцог вполне мог успеть вернуться к его прибытию, но ловко отказался, сославшись на то, что его возвращение может насторожить англичан, и продолжил путь в Ланкашир, где мог спокойно дожидаться исхода дела, чтобы либо принять сторону молодого Якова, если вторжение пройдет успешно, либо заявить о непричастности, если англичане возьмут верх.

София даже испытала злорадное удовольствие, когда узнала, что англичане его все равно бросили в тюрьму, хотя он, похоже, с присущей ему двуличностью сумел организовать свое освобождение. «Сколько еще чужих жизней, — подумала София, — готов он продать, чтобы спасти свою?»

Когда он закончил драматический рассказ о своем пленении и путешествии в Лондон, София не удержалась и спросила:

— А что остальные пленники? Как они там?

Он посмотрел на нее не без удивления.

— Дорогая моя, разве вы не слышали? Всех уже освободили. Кроме, разумеется, стерлингширских джентри, но им я помочь не в силах, ведь они взялись за оружие, понимаете, начали вооруженное восстание, и мне не удалось убедить англичан отпустить их без допроса, но я уверен, что они пройдут через испытание достойно.

Мистер Холл наклонился к Софии и пояснил:

— Герцог любезно взял на себя переговоры об их освобождении, но англичане не согласились с его доводами.

София восприняла эту новость со смешанным чувством благодарности и глубокого недоверия. Как бы ни радовалась она тому, что граф Эрролл и остальные оказались на свободе и теперь вернутся домой, она не могла отделаться от мысли, что герцог не сделал бы такого доброго и значимого деяния, не преследуя какой-то выгоды для себя. И еще некое внутреннее чувство подсказывало ей, что он не на их стороне.

Карета, гремя колесами по мостовой, остановилась на людной улице. Отовсюду слышались шаги, голоса, крики и звон тысяч колокольчиков.

— Вот и рынок, — сказал герцог.

София, спеша покинуть душную карету и оказаться подальше от неприятного всепроникающего взгляда, подалась к двери так резко, что цепочка у нее на шее выскочила из заколок и выскользнула из-под лифа платья. Серебряное кольцо ярко блеснуло, прежде чем она успела поймать его и спрятать обратно,

Но это не осталось незамеченным.

Бросив взгляд на герцога, она поняла, что он увидел ее кольцо. И хотя никто другой не заметил бы перемены в его лице, София увидела разницу, заметила оживленный интерес в его голосе, когда он сказал:

— Меня призывают неотложные дела, но я пришлю вам карету, чтобы вы могли спокойно вернуться к… своим друзьям. — Последнее слово было выделено интонацией не для нее, но она услышала это, и кровь похолодела у нее в жилах.

Но она, стараясь не подать виду, обычным голосом произнесла:

— Это очень любезно с вашей стороны, ваше сиятельство, но меня встретят, так что в этом нет необходимости.

Герцог задумчиво прищурился.

— Дорогая мисс Патерсон, я настаиваю. Я не могу допустить, чтобы вы, хоть одна, хоть в компании, ходили по этим улицам без надежного защитника. Думаю, мистер Холл согласится пройтись с вами. Если что, он не даст вас в обиду.

Он поймал ее, и она понимала это. Это было видно по улыбке, появившейся у него на лице, когда священник выбрался из кареты, подал ей руку и помог спуститься на мощеную улицу. Глаза герцога, оставшегося в полутьме кареты, походили на глаза какого-то хищного существа, которое загнало жертву в ловушку и могло позволить себе сожрать ее не сразу, а подождать.

— К вашим услугам, госпожа Патерсон, — сказал он и легким кивком дал команду кучеру трогать.

— Ну вот, — промолвил мистер Холл, оценивающе оглядываясь по сторонам, когда черная карета скрылась в толпе. — Так что именно вы хотели купить?

София, прежде чем ответить, с полминуты собирала пустившиеся вскачь мысли. Рынок был со всех сторон окружен большими жилыми домами, отчего и без того небольшое пространство казалось еще более тесным. Верхние этажи зданий отбрасывали тени на грубые камни мостовой, а за их крышами София разглядела строгие очертания Эдинбурского замка, строгим дозорным наблюдавшего за происходящим внизу с вершины большой скалы. Поначалу пути к спасению она не видела.

А потом ее взгляд упал на небольшой прилавок недалеко от них, установленный рядом с узкой щелью между двумя домами, и она улыбнулась.

— Я бы хотела взглянуть вон на те ленты.

— Как пожелаете.

София всегда считала священника хорошим человеком и поэтому даже немного устыдилась того, что собиралась сделать, но без этого было не обойтись. Оставаться здесь и дожидаться возвращения герцога она не могла — кто знает, что он затеял.

Ей вспомнились слова Мори, произнесенные перед расставанием: «Будь осторожна, милая, — предупреждал тот ее. — Он не должен узнать, что ты моя».

«Поздно, — подумала она. — Слишком поздно».

Выражение, появившееся на лице герцога после того, как он увидел кольцо Мори, не оставило сомнений, что он узнал его.

Но узнать о ребенке она ему не позволит.

Они подошли к прилавку, на котором пестрели разложенные в ряды свернутые ленты и рулоны шелка. София осмотрела один рулон, затем взяла другой, а потом как будто случайно столкнула три рулона ленты, которые покатились в разные стороны, оставляя на серых камнях мостовой яркие следы, прямо под ноги прохожим.

— Ах! — воскликнула она, изображая страшное смятение, и принялась извиняться.

— Пустяки, — заверил ее мистер Холл и кинулся помогать торговцам собирать размотавшиеся ленты. — Не волнуйтесь, сейчас мы их соберем.

София выждала еще два неровных вдоха, убедилась, что все достаточно увязли в начавшейся суматохе, потом развернулась, скользнула в заполненную тенью щель между домами и бросилась бежать что было духу. В этом узком проходе стоял невыносимый запах гниющих отбросов, но, к радости Софии, он вывел ее на круто уходящую вниз пустынную улицу. Оттуда она углубилась в лабиринт узких улочек и переулков и наконец вышла на церковное кладбище, обнесенное высокой каменной стеной с воротами. Она бросилась к стене, опустилась на землю и сжалась в комок среди теней.

Выходить на дорогу при дневном свете она не осмелилась, потому что знала: за пределами города ее уже ничто не спасет. Герцог, узнав, что она сбежала, наверняка в первую очередь будет искать ее на этой дороге. Лучше всего было дождаться темноты, а там надеяться на то, что герцог решит, что она либо уже далеко ушла, либо прячется в городе в каком-то надежном месте.

То был самый длинный день в ее жизни. У нее разболелась голова, желудок раздирал когтями голод, пить хотелось нестерпимо, а каждый шаг за каменной стеной заставлял ее сердце сжиматься от страха.

Но в конце концов тени сгустились, звуки из-за стены стали доноситься реже, и она, набрав полную грудь воздуха для храбрости, распрямила затекшие ноги и, осторожно осматриваясь, вышла на улицу.

Потом она мало что могла вспомнить о возвращении домой по открытой дороге, кроме того, что оно было долгим, наполненным темнотой и страхом. Когда она наконец добралась до дома Малколмов, силы почти покинули ее.

Но какая-то часть сил все же осталась. Ее возвращение вызвало настоящий переполох. Кирсти и хозяйка бросились к ней со взволнованными расспросами, но, как они ни уговаривали ее сесть, отдохнуть и рассказать, что с ней случилось, она решительно отказалась.

С трудом переводя дыхание, она сосредоточила взгляд на Кирсти.

— Кто-нибудь приходил?

Кирсти опасливо ответила:

— Нет. А что случилось?

— Нам нужно уезжать. — София посмотрела на миссис Малколм. — Вы сможете в такое время найти для нас лошадей или экипаж?

— Не знаю. Могу попробовать.

— И Анна… — Посмотрев с тревогой на закрытую дверь спальни, София сказала Кирсти: — Нужно укутать ее хорошенько. Ночь будет холодная.

— София, — снова сказала Кирсти, но уже более твердым голосом, — что случилось?

Но она не могла ответить при миссис Малколм и сказала только:

— Здесь для нас больше не безопасно.

— Но…

— Не безопасно, — повторила София и многозначительным взглядом дала Кирсти понять, что сейчас лучше не разговаривать.

Будет лучше, понимала она, не сообщать миссис Малколм подробностей их путешествия: тогда никто не сможет вырвать из нее этих сведений. София и сама не представляла, как им с Кирсти вместе с малышкой удастся перебраться в Слэйнс, она только знала, что это нужно сделать ради Анны.

Они должны вернуться в Слэйнс к графине. «Лишь она одна, — подумала София, — знает, что теперь делать».

Повалил снег. В последний раз зима показала характер перед тем, как сдаться напору весны. Но упрямый ветер сквозь куртку колол мне в грудь ледяными иголками, пока Грэм не встал передо мной, прикрыв от холода, и заботливо, как маленькому ребенку, сдвинул лацканы моей куртки. Он слегка улыбнулся, когда заметил под курткой свою старую полосатую футболку.

— Брату моему лучше в этой футболке не показывайся.

Об этом я не подумала.

— А ничего, что я ее у тебя свистнула?

— Благодаря тебе она за эти выходные послужила больше, чем за несколько последних лет. Да тебе и идет этот цвет.

Между нами понесся очередной комок слипшихся снежинок; Грэм придвинулся еще ближе ко мне и крепко обнял, удобно устроившись подбородком у моего виска.

Странно было проявлять чувства на виду, стоя на автобусной остановке, в двух шагах от других людей. Я привыкла держать в тайне наши отношения, но в Абердине наконец почувствовала, какими они могутбыть. И мне это понравилось.

Грэм уловил перемену моего настроения и посмотрел на меня.

— Что?

— Ничего. Просто… Мне очень понравилось, как мы провели эти дни.

— Тебе не обязательно уезжать.

Тут Грэм показался мне дьяволом-искусителем. Но я устояла.

— Я всем сказала, что вернусь сегодня. Меня ждут. Да и не хочется мне, чтобы твой отец беспокоился. — Я чуть-чуть отстранилась, чтобы видеть его лицо. — Ты же можешь позвонить ему и сказать, где я, верно?

Грэм усмехнулся.

— Отец не такой уж пуританин.

— Пусть даже так. — Я посмотрела на большие часы на столбе. — Что-то автобус опаздывает.

— Ну и что?

— Зачем тебе тут со мной стоять? То есть это, конечно, очень любезно с твоей стороны, мерзнуть тут со мной под снегом, но…

— Ага, и кто в этом виноват? Ты сама не захотела, чтобы я тебя отвез.

— А ты не разрешил мне вызвать такси. Денег у меня хватит.

— Я знаю, что хватит. Но ни один шотландец не позволит своей женщине потратить тридцать фунтов на такси, если можно поехать на автобусе за пять.

Конечно, он просто шутил, и ехать на автобусе было моей идеей, мне нравилось смотреть на людей, сидящих вокруг, но его слова меня зацепили.

— А я, стало быть, твоя женщина?

— Ну да. — Я почувствовала, что его руки сжались чуть крепче, а взгляд потеплел.

— Ты стала моей, — сказал он, — с той самой минуты, когда я увидел тебя впервые.

Трудно было не почувствовать силу воздействия этих слов, пусть даже я сама их написала в сцене прощания Софии и Мори.

— Ты читал мою книгу.

— Нет, — озадаченно произнес он. — С чего ты взяла?

— То, что ты сейчас сказал… Мой персонаж говорит об этом точно так же.

— Твой персонаж… О, черт, забыл! А, нет, это здесь. — Он запустил руку во внутренний карман куртки и вынул длинный конверт. — Вот что я сумел разыскать о семействе Мори. Здесь немного, всего лишь родословная с указанием годов рождения, смерти и браков. Может пригодиться.

Я взяла конверт.

— Спасибо.

— Знаешь, что-то мне расхотелось быть Джоном Мори, — пожаловался Грэм, но как-то неуверенно. — Он…

— Нет, не говори, — прервала я его.

Я наклонилась и спрятала конверт в портфель. Я не желала заранее узнать судьбу Мори, хотя и понимала, что со временем все равно о ней узнаю, и, несомненно, быстрее, чем мне этого хотелось бы.

XX

Лето пришло и, сверкнув благодатным блеском, увяло, как пожухлые осенние листья, которые умерли и опали, оставив мир пронзительно-холодным зимним ветрам до тех пор, пока снова не подкралась весна и не обернулась жаркими летними днями, поблекшими так же быстро. И все это время из Сен-Жермена не было известий о новых планах возвращения короля.

Однако каждый месяц приходили письма герцога Пертского, который уверял сестру, что планы эти обсуждаются ежедневно. Посыльные сновали между Версалем и родовыми замками древних шотландских родов, а сам молодой король Яков, казалось, готовился к предстоящей войне, ибо недавно заявил о своем желании лично вести в бой полки во Фландрии. «Хотя кое-кто полагает, — указывал герцог Пертский в своем последнем письме, доставленном в конце августа, — что прежде, чем он успеет что-либо предпринять, наступит мир».

София была бы рада миру. Разочарование молодого короля значило для нее гораздо меньше, чем тот факт, что Мори вернулся в полк и снова сражается во Фландрии. И каждый день, пока продолжалась война, она не находила себе места от волнения.

Теперь успокоение приходило к ней лишь во снах, когда она могла снова слышать его голос и чувствовать его прикосновение. Меньше двух недель тому назад она проснулась среди ночи, уверенная, что он лежит рядом с ней в кровати. Она чувствовала его тепло.

Она чувствовала его даже после того, как луна выбралась из-за цепких облаков и осветила бледными лучами комнату, чтобы показать ей, что рядом с ней никого.

На следующее утро Кирсти, заметив, что София не выспалась, сказала:

— Тебе нужно побыть с Анной.

И в тот же день, спустившись на шум в гостиную, София увидела сестру Кирсти и ее резвящихся детей. Каштановые кудряшки Анны не отличались по цвету от остальных детских головок, и никто посторонний не подумал бы, что она не из этой семьи.

На самом деле даже сама София уже не чувствовала разницы. Девочка поселилась в доме сестры Кирсти больше года назад, через несколько дней после того, как София вернулась в Слэйнс. Такое решение приняла графиня, и пока что оно спасало Анну, поскольку до сих пор еще никто не узнал, что она ребенок Мори. И никто этого не узнает, пока сестра Кирсти будет о ней заботиться.

— Вот чем хороша уединенная жизнь, — как-то сказала она Софии с улыбкой. — Мои соседи так привыкли, что я каждый год приношу по ребенку, что никому и в голову не пришло, что она может быть не моей.

— Да, но твой муж…

— Сделает все, что скажет графиня, и с радостью. — Она положила ладонь на руку Софии. — Не волнуйся, с нами она в безопасности, обещаю. Мы будем заботиться о ней, пока не вернется твой муж.

И сестра Кирсти держала слово. Месяц за месяцем малышка Анна росла в счастливой, радостной семье. С Софией она виделась часто, но из предосторожности ее научили не называть ее мамой.

Для этого у них еще будет время, в этом София не сомневалась. И хотя она ничего не пожалела бы ради того, чтобы видеть дочь каждый день, потребности Анны значили для нее намного больше, чем собственные, и она была без меры благодарна сестре Кирсти за заботу о ее ребенке.

Во внешности и в характере Анны себя она почти не замечала: глаза, волосы, непоседливость — все у нее было от Мори, и каждый раз, глядя на дочь, она радовалась тому, как совершенно природа воспроизвела его черты в этом маленьком человечке.

Та короткая встреча в гостиной мгновенно подняла ей настроение, на что и рассчитывала Кирсти.

Так и сейчас, спустя две недели, когда она сидела на своем обычном месте среди дюн и наблюдала за веселой игрой детей сестры Кирсти на омытом волнами песчаном изгибе берега, темные мысли Софии улетучились, как тени, бегущие от яркого солнца ранней осени и звуков детского смеха.

Анна была увлечена игрой с огромным мастифом Хьюго, который отбросил внешнюю суровость, чтобы показать свою истинную добрую натуру. Его челюсти осторожно сомкнулись на палке, которую протянула ему Анна.

София до того сосредоточилась на их борьбе, с любопытством гадая, кто кого перетянет, что даже не услышала, как прошуршали по траве юбки, когда к ней на дюну поднялась Кирсти.

— Нечестное состязание. Эта псина слишком сильная для нее.

София улыбнулась, не отрывая глаз от дочери.

— Она все равно победит.

— Да я и не сомневаюсь. Я не сомневаюсь, что ей под силу все, что угодно, — согласилась Кирсти. — Особенно после того, как своими собственными глазами увидела, что она уговорила моего Рори на четвереньках бегать вокруг дома, изображая лошадку. И это Рори, который клялся, что у него нет ни времени, ни желания возиться с детьми.

— Может быть, у него изменились взгляды, — заметила София, — и теперь он хочет завести собственную семью, зажить жизнью, о которой ты так давно мечтаешь?

— Рори? Никогда.

— Не бывает «никогда», — сказала София, и тут неожиданный взрыв смеха заставил ее снова повернуть голову к берегу, где Анна наконец вырвала палку из пасти Хьюго и пустилась бежать вдоль воды.

Ходить она научилась в десять месяцев и теперь, спустя несколько недель тренировки, без труда бежала на маленьких ножках, которые касались блестящего песка так легко, что даже не оставляли следов. София подумала о Мори, как он ходил босиком по берегу и сам был похож на ребенка. Его слова, сказанные в тот день, показались подходящими для этой минуты, и она повторила их Кирсти:

— Невозможно угадать, куда заведет тебя жизнь.

Ладони ее чувствовали прохладу песка. Она зачерпнула пригоршню и позволила крупинкам ручейками ссыпаться между пальцев, пока глаза ее привычно высматривали на горизонте парус. Но на этой широкой синей глади не было ничего, кроме тоненьких, то возникающих, то исчезающих белых полос на гребнях волн, разбивающихся о камни на дальнем конце берега.

Кирсти посмотрела на нее с молчаливым сочувствием.

— Сегодня можем услышать вести из Франции. Графиня получила письмо.

— Да? Когда?

— Когда я выходила.

— Наверняка это очередное послание от его сиятельства герцога Гамильтона, — сухо заметила София.

Начиная с весны, герцог стал часто писать графине. Поначалу он сильно озаботился судьбой Софии, после того как мистер Холл потерял ее на рынке, и спрашивал, не знает ли графиня, где София живет в Эдинбурге, чтобы лично навестить ее и удостовериться, что с ней ничего не случилось. Прочитав его первое письмо, графиня заметила: «Как же он огорчится, когда узнает, что ты вернулась к нам в Слэйнс! Герцог — человек в городе влиятельный, но преследовать вас в нашем доме не осмелится. Сейчас худшее, что он может сделать, — это затаиться, ждать, наблюдать и надеяться, что мы чем-то выдадим планы короля».

После этого герцог принялся слать проникновенные письма, полные заверений в дружбе и верности королю, и каждое из них выводило графиню из себя на целый час, а то и больше.

— Письмо не из Эдинбурга, — сказала Кирсти. — Его принес рыбак, тот самый, который в прошлом месяце принес послание из Сен-Жермена от герцога Пертского. Да и графиня обрадовалась, когда увидела его.

— Это хорошо, — сказала София. — Графиня любит получать письма от своего брата. И настроение у нее поднимается.

У Софии тоже потеплело на душе, и она опять стала просеивать пальцами песок, наблюдая за сестрой Кирсти и детьми. Хыого к этому времени уже вернул себе палку, и снова началась игра, над мерным шелестом волн понеслись раскаты дружного детского хохота.

От перетягивания палки перешли к догонялкам, и Кирсти, не в силах усидеть на месте, сбежала вниз по дюнам и присоединилась к детям. А София, оставшись одна, могла думать лишь о том, как хорошо и легко ей вдруг стало. Она подняла лицо к солнцу и закрыла глаза.

Когда глаза ее открылись, вокруг не произошло никаких перемен. Позже она думала, что в тот миг, наверное, какая-то туча нашла на солнце и по сверкающему морю пробежала тень, но ничего этого она не увидела.

Только на тропинке появилась графиня и направилась к ним.

Графиня так редко появлялась на этой дороге, что София не могла и припомнить, когда такое случилось в последний раз, но об этом она и не задумывалась, наблюдая, как графиня дошла до подножия холма и на секунду остановилась, окруженная со всех сторон качающейся на ветру травой. А потом София увидела, как она сделала глубокий вдох, расправила плечи и продолжила путь с таким видом, будто берег вдруг расширился и перед ней предстала бескрайняя пустыня.

Дойдя до дюны, графиня не стала подниматься, а остановилась внизу, на несколько шагов ниже Софии. Она подняла голову, и лицо у нее было такое же, как у той женщины, которая когда-то давно пришла рассказать Софии, что ее отец и мать уже не вернутся домой.

И тогда она почувствовала, что на нее легла тень, хотя и не видела ее, а внутри огромная пустота в один миг поглотила все остальные чувства. Боясь спрашивать, чтобы не услышать ответ, она молчала.

— Дорогая моя, у меня вести о мистере Мори, — сказала графиня. — Недобрые.

София знала, с чем пришла графиня, и знала, что должна освободить эту милую женщину от тягостной обязанности приносить столь страшные известия, но ею вдруг овладела немота, и все слова оказались где-то далеко-далеко, так что недостать. Она запустила руку в песок и попыталась сосредоточиться на ощущениях, но графиня снова заговорила, очень медленно, как будто сама переживала эту боль.

— Он погиб.

И снова София ничего не сказала.

— Мне так жаль, — прибавила графиня.

София вдруг увидела солнечный свет. Как странно, что солнце еще может светить.

— Как это случилось?

— Было сражение, — промолвила графиня. — У деревни под названием Мальплаке. Страшная битва, так написал в письме брат.

— Мальплаке.

«Нет, все это не по-настоящему, — подумала она. — Далекое место с таким непривычным названием. Не по-настоящему».

Она слышала, как графиня говорит, но слов ее не понимала, да и не старалась понять. Ей достаточно было просто сидеть здесь, чувствовать под руками песок и смотреть на линию, где море сходится с небом и где, казалось, в любое мгновение может показаться белая точка приближающегося паруса.

Волны все так же мягко накатывались на берег и скользили обратно, чайки продолжали висеть, покачиваясь в воздухе, и перекрикиваться пронзительными голосами. Их крики заглушали хохот детей, игравших у воды.

А потом смех Анны зазвучал громче остальных, и в тот же миг что-то будто разорвало Софию изнутри, скомкало ее, как пальцы комкают лист бумаги. Но она стала сопротивляться, попыталась удержать нахлынувшие слезы, да так, что от напряжения у нее задрожали губы, но бесполезно. В глазах все затуманилось, она перестала видеть и далекий горизонт, и графиню, с тоской смотревшую на нее снизу, и первую слезинку, скатившуюся по щеке, она не смогла сдержать так же, как не смогла удержать последнюю песчинку, скользнувшую у нее между пальцев.

И она перестала сдерживаться.

Я не хотела смотреть. Очень не хотела. Но знала, что выбора нет. Конверт все еще лежал там, где я его оставила, на самом углу моего рабочего стола, подальше от меня. Он пролежал там весь день после моего возвращения из Эдинбурга. Из портфеля я достала его только потому, что знала, как буду скучать по Грэму, и мне было приятно посматривать время от времени на слова, написанные его крупным уверенным почерком.

И футболку его я тоже не сняла. Длинный рукав свесился с моей руки, когда я потянулась за конвертом. Поддернув складки обратно к локтю, я взяла конверт и достала бумаги одним решительным движением, словно сорвала бинт, присохший к ране.

Это была не совсем родословная, как выразился Грэм. Родословная начиналась бы с одного имени и уходила бы вглубь по прямой линии. То, что нашел Грэм, для меня имело большую ценность. Мой отец назвал бы это «картой потомков». Начиналась она с самого раннего известного предка и дальше шла по нисходящей, как в схемах английских королевских семейств, которые печатают в начале учебников по истории, где показаны все хитросплетения родственных отношений, дети от каждого брака, кто на ком женился и когда умер.

Род Мори из Аберкарни был довольно разветвленным, и мне пришлось пролистать несколько страниц, чтобы проследить их линию до рождения Джона. Найти его оказалось нетрудно, он был в одном разделе с братом, двенадцатым лэрдом, сестрами, Амелией и Анной, и двумя другими братьями. Я сосредоточила внимание на его имени.

Запись о нем была до боли короткой. Только год смерти и приписка: «Скончался от ран». Сражение, в котором он погиб, не было указано, но я давно уже перестала не доверять своей памяти, и у меня не было сомнения, что Мори был убит под Мальплаке. Для Софии это название мало что говорило, но я его хорошо знала. Я прекрасно помнила яркое, живое описание этой битвы, которое прочитала в биографии герцога Мальборо, написанной его прямым потомком Черчиллем. Я не могла бы по памяти назвать точное количество убитых в тот день, но знала, что вся Европа была шокирована этой бойней. Даже Мальборо, сам опытный воин, был до того поражен количеством жертв, что, как пишет Черчилль, стал другим человеком. Пройдет еще сто лет, прежде чем случится другое настолько же кровопролитное сражение.

Джон Мори был всего лишь одним из тысяч погибших в тот день, а София — всего лишь одной из тысяч жен, в одночасье ставших вдовами, и каких-нибудь полгода назад я могла бы, прочитав такие бумаги, отметить про себя эти факты с беспристрастностью исследователя и больше о них не думать.

Но теперь я так не могла. Я собрала бумаги и аккуратно отложила их в сторону. Пустой экран компьютера терпеливо ждал моего следующего слова, но и его я не могла написать. Пока что. Поэтому я встала и пошла ставить чайник, чтобы сделать кофе.

Ночь уже закончилась. Зимнее солнце нехотя поднималось. В окна лился тусклый свет, который, как туман, расползался серостью по промозглым склонам холма, и были видны белые полосы по краям волн, перекатывавшихся по пустынному серпу берега.

Моему мысленному взору представилась фигура Софии, стоящая на дюне: яркие волосы накрыты шалью, исполненные тоски глаза всматриваются в море.

Даже обернувшись на требовательный свист закипевшего чайника, я все еще видела эти глаза и понимала, что они не дадут мне покоя, пока я не закончу книгу.

XXI

София смотрела на свое бледное отражение в зеркале, пока Кирсти изучала новые платья, недавно доставленные им по указанию графини. Три платья из изумительной ткани, их цена наверняка была ощутима даже для графини, которую поддержка короля ввергла в такие расходы, что, если он в ближайшее время не вернется, семейные долги могли привести этот благородный дом к краху. Но графиня не захотела слушать возражения Софии.

«Мне нужно было заняться твоими нарядами сразу, как ты приехала, — говорила она ей. — Жемчужина может сверкать и в простой раковине, но лучше всего она показывает свою красоту, когда лежит в бархатной коробочке. — Графиня улыбнулась и нежно, по-матерински, провела ладонью по щеке Софии. — Я хочу, чтобы мир увидел, как ярко ты можешь сиять».

Кирсти выбрала серое, с мягким синеватым отливом платье. Воздушная шелковая вещица легко скользнула на нижнее платье, отороченное серебристым кружевом. Кружевные оборки красиво выглянули из-под глубокого выреза, подола и длинных рукавов, пристегнутых пуговицами у локтей Софии.

«И впрямь бархатная коробочка», — подумала она, но, посмотрев на себя в зеркало, решила, что не похожа на жемчужину.

За эти два месяца она высохла, кожа ее побледнела, а глаза ввалились. Она не могла, как полагается, облачиться в траур и даже проявить свое горе на людях. Вот только скорбь была написана у нее на лице, и даже те из домашних, кто ничего не знал о ее утрате, видели, что с госпожой Патерсон творится что-то неладное.

В некоторой степени это было ей даже на руку. Когда стало известно о ее отъезде, многие решили, что она заболела и вынуждена ехать в места с более благоприятным климатом, чем здесь, на северо-востоке.

— Может, все-таки останешься до Рождества? — с надеждой в голосе спросила Кирсти, но София ответила, что не может.

— Лучше ехать, пока не пошел снег, — было ее объяснение. Сказать это было намного проще, чем признаться, что ей стала невыносима сама мысль о празднике надежды и счастья, когда она лишилась и того, и другого. — К тому же, — сказала она Кирсти, — тебе и без меня будет чем заняться теперь, когда Рори наконец опомнился.

Кирсти тут же зарделась.

— Когда свадьба? Вы уже решили?

— Весной. Граф позволил Рори занять коттедж у ручья. Домик маленький, и там все чинить нужно, но Рори думает, что к весне управится.

— Так, значит, у вас все же будет свой дом. — София была счастлива, хотя сердце ее сжималось от мысли о том, что ей придется расстаться со своей лучшей и самой преданной подругой. — Я так рада за вас! Правда!

Кирсти тоже было трудно сдержать чувства.

— Как бы мне хотелось, чтобы ты была на нашей свадьбе!

София заверила ее:

— Я узнаю, как все прошло. Графиня наверняка будет часто писать мне. И еще, — пообещала она, — я пришлю вам самый лучший подарок, который смогу найти в Керкубри.

Кирсти, позабыв о печали, серьезно сдвинула брови.

— Ты все еще собираешься возвращаться туда? Где ты столько выстрадала?

— В Керкубри я не страдала.

Сначала она не собиралась ехать на запад, но, когда графиня начала подыскивать среди друзей и родственников подходящее место, помощь предложила великая герцогиня Гордонская, которая, хотя и была якобитом, пользовалась большим уважением среди западных пресвитериан. Это было идеальное место, и Софии показалось справедливым, что ее жизнь, совершив круг, возвращается на то место, где началась. Она помнила и сам город, и его гавань, куда отец водил ее показывать корабли. Она сказала Кирсти:

— Все мои страдания прошли в доме дяди, не в самом Керкубри, а севернее.

— Но это так далеко!

Кирсти подошла к стоящей перед зеркалом Софии и заметила тоном, который должен был поднять им обеим настроение:

— Надеюсь, что у горничных, которые поедут с тобой, будут достаточно ловкие пальцы, чтобы справиться со всеми этими пуговками.

— Со мной поедут горничные? — удивилась София.

— Да. Графиня тебе целую свиту готовит. Когда будешь проезжать через какой-нибудь город, люди подумают, что едет сама королева. Ну вот, — прибавила она, расстегнув последнюю пуговицу, и им вдруг обеим стало понятно, что это последний раз, когда они стоят вот так вместе в комнате Софии, где они так часто смеялись, разговаривали и делились секретами.

Отвернувшись от зеркала, Кирсти опустила голову.

— Мне нужно приготовить твою одежду. За ней скоро придут.

Старые платья Софии рядом с новыми казались скучными и однообразными, но Кирсти очень аккуратно разложила их на кровати и разгладила складки на ткани. Пальцы ее особенно бережно прошлись по тому платью, которое София надевала чаще всего, — простому, штопаному, некогда бывшему темно-лиловым, но со временем выцветшему и сделавшемуся бледно-лавандовым. София, наблюдая за ней, подумала о том, сколько раз она его надевала и как много воспоминаний было связано с ним. Оно было на ней в тот день, когда она впервые отправилась кататься с Мори и он дал ей свои перчатки, когда она в первый раз увидела его быструю уверенную улыбку, которая навсегда врезалась ей в память и уже никогда не покинет ее.

— Хочешь оставить его себе? — спросила она, и Кирсти в удивлении подняла на нее глаза.

— Я думала, это твое любимое.

— Кому же его оставить, как не дорогой подруге? Вдруг, когда я уеду, оно не даст тебе меня забыть.

Кирсти закусила губу и дрогнувшим голосом пообещала:

— Я не забуду тебя и без него. Каждый раз, когда я смотрю на… — Она замолчала, как будто не хотела бередить еще не зажившую рану. Опустив глаза, Кирсти отложила платье в сторонку и сказала просто: — Спасибо. Я буду беречь его.

София усиленно заморгала, пытаясь сохранить спокойствие.

— И еще кое-что, — сказала она и вытащила из вороха одежды отделанную кружевами ночную рубашку с вышитыми цветами, стебельки которых переплетались.

— Я не возьму, — твердо произнесла Кирсти. — Это был подарок.

— Я знаю. — София провела рукой по лифу, почувствовала его гладкость, вспомнила такое же ощущение на коже, вспомнила, как Мори смотрел на нее, когда она надела эту рубашку в их первую ночь. — Я оставляю ее не для тебя, — медленно проговорила София. — Это для Анны.

А потом, не в силах прямо посмотреть в глаза Кирсти, она опустила взгляд, разгладила красивую рубашку и начала ее аккуратно складывать. Руки ее задрожали.

— Мне больше нечего ей оставить. Я надеюсь, что она никогда не узнает правду и всегда будет думать, что твоя сестра — ее мать, но вдруг… — Горло ее на секунду сжалось, она замолчала, а потом тихо промолвила: — Никому не ведомо, что нас ждет впереди. И если вдруг ей когда-нибудь станет известно, кто она на самом деле, я не хочу, чтобы она думала, будто родилась не в любви, будто я забыла о ней.

— София…

— Когда она вырастет и начнет думать о замужестве, подаришь ее Анне, как когда-то подарила мне, пусть у нее будет хоть что-то на память обо мне. — Она протянула аккуратно сложенную вещь Кирсти. — Пожалуйста.

Кирсти помедлила и взяла невесомую вещь. Когда ее пальцы сомкнулись на ткани, внутри нее как будто что-то сломалось, словно она молчала слишком долго.

— Как ты можешь уезжать? — воскликнула она. — Почему ты не откроешь ей, кто ты?

— Потому что я люблю ее, — просто ответила она. — И я не лишу ее счастья. Она растет в доме твоей сестры, и для нее остальные дети — сестры и братья, а муж твоей сестры — единственный отец, которого она видела. — И это было горше всего, ведь София почувствовала, что у Мори отняли не только жизнь, но и право остаться в памяти своего ребенка. Но София знала, что это неважно, потому что собственная боль для нее не значила ничего, когда речь шла о будущем ее дочери. Пытаясь донести это до Кирсти, она сказала: — Здесь у нее семья, здесь она счастлива. Что я могу дать ей взамен?

— Но ведь семья мистера Мори, если узнает про нее, наверняка сможет дать ей многое.

София задумалась. Она представила кольцо Мори, все еще висевшее у нее на шее, вспомнила его слова о том, что за помощью она может обратиться к его родным. Вспомнила она и полковника Грэйми, который говорил ей, что каждый из рода Мори ради нее пойдет в огонь. Конечно, это распространяется и на ребенка Мори, особенно на ту, что так похожа на отца.

И все же София решила сохранить тайну и не просить помощи в Аберкарни. Да, оказавшись в семье Мори, Анна со временем могла бы занять более видное положение, но…

— Я не отниму у нее единственную семью, которую она знает, — сказала она Кирсти, — не отправлю ее к чужим людям.

— Они ей родственники.

София негромко ответила:

— Это не означает, что ей там будет хорошо. Не забывай, я сама выросла у родственников.

Это напоминание снова заставило их на минуту замолчать.

— Да и потом, — улыбнулась София, — пока она здесь, я буду меньше волноваться. Я же знаю: если что-нибудь случится с твоей сестрой, и графиня, и ты, вы обе будете рядом и поможете Анне, как своему ребенку.

— Да, — сказала Кирсти, часто моргая. — Поможем.

— Нечестно лишать ее этого и обрекать на жизнь без отца, с одной матерью, которая даже не знает, что ждет ее впереди.

— Но ты же молодая, как я, — сказала на это Кирсти. — Ты можешь встретить другого человека и выйти за него.

— Нет, — возразила София мягким, но очень уверенным голосом. Почувствовав кожей тепло, которое исходило от висевшего на груди кольца Мори, она ответила: — Нет. Никогда я не встречу другого мужчину, за которого пожелала бы выйти замуж.

Кирсти, как видно, не хотелось, чтобы подруга теряла надежду.

— Помнишь, когда-то ты мне сказала, что никаких «никогда» не бывает.

София помнила. Но тот день, когда она сказала это, теперь казался таким далеким, и теперь она понимала, что ошиблась. Бывают такие вещи, которые, разрушив, уже нельзя восстановить. Корабль Мори уже никогда не покажется на горизонте, и уже никогда она не проснется от его прикосновения и не услышит, как он позовет ее по имени. Ничто не вернет той жизни, которую обещала его любовь.

«Все это ушло безвозвратно, — подумала она. — Все ушло». Но она заставила себя улыбнуться Кирсти, потому что не хотела, чтобы прощание с подругой оказалось еще печальнее.

Впереди ее ждали другие прощания.

Спустя час в библиотеке она готовила себя к худшему из них. В тот день было пасмурно, и солнце не грело обивку кресел, не оживляло комнату. На окнах темнели замерзшие следы дождя, которым их всю ночь поливал северо-восточный ветер. И хотя дождь уже прекратился, ветер все так же завывал и бросался на стены, а дыхание его было столь холодным, что тепло пламени в камине почти не ощущалось.

Перед камином на столике лежала деревянная доска с рядами замерших в ожидании фигурок, однако взгляд на нее лишь напомнил Софии, что из Франции пока что не пришло никаких известий о полковнике Грэйми; они не знали, числится он среди раненых или погибших под Мальплаке. В памяти возникла его улыбка, и она поскорее отвернулась от доски, провела рукой по золоченым кожаным переплетам на ближайшей книжной полке, по привычке ища книгу, которую за эти годы читала чаще, чем остальные, — томик поновее, «Король Артур, или Британский герой» Драйдена. Уголки страниц, когда-то чистые, теперь потемнели от частого перелистывания, потому что книге этой всегда удавалось каким-то образом приблизить к ней Мори, даже когда их разделяли многие мили.

И книга все еще не утратила эту способность. София, прикоснувшись к ней, почувствовала эту связь, как в прежние времена, а когда она открыла наугад страницу и прочитала несколько строк, они заговорили с ней, как всегда, громко и уверенно, только теперь говорили они не о любви, а о поражении, что больше соответствовало ее нынешнему настроению:

Спускайте флаги, зачехлите барабаны.

Снимаемся, оставим этот берег роковой.

Она услышала, как у нее за спиной тихонько открылась и снова закрылась дверь, а потом отчетливое шуршание юбки возвестило о приближении графини. София, все еще глядя на книгу, заметила:

— Я так часто читала эту пьесу, что должна была запомнить ее не хуже любого актера, но до сих пор нахожу в ней строки, которые меня удивляют.

Подойдя ближе, графиня спросила:

— Что это за пьеса? — Когда она прочитала название, брови ее поползли вверх. — Я подозреваю, моя дорогая, что ты единственная в этом доме, кто взялся читать ее. Если эта книга тебе нравится, бери ее с собой. Это мой тебе подарок.

Будь это любая другая книга, она, скорее всего, стала бы отказываться, но для нее это было так важно, что она только прижала книгу к груди и поблагодарила графиню.

— Не стоит. Знаешь что, бери несколько. — Графиня обвела полки внимательным взглядом. — Герцогиня Гордонская заверила меня, что введет тебя в круг лучших родов Керкубри, но все они камеронцы, страстные пресвитериане, и вряд ли они привычны к такому удовольствию, как чтение. Нет, ты должна взять несколько книг с собой, иначе тебе там нечего будет читать, кроме религиозных трактатов. — Выбрав несколько томов, она сложила их стопкой у шахматной доски. — Эти я добавлю к твоему багажу. Давай и твоего Драйдена сюда положим. — Она протянула руку, и София неохотно передала ей книгу, но сердечно поблагодарила ее.

— О, вы так добры.

— Ты вообразила, что я отправлю тебя в такую даль с пустыми руками? — Опустив глаза, она тщательно, как будто это незначительное действие было очень важным, подровняла стопку книг. — Я полагаю, ты все еще намерена ехать? Я не хочу, чтобы ты думала, будто не можешь остаться. Еще не поздно.

София попыталась улыбнуться.

— Сомневаюсь, что слуги, которые все эти дни готовились к моему отъезду, будут рады, если я передумаю.

— У нас никто не хочет, чтобы ты уезжала. Слуги будут счастливы, если ты останешься в Слэйнсе. — Графиня посмотрела в глаза Софии. — И я тоже.

— Мне бы очень хотелось остаться. — София почувствовала, как в ней просыпается грусть. — Но здесь слишком многое напоминает о нем.

— Понимаю. — Графиня всегда казалась такой строгой, что иногда было легко забыть, что она тоже не так давно потеряла мужа и знала, каково это — жить с воспоминаниями. — Когда-нибудь ты найдешь в них утешение. — Глаза ее были устремлены на опущенное лицо Софии. — Иногда время лечит.

София знала, что это так. Она потеряла родителей и сестру, поэтому понимала, что года притупят боль печали, и все же чувствовала, что потеря Мори ранила ее глубже, чем все остальные утраты разом. Еще никогда она не чувствовала себя такой одинокой, как после его смерти. Она знала, что сама может состариться и умереть, прежде чем притупится боль, которая теперь не оставляла ее.

В коридоре послышались шаги, и в дверь негромко постучали.

— Думаешь, у тебя хватит сил справиться? — спросила графиня.

София закусила губу и кивнула.

— Я должна.

— Моя дорогая, ты не обязана это делать, если для тебя это слишком тяжело. Ребенку еще нет и двух лет, она ничего не запомнит.

То же самое, подумала София, она говорила Мори, когда тот упомянул о своем маленьком племяннике, которого так и не повидал ни разу. Теперь она поняла его ответ. Решительно подняв голову, она спокойным и уверенным голосом произнесла:

— Я запомню ее.

Графиня минуту сосредоточенно смотрела на нее, потом кивнула, пошла к двери, открыла и пропустила в библиотеку сестру Кирсти, которая вела Анну за руку.

Девочка была нарядно одета, как в церковь, с лентами в волосах. В комнату она не вошла, а остановилась у двери и крепко прижалась к сестре Кирсти, которая с виноватым видом посмотрела на Софию.

— Она плохо спала ночью — зубки режутся. Боюсь, сегодня она будет не в духе.

София улыбнулась — коротко, но с пониманием.

— Все мы могли бы быть повеселее.

— Я оставлю ее с тобой ненадолго, если хочешь, но…

— Не нужно. — София покачала головой. — Хватит и того, что я увидела ее. Иди ко мне, давай посидим рядышком.

Они сели там, где она так часто сидела с полковником Грэйми, у камина. Между ними на доске аккуратными рядами выстроились шахматные фигуры, и Анна, похоже, заинтересовалась ими. Сестра Кирсти хотела запретить ей их трогать, но графиня возразила, что ребенок ничего с ними не сделает.

— Фигуры из дерева, их не так-то просто сломать.

«Совсем не так, как настоящие солдаты», — подумала София, и сердце ее вдруг сжалось от тоски. Мори даже не увидит лица своей дочери, не увидит, как она маленькими ручками по очереди поднимает коней и слонов и, рассматривая их, по- отцовски сосредоточенно хмурит бровки.

София наблюдала за ней молча. Несколько последних дней она думала о том, каким должно быть их прощание, даже репетировала, как будет себя вести, что скажет, но теперь, когда минута расставания пришла, все слова стали казаться неуместными и ненужными. Как сказать ребенку, который не знает, что ты — ее мать, что ты любишь ее, что, расставаясь с ней, совершаешь самый мужественный и самый страшный поступок в своей жизни и что ты будешь скучать по ней так, как она и представить себе не может?

«И к чему, — мысленно спросила себя София, — это приведет?» Сердцем она понимала, что графиня была права: Анна еще слишком мала, чтобы ее память сохранила воспоминания об этом дне. Так же верно, как волны и ветер стирают с песка прошлогодние следы, прожитые дни будут менять разум Анны, пока она не забудет Софию.

«И так оно лучше», — решила она, закусив губу, чтобы не дать ей задрожать.

Она погладила мягкие волосы дочери и, кашлянув, чтобы прочистить горло, сказала Анне:

— У тебя такие красивые кудри. Дашь мне один завиток?

Она знала наперед, какой будет ответ: Анна не была жадиной и легко делилась. И действительно, девочка, не задумываясь, кивнула, подошла к ней и подставила голову. София выбрала среди пышных локонов один, незаметный, и осторожно отрезала его ножницами.

— Готово, — сказала София и хотела выпрямиться, но девочка вдруг подняла руки и запустила крохотные пальчики ей в волосы, повторяя ее движения.

Это легкое и такое неожиданное прикосновение заставило Софию закрыть глаза от переполнивших ее чувств.

В это краткое мгновение она ощутила то, что чувствовала тогда, дома у Малколмов, когда впитывала тепло тельца только что родившейся Анны, которая спала с ней в одной кровати, держась одной ручкой за ее волосы, а другой — за серебряное кольцо Мори… И вдруг она поняла, что не сможет сделать то, что должна.

Это несправедливо. Несправедливо! Ей захотелось вернуть Анну, снова сделать ее своей. Только своей и ничьей больше. Она бы сейчас душу продала за то, чтобы вернуться в прошлое и все изменить. Но время не поворотить вспять. А потом, когда боль от этой мысли ножом прошла по всему ее телу, она вдруг услышала голос дочери:

— Мама?

И лезвие ножа впилось еще глубже, потому что София знала: это короткое слово адресовано не ей.

Она судорожно вздохнула и, открыв глаза, не увидела ничего, кроме размытого блеска, потому что их застлали слезы, выдавшие ее слабость.

— Мама? — второй раз позвала Анна сестру Кирсти, и вторая женщина откликнулась неожиданно охрипшим голосом:

— Ты хочешь оставить на память локон госпожи Патерсон?

София сказала:

— Мои волосы не такие красивые, как у тебя. — Но Анна настойчиво потянула ее за волосы. София подняла руку с ножницами и отрезала прядь в том самом месте, за которое так часто держались во сне детские пальчики.

— Да, — сказала сестра Кирсти, когда девочка повернулась и показала ей добычу. — Это очень ценный подарок, и ты будешь хранить его. Давай я сниму вот эту маленькую ленту и разрежу ее пополам. Свяжем ваши локоны, чтобы они не рассыпались. — Поверх головы Анны она посмотрела в глаза Софии. — Я пришлю еще.

Пальцы у Софии дрожали так, что она не смогла завязать ленточку, поэтому она просто сложила ее и вместе с отрезанной прядью завернула в платок.

— Мне больше не нужно.

Другая женщина смотрела на нее с сочувствием и немного растерянно, как будто не зная, чем помочь.

— Если что-нибудь…

— Просто береги ее.

Сестра Кирсти кивнула, и в наступившей тишине обе женщины и графиня посмотрели на Анну, которая, пo-детски не замечая ничего вокруг, снова начала двигать шахматные фигуры на доске.

С почти спокойной улыбкой София спросила ее:

— Какая тебе нравится больше всего, Анна? Какую фигурку выберешь?

Она ожидала, что девочка укажет на коня — лошадиные головы она дольше всего рассматривала — или на ладью в форме башни, но Анна, немного поразмыслив, протянула ей другую фигуру. На ладони ее лежала пешка.

София вспомнила, как полковник Грэйми, обучая ее игре, говорил о пешках: «Этим маленьким человечкам, которые называются пешками, не положено принимать решения. Ходить они могут только на одну клетку вперед, ровной линией одна за другой…»

Опустив взгляд, она увидела фигуры, стоящие на доске в полном беспорядке и лежащие, точно павшие в битве солдаты. Посреди павшего воинства возвышался черноволосый король.

Она снова посмотрела на пешку в руке Анны и едва не расплакалась, хотя улыбка не сошла с ее уст.

— Да, она и у меня любимая.

Забыв обо всем, она наклонилась, обняла Анну, в последний раз прижала к себе и постаралась запомнить ее запах, мягкость ее волос у себя на щеке, ощущение от прикосновения к ней, чтобы хотя бы эти воспоминания скрасили долгие годы пустоты и одиночества, которые ожидали ее. А потом быстро, потому что девочка, растерявшись, начала отодвигаться, София поцеловала Анну в волосы и отпустила ее.

— Все хорошо, милая моя, ступай.

Анна еще секунду постояла на месте, глядя на нее, как будто подозревала, что сейчас опять произойдет что-то ей непонятное. Ее серьезное личико и настороженные глазки в этот миг были до того похожи на Мори, что на Софию нахлынули горькие воспоминания, как будто невидимая рука сжала ее сердце и заставила остановиться. Она порывисто вобрала в себя воздух, и сердце забилось в прежнем ритме.

Как и все теперь должно войти в свой прежний ритм.

Анна все еще не сводила с нее глаз, и София попыталась улыбнуться, но не смогла, и даже голос отказал ей, поэтому она лишь прошептала:

— Ступай. Ступай к маме.

Она не заплакала. Не сейчас. Даже когда девочку уводили и та, обернувшись, бросила на нее последний взгляд, который отныне будет преследовать Софию в снах, она сдержала слезы. Она не заплакала. Только встала и подошла к окну, о которое бился неистовый ветер, ярясь от того, что не может прорваться внутрь. Последние капли вечернего дождя висели на стекле замерзшими слезинками.

Графиня хранила молчание и не сходила со своего места у камина.

— Как видите, — промолвила София, — мое сердце навсегда отдано этому месту. Я уеду, но большая часть меня останется с Анной. Иначе не может быть.

— Как бы ты ни рассталась с ней, все равно так бы и вышло, — сказала графиня. — Я попрощалась по очереди со всеми своими дочерьми. — Голос ее был полон тепла. — А теперь прощаюсь с тобой.

София повернулась и увидела грусть в улыбке старшей женщины.

Графиня прибавила:

— Уверяю тебя, расставаться с ребенком всегда тяжело.

София почувствовала, что под этим ласковым взглядом ее подбородок снова задрожал, и, когда комната превратилась в размытое пятно, она шагнула в объятия графини.

— Дорогая моя… — Графиня прижала ее к себе и погладила по волосам, как будто София была не старше Анны и очень нуждалась в утешении. — Я обещаю, ты выстоишь. Знаешь, кусочки моего сердца разлетелись по всей стране, и я диву даюсь, как у него еще хватает сил поддерживать меня на ногах. Но ведь хватает, — сказала она и чуть-чуть отстранилась от Софии, ровно настолько, чтобы поднять руку и вытереть слезы Софии. — Хватает. И твое сердце тоже найдет в себе силы.

— Откуда вы знаете?

— Я знаю. Ведь это сердце, и оно само решает, что для него лучше. — Глаза графини тоже увлажнились. Она убрала волосы со щеки Софии. — Если твое сердце хочет остаться здесь, в Слэйнсе, пусть. Я позабочусь о нем, — сказала она. — И, даст Бог, я еще дождусь, когда оно приведет тебя обратно.

Глава 17

— Нет. Heт! — возмутилась Джейн. — Нельзя так заканчивать книгу. Это слишком грустно.

Чтобы подчеркнуть значимость своих слов, она грохнула кулаком по последним страницам рукописи на темном деревянном столе нашей кабинки в «Килмарнок армс», да так сильно, что подпрыгнули тарелки.

— Но так все было на самом деле.

— Мне все равно. — Если Джейн что-то пришло в голову, остановить ее уже невозможно, и я даже обрадовалась, что сей час в салоне-баре никого, кроме нас, не было. Как и в любую другую субботу, в обед здесь было полно народу, но потом столы опустели и остались только мы вдвоем. Девушка, которая нас обслуживала, ушла в соседний общий бар, но даже оттуда не доносилось шума, и, судя по звукам шагов на тротуаре, весь Краден Бэй вывалил на улицу. Ветер дул прохладный, но солнышко светило радостно, и с моего места, глядя в окно, можно было подумать, что наступила весна.

— Мало того, что ты убила мужа несчастной девушки, — кипятилась Джейн, — чего я тебе тоже не прошу, так ты еще заставляешь ее бросать ребенка. — Она сокрушенно покачала головой.

— Но, Джейн…

— Это неправильно, — отрубила она. — Мать никогда так не поступит.

— Ох, не знаю. — Мне казалось, что я понимаю доводы Софии, хотя сама не была матерью, но все мои объяснения как будто натыкались на глухую стену. Джейн не собиралась им внимать.

— В любом случае, — добавила она, — это слишком печальный конец. Нужно его изменить.

— Но я не могу.

— Можешь. Верни Мори из Франции. Или из Фландрии, или где он там.

— Но он умер. — Я взяла со стола полученные от Грэма бумаги и показала ей. — Видишь? Вот здесь, на третьей странице. Джон Мори, скончался от ран.

Джейн выдернула у меня из рук бумаги и недоверчиво полистала.

— Они все там, — заверила я ее. — Смотри, и Мори, и его сестры, и брат его матери Патрик Грэйми. Я не могу менять то, что случилось с настоящими людьми, Джейн. Я не могу менять историю.

— Твоя София — не история, — возразила Джейн. — Она не настоящая. Это просто персонаж, твое собственное создание. Наверняка ты найдешь способ сделать так, чтобы она в конце оказалась счастлива. — С непреклонным видом она положила бумаги на стол передо мной. — По меньшей мере можешь попытаться. До сдачи рукописи еще несколько недель. И кстати, — она немного сбавила обороты и взяла кофейную чашку, — что мне сказать, когда меня спросят о твоей следующей книге? Я знаю, ты что-то думала об Италии, но я не помню подробностей.

Мой кофе уже давно остыл в чашке, но я все равно сделала глоток, чтобы не смотреть в глаза Джейн.

— Вообще-то я подумывала остаться на время в Шотландии.

— Неужели? — насторожилась она.

— Понимаешь, у меня появилась идея насчет романа об одном из первых королей Шотландии Якове I. Он правил в начале пятнадцатого века и прожил захватывающую жизнь, полную приключений. И, кстати, умер он тоже необычно — его убили предатели-заговорщики. Об этом есть длинная викторианская поэма, «Трагедия короля» называется. Можно было бы рассказать обо всем этом от имени его жены.

— Ее что, тоже убили? — сухо поинтересовалась Джейн.

— Нет.

— Слава богу. А я уже решила, что у тебя теперь новое веяние — убивать привлекательных персонажей. — Она оценивающе посмотрела на меня поверх чашки. — Впрочем, звучит заманчиво. Издателям это понравится. Шотландия продается.

— Да, ты говорила.

— И я, конечно, буду рада, если ты будешь жить здесь. Ты же, наверное, останешься в Краден Бэе. — Последнее предложение она произнесла как бы мимоходом, как старый опытный рыбак, насаживающий приманку на крючок.

— Мне мой коттедж нравится.

— Да, я знаю, что он тебе нравится. Я просто подумала, для работы тебе было бы полезнее жить поближе к какому-нибудь университету с хорошей библиотекой. — Крючок заплясал совсем рядом. — Например, в Абердине.

Но я не клюнула. А как только я открыла рот, чтобы ответить что-нибудь неопределенное, меня прервал стук в окно. За окном стоял Стюарт. Когда я повернулась, он сверкнул улыбкой, подмигнул и жестом показал, что сейчас зайдет.

Джейн вопросительно повела бровью.

— Друг?

— Нет, сын моего хозяина.

— Да? — По выражению ее лица было понятно, к каким выводам она пришла, и я из вредности не стала спешить ее переубеждать. Тем более, когда Стюарт вошел в салон-бар, оказалось, что он не один. За ним появился Грэм. Снимая куртку, он многозначительно посмотрел на меня, мол, я этого не хотел, и потом, когда я представляла их Джейн, держался в тени брата.

Всем пришлось немного подвинуться, когда Стюарт втиснулся на место рядом со мной и по-хозяйски положил руку на подоконник.

— Кажется, мы с вами однажды разговаривали по телефону, — обратился он к Джейн и, повернувшись ко мне, прибавил: — Когда вы растянули лодыжку, помните?

— Так это были вы? — Джейн решила, что теперь уже точно подцепила рыбку на крючок, и на Грэма, молча сидящего напротив нее, почти перестала обращать внимание.

Грэм понимал, что я делаю. Я видела веселые огоньки, загоревшиеся в его глазах, когда он наблюдал за тем, как с одной стороны ко мне льнул Стюарт, а с другой — Джейн располагалась поудобнее, чтобы начать допрос. Грэм вытянул ногу и прикоснулся к моей ноге. Едва заметный контакт, но все остальное для меня тут же перестало иметь значение.

— Итак, чем вы двое тут занимаетесь? — сказал Стюарт, имея в виду меня с Джейн.

Я ответила:

— Джейн как раз говорила, как ей не нравится окончание моей книги.

Джейн посмотрела на Стюарта.

— Вы ее читали?

— Нет пока что. Это она? — Он придвинул к себе лежащие на столе бумаги. — Не знал, что вы уже закончили.

— Она еще не закончила, — вставила Джейн. Я была не настолько глупа, чтобы начинать спорить по этому поводу. — Финал вышел слишком грустным, так что вам придется помочь мне убедить ее, что окончание у книги должно быть счастливым.

— Могу попробовать, — осклабился он и придвинулся ко мне еще ближе, когда к нам подошла официантка, заметив, что нас стало больше, чтобы убрать пустые тарелки и спросить, не хотим ли мы чего-нибудь выпить.

Мужчины заказали по пиву, я попросила еще кофе, но Джейн подняла руку.

— Нет, я все. Мне нужно возвращаться — обещала Алану быть дома к трем. Это мой муж, — пояснила она Стюарту, потом собрала свои вещи и встала. — Рада была наконец встретиться с вами.

— Взаимно.

— И с вашим братом. Грэм, кажется? — Она наклонилась над столом, чтобы пожать их руки. — Вам понравился торт?

Я такого не ожидала и затаила дыхание — что будет? Но Грэм ничуть не смутился, даже наоборот, засмеялся одними глазами и ответил:

— О да. Очень понравился.

— Я рада. — Она повернулась, чтобы во всей красе явить мне свою торжествующую улыбку. — Я еще позвоню, Кэрри.

В этом я не сомневалась.

— Хорошая женщина, — заметил Стюарт, когда она ушла. Упоминание о торте, похоже, прошло мимо него, или же он попросту посчитал его чем-то незначительным, поскольку оно не имело отношения к нему. Он рассеянно постучал пальцем по бумаге.

— Почему она просила меня убедить вас изменить финал? Что, там все и правда так печально?

— Я убила главного героя.

— Ого.

— А героиню заставила бросить единственного ребенка и уехать.

— Ну, — промолвил Стюарт и отпил пива, — этого достаточно. Позвольте своему герою выжить.

— Не могу. Это реальный исторический персонаж, и умирает он тогда, когда умирает, тут я ничего не могу изменить.

— Тогда книгу нужно закончить до его смерти.

Какой простой выход! И он снял бы многие вопросы, пришлось признать мне, вот только в настоящей жизни не бывает простых выходов.

В этом я лишний раз убедилась через час, когда мы втроем вышли из «Килмарнок армс» и двинулись по улице в сторону гавани. Не сказать, чтобы Стюарт был пьян, но две пинты пива настроили его на беззаботный лад, и, пока мы шли, он положил мне на плечи руку, да так, что никаким вежливым способом снять ее было невозможно. Грэм, отстававший от нас на шаг, похоже, был не против.

Так же он не стал возражать, когда Стюарт сказал, что проводит меня домой.

— Да, идите, — сказал он. — А я к отцу схожу. — Он коротко, но обнадеживающе пожал мне руку. — Увидимся.

Пока пробирались по слякотной тропинке, Стюарт что-то рассказывал мне жизнерадостным тоном, а потом, когда я открыла дверь коттеджа, он вошел за мной следом и принялся оббивать влагу с ботинок, продолжая рассказ:

— И потом я, значит, ему и говорю…

Он замолчал так резко, что я повернулась.

Он стоял в дверях, глядя на мой рабочий стол не мигая. Точнее, не на сам стол, а на стоящий рядом стул. Еще точнее, не на стул, а на наброшенную на его спинку футболку. Старую, синюю с золотыми и красными полосками футболку для игры в регби.

Наконец он перевел взгляд на меня. К моему облегчению, в его глазах я не увидела настоящего сожаления. Были в них лишь разочарование и смирение перед фактом.

— Значит, не я? — спросил он. — И никогда не был я.

Я ответила откровенно:

— Простите.

— Да ничего, — сказал он, махнув рукой, и развернулся, собираясь уходить. — С вашего позволения, пойду бить морду своему братцу.

— Стюарт!

— Не волнуйтесь, все его жизненно важные органы останутся целы.

— Стюарт…

Он уже почти вышел за дверь, но остановился и повернулся.

— И хуже всего то, что мне нечего возразить. Даже я понимаю, что вы выбрали лучшего.

Он улыбнулся, дверь закрылась за ним, и я услышала удаляющиеся шаги на дорожке.

— А разве я тебе не говорил? — наставительно произнес Грэм.

Он в раздумьях над очередным ходом смотрел на шахматную доску, которую я раскопала в глубине одного из буфетов. Эти шахматы были, конечно, не чета тем, которыми играли мои персонажи в библиотеке Слэйнса (сохранились не все фигуры, и мы использовали лакричные пастилки вместо моего слона и его ладьи), но, когда я расставила их на маленьком круглом столике между креслами у камина, получилась похожая картина.

Я посмотрела на Грэма:

— Так с ним точно все будет в порядке?

— Со Стю? Да. Он сегодня вечером едет в Питерхед искать тебе замену в пабах. Ничего с ним не случится.

Он сделал ход конем, и мне пришлось задуматься над ответным ходом. Я не бог весть какой шахматист и потому попыталась отбросить все посторонние мысли, чтобы вспомнить наставления полковника Грэйми. Вдруг какое-нибудь воспоминание направит мою руку.

Грэм ждал.

— Я подумал над твоим затруднением с книгой.

— И?

— Ты говоришь, после смерти Мори его вдове пришлось оставить своего ребенка?

— Верно.

— И расставание неизбежно? Когда мой отец потерял мать, единственное, что удержало его на плаву, это то, что у него были мы со Стюартом. Человек в печали похож на утопающего. Если не за что ухватиться, он теряет надежду и идет на дно.

Я согласилась.

— Но для моей героини все не так просто. — И я, сделав ход, объяснила, как обстоят дела в моем романе.

Его это не переубедило.

— Я бы все равно ребенка забрал.

— Ну, ты же мужчина. Мужчины думают по-другому. А в начале восемнадцатого века одинокой женщине растить ребенка было совсем непросто.

Он обдумал мои доводы, глядя на доску, потом побил ферзем моего конфетного слона, которого затем поднял и съел, продолжая думать.

— И что ты будешь делать, — поинтересовалась я, — когда моя пешка дойдет до конца доски и я потребую слона обратно?

Грэм с нагловатой улыбочкой сказал, жуя пастилку:

— Твоя пешка не пройдет. Тебе шах.

И действительно. Он провернул весьма ловкую комбинацию, и я с первого взгляда даже не увидела, как можно спасти моего короля, но, раз он сказал «шах», а не «мат», я поняла, что надежда есть, что должен быть способ…

— Единственное, что можно сделать, — сказал он, — это дать ей что-нибудь другое.

Я не сразу поняла, что Грэм все еще думает о моей книге, о том, как превратить ее конец в счастливый.

— Дай ей того, кого она сможет любить, — сказал он. — Другого мужчину.

— Она не хочет другого мужчину.

«И это правда», — подумала я. Едва эти слова сорвались с моих уст, я поняла, что все было именно так. И все же не пройдет и года, как София выйдет за моего предка. Я могла только гадать почему.

Возможно, размышляла я, ответ на мой вопрос находится вне стен Слэйнса. Тут мой разум словно прояснился, я сделала один короткий ход, и моя пешка прикрыла короля, открыв одновременно второго слона.

— Шах и мат.

Грэм подался вперед и быстро осмотрел расположение фигур.

— Черт, как ты это сделала?

Я и сама толком не понимала. Но в одном я была уверена: как и Софии, мне придется отправиться в Керкубри, потому что окончание моей истории ждало меня там.

Глава 18

В Керкубри поезда не ходили, поэтому я доехала до Дамфриса, ближайшего к нему города. Выйдя из вагона на платформу, я не знала, чего ожидать. Прозрения? Чего-то наподобие пробуждения памяти? Ведь я оказалась в местах, где София родилась и выросла. Но ничего такого не произошло. Я просто стояла на маленькой станции с живописно уходящими вдаль путями и платформой. Сквозь раскинувшуюся надо мной стеклянную крышу искрилось солнце.

Погода выдалась на славу, в лицо мне пахнуло теплым ветром, когда я отступила в сторону, пропуская женщину, за которой по плитке деловито громыхал чемодан на колесиках.

— Кэрри!

Держа в руке свой чемодан, я повернулась. До этого Росса Макклелланда я не видела ни разу, но за годы у меня в сознании сложился его образ, я представляла его этакой копией моего отца, только постарше, человеком, которого я смогу узнать с первого взгляда, ведь происходили мы от одних предков. Мужчина, который подошел ко мне, был ни капли не похож на то, что я ожидала увидеть. Высокий, крупный, румянец во всю щеку, густые вьющиеся волосы, седая, но сохранившая черноту по краям борода — ни за что в жизни я не узнала бы в нем родственника.

А вот он меня узнал.

— Да, моя жена покупает все ваши книги. Вы выглядите точно так, как ваши фотографии на обложках. Это и весь ваш багаж?

— Да. Как здоровье вашей жены? — спросила я, когда он взял мой чемодан и повел меня к парковке.

— Немного лучше. Это все подагра. В последнее время у нее такие приступы, что ей даже двигаться тяжело. Но сегодня она смогла встать, и утром к ней зашла сестра, так что все хорошо.

На предложение Росса остановиться у него я не согласилась. Он об этом говорил еще в воскресенье, когда я ему звонила, но я знала, что у него больная жена и что им совсем ни к чему еще и гостя у себя принимать, тем более такого, который будет всю ночь работать, ходить по дому, когда все спят, и ложиться под утро. Поэтому я сняла номер в гостинице, и хотя Росс начал возражать, я почувствовала, что для него это стало облегчением.

Точно так же и сейчас, когда он, разговаривая со мной, укладывал чемодан в багажник и усаживал меня в машину, я почувствовала, что он был рад хотя бы на день отвлечься от обязанностей домашней сиделки и поговорить с тем, кто разделяет его увлечение генеалогией.

Он пообещал устроить мне незабываемую экскурсию, и я ее получила.

Дорога из Дамфриса проходила через красивейшие места. Широкие долины перемежались зелеными холмами и темными лесами. Кое-где высокие деревья, растущие вдоль трассы, сходились наверху ветвями, из-за чего дорога становилась похожа на туннель. Я видела пасущихся овец и черных, с широкой белой полосой в форме пояса, коров галловейской породы. Когда мы сделали первую остановку у небольшого кладбища в поле, нас веселым щебетом встретили птицы.

— Вот, смотрите. — Росс указал на маленький покосившийся могильный камень. — Это ваша Анна Мэри Патерсон.

Я присела, чтобы получше рассмотреть камень. Он весь был облеплен лишайником, и годы почти стерли начертанные на нем слова.

Росс сказал:

— Мне, можно сказать, повезло, что я его нашел. Такие старые надгробия редко встретишь, да и на тех практически ничего нельзя разобрать,

Конечно, он был прав. И все же у меня появилось чувство, что я нашла бы эту могилу и без его помощи. Это церковное кладбище что-то всколыхнуло в моей памяти. Поднявшись, я посмотрела вокруг и заметила в отдалении, у деревьев, темное место на земле. Мне вдруг сделалось холодно, как будто я оказалась в тени.

— Там когда-то стоял дом?

Росс не знал, но я уже не сомневалась, что, если мне когда-нибудь повезет найти старинную карту этого места, я увижу, что на этом самом месте раньше стоял дом — дом Джона Драммонда. И мне показалось правильным, что время не пощадило даже эти камни, не оставило и следа от тех злодеяний, которые творились там.

Я прикоснулась к надгробию сестры Софии, и мне сразу сделалось спокойнее.

Наша следующая остановка тоже была в поле.

— Видите, вон там? — Росс указал на гладкое место на берегу реки. — Там была ферма вашего и моего предка, старого Хью Маклеллана. Здесь родились его сыновья, и здесь он умер еще до того, как их отправили в Ирландию к ольстерским шотландцам.

Я знала эту историю. Дэвид Джон Макклелланд (когда и почему они решили поменять написание фамилии, оставалось загадкой) уехал в Ирландию со своим братом Уильямом. Там их следы теряются, и мы снова находим их опять в Шотландии, куда они вернулись, чтобы жениться. Уильям первый нашел себе невесту и решил остаться в Керкубри, чем, наверное, расстроил шотландских поселенцев в Ирландии. Впрочем, прожил он с женой недолго, потому что умер молодым, оставив после себя лишь одного сына, ставшего продолжателем линии, частью которой являлся Росс.

— Хотите увидеть дом, где жил Уильям, когда вернулся из Ирландии?

Уильям не принадлежал к ветви генеалогического древа нашего рода, но Росс был очень рад, что я составила ему компанию, и я согласилась поехать в Керкубри.

Это один из красивейших городков, в которых мне доводилось бывать. Аккуратные домики здесь стоят совсем близко, едва не соприкасаясь стенами. Одни выкрашены нежной желтой или серой краской, другие — розовой или голубой. Есть выбеленные стены, встречаются и вовсе не покрашенные, из красного и темного камня. Но у всех опрятные оконные рамы и дымоходы, накрытые металлическими колпаками.

Хай-стрит, по которой мы ехали, имела необычную L-образную форму. Я заметила на ней несколько магазинов и коммерческих заведений, но почти вся она состояла из жилых домов.

— Здесь всегда так было, — сказал Росс.

Он вез нас мимо старинной городской тюрьмы с башней, увенчанной высоким остроконечным шатром. Мы завернули за угол, где и без того неширокая улица становилась совсем узкой от припаркованных машин; там Росс нашел место, где остановиться, и мы вдвоем вышли.

Интересующий нас дом оказался каменным сооружением с квадратными стенами, втиснутым между соседними, с ярко-зеленой дверью и окнами, которые были открыты навстречу весеннему теплу.

Росс обвел взглядом дом.

— Учтите, я не уверен на все сто, но, судя по письмам, в которых описывалось, где он жил, это именно то место. Жаль, что вы не приехали в прошлом году. Я бы сводил вас внутрь, тогда здесь находилась гостиница. Потом дом купил какой-то парень из Глазго. Художник. Теперь здесь живет много художников.

Я остановилась. Меня обдало ветром, он тронул какие-то потаенные струны у меня внутри. Этого было достаточно, чтобы я достала фотоаппарат и сделала несколько снимков улицы, двери, окон… Особенно вон того дальнего окна. Я сказала Россу:

— Наверное, здесь бывал и Дэвид Макклелланд.

— Да, вполне вероятно.

«Нет, даже более чем вероятно», — подумала я. И потом я пожалела, что тогда не подошла к зеленой двери, не постучала и не попросила художника из Глазго показать мне дом и провести в комнату в дальнем углу, откуда на меня, словно на давнюю знакомую, смотрело похожее на добрый, приветливый глаз окно.

В тот вечер я была как на иголках.

Я хотела угостить Росса ужином, поблагодарить его за то, что повозил меня повсюду, но он отказался.

— Нет, нет, не стоит, — улыбнулся он. — Сестра жены, наверное, уже меня в окно выглядывает. Я и так уже слишком задержался. Но, — добавил он, — мне было очень приятно встретиться с вами, моя дорогая.

Сначала мы пожали руки, а потом обнялись, как старые друзья. Это получилось само собой, и никакой неловкости мы не почувствовали.

— Ой, чуть не забыл, — сказал он и слегка отодвинулся, чтобы засунуть руку в карман. — Я же собирался дать вам каталог.

— Каталог?

— Да. Аукционный каталог. Один такой я на прошлой неделе послал вашему отцу, но подумал, что вы тоже захотите его иметь. Это нью-йоркские Макклелланды, — сказал он. — Том и Клэр.

— Ах да, знаю.

Том был дальним родственником моего отца, и его линия, как и наша, начиналась с Софии и Дэвида. Каким-то образом большинство семейных реликвий собрались у его семьи (наша семейная Библия — единственное исключение), и Том с женой имели привычку, не испытывая ни малейших угрызений совести, продавать эти вещи, дабы поддерживать свой экстравагантный стиль жизни, что очень раздражало отца, потому что часто об этом мы узнавали после торгов.

Я посмотрела на дату на обложке каталога — следующая пятница, и Росс сказал:

— Да, я отправил его вашему отцу, прямо из почтового отделения, как только открыл конверт. Том уже столько раз проделывал такую штуку, что мне приходится идти на шаг впереди, — сказал Росс. — Поэтому я заключил с аукционным домом соглашение, — Каждый раз, принимая что-либо от Макклелландов, они высылают мне свои каталоги.

— Мудро, — улыбнулась я. — Удивительно, что у Тома и Клэр еще осталось что-то на продажу. Я думала, они уже избавились от всего.

— На этот раз у них совсем немного. Пара столов, какие-то украшения. Но я все равно решил, что вам с отцом интересно будет хотя бы увидеть фотографии.

Поблагодарив его, я сунула каталог в сумку.

После ужина я отправилась гулять и просидела около часа на скамейке у церкви Грейфрайарз над гаванью. Гавань выглядела совсем не так, как я ее представляла по описаниям в исторических книгах. Несколько столетий назад великий шотландский патриот Уильям Уоллес якобы уплыл отсюда после поражения у Фолкерка на континент, а его заклятый враг английский король Эдуард I однажды привел в Керкубри свой флот из шестидесяти с лишним кораблей, поэтому я представляла себе гавань, похожую на те, которые бывают в прибрежных городах, но все выглядело не так. Здесь был обычный речной берег с длинным узким причалом для лодок. В отлив эти лодки, наверное, просто садятся на илистое дно, а судам покрупнее приходится стоять на якоре на середине реки, там, где поглубже.

И все же, глядя на воду, я без труда представляла себе парусники, прибывающие сюда, чтобы переждать шторм или разгрузиться. Город переменился с тех времен. Электростанции справа от меня и моста, перекинувшегося через речную луку, тогда здесь быть не могло, но я чувствовала, что, если не обращать внимания на эти новшества, я вижу то, что видела бы София, если бы сидела под этими деревьями три сотни лет назад и смотрела на реку Ди. Противоположный берег с зелеными холмами, мирно поднимающимися из еще более густой зелени леса за белой фермой, и маленькой, плывущей по течению лодкой, казалось, заснул умиротворенным сном.

Насчет церкви у меня за спиной я сомневалась — Росс рассказал, что в восемнадцатом веке ее перестроили, но вздымающийся над ней замок наверняка был знаком Софии. Это был замок Маклеллан, названный в честь нашей семьи. Правда, нам пока не удалось найти какие-либо документы, подтверждающие связь между нашими Макклелландами и человеком, этот замок построившим. Замок повторил печальную судьбу Слэйнса — с него были сняты крыши, после чего он начал разрушаться. Однако, несмотря на то что крыши замка Маклеллан были сняты за двести лет до того, как такому же унижению подвергся Слэйнс, он сохранился на удивление хорошо.

Росс показал мне его во время нашей экскурсии. Мы обошли его кругом по чистой гравийной дорожке, проложенной между идеально ровным газоном и клумбами, чтобы посмотреть на гербы, высеченные над главным входом. Признаюсь, я тогда почти не слушала его рассказ, отметила только про себя, что это были гербы лэрда и его второй жены, с которой он, судя по всему, прожил счастливую жизнь, что натолкнуло меня на мысли о повторных браках.

И в этом, я знала, заключалась моя главная загвоздка.

Мне нужно было каким-то образом снова выдать замуж Софию, что она сделала в реальной жизни, но я не могла представить, как София могла быть счастлива не с Мори, а с кем-то другим. Я боялась, что, когда начну писать, выяснится, что она не быласчастлива со своим вторым мужем, что она вышла за моего предка, только чтобы обезопасить свою жизнь, или чтобы выбраться из Керкубри, или преследуя какие-то другие практические цели. Я боялась, что, начав писать об этом, увязну и так и не смогу придумать счастливый конец. Я не могла менять то, что случилось в действительности. Даже ради того, чтобы ублажить Джейн.

Просто-напросто это выглядело бы неправдоподобно.

Вот почему я сейчас беспокойно расхаживала по комнате, не в силах заставить себя приняться за работу. До сих пор у меня не случалось творческих кризисов, но иногда, когда я приближалась к сцене, которая мне не нравилась, мне было трудно приступить, и соединить Софию с Дэвидом было даже тяжелее, чем убить Мори. Мое подсознание, догадываясь, что нам предстоит, искало любой повод, чтобы оттянуть начало работы.

Какая-то часть меня порывалась просто выключить ноутбук, лечь спать и выбросить беспокойные мысли из головы, и я, пожалуй, так и поступила бы, если бы у меня в голове вдруг не зазвучал голос Софии, тихий, но настойчивый.

Она уже произносила раньше эти слова, когда, покидая Слэйнс, прощалась с Кирсти. И хотя в тот раз она говорила о своем детстве, я верила, что в этой комнате, здесь, в этом месте, ее слова означали нечто большее. Они были подобны легкому толчку в плечо, как будто кто-то побуждал меня браться за работу.

«В Керкубри я не страдала», — напомнила она мне.

«И что мне остается делать, — подумала я, — кроме как поверить ей на слово?»

XXII

После первого месяца София перестала считать дни, все равно они почти не отличались друг от друга и были наполненными одними и теми же однообразными, скучными событиями: молитва, шитье, рассудительные беседы. Лишь воскресенья выбивались из их череды, ибо для Софии, впервые оказавшейся среди пресвитериан, они стали довольно утомительными: ранний подъем для молитв, в десять — поход в церковь, короткий отдых дома со скудным обедом из хлеба и яиц, чтобы в два часа снова быть в церкви, где нужно было весь день слушать проповеди. После этого она так уставала, что не получала никакого удовольствия от позднего ужина и даже не могла принимать полноценного участия в вечерних молитвах и последующем пении, после которых она наконец могла подняться в свою спальню.

Графиня Эрролл, хотя и была женщиной набожной, воскресенья проводила в истинно епископальных традициях: за утренней службой следовал богатый обед, такой, что стол ломился от яств, и у всех обедавших возникало желание провести остаток дня в ленивом безделье.

Именно по воскресеньям София скучала по жизни в Слэйнсе больше всего, и хотя Керры, обитатели дома, в котором она сейчас жила, были с нею очень добры и приветливы, по воскресеньям ее охватывала грусть. Как она ни пыталась скрыть это, ее чувства, наверное, проступили у нее на лице, когда она присоединилась к семейству, поглощающему за столом холодный обед, потому что миссис Керр долго наблюдала за ней и наконец сказала:

— София, я боюсь, что после жизни на севере тебе у нас совсем скучно. Мне рассказывали, что граф Эрролл и его мать люди весьма деятельные.

Софии нравилась миссис Керр, женщина с приятным лицом, почти на десять лет моложе своего мужа. Мистер Керр же, человек мягкий и учтивый, часто пребывал в мрачном расположении духа, что, впрочем, пока еще не передалось его жене, и поэтому на ее лице улыбка появлялась чаще. В отличие от матери ее мужа, миссис Керр старшей, которая, хотя временами и являла удивительную остроту разума, в целом на мир смотрела без одобрения.

Старшая из женщин, не поднимая глаз, промолвила:

— Думаю, госпожа Патерсон, как любая порядочная женщина, рада покою после столь долгого и мучительного пребывания в таком доме, как Слэйнс.

— Мама! — укоризненно вставил ее сын.

— Не указывай мне, мой мальчик. Ты ведь прекрасно знаешь мое мнение об этой безрассудной идее вернуть короля и о тех, кто продолжает в это верить. И о тебе в том числе, — попрекнула она сына и так выразительно посмотрела на него, что тот сник. — Запомни мои слова, сейчас он может пообещать, что не станет вмешиваться в нашу религию, но как только его нога ступит на шотландскую землю, он запоет по-другому. Он папист, а папистам нет веры.

Мистер Керр заметил, что скорее поверит паписту, чем англичанину.

— Смотри, как бы потом не пожалеть, — отрезала его мать и повернулась к Софии. — А что выдумаете об этом, госпожа Патерсон?

Но София прожила в кругу этой семьи уже три месяца, и заманить в ловушку ее было не так-то просто.

— Боюсь, что я слишком мало встречалась с папистами. А с англичанами и подавно.

Старшая миссис Керр, не удержавшись, поджала губы, что выдало ее неудовольствие.

— Что ж, значит, вам повезло. — Впрочем, на Софию она посмотрела с интересом. — Скажите, а как вы попали в Слэйнс? Герцогиня Гордонская рассказывала, что вы родом из наших краев и выросли недалеко от Керкубри. Что же заставило вас так далеко уехать от дома?

— Я родственница графини Эрролл. — София произнесла это с гордостью и, несмотря на усталость, даже расправила плечи и спину. — И приехала туда по ее приглашению.

— Вот оно что. А почему вы вернулись?

София ощутила ставшую уже знакомой тянущую боль в сердце. Хорошо, что она научилась не подавать виду. Ложь далась легко:

— Я решила, что уже достаточно времени провела на севере.

Мистер Керр кивнул.

— Кажется, я припоминаю, что герцогиня Гордонская говорила, будто вы захотели вернуться в родные места.

Младшая миссис Керр задумалась.

— А герцогиня не папистка?

— Герцогиня Гордонская, — строго произнесла ее свекровь, — женщина выдающаяся, и в душе, я уверена, она — пресвитерианка.

София после приезда часто слышала о герцогине. Она не забыла, что полковник Хук тоже упоминал о том, что переписывается с ней. Герцогиня, несмотря на свою католическую веру, заслужила доверие и немалое уважение великих вождей западных графств, этих пламенных пресвитерианцев, которые ненавидели унию не меньше якобитов и подумывали о том, чтобы присоединить свои силы к борьбе за шотландскую корону против англичан. Живя в Эдинбурге, она исполняла роль посредника, хотя прекрасно знала, что за ней пристально следят шпионы королевы Анны и гораздо менее заметные люди герцога Гамильтона.

Герцогу, как со временем узнала София, пресвитерианцы не доверяли не меньше якобитов, поскольку именно он удержал их от восстания против унии, когда это могло принести пользу. Еще ей говорили, что однажды он отправил к ним свое доверенное лицо, чтобы убедить западных вождей отдать корону не Якову, а ему, поскольку только он мог защитить их интересы.

Ходили слухи, что он постоянно обращает взгляд на запад и что в этом графстве полно его шпионов, но он не осмелится сунуться сюда, пока народ настроен против него. София знала, что в Керкубри она в безопасности. Да и потом, после смерти Мори она скорее всего перестала иметь какую-то ценность для герцога.

Мистер Керр, сидевший во главе стола, начал отрезать второй кусок мяса, когда младшая миссис Керр решила сменить тему.

— Вы видели вдову Макклелланд в церкви? Она уже сняла траур.

Ее муж пожал плечами.

— Да. Уже ведь почти год прошел.

Его жена ответила:

— Я думаю, тут скорее дело в том, что вернулся брат ее мужа. Его-то сегодня в церкви не было.

Мистер Керр ответил, что не высматривал этого человека в церкви, потому что не знает его.

— Мне сказали, что ему нездоровится.

София понимала, что мистер Керр пытается не дать разговору превратиться в пересказ сплетен, но бесполезно. У его жены в глазах загорелся тот особенный огонь, который появляется у людей, когда они обсуждают поступки других.

— А я слышала, он был достаточно здоров, чтобы велеть миссис Робинсон не совать нос не в свое дело.

Старшая миссис Керр заинтересовалась:

— Неужели? И когда это было?

— Два дня назад или три, не помню. Но мне сказали, что миссис Робинсон наведалась к вдове Макклелланд, дабы указать на то, что порядочная женщина не должна держать в доме мужчину, хоть родственника, хоть нет.

— Да уж, — хмыкнула старшая женщина. — Это она от зависти. Я не припомню, чтобы миссис Робинсон когда-нибудь держала у себя дома мужчину, кроме ее мужа, а он разве мужчина? Так, одно название.

София незаметно улыбнулась, когда мистер Керр укоризненно промолвил: «Мама!», а та лишь отмахнулась и продолжила:

— Значит, мистер Макклелланд… А имя у него есть?

— Кажется, Дэвид, — сказала младшая миссис Керр.

— И, выходит, Дэвид Макклелланд не обрадовался подобному совету?

— Нет. — Младшая женщина тоже улыбнулась. — Мне сказали, что он совсем не похож на брата, не так красив и совсем не так обходителен. Он за словом в карман не полез и ответил миссис Робинсон напрямик, что, мол, грех в поступках его невестки может увидеть только тот, кто сам грешен.

У старшей из женщин дрогнули губы.

— Так и сказал?

— Да. И предложил ей идти своей дорогой.

— Друзьями им теперь не быть, — вынесла суровый приговор миссис Керр. — Хотя, признаюсь, мне его ответ пришелся по душе. Люблю мужчин, которые защищают женскую честь от тех, кому не терпится ее запятнать. Но, — прибавила она, — при возможности как-нибудь осторожно напомните молодой вдове Макклелланд, чтобы она все же следила за своим видом. Снимать траур еще рано. Жена должна оплакать мужа, как подобает.

У Софии вновь сжалось горло. Еда, оставшаяся на ее тарелке, потеряла привлекательность и вкус. Она попыталась что-то съесть, но попытка эта была такой вымученной, что даже мистер Керр это заметил.

— Что с вами, госпожа Патерсон? Вы нездоровы?

Она прикрыла ладонью глаза.

— Ужасно разболелась голова. Простите. — Она встала из-за стола и пошла наверх.

В тот день ее не заставили идти в церковь. Она слышала, как уходили другие, когда лежала в кровати с сухими глазами и горевала единственным доступным ей способом — с собой наедине. И тут ее скорбь была потревожена стуком в дверь.

София безучастно ответила:

— Войдите.

Появившаяся горничная, хоть и была молода, в манере держаться не имела ничего общего с Кирсти: все время смотрела в пол и явно не хотела лишний раз вступать в разговор. Среди здешних слуг не было никого, с кем София могла бы завести дружбу, все они держались лишь друг друга. София часто скучала по смеху Кирсти, по их прогулкам, по разговорам, по доверию. Кирсти сейчас подняла бы ей настроение, распахнула бы занавески, чтобы впустить солнечный свет, но горничная, шагнув в комнату, остановилась, уткнулась взглядом в пол и сказала:

— Прошу прощения, госпожа Патерсон, к вам пришли.

София, не поворачивая головы, ответила:

— Извинитесь от меня и передайте, что я нездорова.

Наверняка, решила она, это кто-то из набожных соседей заметил, что ее нет в церкви, и решил узнать причину. За эти месяцы кто только к ней не являлся, всем хотелось посмотреть на молодую незнакомку, которая долго жила среди якобитов. Как и молодую вдову Макклелланд, Софию засыпали советами о том, как ей должно вести себя. Она слушала, улыбалась и молчала. Но сейчас она была не в настроении для поучений.

Однако горничная не ушла.

— Я так и сказала ему, но он, кажется, уверен, что вы захотите его принять. Он назвался вашим родственником.

Тут София повернулась, потому что не могла представить, кто бы это мог быть.

— Он представился?

— Нет.

Нахмурившись, София медленно поднялась и разгладила платье. Спускаясь по лестнице, она услышала неспешные шаги мужчины в сапогах: кто-то ходил по передней. Дверь в переднюю была оставлена раскрытой настежь либо самим гостем, либо, что более вероятно, горничной (в доме ведь не было никого, кто мог бы сопроводить Софию), однако, из-за того, что незнакомец отошел к камину, она не могла его, увидеть, пока не вошла в комнату.

Он стоял спиной к ней, чуть склонив голову набок, и рассматривал висевшую на стене миниатюру; его поза и повадки делали его до того похожим на Мори, что память на миг заставила замереть ее сердце, прежде чем София поняла, кто перед ней. Она издала радостный крик и, когда полковник Грэйми обернулся, бросилась к нему через всю комнату обниматься.

Слова были не нужны. Не было нужды говорить вслух о горе или сочувствии. Молчание было красноречивее любых слов. Упав в его крепкие объятия, она прижалась щекой к его плечу.

— Я так боялась, что вас убили, — прошептала София.

— Милая. — Голос его дрогнул, как будто он был глубоко тронут ее заботой. — Разве я не говорил тебе, что буду беречься? — Он прижал ее к себе покрепче, а потом чуть-чуть отодвинул, чтобы рассмотреть получше. — Горничная сказала, вы нездоровы?

София обернулась. Молчаливая служанка все еще стояла в дверях, и София, зная, что обо всем, что произойдет в этой комнате, будет доложено Керрам, попыталась успокоиться.

— Все хорошо, можете идти, — сказала она горничной. — Это мой дядя из Пертшира.

Девушка с поклоном удалилась, и София, повернувшись к полковнику Грэйми, увидела, что он улыбается.

— Ловко, — прокомментировал он. — Хотя, прежде чем она ушла, можно было попросить ее принести мне выпить. У меня с утра во рту ни росинки не было. А путь из Пертшира неблизкий.

— Вы что, действительно оттуда?

Он покачал головой.

— Нет, милая, я добирался сюда из Бреста. В прошлую субботу приплыл в гавань Керкубри.

— Так вы здесь уже целую неделю! — поразилась София.

— Я бы к вам раньше зашел, да заболел во время плавания, и хворь меня все никак не отпускала. Не хотел ее вам передать. Да и потом, чертовски сложно оказалось застать вас дома одну. То-то я обрадовался, когда увидел, как остальные пошли в церковь без вас. Я сказал себе: «пора» и зашел.

София все еще не могла окончательно поверить, что он стоит рядом с ней. Она села и жестом пригласила его сделать то же самое, потом сказала:

— Позавчера я получила письмо от графини, и она ни словом не упоминает о вашем приезде.

— Да, — сказал полковник и сел на стул рядом с ней. — Наверное, ей не сказали об этом. Мало кто знает, что я в Шотландии.

— Но как вы узнали, что я не в Слэйнсе, а здесь, в Керкубри?

Отвечал он под стать ей, тихо, голосом, которого нельзя было услышать за стенами комнаты.

— Мне не графиня рассказала, где найти вас, а сама королева в Сен-Жермене.

— Королева? — Она ошеломленно покачала головой. — Но…

— Видно, какая-то птичка напела ей про вас с Джоном, а она всегда жаловала его и потому решила озаботиться вашей судьбой. Это она привезла вас в Керкубри.

— Нет. — Это звучало слишком невероятно. — Герцогиня Гордонская нашла для меня это место.

— Да. А кого слушает герцогиня Гордонская? — терпеливо произнес полковник. — Когда вы надумали уехать из Слэйнса, графиня написала брату, а уж брат ее сообщил королеве, тогда она и попросила герцогиню подыскать вам здесь подходящий дом. — Он подождал, пока она осмыслила услышанное, и продолжил: — Поэтому, когда король решил меня отправить сюда и об этом узнала королева, она и сообщила мне, где вас искать.

София снова растерялась.

— Король отправил вас сюда?

— Да. — Он прислонился к спинке стула, но голоса не повысил. — Личным приказом.

— Но зачем?

— Я здесь, чтобы охранять шпиона.

— Шпиона. — Ей не понравилось это слово. — Такого, как капитан Огилви?

— Нет, милая. Этот человек рискует своей жизнью ради нас и имеет право на мою защиту. Даже нуждается в ней, потому как, хоть пресвитериане и говорят, что приняли сторону короля Якова, они не обрадуются, если узнают, что один из них сделался якобитом и шпионит за ними.

София вспомнила, какое выражение появилось на лице старшей миссис Керр, когда она заговорила о короле Якове. Она знала, что многие здесь настроены так же.

— Так, значит, вас послали охранять его.

— Да. Покуда он не уедет в Ирландию, в Ольстер, потому что там королю нужны глаза, уши и подвешенный язык, чтобы склонять людей на его сторону. Там я буду не нужен. Но нам придется подождать какое-то время, потому что хворь, скрутившая меня по пути из Франции, одолела его еще сильнее. Он пока что слишком слаб, чтобы путешествовать.

Тут в памяти Софии что-то щелкнуло, забрезжила какая-то связь между только что услышанным и тем, что мистер Керр говорил сегодня за обеденным столом, о человеке, который недавно объявился в Керкубри и заболел.

— А этот ваш шпион, — с улыбкой проронила она, — его, часом, зовут не Макклелланд?

По выражению его лица она поняла, что не ошиблась.

— Дьявол, как вы узнали?

— Обитатели этого дома небезразличны к делам соседей. А ваш Макклелланд, поселившись у своей невестки, дал им повод для пересудов. Я слышала, он хоть и болен, успел постоять за ее честь.

Полковник усмехнулся.

— Я почему-то не удивлен. Она славная женщина. Согласилась принять его, несмотря на то, что они никогда не встречались и она сама едва сводит концы с концами. У нее ведь маленький ребенок, которого тоже надо кормить и одевать. А кто посягал на ее честь?

— Одна женщина строгих нравов.

— Тогда он, наверное, обошелся без грубостей, но, будь на ее месте мужчина, дело бы закончилось поединком, в этом нет сомнения. — Он бросил на Софию проницательный взгляд. — Вы уже встречались с ним?

— Нет.

— Тогда, позвольте, я расскажу вам немного о Дэвиде Макклелланде. Родом он из Керкубри или из его окрестностей. Когда они с братом были еще совсем детьми, их отец заболел и умер. Их отправили в Ирландию, где у них родня. Старший брат Дэвида устроился подмастерьем к меднику, выучился и начал свое дело. Несколько лет назад он вернулся в родные края. Но Дэвид, — веско сказал полковник, — парень совсем другого склада. У него сердце лежит к приключениям, и потому он записался в Королевский ирландский полк и отправился воевать во Фландрию. Это наши противники. Я пару раз видел его на поле боя.

София задумалась и опустила глаза на свои переплетенные пальцы.

— Он был у Мальплаке? — тихо спросила она.

— Был. — София почувствовала на лице его взгляд. — Но ни один человек из тех, кто сражался у Мальплаке, не остался прежним, и Дэвида Макклелланда этот день изменил сильнее, чем остальных.

Она коротко кивнула. За прошедшие месяцы она слышала много рассказов об этом сражении, немало сообщений появилось в газетах и потом живо обсуждалось в гостиных этого дома, поэтому ей было известно, что даже самые бывалые солдаты не могли припомнить другой столь же кровопролитной и жестокой битвы. Хотя София, возможно, и чувствовала обиду из-за того, что Дэвид Макклелланд сражался не с Мори, а на стороне его противников, она понимала, что любой человек, прошедший через этот ужас, заслуживает сочувствия.

Полковник Грэйми тем временем продолжал:

— Он был тяжело ранен и не смог продолжать служить в своем полку, а после этого поступил на службу королю Якову и вел себя так, что никто не осмелился бы усомниться в его преданности.

Ей вспомнились прошлые предательства, которые коснулись ее и Мори.

— Вы уверены, что ему можно доверять?

— Да, милая. Как себе. — Он все еще сверлил ее взглядом. — Я хочу, чтобы вы встретились. Пойдете со мной?

— Что, сейчас? — Она машинально посмотрела на открытую дверь. — Как же я пойду, если все считают, что у меня болит голова? Это неразумно.

У глаз полковника проступили веселые морщинки.

— Вы и раньше совершали неразумные поступки, и ничего, выжили. Пойдем, ваши хозяева вернутся из церкви через два часа, а слугам можете сказать, что решили подышать свежим воздухом со своим дядей, и это самая что ни на есть чистая правда. — Ей был знаком этот взгляд, полковник Грэйми как будто бросал ей вызов, зная, что он будет принят. — Моя матушка всегда говорила, что лучшее лекарство от головной боли — прогулка на свежем воздухе. Так им и скажите.

— Хорошо. Я пойду. — Подбородок ее гордо приподнялся, как в былые времена, и она кивнула.

— Вот и молодец.

На улице она накинула просторный капюшон, который скрыл ее лицо, хотя на Хай-стрит не было ни души. В это воскресенье здесь царила тишь, поскольку все население городка, включая, скорее всего, и вдову Макклелланд, отправилось в церковь. Она спросила:

— А у Дэвида Макклелланда другой родни в Керкубри нет?

— Нет. Теперь нет. Как и в Ирландии — все, кто у него был, умерли.

— Значит, он одинок. — Она знала, каково это, и подумала, что ему, наверное, тяжело было вернуться сюда после ранения, после болезни, когда он так долго жил среди чужих людей.

Полковник как будто прочитал ее мысли.

— Вы с ним очень похожи, — сказал он. — Вам обязательно нужно встретиться. — Они дошли до поворота Хай-стрит, где на пустой рыночной площади одиноко возвышался старый каменный крест.

София засомневалась:

— А что, если он не захочет принимать гостей?

Но полковник Грэйми был более чем уверен, что Дэвид будет рад разнообразить свой досуг.

— Он не из тех людей, которые могут долго валяться в кровати. Он скуки на дух не переносит. Сам я, конечно, собеседник хоть куда, и все же, подозреваю, что за эти недели он от меня порядком устал.

Она улыбнулась, но потом опять посерьезнела.

— Он уже оправился от ран?

Полковник пожал плечами.

— Его хромота останется с ним до конца жизни — он ведь едва не лишился ноги. К тому же ему прострелили грудь под самым сердцем, из-за чего у него так ослабели легкие, что болезнь, которая на нас свалилась на корабле, чуть не доконала его. Но, в общем, можно сказать, что ему повезло. Многие, кто получил такие рамы у Мальплаке, не выжили. — После этих слов он тоже замолчал.

Идти пришлось недалеко. Они оказались у каменного дома с квадратными стенами, зажатого между такими же соседними. Окна здания были открыты нараспашку, впуская теплый весенний воздух.

— Возможно, он спит, — предупредил полковник, когда они вошли, и София остановилась за его спиной, когда он постучал в дверь передней. Последовал быстрый односложный ответ, который София не разобрала, и полковник широко открыл дверь, пропуская ее внутрь.

В комнате царил полумрак — занавески были лишь немного приоткрыты, как будто здесь были не рады дневному свету. Человек, к которому они пришли, стоял у окна, к ним спиной, так что София смогла рассмотреть лишь его уверенно расставленные ноги, плечи и каштановые волосы, собранные на затылке над воротником рубашки. Сюртука на нем не было, лишь брюки и ботинки, и в своей белоснежной рубашке он стоял неподвижно, точно призрак, единственное светлое пятно в погруженной во мрак комнате.

Не поворачивая головы, он снова заговорил хрипловатым после болезни голосом:

— Ты ее видел? Она выздоровела?

— Теперь уж точно выздоровеет, — тихо проронил полковник, вышел в коридор и осторожно закрыл за собой дверь.

София остановилась как вкопанная. Она не могла поверить своим глазам.

А потом он повернулся, и это уже был не призрак, а человек из плоти и крови, живой человек. Глаза с темными кругами под ними просияли, он в два шага пересек комнату и заключил ее в объятия. Прикосновения его были такими же нежными, как в их первую ночь, и такими же страстными, как в минуту расставания.

Она все еще не могла ни слова вымолвить, ни пошевелиться, даже когда он взял ее лицо в ладони, вытер слезы с ее щек, сам судорожно вздохнул и голосом, который она уже не чаяла услышать, произнес:

— Я же обещал, что вернусь к тебе.

А потом его губы припали к ее рту, и еще долго им было не до слов.

XXIII

Расположенная на границе Фландрии и Франции деревня Мальплаке с севера и юга окружена густыми лесами. Ранним утром 11 сентября, в день битвы, французы укрепились в лесах в ожидании рассвета и атаки армии союзников: англичане, немцы и голландцы объединили силы под началом великого герцога Мальборо.

Вместе с рассветом с полей пришел густой туман, превратив в серых призраков притаившихся солдат, измученных скудным питанием и бессонной ночью. Союзники воспользовались туманом, чтобы скрыть передвижение своих сил. Когда он рассеялся, начался пушечный обстрел, после которого был подан сигнал к атаке и армии устремились к лесу.

Мори тогда показалось, что на каждого их человека приходится четыре противника. Воздух наполнился дымом, криками, канонадой. Край леса загорелся. Воины с обеих сторон погибали сотнями под яростным огнем орудий и сверканием сабель.

Сам Мори был ранен в полдень. Сначала ему разрубили ногу, он упал на колени и уже не почувствовал пистолетного выстрела, пробившего его грудь у самого сердца, свалившего его наземь, к мертвым и умирающим. Двигаться он не мог. Боль в груди была такой всепоглощающей, что ему приходилось заставлять себя дышать, и хотя он пытался найти в руках силу, чтобы приподняться, отползти, просто пошевелиться, они не слушались его.

Лежа в листьях и грязи, он слышал шум сражения, сначала вокруг себя, а потом в отдалении: столкновения людей и лязг стали, крики, топот ног и хруст веток. Потом земля содрогнулась от приближения огромной конницы, и на поле боя влетели размахивающие саблями всадники, которым не было числа.

Через какое-то время наступила тишина, которая Мори показалась страшнее любых звуков войны, потому что тишина эта была не полной. В темноте исковерканного леса, где дым все еще клубился на истоптанной земле, смешиваясь с запахом гари и крови, он слышал стоны и исполненные муки молитвы тех, кто уже не мог подняться. Кто-то молил о жизни, кто-то о смерти. Разнообразие языков не уступало многоцветию мундиров: голландцы, немцы, шотландцы, французы, англичане — все смешались, потому что люди похожи, когда умирают.

Слева от Мори лежал мальчик, который погиб еще до того, как упал, для него страх и боль остались позади. Но справа корчился солдат в мундире Королевского ирландского полка. Он все пытался повернуться на бок, но не мог, пепельно-серое лицо его покрылось потом.

Мори сказал ему:

— Не двигайся.

После этих слов у него в груди словно вспыхнул огонь, но он каким-то чудом сумел найти в себе силы, чтобы повернуть голову и увидеть широко раскрытые безумные глаза раненого.

— Не двигайся, — снова сказал он. — Истечешь кровью до смерти. Нужно подождать, пока за нами придут.

Он заметил, что взгляд несчастного снова сделался осмысленным. Это был мужчина одного с ним возраста, такой же, как он, солдат, хотя в этой битве они и были врагами. Какая нелепая случайность, подумал Мори, глядя на их мундиры, что они оказались по разные стороны — его бригада тоже состояла из ирландцев, хоть и служила французскому королю и Якову, а не королеве Анне.

Незнакомец со вздохом уронил голову на землю.

— Все равно бесполезно. Я не чувствую ног. Они еще на месте?

Мори бесстрастно скосил взгляд в сторону лужи крови у сапог ирландца и ответил: — Да.

Глаза человека на миг закрылись, то ли от боли, то ли от облегчения, и тут же снова открылись, как будто он не желал потерять сознание.

— Ты ведь шотландец, как и я. Почему бьешься за Францию?

Мори ответил не сразу. Ему не хотелось разговаривать, но он и сам чувствовал смертельные чары сонливости и знал, что разговор поможет остаться в сознании. Поможет остаться в живых. Он сказал:

— Я бьюсь за Якова.

— За Якова.

— Да.

— Никогда не видел якобитов. Я думал, у вас у всех рога. — Улыбка его была слабой, как будто она причиняла ему боль, и он закашлялся. — Так откуда ты родом, шотландец?

— Из Пертшира.

— А я из Ольстера, но родился в Шотландии, недалеко от Керкубри в Вестерн-ширс.

Лицо Мори обдало ветерком, пробудившим воспоминания о прикосновениях. Он сказал:

— Моя жена родом из Вестерн-ширс. — До сих пор он еще никому не рассказывал о своей женитьбе, но одного взгляда на раны этого человека было достаточно, чтобы понять: он ничем не рискует.

Солдат удивился.

— Она пресвитерианка?

Мори не знал, как ответила бы на этот вопрос сама София, которая уверяла его, что не верует в Бога, но молилась, когда никого не было рядом, поэтому просто ответил:

— Она моя жена.

— А у меня нет жены. — Глаза раненого снова стали закрываться. Он встрепенулся и продолжил: — А у брата была. Он был медником в Керкубри. Умер он весной. Там у него остались вдова и сын. Кроме него, у меня никого нет. Теперь, если я умру, меня некому будет оплакать.

— У тебя есть племянник.

— Я никогда не видел ни его, ни его мать. — Он так грустно улыбнулся, что Мори вдруг почувствовал жалость к этому человеку и стал расспрашивать его, надеясь хоть как-то облегчить мучения умирающего.

Так и лежали эти двое весь день, а потом и вечер, отгоняя смерть рассказами о детстве, о службе. Хотя Мори больше слушал, чем говорил, он в конце концов понял, что это бесполезно.

Ночь он встретил уже в одиночестве. Теперь он мог слушать только крики тех, кого добивали победители. Он лежал, как мертвый, и не шевелился, отдавая все силы борьбе с холодом, расползавшимся по его телу. Иногда ему казалось, что он действительно умер, но потом он делал вдох поглубже, и боль указывала на обратное.

Однажды он закрыл глаза и в тот же миг оказался снова в Слэйнсе, рядом с Софией, почувствовал тепло ее тела, прижимавшегося к нему в кровати. Ощущение это было до того явственным, что он почувствовал ее дыхание и попытался прижать к себе посильнее, но тут темная ночь выхватила его из постели и он, вздрогнув, проснулся.

Кто-то приближался.

Он услышал, как шуршат по траве осторожные шаги, и сразу закрыл глаза, стал дышать как можно тише. Шаги прошли мимо. Остановились. Вернулись.

Потом кто-то опустился рядом с ним и положил руку ему на горло.

Голос выкрикнул:

— Этот человек еще жив!

Он узнал этот голос, и тут у него перед глазами засиял такой свет, что Мори решил: все, теперь уже точно умер. Но, когда он осторожно разлепил веки, деревья были, как прежде, окутаны мраком, только рядом горел факел, и в его свете он явственно увидел склонившегося над ним человека, который всматривался в него с тревогой в темных глазах.

Лицо молодого короля было бледным и усталым, его рука висела на перевязи, но о своей боли он не думал. Он наклонился сильнее.

— Полковник Мори, вы меня слышите?

«Это просто сон», — решил Мори, поэтому пробормотал:

— Да, ваше величество, — и, улыбаясь, провалился в забытье.

Он понимал, что его несут, потом снова увидел свет, уже не такой яркий, почувствовал во рту горький вкус, прикосновение осторожных рук, промывавших его раны, и не таких уж осторожных рук, которые эти раны перевязывали, пока он корчился от боли.

Разбудили его голоса.

Во всяком случае, он подумал, что проснулся, правда, разобрав эти голоса, засомневался в этом, потому что один из них принадлежал полковнику Грэйми, который здесь не должен был находиться.

— Хорошо, я прослежу, ваше величество.

И король, который тоже здесь находиться никак не мог, произнес:

— Мать не простит меня, если он умрет.

— Он не умрет. Он наполовину Грэйми, а нас не так-то просто со свету сжить. — Последовало секундное молчание, а потом: — У вас на руке кровь.

— Черт бы побрал эту руку! — Послышался какой-то шум, и когда король заговорил снова, его голос уже звучал иначе, как будто он отвернулся. — Вы видели поле? Лес? Что моя рука в сравнении с этим? В сравнении с тем, через что прошел этот человек ради моей семьи?

Полковник очень тихо ответил:

— Если понадобится, он пройдет через это снова, и не раз, ваше величество.

— Я этого не допущу. Мне это не нужно, ни от него, ни от кого-либо другого. Ни одна корона не стоит того, чему я был свидетелем здесь, в Мальплаке. Что такое корона? — Голос его сделался твердым. — Кусок металла, украшенный камнями. По какому праву я могу приказать человеку отдать жизнь ради того, чтобы я мог носить ее?

— Бог дал вам это право, когда сделал королем. — Полковник произнес это уверенно, без тени сомнения. — Нет такого шотландца, истинного шотландца, который не выполнил бы любое ваше приказание, и лишь по одной-единственной причине: потому что вы — король, и мы вас любим за это. Да и не только мы. Мне рассказывали, что до начала сражения и в лагере англичан пили за ваше здоровье. И они восхищались вами на поле боя не меньше, чем мы. Вы дюжину раз вели отряд в атаку на том поле, и я могу поклясться, ваше величество, что среди ваших людей нет ни одного, кто сказал бы, что вы не заслужили право носить эту корону.

Минуту все было тихо. Потом опять послышалось движение, как будто оба мужчины подошли ближе к Мори.

Король заметил:

— Он не сможет больше воевать, если выживет.

— Он найдет другой способ служить вам.

Это было последнее, что услышал Мори, потому что опять провалился в темноту. Когда он снова выплыл из нее, боль в груди была нестерпимой. Ему пришлось сжать изо всех сил зубы, чтобы не закричать.

— Держи-ка парень, — произнес полковник Грэйми совсем близко, и к губам Мори прикоснулась чашка.

Он выпил. Бренди опалило горло огнем, но это помогло отвлечься от боли, которую причиняло дыхание. Мори опустил голову на подушку, открыл глаза и обвел глазами комнату.

Куда его принесли, он не знал. Помещение походило на обычный жилой дом: скудная обстановка, голые стены и пол, белые кружевные занавески, свет из окна, падающий на деревянный стул подполковником Грэйми, который, по-видимому, сидел на нем, задрав ноги на кровать, — на покрывалах еще виднелась вмятина. Все еще немного затуманенный взгляд Мори остановился на красном мундире, висевшем на спинке этого стула. Он осторожно вдохнул немного воздуха, чтобы произнести:

— Не мое.

— Что? — Его дядя оглянулся, увидел мундир, повернулся обратно и успокаивающе кивнул. — Да, я знаю, что он не твой, парень. Мы его сняли с солдата, который лежал рядом с тобой, и накрыли тебя, пока несли из леса. Ты был холодный как лед, а тому бедняге он уже не понадобится.

Мори узнал этот мундир. Узнал каждую пуговицу на нем.

— Он был… — Мори глотнул воздуха, чтобы выдавить из себя слова. — Шотландцем. Макклелланд.

— Но, судя по мундиру, сражался не на той стороне. Это форма Королевского ирландского полка. — Полковник Грэйми понимающе посмотрел на раненого и снова поднял чашку с бренди. — Вы с ним говорили, да? Порой такое случается, хотя я, честно сказать, удивлен, что он мог говорить. Ты видел его ноги? — В глазах племянника он прочитал ответ. — И о чем вы говорили?

— О жизни. О его жизни. Он родом из… Дьявол, как больно говорить… Из Керкубри.

— Неужто? — заинтересовался полковник Грэйми. — Когда я в последний раз наведывался в Слэйнс, я там встретил одну девушку родом из тех краев. Девушка та — настоящая красавица. Ты не встречал ее?

Мори не ответил, лишь впился взглядом в лицо дяди, когда полковник Грэйми продолжил:

— Я, пока там был, учил ее в шахматы играть. И она хорошо справлялась. — Единственная ее слабость — она пешки защищает так же, как короля, и не любит, когда их бьют. — Он улыбнулся, вспоминая, затем снова поднес Мори бренди и сказал: — Если бы меня такая красавица ждала, я б уж точно за жизнь цеплялся до последнего.

Мори собирался ответить, но тут боль накатила на него еще сильнее, чем прежде, и пусть он не хотел закрывать глаза, все же не удержался и зажмурился.

Когда он открыл глаза снова, первым делом ему подумалось, что он видит сон о вчерашнем дне, потому что у окна спиной к кровати опять стояли и беседовали его дядя и король.

— Да, ему уже значительно лучше, ваше величество, — сказал полковник Грэйми и кивнул. — Я уверен, самое страшное уже позади.

Короля это обрадовало, и он сказал:

— Через час я уезжаю в Сен-Жермен. Хорошо, что смогу привезти матери добрые вести.

Голос Мори оказался слабее, чем ему хотелось, но его услышали.

— Ваше величество…

Молодой король повернулся, и Мори убедился, что это действительно он.

— Полковник Мори! — промолвил король и подошел к кровати. — Вам что-нибудь нужно?

Превозмогая боль в груди, он произнес:

— Ничего. Только мою саблю.

— Пока что она вам не понадобится.

Тут подошел полковник Грэйми и пояснил:

— У тебя на ноге слишком тяжелая рана, нога уже не будет такой, как раньше. Тебе больше не воевать.

Он и сам это понимал. Хотя разум его противился правде, тело его не могло этого не ощущать.

— Можно служить по-другому. — Поморщившись от боли, он немного повернулся на бок, чтобы видеть короля. — Глаз и ушей я не потерял, и они станут вашими, если вы посчитаете нужным послать меня туда, где я могу применить их для дела.

Совсем не по-юношески мудрые глаза на моложавом лице короля устремились на Мори.

— Благодарю вас за предложение, полковник, но, пока я сам не вернусь в Шотландию, я вас туда не отпущу. За вашу голову назначена слишком высокая цена.

— Я говорю не о Шотландии. — Мори снова поморщился, и ему пришлось дождаться, пока острая боль в груди не утихнет, прежде чем он смог продолжить. — Умерший рядом со мной солдат был ольстерцем. Мы долго разговаривали. Я помню все его рассказы, все подробности его жизни. Родственников у него нет. — Мори посмотрел королю в глаза. — Я мог бы на время превратиться в него, пожить средь ольстерских шотландцев, разузнать их настроения и планы.

Он увидел, что его предложение заинтересовало короля. Ирландцы были важным звеном в расчетах короля Якова, и знать, что думают ирландские протестанты, было полезно.

— Вы готовы пойти на это? — медленно произнес король.

— Да. Если это поможет вашему возвращению в Шотландию.

Тут вмешался полковник Грэйми:

— Подумай, парень. Подумай хорошенько. Такие решения не принимаются походя. Если ты ступишь на эту дорогу, никто не должен узнать, что ты жив. До возвращения его величества все твои родные, все те, кто любят тебя и ждут, будут считать, что Джон Мори погиб в этом проклятом лесу. Так скажут твоей матери, братьям и сестрам. — Не сводя с него серьезных глаз, он добавил: — И твоей любимой.

Тело Мори вновь пронзило нестерпимо-острой болью, но на этот раз она шла не только из ран, но и из более глубокого места в его груди. От каждого вздоха внутри у него все загоралось огнем.

— Я сделаю это ради нее. Чтобы когда-нибудь мы смогли быть вместе.

Король сочувственно посмотрел на него.

— Не знал, что у вас есть женщина.

Полковник Грэйми, заметив, что Мори изо всех сил противится подступающему беспамятству и уже не сможет ответить сам, тоже посмотрел на него, дождался, пока в исполненных болью глазах появилось некое подобие согласия, и повернулся к королю.

— У него есть жена.

Освещение комнаты переменилось вместе с движением солнца, и свет уже не достигал кровати, на которой они лежали. София прикоснулась к нанизанному на шнурок черному камешку, который покоился на шее Мори, на том самом месте, где под кожей билась жилка.

— Ты спасла меня. — Его глаза неотрывно смотрели на нее. — Эти месяцы лишь мысли о тебе берегли меня, в точности как говорил дядя.

Ей не хотелось думать об этих месяцах. Она покрепче прижалась к нему.

— Еще твой дядя сказал, что это по замыслу королевы меня привезли сюда, в Керкубри.

— Да. Королева Мария любит красивые истории. Как мне объяснили, она, узнав, что я женат, решила, что я должен забрать тебя с собой в Ирландию, хотя, думаю, без участия дяди здесь не обошлось. Он тоже считает, что мне не нужно было оставлять тебя одну так надолго.

София на миг закрыла глаза, решая, как лучше это сказать.

— Я была не одна.

Говорить об Анне было трудно, но она заставила себя. Он выслушал ее, не перебивая, и, когда она заплакала, обнял. А когда она затихла, какое-то время молча смотрел на перевязанный ленточкой маленький локон Анны, лежавший на его мозолистой руке.

София спросила:

— Ты простишь меня?

Мори закрыл ладонь, обнял Софию за плечи и сжал ее так крепко, что никакая сила не смогла бы разъединить их.

— Это я должен просить у тебя прощения. — Его голос заглушали ее волосы. — Ты не сделала ничего, за что тебя нужно прощать, милая. — Потом он очень нежно поцеловал ее, ослабил объятия и раскрыл ладонь, чтобы снова посмотреть на завиток волос такого же, как у него, темного цвета.

София, глядя на него, чувствовала, какая борьба происходит в его сердце, когда разум пытается преодолеть боль от осознания того, что его собственный ребенок, возможно, так никогда и не увидит своего отца, что его дочь должна жить так далеко от него.

— Можно послать за ней, — сказала София. — Теперь, когда ты вернулся, она сможет поехать с нами…

— Нет. — Короткое слово прозвучало совсем тихо, но она поняла, чего ему стоило его произнести. — Нет. Ты поступила правильно, оставив ее там. В Ирландии будет небезопасно. — С сожалением он снова закрыл ладонь, потом сумел улыбнуться и нежно провел суставами пальцев по щеке Софии. — Я не имею права и тебя брать с собой, но я, похоже, сделался настоящим себялюбцем и не могу тебя отпустить.

Ощущая тепло его тела, она сказала:

— Тебе и не нужно.

— Ну, пока что придется. На время, — вздохнул он. — Иначе твои благовоспитанные хозяева могут обидеться.

Она совсем забыла про них. Забыла, что Керры скоро вернутся из церкви и обнаружат, что ее нет дома.

— Но, Джон…

Он взял ее лицо в ладони и оборвал возражение поцелуем.

— Подожди еще несколько дней, а потом я окончательно поправлюсь и наведаюсь к вам. Тогда можно будет и поухаживать за тобой на людях. — В его глазах она увидела прежние веселые огоньки, немного насмешливые. — Ты выйдешь за меня второй раз или уже поняла, что поспешила с выбором?

А теперь она поцеловала его крепко-крепко, чтобы он не сомневался в ее ответе. Почувствовав его улыбку на своих губах, она вдруг, в один миг, наконец поняла, что говорил ей полковник в тот день, когда они стояли у большого окна в гостиной Слэйнса и вместе смотрели на зимнее море. Ибо теперь она знала, что он был прав: полям нужен отдых, птицы могут на время прекратить петь, все, что растет, может умереть и молчаливо покоиться под снегом, пока холодное море будет продолжать нести на своих волнах шторм, смерть и несбывшиеся надежды… И все же где-то в его бездонных глубинах ни на миг не останавливается невидимое теплое течение, которое в должное время принесет весну.

Вернется король в Шотландию или не вернется — кто знает. Но сейчас для нее это не имело никакого значения, потому что к ней вернулся Мори. Он дал слово, что вернется, и сдержал его. Он обещал ей, что однажды она ступит на палубу корабля, и она не сомневалась, что это тоже случится и он будет рядом. И куда бы этот корабль ни увез их, как бы далеко они ни оказались от Шотландии и Слэйнса, она всегда будет накрепко связана с ними воспоминаниями.

Она будет видеть в снах темно-красные стены замка, которые так гордо возвышаются над отвесными скалами, она будет слышать рев моря под окном ее комнаты в башне и звонкий голос Кирсти, будивший ее по утрам. Ее будет согревать свет, лившийся в окна угловой комнаты для шитья, где она так часто сидела с графиней, и она будет чувствовать тепло, исходящее от лошадей, дремлющих в стойлах под присмотром сидящего у двери конюшни верного Хьюго.

Но и сам Слэйнс не забудет ее и Мори, потому что они тоже оставили свой отпечаток на нем, и отпечаток этот настолько глубок, что однажды Анна, гуляя по берегу, услышит принесенное ветром с дюн эхо их беззаботного смеха, заметит их тени на песке и задумается о тех, чья любовь явилась ей этими призраками. Она не узнает о них ничего, кроме того, что они были счастливы. «А все остальное и неважно», — подумала София.

Как бы ни сложилась их судьба, ничто теперь не отнимет у них этого счастья, она в том не сомневалась. Потому что свою зиму они пережили, и наконец пришла весна.

Глава 19

Хотя и было ужасно холодно, дюны защищали меня от ветра, и я целый час просидела на песке, наблюдая за восходом солнца. Зрелище завораживало. Первый проблеск золота прорезал темные тучи, нависшие над самой водой на востоке, и начал постепенно расти, набирать силу, а потом небо занялось и на миг озарилось багровым пламенем непередаваемой красоты.

Отсюда, с берега, стены Слэйнса были не видны, но мне ничего не стоило представить их. В мыслях я снова накрыла постройки замка крышами, вдохнула в них жизнь, увидела пару, неторопливо идущую по дорожке из сада, и графиню, спускающуюся навстречу очередному гостю, примчавшемуся на взмыленной лошади, чтобы принести обнадеживающие вести из Франции.

А повернув голову, я бы увидела призрак паруса, скользящего вдоль серого горизонта, как в детстве, когда смотрела на море с другого берега. И теперь я поняла, почему он являлся мне так часто и почему даже сейчас я чувствовала странное влечение к морю, точно оно тянуло меня за руку и звало, когда я надолго отдалялась.

Отец был прав: море было у меня в крови, оно попало туда с мыслями Софии, ее воспоминаниями; все, что она отправила в плавание сквозь время, пришло ко мне. Я ощущала связь между нами, когда наблюдала за тем, как рассвет потух и разлился серым утренним светом по морю, которое теперь, казалось, сдернуло с себя зимнюю маску. Длинные волны набегали на берег, чтобы потанцевать и с тихим шелестом откатиться обратно.

Иногда, когда работа над книгой завершалась и приходилось прощаться с ее персонажами, меня охватывала грусть. Но в финале этой истории я не находила печали и знала, что Джейн ее тоже не найдет. Она будет так же довольна, как я. Это ощущение довольства, даже радости, не покидало меня до тех пор, пока я, наконец вняв призывам своего замерзшего тела, не встала и не пошла вдоль берега и вверх по дорожке на холм, где меня ждал мой дом.

Вчера мне показалось, что он обрадовался моему возвращению из Керкубри, и такое же ощущение охватило меня сейчас, когда я, переступив через порог, увидела натопленную «Агу» и бумаги, разбросанные на столе, за которым я провела всю ночь. И хотя я знала, что скоро перееду в Абердин, в дом к Грэму («в нашдом», как поправлял он меня), все равно я договорилась с Джимми, чтобы он пускал нас сюда, когда мы будем приезжать на выходные. Я уже привыкла называть его своим, и пусть я могла поехать за Грэмом куда угодно, так же, как София отправилась за Мори, мне было приятно осознавать, что я еще увижу Слэйнс и море.

Грэм, похоже, понимал мои чувства, хотя и не знал их причины и, наверное, никогда не узнает. Я так и не решила, рассказать ли ему, что со мной произошло здесь, — я ведь знаю, если это сделать, он только рассмеется, поцелует меня и назовет сумасшедшей.

Жаль, но мне придется рассказать отцу, что мы в конце концов можем оказаться вовсе не Макклелландами, а Мори. Для звонка в Канаду было еще слишком рано, наверняка он еще спал, но когда-нибудь мне придется это сделать. Все равно ведь он прочитает мою книгу. И хотя у меня не было тому ни единого доказательства, своего отца я достаточно хорошо знала, чтобы понимать: если подозрения однажды посетят его, он сделает все, что в его силах, чтобы докопаться до истины. Отец мой всегда любил трудные задачки. Он начнет шерстить реестры Королевского ирландского полка и отслеживать потомков мужской линии аберкарнийских Мори, чтобы сравнить наши ДНК.

Наполняя чайник, чтобы сделать себе утренний кофе, я улыбнулась, подумав о том, что среди прочих неожиданных открытий отцу предстоит обнаружить новых родственников, несколько менее эксцентричных, чем нынешние. Росс Макклелланд не в счет, конечно, — Росса я никому не отдам.

Вчера он проводил меня до поезда и снабдил в дорогу сливочной помадкой домашнего изготовления, о которой я совершенно забыла. Вспомнив о ней, я полезла в чемодан, стоящий у двери, где я его уронила, переступив порог. Найдя пакетик с помадкой, я стала его вынимать, и вместе с ним показался уголок аукционного каталога, который он тоже мне подарил. Я и его вытащила. До сих пор я не сподобилась в него заглянуть, посмотреть, какие очередные фамильные вещи выставили на продажу нью-йоркские Макклелланды. Но наверняка там не было ничего интересного, иначе отец уже нажаловался бы мне по телефону.

Пока кипятился чайник, я попробовала помадку и стала пролистывать каталог. Выбор был невелик. Стол, зеркало и два миниатюрных портрета Макклелландов не из нашей ветви, кое-какие украшения: кольца, ожерелье розового жемчуга, брошка…

Я замерла и почувствовала, как по спине у меня пробежал холодок, как будто ледяной ветер ударил мне между лопаток, заставив подняться все волоски на шее. Забыв и о чайнике, и о помадке, я прислонилась боком к тумбочке, чувствуя, что могу не устоять на ногах, и впилась взглядом в фотографию броши.

Это было незатейливое украшение — маленький, но явно тяжелый серебряный квадратик с красным камнем посередине.

«Нет, — подумала я. — Нет, это невозможно». И тем не менее глаза меня не обманывали. В кратком описании под фотографией говорилось о том, что, по мнению оценивавшего лот ювелира, это был старинный перстень, переделанный в брошь, скорее всего, в позднюю георгианскую эпоху. Я провела пальцем по простому четкому контуру кольца Мори и подумала о том, сколько раз я видела его у себя в голове, когда писала, когда почти чувствовала его вес у себя на груди, когда пыталась представить, что с ним случилось.

И вот я узнала.

Она сохранила его, и годы отправили его в путешествие по поколениям, такое долгое, что теперь никто уже не мог вспомнить, как оно появилось, кто его носил и что оно обозначало. Оно могло покинуть мою семью и оказаться в чужих руках, если бы я не приехала в Слэйнс.

Но я приехала. Море, берег, стены древнего замка позвали меня, и я приехала.

Слегка дрожащими пальцами я снова прикоснулась к картинке, потому что у кольца Мори тоже был голос, тихий, но настойчивый голос, который взывал ко мне через океан, и, когда я услышала его, мне стало понятно, что я должна делать.

Грэм еще читал, когда я легла спать. Он включил маленький электрический обогреватель, чтобы выгнать из комнаты холод, но он не мог противостоять штормовым ветрам, дующим с моря с бешеной силой, из-за чего весь вечер я только и думала о том, что он оборвет телефонные провода и я пропущу долгожданный звонок из Нью-Йорка. Но этого не произошло.

Грэм оторвал глаза от книги, когда я вошла в комнату.

— Ну что, получилось?

Ответ он понял по моей улыбке. Я забралась под одеяло.

— Да.

Во сколько это обошлось, я говорить не стала, потому что это не имело значения. Еще не сделав ни одной ставки по телефону, я знала, что не остановлюсь, пока не получу брошь. Кольцо. Да и не так уж много у меня оказалось соперников, всего лишь двое, и у них не было моего запала. Для них это была просто старая брошь, но для меня это была частичка Мори и Софии, к которой я могла прикоснуться, которую могла оставить себе, чтобы помнить о них всегда.

— Что читаешь? — спросила я Грэма, и он показал мне обложку книги.

— Пьесу Драйдена, — сказал он. — Та, о которой ты говорила, про Мерлина. Где ты это откопала?

— Доктор Уэйр дал почитать. — Два дня назад я ходила на чай к Уэйрам и заметила томик Драйдена на книжной полке. Это было современное издание, но я все равно спросила о нем, и он знал, о какой пьесе я говорю.

«Только пьеса была переименована, — сказал он. — Да, вот то, что вам нужно. "Мерлин, или Британский герой"».

Зачем Драйдену понадобилось менять в названии пьесы Артура на Мерлина, я даже не могла представить, но это действительно оказалась та самая пьеса. Я прочитала первые строки с таким же теплым ощущением, которое появлялось у меня, когда я в очередной раз принималась за любимый роман.

Грэм сказал:

— Я уже дочитываю. Король Артур только что воссоединился со своей Эммелиной. — Он прочитал со страницы: — «И вот пришел тот час, когда могу тебя я заключить в объятья, назло судьбе, что так старалась нас друг от друга отвести навечно». Похоже на нас, — заметил он, отложил книгу, выключил свет и повернулся на бок, а я уютно примостилась рядом с ним в темноте.

Но мне эти слова больше напомнили чужую историю. Я улыбнулась.

— Нас судьба не старалась друг от друга отвести навечно.

— Да, наверно. Разве что Стю старался.

Он уже задремал. Я слышала это по его голосу. Он всегда засыпал легко, как большой ленивый кот, стоило ему закрыть глаза, и через несколько секунд он уже спал, пока мой разум продолжал бурлить разрозненными образами и обрывками мыслей.

Я почувствовала на шее его дыхание, ощутила спиной тепло его тела, словно щитом закрывавшего меня от неистового ветра, который даже сейчас, казалось, стремился пробиться в дом сквозь окна. Так я лежала и думала, когда услышала щелчок. Сначала я не поняла, что произошло, но потом увидела, что свечение электрического обогревателя начало тускнеть.

— Нет, только не это. Электричество выключилось. Этот ветер…

— Это не ветер, — сказал Грэм. — Это счетчик. Он еще днем был почти на нуле, я хотел поправить, но забыл. Извини.

— Давай я поправлю.

Но Грэм придвинулся ко мне поближе.

— Пусть, — тихо пробормотал он мне в плечо. — Мы не замерзнем.

Мои глаза закрылись, я тоже начала засыпать. А потом вдруг до меня дошло, что он только что сказал. Глаза тут же распахнулись, сна как не бывало.

— Грэм?

Но он уже крепко спал.

«Может, это и совпадение, — подумала я, — но он уже дважды произнес слова из моей книги, слова, сказанные Мори Софии». А Мори был похож на него только потому, что я захотела его сделать похожим на него… Ведь это я сделала его похожим на Мори, верно? Или… Не может быть, чтобы у настоящего Мори были глаза цвета зимнего моря, как у Грэма и матери Грэма…

«Моя мать была из семьи, которая очень давно живет в этих краях», — однажды сказал он мне.

Мне представилась девочка с темными вьющимися волосами, которая когда-то, много-много лет назад, бежала, раскинув руки, по берегу. Девочка, которая здесь выросла, наверное, вышла замуж и завела своих детей. Интересно, кто-нибудь занимался изучением корней семьи Грэма? И, если я сама возьмусь за это, выясню ли я, что к их роду относится и семья рыбака, некогда жившая в домике к северу от Буллерс оф Бьюкен?

Это тоже казалось абсолютно невозможным. Слишком похоже на роман, чтобы быть правдой. И все же девочка, играющая на берегу, не шла у меня из головы. В гудении ветра за окном мне послышался знакомый голос, и снова, как в первый день в этом доме, до меня донеслись слова Софии о том, что ее сердце навсегда отдано этому месту. А потом я услышала, как ей ответила графиня: «Если твое сердце хочет остаться здесь, в Слэйнсе, пусть. Я позабочусь о нем. И, даст Бог, я еще дождусь, когда оно приведет тебя обратно».

Я лежала в кровати, прислушиваясь в темноте к ровному дыханию Грэма, и вдруг мне показалось, что сердце Софии соединилось с моим, заполнив какую-то маленькую пустоту в нем, отчего то обрело полноту и целостность. Грэм у меня за спиной пошевелился, как будто тоже это почувствовал, а потом его рука, теплая, твердая, надежная, легла на меня, я покрепче прижалась спиной к его груди, мне сделалось спокойно, я зарылась лицом в подушку и заснула.

О персонажах

Работа над любым историческим произведением основывается на изучении жизни действительно существовавших людей. За несколькими исключениями (маленькая Анна, слуги в Слэйнсе и София) все персонажи из повествования о восемнадцатом веке реальны, и их действия ограничены рамками того, что происходило на самом деле.

Выяснять, что в действительности происходило в 1708 году, не так-то просто. Все стороны, принимавшие участие в тех событиях, преследуя свои цели, старались скрыть правду, и даже записям современников нельзя доверять полностью. Многим я обязана Джону С. Гибсону за его краткую, но мастерски изложенную историю вторжения под названием «Разыгрывая шотландскую карту: франко-якобитское вторжение 1708 года» — именно эта книга вдохновила меня на написание романа об этом времени. А также удивительно подробным воспоминаниям полковника Натаниэля Хука, которые были опубликованы в 1760 году как «Тайная история переговоров полковника Хука, проводимых в Шотландии в пользу Претендента». Мне повезло приобрести первое издание сочинения Хука, которое не только стало украшением моей домашней библиотеки, но и помогло разобраться в перемещениях моих персонажей.

Когда это было возможно, я старалась разыскать самые достоверные свидетельства тех дней: письма, записи бесед. Если обнаруживался письменный пересказ того или иного разговора, мне приходилось вкладывать те же слова в уста моих персонажей. Если корабль капитана Гордона в определенный день стоял на рейде Лейта, я отправляла его туда. Не отходила я от этого правила даже со второстепенными персонажами: визиты мистера Холла[9] в Слэйнс по поручению герцога Гамильтона действительно имели место, как и участие мистера Малколма во вторжении и его вынужденное бегство после крушения планов.

Но нужно сказать, что я все же позволила себе парочку вольностей. После кропотливого исследования жизни Джона Мори я так и не смогла установить доподлинно, принимал ли он участие в битве при Мальплаке. Однако, поскольку единственное упоминание о его смерти совпадает со временем этого сражения (и поскольку мне для развития сюжета было удобно, чтобы он там был), я отправила его в те леса, где Королевский ирландский полк действительно встретился и сражался с ирландским полком, поддерживавшим Францию и претендовавшего на шотландский и английский престол Якова.

Несмотря на то, что существуют документальные подтверждения факта захвата капитаном Гордоном «Солсбери» и того, что он оказался единственным участвовавшим в том сражении британским капитаном, который объявил французский корабль своим трофеем, не остается сомнений, что Гордон был якобитом. И поскольку никто, кроме самого капитана Гордона, не знает, почему он захватил этот корабль, я придумала этому, на мой взгляд, правдоподобное объяснение, которое могло бы подтолкнуть к подобному поступку этого человека.

Якобитскому движению он был предан всю жизнь. Когда в 1714 году королева Анна умерла и на престоле оказался первый представитель Ганноверской династии Георг I, Гордон отказался присягать ему на верность и в результате был отстранен от дел. Он смиренно принял предложение поступить на службу в российский флот Петра I, служил с отличием и был назначен главным командиром Кронштадтского порта. Пребывая в России, он не прекращал якобитскую деятельность и вел переписку с королем Яковом и его соратниками. Когда весной 1741 года капитан Гордон умер богатым и уважаемым человеком, в некрологе, помещенном в «Джентльменз мэгэзин», указывалось, что он всегда был «истинным другом своих соотечественников».

Герцогу Гамильтону повезло меньше. К 1711 году его притязания начали осуществляться. Королева Анна пожаловала ему звание пэра и назначила послом во Францию. Однако, прежде чем он успел уехать в Париж, чтобы занять пост, его давняя вражда с лордом Морганом привела к дуэли. Ноябрьским утром мужчины встретились на рассвете в лондонском Гайд-парке. Были обнажены шпаги, и в последовавшем поединке оба противника погибли. Происшествие вызвало в те дни настоящий скандал, и потом еще долго не утихали споры о том, что произошло на самом деле и каковы были истинные причины этого трагического события. В смерти он оказался так же скрытен, как в жизни.

Что касается дяди Мори, полковника Патрика Грэйми, было не трудно проследить его жизнь в Шотландии, где он служил капитаном городской стражи Эдинбурга, прежде чем посчитал для себя делом чести поддержать старого короля Якова и отправился вместе с ним во Францию. Однако пока что мне не удалось выяснить, как он провел последние несколько лет после неудачного вторжения 1708 года. Впрочем, поскольку я уверена, что беспокойное сердце все равно не позволило бы ему оставаться в стороне, я не теряю надежды, что рано или поздно мне в руки попадет какое-нибудь письмо или документ, который прольет свет на его дальнейшую жизнь вплоть до смерти в августе 1720 года.

Кроме того, слишком мало известно и об Анне Драммонд, графине Эрролл, которая после 1708 года буквально превратилась в невидимку, что для такой сильной женщины довольно непросто.

Ее сын Чарльз, тринадцатый граф Эрролл, продолжил бороться за права своих соотечественников после провозглашения унии, которой он столь горячо противился. Хотя его пост лорда верховного констебля Шотландии требовал от него участия в коронации Георга I, он отказался присутствовать на церемонии. Прожил он недолго и умер в 1717 году неженатым и бездетным; тогда ему было 40 лет. Поскольку он был последним мужчиной в своей линии, титул перешел к его сестре Мэри, которая, как и все графини Эрролл, отличалась редкостным мужеством и являлась пламенным сторонником Стюартов.

Для Натаниэля Хука, который столько времени и усилий потратил на организацию вторжения 1708 года, неудача стала настоящим ударом. Во всем он винил французского капитана, который, по его мнению, не справился с задачей. Впоследствии его ждала долгая и успешная дипломатическая карьера, но в конце жизни он вернулся к воспоминаниям о 1708 годе и, призвав в помощники племянника, принялся собирать все сохранившиеся бумаги и документы, имеющие отношение к тем дням. Умер он в 1738 году, не успев довести до конца начатое дело. Когда же спустя два года его сын попытался продать эти бумаги, к нему явился посланник французского двора и бумаги были конфискованы. Предполагается, что эти документы уничтожены и потеряны для истории. Но две пачки бумаг, исписанных почерком племянника Хука, ускользнули от внимания француза, который, нам на радость, не догадался, что в них содержится рассказ самого Хука о переговорах, предварявших вторжение.

Вся история состоит из подобных мелочей.

И ни на чью жизнь мелочи не оказали столь пагубного влияния, как на жизнь молодого Якова Стюарта, по праву рождения Якова VIII Шотландского и Якова III Английского. Есть основания полагать, что единокровная сестра короля Анна серьезно подумывала о том, чтобы назначить Якова своим преемником. Похоже, что в последние годы ее правления негласно велись активные переговоры на этот счет, И как раз в это время война за испанское наследство закончилась подписанием Утрехтского соглашения, согласно которому Людовик XIV должен был удалить Претендента из Франции. Яков охотно перенес свой двор в Лотарингию, где сразу же дал разрешение своим слугам-протестантам исповедовать их веру, чего он не мог сделать, пока его двор был связан французскими законами.

Но сам Яков оставался католиком, и, когда королева Анна умерла в 1714, корона перешла к протестанту Георгу I.

В ответ на это через год последовало очередное якобитское восстание, и хотя на этот раз Якову удалось благополучно высадиться в Шотландии, чуть севернее Слэйнса, в Питерхеде, соотношение сил в стране после 1708 года изменилось. Западные пресвитериане, которые пять лет назад готовы были подняться по первому приказу Якова, теперь, наоборот, противостояли ему. Восстание провалилось. Яков вернулся в Лотарингию, но Людовик XIV к этому времени умер, и, лишившись поддержки, он почувствовал себя во Франции неуютно, из-за чего снова переместил двор, сначала в Авиньон, потом в Рим.

Еще две попытки занять трон, с участием шведов и испанцев, не увенчались успехом. В 1719 году Яков женился на принцессе Марии Клементине Собеской, но даже семейная жизнь его оказалась несчастливой. Через шесть лет Мария оставила его и ушла в монастырь, успев родить ему двух сыновей. Старший из них, Карл, впоследствии и стал тем самым «Красавчиком», который через двадцать пять лет дивным ликом и прекрасными манерами сумел очаровать шотландских якобитов и убедить снова взяться за оружие… Но это другая история, слишком печальная.

Мне же доставляет большее удовольствие представлять состарившегося Якова VIII и III в Риме. Вот он дремлет на теплом итальянском солнышке, и ему снятся северный берег Шотландии и красные стены Слэйнса, такими, какими он видел их когда-то с моря, и корона, которая в ту минуту казалась такой близкой, — только руку протяни.

Благодарности

Занимаясь подготовкой к книге, я, как большинство писателей, вынуждена полагаться на доброту и отзывчивость посторонних, и в Краден Бэе я получила это с избытком. Так много людей, от лавочников до случайно встреченных на улице прохожих, снабжали меня дружескими советами и всячески помогали, что, если бы я даже запомнила все имена, мне не хватило бы места, чтобы перечислить их здесь!

Больше всего я благодарна Джойс, Стюарту и Элисон Уоррандер из гостиницы «Святой Олаф», где я останавливалась, которые предоставили мне номер (№ 4), откуда открывался вид на Слэйнс и на море, чтобы мне было проще представлять то, что могла видеть София. Уоррандеры и их работники очень мне помогли, как и завсегдатаи из общего бара, которые с радостью отвечали на любые мои вопросы и даже посоветовали идеальное место для дома Кэрри.

Также благодарю водителей «Такси Элейн», которые возили меня повсюду, и саму Элейн, которая взяла меня под свою опеку и даже однажды выключила счетчик, когда я отправилась на поиски подходящих декораций для очередной сцены, упорно ускользавших от меня.

Еще я благодарна владельцу и сотрудникам «Килмарнок армс», а также местному краеведу и писателю миссис Маргарет Айткен, ее супругу и дочери, которые любезно приглашали меня на чай и делились историями из прошлого этих мест.

Кроме того, я в долгу перед Брендой Мюррей и Родой Бьюкен из библиотеки Краден Бэя, которые по моей просьбе просматривали статьи и книги и разыскали данные, которые я без их помощи ни за что бы не нашла.

Я постаралась вернуть долг всем этим людям достоверным изложением событий, происходивших в этих краях. Я надеюсь, что у меня это получилось и что вы простите меня, если где-то я ненароком ошиблась.

И наконец, я должна поблагодарить Джейн за годы поддержки и ее семью за теплый прием в Глендоик.

Примечания

1

* Перевод В. Меренковой. (Здесь и далее примеч. пер., если не указано иное.)

2

Здесь: диалект английского языка, характерный для севера Англии и Шотландии. (Примеч. ред.)

3

Замок (фр.). (Примеч. ред.)

4

Активный вид спорта, при котором человек на парашюте следует за каким-либо транспортным средством, обычно катером. (Примеч. ред.)

5

Чинц — лощёная непромокаемая хлопчатобумажная ткань. (Примеч. ред.)

6

Чайник (фр.).

7

Сосуд для кипячения (англ.).

8

Азартная карточная игра для двух игроков. (Примеч. ред.)

9

В «Разыгрывая шотландскую карту: франко-якобитское вторжение 1708 года» Гибсон указывает, что «мистером Холлом» в целях конспирации называли некоего отца Карнеги. (Примеч. автора.)

Content

Сюзанна Кирсли
Забытая история любви

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

О персонажах

Благодарности

Примечания