Степан Кулик

ВИТЯЗЬ В МЕДВЕЖЬЕЙ ШКУРЕ

В этом мире неясное чудится,

А другого не будет вовек.

Я очнусь, волосатое чудище,

И завоет во мне человек…

К. К. Кузьминский

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Глава первая

— Дядя Степа, нежнее, блин! Работай аккуратнее, — прошипел Ромка, едва успевая уйти от моего джеба[1] левой.

— Чего?

— Очнись, мыслитель!.. У меня свидание вечером… Губы разобьешь, как целоваться буду?

Дядя Степа — это я. Ромка — мой постоянный и, если не считать полутяжа Димки Калюжного, единственный спарринг-партнер. Высокий, худой, жилистый, длиннорукий, как и положено боксеру в первом тяжелом, где восемьдесят девять с половиной килограммов железный предел. Чтобы при взвешивании, из-за лишней булочки или пары котлет, принятых внутрь накануне соревнований, не выскочить в супердивизион. То есть — прямиком в совершенно недружеские объятия тех, кому щадящие диеты не прописаны. Впрочем, особенно долго обниматься рефери не позволит, — клинч[2] в боксе запрещен, — и все закончится банальным избиением младенца, как только более легкий противник устанет бегать по рингу.

Ставя нас на тренировках в пару, «Фома», он же Евгений Николаевич Фоменко, убивал сразу нескольких зайцев, — заставлял меня двигаться, чтобы поймать соперника на удар, а Ромку — считать калории и держать вес.

Это только в фильмах субтильные ботаники и изящные девушки валят крупных мужиков легким толчком в грудь, как будто вдруг исчезли все законы физики. В реале эти герои попросту вывихнули бы себе кисть или ступню. Кто сомневается, можете попытаться стукнуть шкаф или что-то помягче. Например, мешок с мукой или сахаром. Но и у «шкафа» свои проблемы с попаданием в увертливую и быстрее двигающуюся цель. Инерция другая…

Ромка, конечно, не кисейная барышня, если попадет — мало не покажется. Поэтому, при равном мастерстве, мои «лишние» пятнадцать кило мышц заставляют нас обоих больше работать головой и ногами, чем перчатками. Чего, собственно, Фома и Герасимович — второй тренер — от нас и добиваются.

Но и мы не вчера в зал пришли…

Примерно через неделю, хорошенько пропотев и притершись, выработали систему имитации спарринга. И если у кого-то из нас были весомые причины не выкладываться, как сегодня у Ромки, включали ее на всю катушку. В принципе, ничего нового в нашем изобретении не было, банальное парное ката, составленное из полутора десятка ударов, блоков, нырков и уклонов. Со стороны — достойное зрелище, а по энергетическим затратам — как на танцах. Главное, не перепутать, какое движение следующее, и не нарваться… Что, собственно, едва не случилось только что из-за моей невнимательности.

Ну тут Ромка сам виноват. Группа поддержки на соревнованиях — это одно, а на тренировки был уговор девушек не приводить. Отвлекают.

Пока в зале с грушей работаешь, еще можно не обращать внимания на посторонних, но шагнув за канаты — уже без вариантов. Ринг на возвышении, — и так получается, что ноги людей, стоящих на навесной галерее, оказываются чуть выше головы спортсменов.

Две-три серии ударов, смена позиции и, глядя Ромке в глаза, я всего лишь в нескольких метрах от себя, прямо над его макушкой, невольно фиксирую периферийным взором ажурную балюстраду балкончика и десяток искусно выточенных ножек. Причем, учитывая летнее время и возвращение в моду мини-юбок, могу рассматривать эту вопиющую красоту вплоть до места их произрастания.

— Я тебя сейчас еще не так поцелую… — шиплю зло, мотнув головой. — Ты нафига этих «Барби» сюда притащил?

— Психологическая обработка… — отвечает тот полушепотом, непроизвольно косясь на девушек.

— Чего?

— Не идет Люся на сближение. Понимаешь? — сопит Ромка. — Все пучком вроде. Она мне нравится, я ей тоже — а дальше поцелуев за неделю ни на полшага не продвинулись.

— И при чем тут бокс?

— Эй, не тупи! Это ж для разогрева. Посмотрит на меня, такого мужественного, поволнуется, глядишь — и дрогнет сердечко. А еще я слышал, что запах мужского пота самый крутой афродизиак.

— Ничего не скажу о мужестве, а насчет пота — ты прав, тут на всех хватит. Нюхать не перенюхать. Кстати, вон та, рыженькая, вполне…

— Какая рыженькая? Ирка? Так она блондинка вроде. Или тебе снизу виднее?.. — хохотнул Ромка.

— Иван! — в наш разговор вплелся бас Фомы. — Тебе не кажется, что эта сладкая парочка считает нас идиотами?

— Когда кажется, крестятся… — сипит Иван Герасимович. — Я за ними давно наблюдаю. Даже думал предложить федерации использовать эту постановку на День города.

— Какой, к матери собачьей, день?! А на чемпионат я кого повезу? Мэра? Ну-ка, бери скакалку. Будем изгонять дурость из симулянтов.

Вот и еще одна причина нарисовалась, по которой не стоило приводить на тренировку девушек.

Фоменко и Козак тренера еще советской школы и уверены, что самым высоким коэффициентом убеждения обладает спарринг с ними самими, а еще скакалка — в приложении к филейным частям спортсмена. При этом к спаррингу мастера-международники прибегают только в самых вопиющих случаях нарушения режима и дисциплины, а вот скакалки не жалеют. Но только по делу. И на моей памяти, за семь лет еще не было случая, чтобы кто-то из парней обиделся на наставников. Хотя многие тут уже и сами мастера, и выступают не только в стране.

Но признавать, что заслужил, и не обижаться на метод воспитания — это одно, и совсем другое — быть выпоротым на глазах у любимой девушки. Да и просто девушки. Любой! Пусть самой посторонней и не слишком красивой. О каком мужестве потом заикаться? А оба тренера уже у канатов! Караул!

Ромка покраснел, потом — побледнел, а глаза у него стали совершенно дикие. Похоже, влюбился всерьез.

— Не надо, Евгений Николаевич, — шагнул я к Фоме, с самым решительным видом готовящемуся к экзекуции. — Пожалуйста. Мы сейчас отработаем без дураков. Не позорь парня. Лучше посекундируйте нам. Три по три хватит?

Фома сердито зыркнул на галерею, откуда доносились взволнованный шепот и ароматы разнотравья, раздавленных фруктов и прочих изысков парфюмерного искусства, потом — на Ромку и кивнул.

— Лады. Но за вами должок, парни. Так что отработаете полный контакт. Сейчас по углам. Пять минут восстановить дыхание — и в бой. Иван — твой синий угол. Помоги Степе отдышаться, а я займусь нашим Ромео.

* * *

Удар, удар, еще удар, опять удар — и вот

Борис Будкеев (Краснодар) проводит апперкот.

Вот он прижал меня в углу, вот я едва ушел,

Вот — апперкот, я на полу, и мне нехорошо.[3]

До апперкота, способного вырубить супертяжа, Ромке еще тренироваться и тренироваться, но кросс, через руку, у него очень даже неплох. Да и хук в печень нормально поставлен. И если не уйти, дополнительные килограммы не помогут, а даже наоборот.

Правда, для этого Роме надо подойти на ближнюю дистанцию, что не так просто, — я ведь тоже не сплю. Точнее — не всегда… Поэтому в конце первого раунда мое правое ухо явно пошло в рост, а под правым глазом моего соперника разгорается красным цветом очень пристойный фингал, которому еще только предстоит эволюционировать до состояния, известного в народе как синяк.

А что делать? Слово не воробей. Начнем филонить, кто нам в следующий раз поверит? Да и последнее это дело, обманывать тренера. После такого финта можно смело уходить из спорта. Толку все равно никакого не будет.

Какая тишина на галерке и в зале. Парни затихли и подтянулись к рингу, понимая, что у нас реальный бой. А девчонки… Не-е, эти вряд ли визуально заметили разницу между предыдущим спектаклем и сражением, — но пресловутая женская интуиция наверняка и им чего-то нашептала. Глазища распахнули и молчат, перегнувшись через балюстраду. Особенно рыженькая. Ух, а там, оказывается, и верхняя часть скомпонована вполне адекватно. С учетом требований золотого сечения. Как же я раньше не обратил на нее внимания? Кстати, о золоте. И все-таки Ромео не прав, красной меди в ее волосах гораздо больше, чем желтизны.

Бац!

Вспышка северного сияния в одном отдельно взятом глазу засвидетельствовала, что Ромка использовал мою несобранность и не отказал себе в удовольствии внести посильную лепту в изменение внешности соперника. Словно отстаивал свою точку зрения в нашем мысленном споре.

А вот это зря! Тут ты совсем не прав!

Считая, что я поплыл, «Ромео», рисуясь перед «Джульеттой», шагнул на сближение. Вполне возможно, что он хотел только произвести впечатление на свою красавицу и добивать не собирался, а так только — обозначить удар, но я не Вольф Мессинг и ни будущего не предвижу, ни чужих мыслей читать не умею. Да и навыки, вколоченные Фомой, сработали в полную силу именно потому, что мозг на пару мгновений потерял контроль над телом. А то вещество, что в хребте, абстрактному мышлению не обучено и пощады к врагам не знает. Потому как не понимает разницы, где угроза реальная, а где хозяин шутки шутить изволит.

Бац!!!

В последнее мгновение я все же успел исключить из удара толчок ноги, но Ромке хватило и массы тела. Сказалась та самая разница в весе, которой его все время пугали оба тренера.

— Ой! — единогласно выдохнула галерка.

Ромка вздрогнул, отшагнул назад на подгибающихся ногах и, сгибая колени, ничком повалился на ринг. Готов…

— Стоп!

Между ним и мной тут же вклинился Герасимович, указывая на угол.

Это понятно. Я и так перестарался. Можно и не считать. Явный аут.

И кто-то еще станет спорить, что все беды не из-за женщин? Ну-ну… Ничего ведь не произошло бы, не появись эти красавицы на галерке. Значит, поделом Ромке. В следующий раз будет знать, как нарушать правила и договоренности. Впрочем, не так уж сильно я ему влепил, успел сдержать удар. Вон, поднимается уже…

Я посопел чуток и покосился на галерку. Левым глазом, правый все еще слезился и непроизвольно подмигивал.

А интересно, рыженькая Ира оценила мой удар, или как большинство дам сопереживает поверженному бойцу? Тоже, кстати, странный вывих в сознании современного общества. Если на заре человечества женские сердца покоряли только победители, то теперь слабому полу подавай убогих. А каких сыновей вырастят битые мужчины? М-да, тоже спросил… Понятное дело — умных. Ух ты! Так вот он каков, потаенный путь эволюции человечества?..

— Пожалел? — Фома подошел ко мне и помог снять рукавицы.

— Не знаю, наверное… — я неуверенно пожал плечами. — Тормознуло что-то. Он же друг мне.

— Это да, — проворчал тренер. — Но если, Степа, ты и на соревнованиях так тормознешь, — уйдешь с ринга битым. Запомни, если во время удара успеваешь думать, нафига такой удар. Думать надо раньше, или, — он кивнул на Ромку, — позже. А ввязавшись в драку, размышлять можно только о том, как обмануть противника и на ударную дистанцию выйти без ущерба для своего здоровья.

— Да, я помню, Евгений Николаевич, только…

— Ладно, проехали. Хорошо отработал. А если б на девчонок не заглядывался, вообще отлично могло получиться.

— Я…

— Последняя буква алфавита, — ткнул меня в бок кулаком Фома. — Двигай в душ — и сегодня свободен. Тебя уже заждались, наверное…

Было бы неплохо.

Я с надеждой глянул на галерку, но та была совершенно пуста. Девушки ушли. Впрочем, чему удивляться — спектакль окончен. Занавес… Публика расходится, актеры смывают грим.

«М-да, — я осторожно потрогал подпухший глаз. — Вот только такой грим не смоется».

Лежал он и думал, что жизнь хороша.

Кому хороша, а кому ни шиша!..

* * *

Смыв с себя контрастным душем кровь и пот сражения, посвежевший и готовый к новым свершениям, я вышел на ступени спорткомплекса, решая важнейшую задачу. Почти как былинный богатырь. Да, да — ту самую: налево пойти или направо податься?

Тропинка налево вела к пивному ларьку, где по капризу крайнего владельца, или каким-то торговым соображениям, подавали еще и великолепный хлебный квас. И при всей его дороговизне, один бокал я мог себе позволить без нанесения непоправимого ущерба бюджету. А та дорожка, что направо, стелилась мимо продуктового магазина, в котором за те же деньги я мог принять на грудь три стакана березового сока. Или — сока сливового с мякотью.

Дилемма. Квас вкуснее, а соки — полезнее.

После непродолжительных размышлений разум победил эмоции, и я выбрал путь праведный. Потому что после ларька мне пришлось бы топать к трамваю, а потом, от конечной остановки, еще с полкилометра, тогда как у магазина можно было тормознуть маршрутку и подъехать почти к парадному.

Но, как оно чаще всего в жизни происходит, ни возвышенным мечтам, а равно — и приземленным желаниям, было не суждено исполниться. Потому как судьба, дав мне возможность выбрать одно из двух, тут же подсунула вариант под номером три. Такой симпатичный, рыжеволосый вариант.

Она стояла чуть поодаль от группки подруг, озабоченно хлопочущих вокруг раненого героя, то бишь — Ромки, и смотрела на меня. Что интересно, без осуждения, которое массово читалось во взглядах других девушек.

— Ира, — шагнула ко мне рыжая, протягивая руку, как только я спустился со ступеней на гравий парка.

— Петя, — брякнул я, растерянно глядя на ее кисть, которая в моей лапе казалась произведением искусства, изумляя фарфоровой белизной кожи, с характерной полупрозрачной розовой каемкой по контуру. Как у самых драгоценных, тончайших китайских чашек, неважно какой династии, но обязательно с тысячелетней историей. — То есть Вася.

Девушка взглянула в мою растерянную физиономию и весело рассмеялась. Может, ее позабавил сам факт моей неадекватности, а может — вспомнила старую кинокомедию «Наваждение» из цикла о похождениях Шурика.

— Шурик тебе не идет, не тот типаж, — тут же подтвердила Ирина мою догадку, по-прежнему улыбаясь и не торопясь забирать руку.

— Степа… я.

— Сте-пан, — чуть нараспев повторила рыжая. — Пан степи… Владыка, господин, хозяин бесконечной равнины, где лишь ковыль, ветер и свобода. Достойное имя. Оно тебе очень идет.

Она едва доставала мне до подмышек и говорила, запрокидывая назад голову, от чего волосы спадали вниз посверкивающим водопадом, но тем не менее я почему-то чувствовал себя рядом с ней, как школьник перед учительницей. Будто не с красивой девчонкой знакомился, а выслушивал замечания от тренера.

— Дядя Степа великан! — подыгрывая своим поклонницам, хохотнул Ромка.

Я хотел ответить, но увидев, что Ирина даже бровью не повела в его сторону, тоже проигнорировал затасканную шутку.

— Дядя Степа, достань воробушка! — не унимался Ромка.

Глупо и обидно. Очередная иллюстрация к тому, что с людьми делают особи противоположного пола. Не-е, не зря Стенька Разин бросал их «в набежавшую волну». Нормальный же парень, столько лет знакомы, и вдруг такая ерунда. Рисоваться за счет товарища…

— Я гляжу, что языком ты управляешься лучше, чем кулаками… — вдруг пропела рыжая, поворачиваясь к Ромке.

Тому словно по физиономии съездили. Покраснел. Захлопал глазами, открыл рот… и закрыл.

— Да ну их, Ромочка, — тут же засуетились его подружки, хватая кумира под руки и уводя прочь. Ну точь-в-точь как санитарки утаскивали с поля боя раненых бойцов или выводили немощных стариков из опасных участков.

— Ну что, пойдем и мы? — поинтересовалась Ирина, мягко высвобождая ладошку, которую я безотчетно стиснул чересчур крепко, и беря меня под руку.

— Куда? — спросил автопилот раньше, чем я осознал суть вопроса.

Да что за ерунда? В самом деле, наваждение какое-то. Никогда прежде так не тупил. Я что, в монастыре рос и впервые в жизни с девчонкой общаюсь?

И в тот же миг глухая злость поперла в голову откуда-то из самых затаенных уголков сознания. Злился на себя, а выплеснул ее на Иру.

— А и в самом деле, чего время терять? — я с силой прижал локтем руку девушки к боку. Фиг вырвешься. — Пошли… Я там, в парке, одну скамейку приметил. Никто не помешает… Можно по-быстрому, а можно и не торопясь… Ты как предпочитаешь?

Рыжая вздрогнула, словно ее кнутом стегнули. А потом посмотрела на меня.

— Зачем ты так, Степан? Не надо. Ведь ты совсем другой.

— Откуда тебе знать? Может, я маньяк, садист и людоед? А добрым только прикидываюсь, чтоб ловить на живца доверчивых курочек.

Этот бой я проигрывал Ире бесспорно, но хотя бы не ввиду явного преимущества.

— А давай проверим? — лукаво блеснула глазами рыжая чертовка, совершенно не обижаясь. Чем отправила меня в глубокий нокаут. — Хочешь?

— Не понял… — помотал я головой. — В том смысле, что ты согласна на… скамейку?

— Хуже!.. — рассмеялась девушка. — Я сама приглашаю тебя в страшный и дремучий лес. Вот там и поглядим, кто из нас настоящий людоед, а кто только погулять вышел.

— Да? — я оглянулся. — И где тут лес? В какую сторону топать?

— Завтра. В шесть тридцать утра буду ждать тебя на железнодорожном вокзале, у касс. Наша электричка отходит в семь, не опоздаешь?

— А-а. — Информация начала приобретать смысл. — Это ты меня в поход приглашаешь?

— Не совсем, — улыбнулась Ира. — На ролевку.

— Типа эльфов по кустам гонять? — наконец-то пришла моя очередь усмехаться. — Смешно. Хотя если таково условие продолжения знакомства, то почему бы и нет? Легкую нагрузку на свежем воздухе Фома одобряет.

— Вот и договорились. А сейчас отпусти меня, пожалуйста. Совсем пальцы затекли. У тебя там не мышцы, а камень сплошной.

— Извини, — я только сейчас сообразил, что по-прежнему зажимаю ладонь девушки в подмышке. — Договорились, да. Только кем я там буду? Китайским наблюдателем? У меня даже костюма нет. Да и фэнтези никакого давненько не перечитывал.

— Людоедом и будешь, — засмеялась Ирина. — Горным великаном. Большим и страшным. А такого во что ни наряжай, все в масть. Кроме смокинга с бабочкой. Те людоеды, что их носят, не в лесах обитают. Вот и соответствуй…

— Хорошо. А сейчас, может, по мороженому?

— Ох, искуситель, — опять рассмеялась девушка. — Знаешь, чем в силки заманить, а таким увальнем прикидывался.

Глава вторая

До института я каждое лето проводил на природе. Но начиная с десятого класса деревенские каникулы остались в прошлом. В еще не столь отдаленном, а уже изрядно позабытом детстве, — теплом и беззаботном. В том прекрасном времени, когда любые невзгоды воспринимаются как нечто, не имеющее к тебе самому никакого отношения, и исчезающие с приходом следующего утра. Мир добр, уютен и приветлив, — а тебе в нем отведена невероятная, уникальная роль — зрителя, актера и постановщика в одном лице. Смотри, играй и наслаждайся…

Понятно, ничего подобного в те годы мне даже в голову не приходило, это я теперь такой умный. А чего? Четыре курса физмата сделают философом кого хочешь. Как пресловутая плохая жена. Не-е, лавры Сократа я на себя не примеряю, но тем не менее некоторую привычку к рассуждению и осмыслению приобрел.

О чем это я? Ах да. О деревенских каникулах… Вернее — о лете. До восьмого класса я предпочитал проводить свободное время на диване с книжкой в руках, — когда родители дома. Прочий досуг, естественно, протекал за компьютером. Стрелялки, рубалки, наши и их сериалы, а также — прочие занятные сайты отнимали практически все время. Отец что-то ворчал о жизни овощей, но поскольку мама была довольна, — принудительными пробежками по утрам и тасканием гирь по выходным его репрессии и заканчивались. Пока однажды я крепко не получил по шее. Прямо у школы.

Телосложением я в папу. И всегда выглядел лет на пять старше реального возраста. Поэтому драться со сверстниками, обычно не достающими макушками до моего подбородка, почти не приходилось. Они понимали, что не одолеют меня даже вдвоем, а мне не было нужды ни убеждать их в этом, ни разубеждать. Но в любом случае драка подразумевала наличие причины. А эти шакалы избили меня просто так. Причем парни дрались зло, получая удовольствие от возможности причинить боль другому существу.

Природные данные все же не подкачали, и я кое-как отмахался от хулиганов. Но, самокритично подсчитав дома у зеркала разницу между нанесенными и пропущенными ударами, я умылся и пошел записываться в секцию бокса.

Глянув на меня, Фома заинтересованно спросил:

— Сколько?

— Пятеро…

— Убежал?

— Ушел.

— Добро.

Потом тренер помолчал и прибавил:

— Разрешение от родителей. По окончании четверти покажешь табель. Тренировки в понедельник, среду и пятницу с семнадцати до девятнадцати. Суббота — бассейн в восемь утра. Один пропуск без уважительной причины — три круга вокруг парка. Два пропуска — не поедешь на летние сборы. Три… Больше не приходи. Все понятно?

— Да.

— Сколько раз подтягиваешься?

Этого вопроса я боялся больше всего. Ну не хватает моим мышцам силы побороть вес тела. Пудовые гири таскаю, а себя — никак не получается.

— Ни разу.

— А отжимаешься?

— Восемнадцать.

— Хорошо… — кивнул тренер каким-то своим мыслям. — В том смысле, что перекачанный бицепс боксеру только мешает, а так, конечно, форменное безобразие. До конца года надо выйти на семь подтягиваний и тридцать отжиманий. Ну все, Степан. Топай за разрешением и приходи. Иван! — крикнул в глубь зала, второму — невысокому поджарому мужчине в спортивном костюме. — Брось мячик!

— Лови…

Мячик для большого тенниса выпорхнул у него из руки сам, без какого-либо замаха, словно шел на реактивной тяге, — с соответствующей скоростью. Мне в лоб. Не ожидая ничего подобного, я потерял время и только успел, что дернуть головой в сторону А следом летел второй снаряд. Но адреналин уже был в крови, и этот мяч я поймал рукой.

— Угу, — опять кивнул Фома. — В общем и целом… не передумаешь, приходи.

Разрешение на занятие боксом отец не только написал, но и лично занес тренерам буквально на следующий день. И в моем распорядке дня появилась еще одна позиция. Правда, в спортивный лагерь тем, первым летом я все-таки не поехал.

Ох как непросто, оказывается, жить по режиму и делать не только то, что хочется, а и то — что должен…

Давно заметил, ничто так не способствует погружению в себя, как перестук колес. И любая, самая оживленная беседа, подчиняясь ритму железной дороги, потихоньку стихает, — и вот уже все либо дремлют, либо погружаются в приятные мечты или — воспоминания.

Казалось бы, мы с Ирой только вчера познакомились, значит, интересных тем для общения — не переговорить. А уже минут через сорок девушка пристроила голову у меня на плече и притихла. Может, уснула?.. Ведь по городским меркам не просто раннее утро, а — сумасшедшая рань. Только-только на второй бочок переворачиваться.

Ну, пусть поспит. А мне есть о чем подумать и что вспомнить. Тем более когда от золотистых волос исходит такой дивный аромат. Не набивший оскомину садо-огородный парфюм, имеющий массовое хождение в этом сезоне, а какой-то легкий флер ромашек, калужниц и нежной утренней росы. Так пахли в предрассветной мгле луга, когда мы с дедушкой шли косить сено. Вернее, он — косить, а я ворошить покосы, чтоб трава быстрее высыхала.

Электричка заполнена разночинным людом, но по совокупности примет, большинство путешествует с аналогичной целью, — на пикник. Дремлющие или все еще оживленно шушукающиеся парни и девушки примерно двадцатилетнего возраста, одетые… м-м-м… по-походному, с пухлыми рюкзаками и… только не надо смеяться — оружием. Да, да — именно оружием. Не с автоматами и винтовками, но все же. Наверное, так могло выглядеть ополчение Минина и Пожарского, готовящееся начистить табло обнаглевшим ляхам, если бы ратников и дружинников приодеть в современные спортивные костюмы и джинсу, а все остальное снаряжение оставить. Разве что шеломы, шишаки[4] да мисюрки[5] в рюкзаки уложить, временно сменив на бейсболки и армейские панамы.

Хотя нет, ошибочка. Вот такой вид рекомое ополчение могло иметь только после славной победы, когда на пиру ряды суровых воинов изрядно разбавили освобожденные пленницы, веселые девицы из ближайших поселений и проезжающий мимо цыганский табор в полном составе. Ибо всевозможной пестротой и стилем одеяния пассажирок утренней электрички с легкостью могли затмить любой восточный базар. Впрочем, справедливости ради стоит отметить, что при всей яркости палитры преимущество имел зеленый колер и разные его оттенки.

* * *

Наверно, я тоже задремал, поддавшись общему гипнозу дороги. Причем даже не заметил когда! Но тем не менее, открыв глаза в следующий раз, понял, что электричка уже остановилась, а странствующий народ — зевая и потягиваясь, начал продвигаться к выходу.

Дав основной массе схлынуть, а Иришке проморгаться ото сна и даже что-то подправить на лице, используя вместо зеркальца отражение в окне, я забросил на плечо рюкзак, подхватил с пола мешок из полипропиленовой соломки со своим инвентарем, небольшую, удивительно легкую сумку девушки и тоже поднялся.

— Пойдем, что ли, спящая царевна?

— Почему спящая? — нахмурила бровки Ира.

По правилам игры мне следовало пошутить в такт, примерно так: «Ага, что спящая, тебя задело, а что царевна — это нормально?» Но в этот момент мы уже добрели до тамбура, где перемещение возможно только колонной по одному, и моя ехидная реплика пришлась бы в макушку незнакомого парня. А это значит, что Ира ее попросту не расслышала бы, да и парень вряд ли смог бы оценить по достоинству, — так зачем же попусту содрогать эфир?

Потом я оказался на перроне и помог сойти своей спутнице.

— Темные силы налево, светлые — направо! Светлые — направо! Темные силы — налево! Темные силы налево, светлые — направо!..

В центре довольно просторного полустанка, шагах в десяти от полотна, так чтоб его хорошо было видно из всех вагонов, стоял невысокий, коренастый мужчина в камуфляже типа «флора» и, как закольцованный файл, непрерывно выкрикивал в допотопный жестяной рупор системы «воронка» одну и ту же фразу.

А чтоб вышеназванные силы таки не перепутали: кому куда, — чуть поодаль, разойдясь в стороны шагов на двадцать, на приезжий народ с добрыми улыбками а-ля «Welcome to Miami!» взирали два паренька, навесив себе на грудь большие таблички. У того, что стоял слева — надпись на ней гласила «Темные», а у парня справа — соответственно «Светлые».

Наверно, помогало. Потому что позади парней уже образовались две толпы, человек по сто пятьдесят, и шмыгающих между ними туда-сюда, заблудившихся «перебежчиков» не наблюдалось. Зато, с высоты моего роста, среди людей были замечены кони!

Интересно, а лошадкам тоже был предложен выбор фракции, или их судьбу определил жребий и его величество Случай?

— Ну все, — потащила у меня из рук свою поклажу Ира. — Тут мы расстанемся. Тебе — налево, а мне — к светлым силам.

— Не понял? — от неожиданности я даже не возмутился. — Как же я тебя потом найду в этом бедламе?

— Тому, кто любит, — промурлыкала рыжая бестия, явно цитируя какого-то классика, — сердце укажет направление, а разум отыщет путь.

Потом быстро чмокнула меня в губы и упорхнула, оставив решать самый интересный вопрос: «Как она смогла это проделать, если разница в росте составляет больше тридцати сантиметров, а я к ней не наклонялся?»

— Чего завис, парень? — Мужчина с рупором, наверное, устав вещать в «матюгальник», доверил сортировку народных масс наглядной агитации и, покинув свой пост, подошел ко мне. Впрочем, ничего удивительного, — к этому времени праздношатающихся особей на перроне почти не оставалось, ибо все прибывшие присоединились к своим командам. — Что-то я тебя не припоминаю. Первый раз, что ли? Не знаешь, чью сторону принять?

— Да вот, сомневаюсь, однако, — улыбнулся я приветливо, игнорируя оценивающий взгляд. Привык, что незнакомые люди смотрят на меня, как на… В общем, по-разному смотрят. Но в основном со снисхождением, — будучи свято уверенными, что поговорка: «Сила есть — ума не надо» сложена именно о моей персоне.

— А что так?

— Понимаете, мой дедушка всегда говорил, что в раю благостно, зато в аду компания веселее. Вот я и размышляю.

— Видимо, знающий человек… — кивнул мужчина, протягивая ладонь. — Михалыч. А тебя как звать?

— Степан. Студент и… людоед.

— В смысле? — опешил чуток Михалыч, от чего даже затянул крепкое рукопожатие. Но быстро сообразил. — Тьфу ты, блин… Хочешь сказать, огр? Или — тролль?

— Не знаю, но вряд ли, — мотнул я головой. — Если честно, то не хотелось бы национальность менять. Обычный русский великан.

— Ага, — ухмыльнулся Михалыч. — Былинный витязь. А людоед, как я понимаю, хобби. Или для разнообразия трапезы?

— Не-е, из-за лени, — поддержал я немудреную шутку. — Злаками и овощами сыт не будешь. За зверьем еще побегать надо, а этих — вон сколько. И потом, только, чур, никому… — я доверительно понизил голос. — Мозги люблю. Правда, иной раз, такие дурни попадаются, что их пустые головы только на пепельницу и годятся. Жаль, не курю… Приходится выбрасывать. В общем, никакого толку, одно расстройство… желудка.

— Это точно, от дурня нигде толку нет, — согласился Михалыч как-то чересчур серьезно. — Только в русских сказках. Ну ладно, поглядим потом на твой костюм и определимся, к какому сословию приписать. А пока, Степан, коль людоедом обозвался, двигай к темным. Среди воинства света порою тоже далеко не ангелы попадаются, но в поедании человеков еще никто замечен не был. Даже сердцем побежденного врага брезгуют…

— Как скажете, — согласился я. — Налево так налево. Оно даже звучит как-то более обнадеживающе, что ли.

— Вот и договорились. Пошли, представлю тебя твоему Мастеру. Да и выдвигаться уже пора. Кто хотел, прибыл, а кто не успел — тот опоздал. Захочет — найдет… Лес, он, конечно, большой, — но ни второго Светлого озера, ни еще одних Чертовых скал в округе не найдется.

— Говорят, что заблудиться и в трех соснах можно… — я по-прежнему пребывал в шутейном настроении.

— Можно и в ложке воды утонуть, — кивнул Михалыч. — Ежели очень постараться. Только дурни среди нашей братии не водятся. — Помолчал и добавил задумчиво: — Разве из новичков кто подсуетится?..

* * *

Наверно, нигде так точно не работает поговорка: «Встречаем по одежке, а провожаем по уму», как среди ролевиков. Что ты за человек — еще надо поглядеть, проверить, оценить и взвесить, а костюм с первого взгляда кричит о твоем характере, увлеченности и… финансовых возможностях. Всерьез увлекаешься играми или досуг убиваешь. И хоть я сам принадлежал не к фанатам, а всего лишь с красивой девушкой свежим воздухом подышать пришел, на первом же смотре мордой в грязь ударять не собирался. Тем более что у меня имелась превосходная возможность приодеться, не потратив при этом ни копейки…

Семья наша не нищенствовала, но и из горла не лезло. Поэтому, дабы не нахлебничать, на собственные нужды я уже пару лет старался зарабатывать сам. И чего там греха таить, по-разному зарабатывал. От написания курсовых и расчеток до способствования своевременному возвращению долгов. Но с явным криминалом никогда не связывался, хотя именно туда спортсменов чаще всего и зовут.

А еще с самого первого курса было у меня одно место практически постоянной работы, позволяющее проводить ночи под крышей, в закрытом помещении и — не дома. Что чрезвычайно важно для нормализации физиологических процессов молодого, жаждущего избавиться от юношеских прыщиков организма… и спокойствия материнского сердца.

Короче, ночь через три я подрабатывал ночным сторожем в городском краеведческом музее. Фома кроме нас тренировал парней из одной охранной структуры, вот и поспособствовал с трудоустройством. Деньги там платили мизерные, меньше стипендии, но этот недостаток с лихвой компенсировался уже перечисленным пакетом удобств.

Не-е, с американской фантастической комедией мои дежурства не имели ничего общего. Экспонаты по комнатам и запасникам не бегали, к сторожу не приставали и даже списанные в утиль никаких переворотов не устраивали. Впрочем, у нас не там. И какой смысл бунтовать, когда и списанные, и действующие наглядные пособия продолжали стоять на своих местах, — а каков их статус, точно знал только главбух. Ну, кроме тех экспонатов, что уже окончательно потеряли товарный вид или имели более новый дубликат. В этом случае ветеранов музейного труда сносили в подвал, а место выбывшего из строя занимала новая копия.

Поэтому вчера, проводив Ирину, я шел на дежурство, довольно усмехаясь, — поскольку явно усматривал в этом указующий перст судьбы. Еще бы, много вы найдете обычных парней, которые, получив вечером от понравившейся девушки приглашение отправиться с ней на ролевку, успеют к утру обзавестись приличным реквизитом? То-то же!..

Тетя Вера, дневной сторож и по совместительству билетер, передав мне ключи от здания и получив взамен тянущий за килограмм кулек зефира, согласилась сменить меня утром не в семь тридцать, как положено, а в пять.

Зефир был не взяткой, а знаком уважения. Шестидесятисемилетняя тетя Вера жила одна, заняться ей было совершенно нечем, и она могла бы вообще никуда не уходить из музея. Кстати, ближе к окончанию института надо будет подкинуть идею Василичу, как можно сэкономить и перераспределить три оклада внутри коллектива. А чего? Подменять по очереди тетю Веру днем, на пару часиков домой, в целях гигиены и прочих житейских мелочей, и все, — получите дополнительные десять тысяч для шести сотрудников музея. Вернее, чем от Сороса.

Оставшись один, за запертыми на все замки дверями, я сразу же поспешил в запасник. Мелькнувшую мимолетную мысль о временной экспроприации нужных вещей из экспозиции отмел сразу — решительно и безапелляционно. Я не вор, не вандал и не большевик. Что надо возьму, но без нанесения ущерба доверившемуся мне музею. Да и смысла не было разорять выставочные залы, чтоб обзавестись необходимым имуществом.

Если я людоед, и не просто крезанутый Ганнибал, который не из Карфагена, — а великан, то и снаряжение у меня должно быть соответствующее.

Что означает: мечи, сабли, шпаги, копья и прочие человеческие игрушки мне не подходят. Слишком легкие, не по руке. Да и не эффективные. Эволюция оружия всегда идет двумя параллельными путями: нанесение максимального ущерба врагу при минимальном усилии и — общее условие для всякого товара — соблюдение разумного соотношения цены и качества.

Способы ковки, заточки, баланса и формы лезвия любого холодного оружия подстраивались под типы доспехов. Нельзя прорубить, значит, надо смять или проколоть. Враг так бронирован, что вообще неуязвим? Будем изматывать, пока сам не упадет, а для этого себе изберем более легкий клинок, а еще вооружимся крюками и цепями. Тут дернули за руку, сбивая равновесие, там ноги обмотали. А потом мизерикордией[6] в щель забрала или шилом в печень.

Но все это человеческая история и эволюция, а зачем великану такие изыски?

Как гласит народная мудрость: «Против лома нет приема». Нафига мне все эти зубочистки и вертела, если я по определению кулаком сминаю доспех, как пивную жестянку? Логично? Логично. А что надо? Да что угодно, лишь бы кожу на кулаках не царапать о шишаки и прочие металлические выступы на латах. И при этом не было жаль сломать об особенно твердую рыцарскую голову. Вывод? Самая обыкновенная дубина!..

«Эх, дубинушка, ухнем!..»

Для парада-алле возьмем готовое изделие не кустарного производства, чтобы солиднее да красивее смотрелось, ну а потом, ежели что, можно и из подручных средств изготовить.

Гы!.. Так и будет у меня два типа вооружения. Дубина парадная, рекомендуемая для повседневного ношения в общественных и присутственных местах, и — дубина рабочая, она же — боевая и охотничья. Для использования по вышеперечисленным нуждам.

Но самое главное, я заранее знал, где смогу взять именно то, что мне нужно.

Некий прототип гигантопитека[7] по прозвищу «Ваня» пару месяцев тому был изъят из вестибюля как окончательно проигравший битву времени и моли. А вместе с ним в подвал музея отправилось и его немудреное снаряжение, к вящей радости Марины Викторовны, нашего старшего научного сотрудника и кандидата наук.

Впрочем, как мне кажется, несчастный предок пострадал гораздо больше именно из-за нее. Ибо при всяком удобном и не очень случае Марина Викторовна непременно затевала спор с директором, с жаром доказывая начальству, что подобная профанация не имеет права встречать посетителей музея. Поскольку гигантопитеки были ближе к приматам, чем к сапиенсам, а потому никак не могли изготовлять и пользоваться дубинами. И уж тем более щеголять в выделанных звериных шкурах. Даже если не упоминать о том, что ursus maritimus[8] никак не мог стать его добычей, в силу обитания в ином времени и ином ареале. Но директор, порой склоняясь к тому, чтобы разоружить «Ваню», категорически не соглашался снять с него еще и вицмундир. Мотивируя свое решение тем, что в музей не только взрослые ходят, а у гигантопитека, стараниями скульптора, все тело в реальных пропорциях воссоздано. Поэтому aut cum scuto, aut in scuto.[9]

А поскольку женщина, вбившая себе что-то в голову, еще тот дятел, — то в конце концов канул в небытие и этот лучик зари человечества вместе со всем инвентарем.

Но это все уже история, упомянутая исключительно потому, что благодаря таким превратностям судьбы я стал наследником, пусть и самозваным, увесистой дубины и огромной шкуры белого медведя. А если кто-то захочет оспорить аутентичность моего наряда, милости прошу. Заодно будет повод испытать ударные характеристики первобытного девайса.[10]

Я не «Ваня», молчать не стану…

Глава третья

Если по поводу названия озера, белеющего на фоне темной стены деревьев, у меня вопросов не возникло, то понять, почему скалы стали Чертовыми, — угадать не получилось. Никакого потустороннего впечатления они не производили. Особенно отсюда, сверху.

Я сидел на краю плато, свесив ноги с обрыва, и с высоты девятого этажа оценивал открывающуюся взору перспективу. Естественно, предварительно, для самоутверждения, как поступил бы на моем месте каждый сапиенс, пару раз плюнув вниз и с трудом подавив желание произвести еще один, не менее естественный процесс — избавление организма от отработанной жидкости.

Не потому, что это некультурно, а только из человеколюбия и инстинкта самосохранения. Мало ли где сейчас располагаются воины Света. Вдруг они уже карабкаются по круче прямо подо мною? И если мне, как людоеду, по условиям игры, на рыцарей и пресветлых эльфов не только отлить, но и оправиться, то студенческое братство подобной интерпретации боевых действий Тьмы не простило бы никому. Даже Гроссмейстеру, — не то что неизвестному приблуде.

А то, что я здесь никто и зовут меня никак, ролевики в меру тактично и даже очень изобретательно дали понять сразу после того, как оценили мой костюм и вооружение.

— Очень хорошо! — одобрил один из членов комиссии. — Я бы даже сказал: великолепно. Степан, погуляй чуток в окрестностях. Есть идея, надо ее обмозговать. Господа…

Дальше я не слушал. В конце концов сюда я приехал отдохнуть и развить отношения с Ириной. А если мое присутствие кому-то в напряг, могу просто в сторонке посидеть. Без обид… О том, что незваный гость хуже татарина, известно любому славянину. И за душевный порыв, отдельно взятой, очень надеюсь, что влюбленной, девушки, — коллектив ответственности не несет. Если честно, то примерно такой вердикт я и ожидал услышать, но Мастера придумали умнее. Реально, у хорошего хозяина даже гадюка во дворе при деле.

— Слушай свою роль, великан, — озвучил решение Совета Михалыч. — Поскольку в нынешнем составе архиличу темных светлые не могут противопоставить адекватного противника, мы решили дать им секретный бонус. В смысле оружие, способное повергнуть мертвого мага, независимо от того, в чьих руках оно будет находиться.

При этом Михалыч так выразительно поглядел на мою дубину, что встречный вопрос задавать не пришлось.

— Так вот, по ходу игры светлые получат подсказки, где искать и что искать. А тебе, естественно, выпадает — охранять артефакт от героев.

— Мне бы тоже хотелось узнать: где? — я с деланно растерянным видом огляделся. — Лес большой, а у великанов длинные ноги. Как бы мне не ушагать слишком далеко?

Мастера дружно улыбнулись.

— Вот об этом, Степан, можешь не беспокоиться. У тебя не роль будет, а мечта нового русского.

— Денег дадите мешок?..

Собеседники опять расхохотались.

— Угадал… почти. Тут неподалеку, на Чертовых скалах, имеется одна славная пещерка. Я бы даже сказал, углубленный грот. Сухая, просторная… теплая. С очень живописной террасой. При желании можно на плато подняться, там вообще лафа. Полонина,[11] альпийская лужайка. Так вот, твоя задача — находиться там от начала и до конца игры. Спать и бдеть. Пищей и напитками мы тебя обеспечим.

— Прошу прощения, но что-то я…

— Объясняю. У тебя артефакт, без которого светлым силам не победить. Как только они об этом узнают — будут стараться заполучить дубину. Но поскольку Чертовы скалы совсем не место для потасовок, по условиям игры им твое оружие надо украсть. Незаметно. Кстати, у тебя как со зрением?

— Вполне.

Михалыч отступил еще на пару шагов и ткнул пальцем в свой нагрудный бейджик.[12]

— Читай.

— Чернецкий Сергей, Мастер…

— Добро, — перебил меня Михалыч. — Вот так ты и будешь пленять воров. Прочитал надпись вслух — он твой пленник до конца игры. Мне потом по мобильнику перезвонишь. Внесу пометку в списки. А чтоб у слишком горячих голов не возникало желания испытать счастья в рукопашной, ты у нас неуязвим ни для какого вида оружия и магии. Совершенно. А миром не владеешь исключительно из врожденной лени. Что дает большой шанс застать тебя спящим. Кстати, не вздумай бодрствовать все время. Поел, попил и баиньки. Вместо тебя бдеть будут камешки на склоне. Подобраться по этим россыпям к пещере бесшумно или предельно тихо очень сложно. Тем более в темное время суток. Ну как, Степан, согласен поработать охранником?

— Поел, попил, поспал… Синекура, — мечтательно закатил глаза я. — Всегда хотел получить такую работу. — И тут же притворно-обеспокоенно уточнил: — А пиво будет?

— Даже не сомневайся, — хохотнул высокий мужчина лет сорока, — с первого взгляда вызывающий доверие, как хороший психиатр или адвокат. — Поскольку Светлые заинтересованы в крепком сне сторожа, — придется еще контролировать, чтоб они тебе в меню чего покрепче не подсунули.

— Ну, вы там особо не свирепствуйте, — подморгнул я вроде незаметно. — Чарка горилки казаку не помеха. И потом, это… сгодится для анестезии или… протирки контактов.

— Понятно. Человек уже в образе, — засмеялся и третий из руководящего состава. — Куришь?

— Нет.

— Это хорошо. А то каждый раз одна и та же беда. Сколько сигарет ни берем, — к концу игры бычки собираем. Хоть табачный киоск с собою тащи. Но блока два тебе положат. Для пленников. Чтоб сидели смирно и не бузили…

— Хорошо, что напомнили. Сколько именно мне на этих Чертовых скалах сидеть?

— Пока дубинку не стащат, — пожал плечами Михалыч. — Или до полной и окончательной победы Тьмы над Светом. Можно наоборот, но не так реалистично. Впрочем, тут как повезет… Ну что, Степан, коль цели поставлены и задачи ясны, пойдем занимать твой УР,[13] он же — жилье великана-людоеда?

В общем, с шутками и прибаутками, тактично и хитро, таким вот образом меня спровадили подальше от сплоченного коллектива. В принципе, разумно. Они знакомы друг с другом давно, знают — кто что умеет и куда сгодится. А я — в их понимании, еще та «темная» лошадка. То ли с собой брать, то ли дома на хозяйстве оставить? Тогда как с этой придумкой и игра приобрела неожиданный поворот, и мне не обидно. Почетный (и по нечетным дням тоже) страж стратегического объекта — не хухры-мухры! Это о-го-го! Да и не больно-то хотелось…

Одно в затее Мастеров плохо: теперь я с Иришкой до финала игры точно не увижусь. Что бы там сердце ни чувствовало, а разум не подсказывал. Назвался груздем, сиди и не чирикай…

Придя к такому неутешительному выводу, я одним глотком допил пиво, смял в кулаке жестянку и швырнул ее вниз.

* * *

— И все-таки, почему Чертовы? — поинтересовался я у Михалыча, когда мы подошли к подножью скалы и он указал мне на зев пещеры.

— Люди там, по местному преданию, пропадают бесследно. Вот и решил народ, что их черти в преисподнюю утаскивают.

— Не понял? — данное известие меня не слишком обрадовало и вдохновило. — Это что, такой новый метод радикального устранения неугодных особей? Сказали бы прямо: вали отсюда и не вертись под ногами. Я понятливый. И вполне на обратную электричку успевал…

— Да брось ты, Степан, — отмахнулся Михалыч. — Скажи еще, что суеверный? Нагрешил, что ли, много? Когда только успел?

— Ну не то чтоб много, — я неопределенно хмыкнул и пожал плечами. — Но и не агнец. А народ, он слова зря не скажет. Вдруг там и в самом деле какой-то рогатый хмырь дежурит, поджидая заблудившиеся души. В смысле заблудшие…

— Мы эту пещеру всякий раз навещаем, и никто — ни в ней, ни в округе, на моей памяти не исчезал, — не поддержал шутки мастер. — Наверняка аборигены хранят предания о событиях, имевших место до одна тысяча девятьсот тринадцатого года. И вообще, не куксись. Потом благодарить будешь и не захочешь слезать. Я когда первый раз наверх взобрался, часа полтора глядел на мир и матерился от восторга. Говорят, что есть места и грандиознее, и краше, — но все они где-то там, а скалы — вот, хоть смотри, хоть щупай. Минут двадцать посопеть — и перед тобой такой вид распахнется, мама не горюй!.. Поглядишь на мир у своих ног и начинаешь понимать резоны отшельников.

— Ты, Михалыч, прям как поэт. Или тур продаешь…

— Жаль, что не художник, — вздохнул тот. — Ладно, Степан, приятного отдыха. А я пошел распределять по секторам гоблинов да орков. Кстати, чуть не забыл, — у тебя нет союзников. Завладеть такой козырной дубиной захотят многие. Поэтому считывай все бейджики, какие только на глаза попадутся.

— Разберемся… — проворчал я, все еще пребывая в уверенности, что от меня попросту избавляются. Весьма тактично, но тем не менее. — Ни пуха вам всем. И… это — пусть победит сильнейший!

— К черту, — осклабился Михалыч, еще раз приветливо махнул рукой и потопал обратно в лагерь.

К пещере вела вполне пристойная тропа, с уклоном, нигде не превышающим пятьдесят градусов. И только мелкие камешки, обильно устилавшие ее, как галька крымские пляжи, мешали наслаждаться свободным восхождением, заставляя все время глядеть под ноги и держать равновесие. По пути пару раз встретились вбитые в землю колья. Видимо, для того чтобы дать возможность менее подготовленным покорителям вершин отдышаться, при этом не ущемляя их самолюбия. Ненавязчивый и очень полезный сервис. Примерно на полпути я и сам не стал изображать супермена, а с удовольствием подержался за кол, давая уняться дрожи в напряженных икрах. Впервые пожалев, что надел кирзачи, а не свои усиленные «боксерки».

Есть у меня такая самодельная пара. Верх от обуви для бокса, а подошва от кроссовок. Удобство и проходимость у этого гибрида повышено в разы. Но я ведь не планировал отсиживаться на горном НП. А для лесных прогулок лучшей обуви, чем сапоги, человечество еще не изобрело. Особенно в заболоченной местности, о чем намекало наличие в округе озера и явно не песчаная почва…

С комфортом отдышавшись, последнюю сотню шагов я уже преодолел с легкостью. Не ботаник, в конце концов. Да и мышцы успели приноровиться к нетипичной нагрузке.

Пещера и в самом деле оказалась вполне обжитой. Не обманул Михалыч.

В паре метров от входа кто-то вполне профессионально сложил из камней примитивный очаг, позволяющий и тепло от костра расходовать постепенно, и жар направлять вверх. Еще чуть дальше, в освещаемой части пещеры, но в недосягаемости для самого косого дождя, у левой стены дожидалась своего часа внушительная поленница. Как бы ни в полкубометра. Солидно… Недельный запас даже для зимнего времени.

Справа — красовалось воистину великанское ложе, не меньше чем на пять персон, созданное, с учетом передового опыта заокеанских бомжей, из подручных средств нынешнего времени — упаковочного картона. А что? Сухо, тепло и относительно мягко. Особенно если учесть, что картон уложен слоями, общей толщиной сантиметров пятнадцать.

А ближе к входу — видимо поставщики торопились обратно или поленились заносить дальше — громоздился запас еды и питья. И если все это было предназначено исключительно для того, чтобы скрасить мой досуг, то увольте! Тут никакой чести ни одного дона Сезара де Базана[14] не напасешься. Как минимум на месяц автономного плаванья. Или это устроители игры для моих гипотетических пленников приготовили? Мерси боку. Значит, они обо мне очень даже высокого мнения.

Но, даже если бы всего перечисленного не обнаружилось, с первого взгляда становилось понятно, что здесь неоднократно ступала нога пытливого человека разумного. О чем наглядно свидетельствовали наскальные росписи. Кстати, вполне цензурные!.. Среди всевозможных образцов письменности преобладали афоризмы и приветственные лозунги. От — «Мы рождены, чтоб сказку сделать былью» и «Sapiens semper beatus est»[15] до — «Без Надежды не входить!».

Имелся и «Спартак — чемпион!». Правда, в единственном виде и жирно зачеркнутый… Не, ну правильно — где ролевые игры, а где футбол? Тут иные интересы и страсти бурлят.

В общем, проведя осмотр вверенной территории, я остался доволен. Здесь можно было не только перекантоваться с субботы на воскресенье, но с комфортом провести полновесный отпуск. При условии, что душевая кабина и ватерклозет в номере не возглавляют список ваших требований к сервису.

Прикинув по здравому рассуждению, что грабить днем меня не будут, — я расстелил шкуру музейного медведя поверх картонного ложа, рядом пристроил дубину, а сам прихватил упаковку пива и пошел на террасу, вживаться в образ.

С прилегающего к подножью леса доносились невнятные выкрики, свист. Над деревьями то и дело, возмущенно вереща, взлетали какие-то птицы. В общем, народ развлекался как умел и желал, а я, несмотря на приложенные усилия и смекалку, оказался чужаком на празднике их жизни.

А с другой стороны, все могло быть гораздо хуже. Достаточно вспомнить, как и чем всегда и везде встречали залетных ухажеров. Это только декларируется, что незамужняя девушка — дичь, на которую охотиться разрешено каждому. Как бы не так!.. Если егеря поймают, вмиг ноги повыдергивают! Так что нечего на зеркало пенять, пока пиво не закончилось. Приютили, обогрели, поляну накрыли. О возвышенном подумать предоставили возможность. Грех обижаться…

После второй банки я решил воспользоваться форой во времени и подняться на плато.

Благо та самая тропинка, что вела к пещере, возле нее не обрывалась, а все так же гостеприимно карабкалась выше. И до верхнего среза скалы оставалось всего ничего — метров тридцать. То есть пришествия охотников за чужими дубинами вполне можно было ожидать и оттуда. Что значит: осмотреть «тылы» не только интересная и познавательная блажь, а — разумная предосторожность.

* * *

Наверх взобрался на удивление легко и быстро.

То ли мышцы приноровились уже чуток, то ли тропа здесь была более удобная, нахоженная. Впрочем, неважно. Не запыхался — и ладно.

Само плато меня не впечатлило. Ровный, как гумно, выгон, размером с футбольное поле, украшенный десятком чахлых кустиков. Вся эта редкая «совокупность веток и листьев, произрастающих из одного места», цеплялась за почву в основном по периметру. Как ограничители безопасного пространства.

В общем, отличное место для фотографа, художника и любителей пикника. Если участники согласятся прицепить страховочные канаты, а детишек — стреножить или привязать за ногу к колу, забитому в центре этой полонины.

Зато я убедился, что с этого боку нападение охотников за дубиной мне не грозит. Да, дорога имелась. Даже очень приличная дорога — вполне под силу мотоциклу или автомобилю с полным приводом. Но, с учетом рельефа местности, попасть на нее с южной стороны, где расположился лагерь ролевиков, было бы затруднительно. Вернее — долго.

На востоке путь преграждал болотистый овраг, темной змеей уползающий далеко в лес, так что и края не видно. А на западе неубранной строителями горой мусора высились неиспользованные природой при возведении Чертовых скал завалы из камней и бурелома — неприглядные на вид даже с высоты птичьего полета.

Нет, я в курсе, что «где бронепоезд не пройдет…». И если б мы были в спортивном лагере или на военных сборах, эту возможность я не стал бы сбрасывать со счетов. Но с трудом могу представить себе парней, которые в компании друзей и подруг приехали, чтоб… м-м-м… устроить живописное представление, покрасоваться в костюмах и гриме, а вместо этого затеют примерно двадцатикилометровый марш-бросок по пересеченной местности. Заметьте, без гарантии на успех и с полной рыцарской выкладкой. Я бы точно не стал.

Обойдя плато по периметру и уже более детально оценив трудности, ожидающие гипотетического храбреца, я тут же пообещал себе, что молодцу, который придет сверху, отдам дубину без возражений.

«Безумство храбрых — вот мудрость жизни!..»

Третья жестянка улетела в пропасть, и я решил, что с рекогносцировкой можно заканчивать. Людоед я, или где? Пора входить в образ. Что значит — сытно пожрать и сладко поспать. Тем более что вид с плато отличался от вида с террасы перед пещерой исключительно объемностью. Ну как панорама «Оборона Севастополя 1854–1855 гг.» от диорамы «Штурм Сапун-горы 7 мая 1944 года» в том же городе.

Приняв такое решение, я спустился к своему временному пристанищу, приговорил еще одно пиво, зажевав его куском какой-то колбасы и половиной французской булки. Оценивающе поглядел на новую упаковку напитков, но вовремя вспомнив, что чрезмерное чревоугодие грех даже для тяжеловеса — решил последовать второй части древней и мудрой поговорки, гласящей: «Сытно есть и долго спать — Бог здоровье должен дать!»

Но, прежде чем удалиться на покой, я еще раз подошел к краю обрыва и прислушался к происходящему внизу. Ну и пригляделся тоже, ясное дело… Вот только ничего интересного ни увидеть, ни услышать не удалось.

Какая-то скрытая жизнь под сенью деревьев происходила, но наверх доносились только смутные обрывки звуков, практически не поддающиеся идентификации. Кроме самых аутентичных. И только благодаря последним можно было утверждать с толикой уверенности — что их издавали люди. Так красноречиво изъясняться природа еще не научилась.

Глава четвертая

Проснулся я от…

Да просто выспался, вот и проснулся.

Благодаря толстой медвежьей шкуре, мое ложе по комфортности могло поспорить с лучшими ортопедическими матрацами. А если вспомнить о дежурстве в музее и двух литрах пива, сыгравших роль «ночного колпака»,[16] — мой крепкий и здоровый сон не должен удивлять никого. Он и не удивлял, — странно было другое: уже светало, а моя дубина по-прежнему стояла у меня в ногах, прислоненная к стенке.

О как!

Я задумчиво почесал репу, мимоходом обратив внимание, что изрядно зарос. Стоило все-таки заскочить домой перед поездкой и побриться. А то третий день всего, а ощущение, — словно неделю подбородок не скоблил.

И все-таки, почему за всю ночь никто ко мне не наведался?

Побоялись в темноте на кручи лезть?

Ерунда. Уж те парни, что продукты в пещеру заносили, точно дорожку высмотрели.

Со мною, чужим, большим и страшным связываться не захотели?

Дважды ерунда. Я хоть и мельком, но заметил среди ролевиков не один десяток индивидуумов, готовых к черту на рога взобраться, — был бы толк. А то и просто так, для куража. Знаю я эту породу парней, выступающую в основном в средних весовых категориях. Им даже зрители не нужны, сами себе все время чего-то доказывают.

Так что же их всех остановило?!

Нет, как не верти, а в голову только одна стоящая мысль приходит. Стратеги светлых сил придумали, как победить противника без применения бонусного артефакта. Вот поэтому никто мой сон и не потревожил. И только поэтому я продолжаю дремать и… тупить. С тех пор, как техника придумала и осуществила мобильную связь, задавать вопросы стало гораздо проще, чем самому искать ответы.

Я протянул руку за рюкзаком и с удивлением нащупал пустоту. Мотнул головой, потом развернулся в нужном направлении всем телом, но и это ничего не изменило. Рюкзака не было.

Интересно девки пляшут.

Дубину перепутали с рюкзаком? Или ко мне ночью вместо эльфов и прочих светлостей благородные разбойники наведывались? С целью экспроприации?.. Смешно. В «заплечнике» кроме НЗ туриста, смены белья и запасных носков ничего ценного не было. Мобила и та — Nokia самой древней модели, ценой в пятерку зелени. Без каких-либо наворотов и с единственным достоинством — мощной антенной.

Чудеса, да и только. Это что ж в мире деется? Караул… Как хотите, а такой стресс надо срочно смыть.

Повернувшись в противоположную сторону, я пережил уже нечто похожее на шок. Ни одной коробки с припасами в пещере не оказалось! Вообще!

Очуметь! Если не выражаться более емко.

Я закрыл глаза, открыл. Потом ущипнул себя за ногу. Улучшения в ситуации не наблюдалось.

Гм? А в чем прикол шутки юмора? Все дружно попрятались, решив посмотреть, как я буду носиться по лесу, оглашая его воплями ужаса? Смешно. Я не кисейная барышня и из детсадовского возраста тоже давно вышел. Да и приходилось мне теряться как-то, еще в семилетнем возрасте. Ничего, через сутки сам к людям вышел. Впрочем, мои новые знакомцы не могли об этом знать. Так в чем же упрятан глубокий смысл и генеральная линия партии?

«Странно это, странно это, странно это, господа…»

Ладно, в любом случае я могу считать себя снятым с поста и двигаться вниз.

Вскочив с ложа и подняв шкуру, я уже без дураков впал в самый настоящий ступор. Картонное ложе, на которое я ложился и, зуб даю, не покидал всю ночь, неведомым образом превратилось в кучу соломы и листьев, временем и весом спрессованных практически в монолитный блок!.. Ни юмор, ни логика подобную метаморфозу объяснить не могли. А здравый смысл улетал в глубокий нокаут.

«Дурман они какой-то в пиво вкололи, что ли? — мелькнула еще идея. — Или в колбасу? Только зачем?» Помню, был какой-то американский фильм о розыгрыше, но там шутили со скучающим миллиардером. Хоть и втайне от него, но за его же деньги. А с меня какой навар?

Похоже, пока я не найду ответа на этот вопрос, все прочее останется блужданием в потемках. А для понимания нужен источник информации. Собеседник, или, если шутка окажется слишком экстремальной, — «язык». Впрочем, в запасе у меня всегда оставалось самое простое, как у Македонского, решение — наплевать на всех и двигать прямиком на станцию. Выходные все равно испорчены, так зачем затягивать ковыряние в… В общем — ковыряние? А Иришка при следующей встрече сама все объяснит. С чувством и расстановкой. Если захочет продолжения знакомства. Ну а на нет — и суда нет. Только Особое совещание…

Я набросил на плечи шкуру, подхватил дубину и, наклоняясь, чтобы не оцарапать макушку о потолок пещеры, вышел наружу.

* * *

Солнце уже приподнялось над лесом, но зацепившийся за верхушки деревьев туман существенно ограничивал обзор. Так что я только мазнул глазами по окрестности и потопал вниз. Но и этого мимолетного взгляда хватило, чтобы понять: в пейзаже чего-то недостает. В другое время я обязательно поиграл бы в головоломку «Найди десять различий», но не сейчас.

С одной стороны, было интересно: зачем ролевики проделали со мной такой замысловатый и довольно сложный в исполнении розыгрыш. А с другой — обидно! Я подопытный кролик им, что ли? Мыш белый? Нет уж, братцы! Вот возьму сейчас кого-то за грудки и поспрошаю со всей пролетарской беспристрастностью.

Ведомый этой праведной целью, я и не заметил, как оказался у подножья. Впрочем, спускаться по определению легче, чем подниматься.

Посмотрел на две тропинки, уткнувшиеся мне в ноги, и выбрал ту, что вела к озеру. Все-таки, прежде чем начинать качать права, стоило освежиться. Принять облик, достойный человека, у которого не только мысли должны быть прекрасными, но и внешний вид соответствовать.

Почему-то вспомнилось, как отец рассказывал о безумных девяностых. Когда все делали первые шаги в мире, где люди уже перестали быть братьями, а новые взаимоотношения еще не выстроились, и не все правила вошли в привычку. У него тогда сорвалось подписание миллионного контракта с немцами, только потому, что отец пришел на встречу в шортах, футболке и шлепанцах. Не прокатило даже то обстоятельство, что на дворе царил август и столбики термометров всю неделю не опускались ниже тридцати пяти по Цельсию.

История так себе, но в отличие от банального изречения «встречают по одежке», этот случай запечатлелся у меня в мозгу навечно. Хочешь, чтобы тебя выслушали — имей соответственный вид. Или, как утверждают скептики: «Доброе слово и пистолет весомее самого доброго слова».

К озеру дотопал тоже быстро. Даже как-то чересчур, учитывая его расстояние до скал, подмеченное мною сверху. Но и над этой нестыковкой задумываться не стал, как над несущественной деталью. Людям вообще свойственно отметать мелочи, если впереди брезжит нечто крупное и весомое. Вот и я стремился поговорить с Михалычем или кем-то из Совета Мастеров, а все прочие наблюдения оставлял на потом.

Умыться было приятно, несмотря на отсутствие зубной щетки и мыла. Ничего, предки как-то выходили из положения, а я чем хуже? Намылился синей глиной, благо ее хватало, хоть алюминиевый завод строй. В зубах поковырялся камышинкой, пожевал листья мяты. В общем, из воды выходил совсем другой Степан свет Олегович — бодрый, собранный и готовый к любым испытаниям, что день грядущий нам готовит…

А день, как оказалось, таки не дремал. И первый привет от будущего, которое совершенно невозмутимо и бесцеремонно становилось настоящим, он передал мне с сапогами. Спросонку и пока они были у меня на ногах, я, естественно, уделял обувке не слишком много внимания. Зато теперь, глядя на сапоги, имел возможность наверстать упущенную возможность со всей полнотой впечатлений.

Во-первых, хоть я не Мальчик-с-пальчик и давно позабыл те дни, когда рассматривал обувь меньше сорок шестого размера, но то, что дожидалось меня на берегу, было больше упомянутого формата примерно раза в полтора!

Во-вторых, обычные кирзовые сапоги превратились в нечто, раньше виденное мною исключительно в исторических фильмах, повествующих о мушкетерах и прочих гардемаринах. То есть — кавалерийские ботфорты![17] С пижонски завернутыми раструбами.

А в-третьих, — следы, которые я лично протоптал по берегу до того места, где разделся для купания, даже на глазок соответствовали именно этому размеру.

Все еще ничего не понимая, я осмотрел себя самого, но особой разницы не уловил. Было не с чем сравнивать, а пропорции тела сохранились прежние. Взглянул на одежду…

Кстати, я приехал на природу в форме охранника. Переодеться во что-то более подходящее не успевал, а носиться по лесу в спортивном костюме за триста бакинских (премия за победу на облсовете «Буревестника») жалко. Кроме того, черные брюки и песочная рубашка с короткими рукавами очень даже неплохо сочетались с сапогами и шкурой медведя.

Так вот, одежда внешних изменений вроде не претерпела. Хотя, еще даже не потрогав ее, я уже был уверен, что с хлопчатобумажным текстилем материал рубашки и брюк не имел ничего общего. И не ошибся. Брюки оказались из мягкой кожи, а рубашка — из выбеленной конопли.

Последнее открытие меня насторожило больше всего. Потому как вызывало разные ассоциации. Вернее одну, но очень стойкую. Хоть я и не курю, но мало ли существует способов одурманить человека? И что, если я сейчас, как последний идиот, ловлю глюки, а вся компания дружно ухохатывается, взирая на мои примочки? Причем все это может происходить не из-за жирной подлянки, — а просто у них такой обряд посвящения неофитов?

Вариант?.. А почему нет?

И что из этого следует? Как вести себя дальше, чтоб совсем уж не опозориться? Сделать вид, что ничего не заметил, или наоборот — все вижу, все подмечаю, но я такой крутой перец, что меня ничем не прошибить? Тупо? Согласен. А что, лучше вопить от ужаса?..

Анекдот недавно кто-то рассказал. Сидит старый еврей на камешке у моря и слышит душераздирающий вопль: «Помогите! Помогите! Я плавать не умею!» Старик плечами пожал. «И зачем так орать? Жалко своих денег на тренера, сам учись, а не меценатов созывай».

Решено, буду изображать из себя супергероя. Во всяком случае, пока меня не убедят в чем-то ином или даже — противоположном.

Глюк, не глюк, а ботфорты легли на ногу как влитые. Штаны и рубашка — тоже. Попрыгал, пошевелил руками — ощущение привычной, хорошо разношенной одежды. Никакая обновка, даже самая фирменная, разве что сшитая на заказ Натаном Иосифовичем, так себя не ведет. А это еще раз подтверждало, что на мне именно мои вещи, и гипотеза о наркотическом бреде получала дополнительное подтверждение.

Но тогда возникал встречный вопрос: если я «летаю», надо ли продолжать поиски собеседника? Во сне все само собой происходит, а наяву — я ведь наверняка топчусь на месте с дебильным выражением лица. Хорошо, если слюни не пускаю.

Представив себе эту картину, я даже вздрогнул. Бр-р-р…

А с другой стороны, под лежачий камень и вода не течет. И если у меня глюки избирательные, то сидение на бережку никоим образом не решит проблему.

Прикинув варианты и так, и этак, — я все же решил идти к людям. А по результату, на месте, думать дальше.

Набросил на плечи шкуру, подхватил дубину, кстати, не ставшую ни тяжелее, ни легче, и зашагал в сторону лагеря. Прикидывая, что если в реале я остаюсь на месте, то заговорят со мною гораздо раньше, чем подсознание отмерит расстояние, примерно соответствующее действительности. Что, в совокупности с быстротой моего спуска со скалы и перемещения к озеру, еще раз, пусть и косвенно, подтвердит гипотезу о наркотическом трансе.

Получилось, как и всегда, серединка на половинку. Голоса я не услышал, но в прилегающем к тропинке малиннике кто-то возился. Сквозь густую листву мне была видна только темная мохнатая спина а-ля орк.

— Здоров, братишка! — хлопнул я его по плечу. — Не подскажешь, как пройти в библиотеку?

В ответ послышался характерный звук, в нос ударила резкая вонь испражнения, а мохнатый незнакомец ломанулся от меня прочь с такой прытью, что только подлесок затрещал.

М-да, как-то неудобно получилось. Перепугал беднягу до поноса, — хорошо, если заикой не станет. Ладно, побегает лесом, успокоится. Озеро рядом. А я никому не расскажу. Для приколов хватит и собственных приключений. Вот только к которой из версий мне такой реализм пристегнуть? О-хо-хо!..

О том, что все перечисленные звуки и запахи я мог издать сам, лучше не думать. Иначе мне потом придется кого-то убить. Такие шутки прощать нельзя никому, если уважаешь себя хоть самую малость…

* * *

Поляна, избранная под лагерь ролевиков, обнаружилась на своем прежнем месте. В том смысле, что спустя положенное время деревья расступились, и я вышел на свободное от зарослей пространство. Причем свободное в самом буквальном смысле слова!.. На поляне не оказалось никого и ничего. Ни палаток, ни людей, ни следов их пребывания. Словно от даты создания мира здесь не жгли костры и не тусовались возжаждавшие общения с природой горожане. Это я к тому, что после «детей асфальта» остается куда больше свидетельств сокрушительной победы цивилизации, чем от их же сверстников, только деревенского разлива.

Нет, чисто теоретически сняться с места и свалить по-быстрому три сотни человек, конечно, могут, — но уйти и не оставить после себя даже примятой травы, это, извините, из области фантастики. Ненаучной!.. Так в чем прикол?

«У вас есть план, товарищ Жуков? — Да, товарищ Сталин. — Ну так закуривайте, закуривайте!»

И тут до меня дошло, чего не хватало пейзажу, увиденному сегодняшним утром с высоты Чертовых скал. С картинки стерли высоковольтные опоры! Десяток железных великанов, которые редкой цепочкой возвышались над лесом, удерживая в растопыренных руках толстые тросы ЛЭП. Вот уж воистину «передвижники».

— Караул…

Не-е, мозг штука темная и до сих пор изучена меньше, чем Марианская впадина, а я не доктор, но готов поклясться, что столь избирательно и детально корректировать глюки сознание не может. Разве только под гипнозом, но это уже либо паранойя, либо опять — малонаучная фантастика. Лично я предпочту второй вариант. И если так, то какой напрашивается вывод? Ну соберись, взгляни правде в глаза!..

— Мама, я попал!

Эти слова я произнес вслух, пытаясь одновременно улыбнуться, но лицевые мышцы с поставленной задачей не справились.

— Какой кошмар…

Даная реплика больше соответствовала мыслям и душевному настрою.

— Бред!

Я закрыл глаза, пытаясь сосредоточиться. А потом, сбрасывая напряг, заорал во весь голос:

— Нет! Этого не может быть! Я так не хочу! Пошли нафиг, гады!

Результат вопля сказался незамедлительно.

Нервы какой-то птицы, до этого момента таившейся в траве, не выдержали, и она выпорхнула прямо из-под ног. В свою очередь, подобное испытание оказалось запредельным и для моего самообладания. Не-е, в обморок валиться я не стал, но отшатнулся качественно. Можно сказать, отпрыгнул. Точнее, смог бы отпрыгнуть, если бы прошел чуть дальше в глубь полянки. А поскольку я стоял на самом ее краешке, тотчас уперся спиной в дерево.

И если раньше я был уверен, что фауна — это все, что может убежать, улететь, уплыть или уползти, а флора — суть неподвижна, то теперь настала очередь засомневаться и в этом постулате. После фул-контакта со мной дерево застонало, затрещало и потащило из земли корни, явно намереваясь уклониться от более тесного знакомства.

Всхлипнув от избытка чувств и впечатлений, так и не решив, плакать или смеяться, я обессиленно сел в траву прямо там, где стоял, опираясь спиной и затылком о шершавый ствол. Потревоженное дерево подрожало еще немного, но, убедившись в моем миролюбии, осталось на месте.

— О-хо-хо, хо-хо…

Ага, еще осталось перекреститься и по примеру одного отставного урядника из дворян произнести сакральную фразу, типа: «Этого не может быть, потому что этого не может быть никогда!»[18]

Если честно, я не большой любитель развлекательного чтива. Учеба, тренировки, личная жизнь, кино и компьютерные игры почти не оставляют времени для беллетристики, но истории о попаданцах в иные времена я любил. Начиная от «Янки» Твена и до творчества авторов нынешних, массово оккупировавших СИ. Что-то мне нравилось, что-то бросал, едва начав, но перелопатил солидный пласт. Особенно о тех «счастливчиках», которые влетали не в фэнтезийные миры, а в банальное средневековье. Причем не туда, где полыхали костры инквизиции, а поближе к нашим просторам.

На самом деле я понимал, что для моего современника особой разницы не будет, куда вляпаться, и шансов выжить в таком мире у него минус ноль, — хоть с АКС, хоть на «Леопарде», но почему не помечтать? Ведь в воображении все так красиво и красочно. А кто из нас думает об анальгине, если зубы не болят? Или о том, что ласты там можно склеить от любой царапины, поскольку до открытия примитивнейшего пенициллина примерно как до Луны, м-мм, ползком. Но это в жизни. А литература, даже самая правдоподобная и продуманная, всего лишь отражение. Причем изрядно отретушированное в Adobe Photoshop.

Вот и допонимался, судя по всему! Хватай мешки, вокзал отходит!

Легко сказать, когда и мешка-то нет!

Да, какой-то я нетипический попаданец. Не то что компа со встроенным гранатометом не дали, а даже запасные трусы сперли.

— Так, подожди истерить. Что-то умное было во всей этой бодяге, которая мельтешит у тебя в голове!

Я закрыл глаза и сосредоточился.

«Трусы сперли… не то. Комп с гранатометом… не то. Вокзал отходит! Точно! Пока не схожу на полустанок и не увижу, что его тоже нет на месте, все мои предположения ничего не стоят! ЛЭП я мог не разглядеть спросонья или из-за тумана. Поляну каким-то образом восстановили. А еще вернее — это совсем не та поляна, просто похожая. Что, не может в лесу быть двух полян? Да запросто! Свернул не туда и забрел в другое место».

Ободренный столь простым решением проблемы, я вскочил на ноги и энергично зашагал в том направлении, где по моим расчетам должна была находиться железнодорожная станция.

На дальней станции сойду, трава по пояс.

Зайду в траву, как в море, босиком.

И без меня обратный скорый, скорый поезд

Растает где-то в шуме городском!..

Одна из любимых песенок моих родителей, которые они обязательно крутят по полчаса каждый вечер, устраивая себе концерт «По заявкам слушателей», возникла сама, будто тоже по заказу. Наверное, чтоб заглушить мысли, которые настойчиво пытались объяснить мне, что никакое это не решение вопроса, а только небольшая отсрочка. И что, с вероятностью девяносто девять процентов, никакого полустанка я так и не найду, даже если протопаю не то что до конечной остановки электрички, но и до начальной. Потому что в этом мире о «железном коне» еще не слышали. А мне не ерундой заниматься надо, а людей искать. Поскольку только общение или — хотя бы наблюдение за подобными себе существами даст ответы на большинство вопросов.

В том числе и на один из самых главных: чего у меня сегодня в меню на обед записано? А судя по еще негромко, но уже настойчиво ворчащему животу, именно эта проблема в самом ближайшем времени станет не просто насущной, а доминирующей над всеми. Ибо, как сказал мудрец: «Любовь приходит и уходит, а кушать хочется всегда»!

Ну что я могу возразить? Вполне логично. И все же — если начинать поиск аборигенов, то почему не в этом направлении? В конце концов существует шанс, что люди и в моем мире, и в этом, еще не идентифицированном, селились по одному и тому же принципу. И на месте гипотетически исчезнувшего полустанка вполне может оказаться какая-нибудь деревушка или хотя бы хутор. Кстати, последний даже предпочтительнее. С отшельником куда проще договориться в рукопашной беседе, чем со всей деревней сразу. А вышедших из лесу чужаков у нас никогда не любили. Причем за много веков до возникновения повальной «шпиономании».

На дальней станции сойду,

Запахнет медом.

Живой воды попью у журавля.

Тут все мое, и мы — и мы отсюда родом.

И васильки, и я, и тополя…

Глава пятая

Первая странность, которую я заметил, как только устал пересказывать вслух песни, — лес меня опасался. Впереди невидимые обитатели крон и кустарников вели оживленную беседу, хорошо слышимую, но из-за множества голосов сливающуюся в один шум. А как только я приближался — все смолкало, чтобы вновь ожить за моей спиной. Только теперь уже с оттенком беспокойства.

Серьезно!.. Это у меня голоса нет, а со слухом все в порядке. Начиная с первого класса, пять лет на аккордеоне пропиликал. Пока мама не поняла, что отсутствие грандиозных успехов на этом поприще не наследственная лень, как она вначале говорила отцу, а всего лишь недостаток таланта. Так что в оттенках звуков разбираюсь…

Не нравился я лесу. И не как обычный представитель человеческого племени, к которому они уже приноровились и за последнее время стали даже презирать. А как еще относиться к существу, у которого нет ни нюха, ни слуха, ни нормального зрения и опасен он только своими железками и безрассудностью? Особенно — пребывая в стаде или своре себе подобных. Поэтому они либо прячутся сразу, либо вообще не обращают внимания на чужаков. В данном же случае лесные обитатели показывали, что считают меня своим. Смертельно опасным, но — своим.

О чем это говорило? Варианта два.

Попаданческий — я оказался во времени, когда человек был еще частью природы и не узурпировал власть силой оружия, а носил корону по праву наследства.

Вывод современный — жители леса распознали медвежью шкуру и приняли меня за него.

Ну, о преимуществах второго варианта и говорить нечего: я дома! Прочее не существенно. А вот первая мысль была вполне чревата, ибо — прощайте все блага цивилизации форевер! И, похоже, именно ее все настойчиво пытались вдолбить в мою упертую голову.

В том числе и тропинка, по которой я возвращался на станцию. Потому что, как бы я ни упирался и ни искал логических объяснений, — при обычном раскладе, не могла она за ночь превратиться из нарезанной колесами телег и утоптанной подошвами и копытами «двухрядки» в едва хоженную стежку… Заросшую такими пышными травами, что я смог наглядно оценить преимущество ботфорт. Любой иной обуви хватило бы нескольких минут ходьбы по обильной утренней росе, чтоб промокнуть насквозь.

А еще, чем дольше я размышлял, тем больше мне казалось, что протоптана она совсем не людьми. Во всяком случае, не всадниками. Очень уж низко нависали над ней ветви. То и дело приходилось приподнимать их над головой, чтоб не кланяться самому.

Да, чем дальше в лес, тем толще партизаны. И не прибавляет радости и оптимизма осознание реальности происходящего. Хорошо хоть родители в деревню укатили на весь отпуск. И поскольку мобильная связь там не тянет, а в гости они меня ждут не раньше чем через месяц, — то дней тридцать, плюс допустимая неделя опоздания из-за «занятости» любимого сынули, о них можно не беспокоиться. А о том, что будет дальше, пока лучше не задумываться.

Когда я преодолел примерно половину расстояния до станции, впереди послышались характерные звуки, знакомые любому парню, хоть раз принимавшему участие в групповой потасовке. Или — хотя бы смотревшему соответствующие фильмы.

Похоже, режиссеры-постановщики этого реалити-шоу предлагали мне перейти из философско-созерцательного состояния в активную фазу.

Ага, сейчас! Только шнурки поглажу. Те времена, когда я спешил на первый же вопль: «Наших бьют!», давно остались в прошлом. Потому как бьют иной раз очень даже за дело. Нет, я не конченый демократ и, если уверен, что в теме, долго не рассусоливаю: бить или не бить. Но прежде чем принимать решение, надо хотя бы поглядеть, что происходит?..

А происходила банальная стычка, обязательно описываемая во всех «рыцарских» романах.

На большаке, в который упиралась тропинка (кстати, первое весомое отличие прошлого и настоящего миров), рубились десятка два воинов в средневековых доспехах. В общем, картина маслом — кто-то на кого-то напал. А чего, мало ли в мире причин, ради которых люди готовы обнажить оружие? Особенно из засады?

Это я уже прикинул с учетом местности. Но, присмотревшись внимательнее, стал подмечать детали, отрицающие такое скоропалительное предположение.

Во-первых — рубак было примерно одинаковое количество. Скорее всего — даже равное. Просто некоторые воины, к тому времени, как я появился, уже лежали на земле, и понять, к какой из враждующих сторон кого из них причислить, было затруднительно. Тем более что все различие между ними состояло из лоскутка материи, прикрепленного к навершию шлема у рыцарей или над зерцалом кольчуги простых ратников. У одних — ярко-зеленого цвета, у других — алого.

Во-вторых — как бы люто ни наскакивали воины один на другого, ратники не вмешивались в поединок рыцарей, даже если те поворачивались к ним спиной. А сами рыцари, присутствующие на ристалище в количестве аж четырех штук, ни разу, во всяком случае на моих глазах, не снизошли до того, чтобы наградить ударом меча соперника попроще.

И в-третьих — неподалеку от места схватки шестеро ливрейных слуг сторожили табун лошадей. Ливреи и попоны отличались цветами, как и знаки сражающихся, но при этом ни сами слуги, ни кони враждебности друг к другу явно не испытывали.

А что из этого следует?

Дуэль.

Господа не сошлись во мнениях и решили продолжить диспут в уединенном месте, взяв в руки более острые и убойные аргументы. А для пущей весомости прихватили с собой группу поддержки. Так что мне лично встревать в их беседу не только не с руки, а даже невежливо.

Зато, как это ни печально, тему дальнейших поисков железнодорожной станции можно было закрыть навсегда из-за явного отсутствия паровозов и электричек как минимум в ближайшие несколько столетий.

«Вообще-то, — слабенько затрепыхалась, прежде чем испустить дух, надежда, — кроме „ролевиков“ существуют еще и „реконструкторы“. Но поскольку для того, чтобы спутать реальную схватку боевым оружием с шутейным бугуртом[19] надо быть слепым и глухим». — Эта мысль сконфуженно затихла и упорхнула прочь. Слишком уж явно погибали бойцы, сражающиеся и за зеленых, и за красных. А их уцелевшие соратники продолжали рубиться с жестоким упорством, молча. Не оглашая окрестности ни боевым кличем, ни проклятиями.

Похоже, цена поставленного ребром вопроса совсем не шутейная. И если я хоть немного понимаю в человеках, то разговор идет либо о прекрасной даме, либо — о наследстве. Потому как политик, особо не заморачиваясь, перестрелял бы всех оппонентов из засады. Впрочем, с ходу и этот вариант сбрасывать со счетов нельзя. Вполне вероятно, что какой-нибудь эстетствующий прототип тутошнего депутата решил стравить своих врагов в поединке. Одним точно меньше станет. А вот победителя уже можно и пристрелить…

Интересная мысль. Не так глупо, не так глупо. А не прогуляться ли мне вокруг и не посмотреть: нет ли у этого сражения еще каких-нибудь зрителей, кроме меня?

Зачем? Да просто потому, что делать выводы лучше имея все данные на руках и пару тузов в рукаве.

* * *

Стараясь не поднимать лишнего шума, прошел вдоль дороги еще метров пятьдесят и только там пересек открытое пространство. Хотя сами дуэлянты в пылу сражения, скорее всего, не обратили бы на меня внимания, даже если бы я вздумал пройти сквозь их ряды. Ведь на мне нет ни красного, ни зеленого… Только я и прятался совсем не от них, а от гипотетического «засадного полка», которого, кстати, равновероятно могло и не быть.

Заложив небольшую дугу и передвигаясь так осторожно, как только мог, минут через десять я вернулся к месту поединка, но уже с противоположной стороны большака. Доносившийся оттуда лязг металла стал немного тише и раздавался не так часто, но окончательно не затих, а значит, еще не все доказательства изложены, и диспут продолжается.

Зачем мне все это, я пока не задумывался. С кем не бывает, сначала сделаешь, а потом удивляешься: какого рожна я туда полез, кто меня просил? А с другого боку — что, надо было мимо пройти? Типа моя хата с краю и я ничего не знаю? Фиг вам! Жаль, не помню кто, но очень верно сказал: «Нет в мире ничего страшнее равнодушия!»

Да, уговорили, — и мир чужой, и я в нем оказался совершенно случайно и даже вопреки желанию, но ведь человеком от этого быть не перестал. И если подлость претила у себя, то почему она же должна начать нравиться мне здесь? Или мне вместе с вещами и нравственные установки, в просторечье именуемые душой, сменить умудрились?

Все эти мысли роились где-то на периферии сознания, как нудная лекция. Вроде и слушаешь косноязычного и полусонного преподавателя, даже конспектируешь что-то, но от главного не отвлекаешься.

Оп-па! А ведь я не ошибся! Не подвело чутье! Вот они «благодарные» зрители, готовые воздать должное и засыпать аплодисментами из ливня стрел «последнего героя».

Примерно полторы дюжины воинов в «камуфляже» осиной расцветки притаились в кустах и на деревьях шагах в двадцати от дороги. А их вождь и вдохновитель в черно-желтом плаще, наброшенном поверх полного доспеха, привольно расположился на пенечке позади своих воинов и вроде даже дремал от безделья и скуки.

Именно это обстоятельство и взбесило меня больше всего. В принципе ненавижу подлецов и мерзавцев! А мерзавцев хладнокровных и подавно! Свести в смертельном поединке два десятка людей и безмятежно спать, выжидая момент, когда можно будет пристрелить уцелевших и добить раненых — это чересчур даже для демократа.

Ну погоди же!.. Кем бы ты себя ни мнил или ни был, — такую победу я тебе отпраздновать не дам.

Двигаясь предельно осторожно, так чтоб не только веточки не хрустнули, а даже тень не вздрогнула, я подкрался к рыцарю.

Смешно, но этот «великий стратег» оказался карликом. Навершие его шишака не доставало мне даже до середины бедра. Может, он потому и держался особняком, что издалека мог хотя бы сойти за нормального? Заодно стала понятна и избранная им тактика. Кто ж из благородных рыцарей с таким убогим сойдется в честном поединке? Но тем не менее нападать из-за угла не фейр-плей, а потому — получите красную карточку, сударь, и покиньте поле. Апелляции принимаются к рассмотрению после окончания матча.

Левой рукой я аккуратно снял с головы «полосатого» рыцаря шлем, а кулаком правой с чувством стукнул по темечку. В общем-то, бил вполсилы, только чтобы оглушить. Рассчитывая, что оставшиеся без командира простые воины не посмеют атаковать противника по собственному почину. Но то ли череп у карлика оказался слишком хрупкий, то ли, помимо моего желания, подсознание вложило в удар всю накопившуюся злость, да и чего там финтить — страх от непонимания и неизвестности, — объяснить трудно. Однако вслед за ударом раздался звук, который издает упавший арбуз, и… меня чуть не вытошнило.

Я и в фильмах не люблю избыточный реализм, а тут наяву такой кошмар. Впору самому без чувств упасть…

Но судьба распорядилась иначе.

Пока я рефлексировал над трупом, тот покачнулся и брякнулся о землю всем надетым железом. Не услышать такой грохот могли разве что безнадежно глухие. Добрая половина стрелков оглянулась и… застыла. Даже отсюда было видно выражение ужаса, проступающее на их лицах.

Ну, я не настолько мнителен, чтобы приписать подобный эффект своему внешнему виду, скорее — здесь, как в некоторых восточных странах, принято казнить слуг, не сумевших защитить господина. Поэтому следовало ожидать, что они попытаются хотя бы отомстить за его смерть. Труп убийцы не умаляет вину, но вполне способен смягчить наказание. А как можно защититься от дюжины стрел на открытом пространстве, я не знал. Не Брюс Ли, однако, не Джеки Чан и даже в спецназе не служил. Максимум на что хватило соображения, это приподнять одной рукой за шиворот обезглавленного рыцаря, другой — дубину, и все это вместе выставить перед собою, как щит.

Теперь лица желто-черных ратников не просто побледнели, а превратились в пепельные маски. Какое-то мгновение они смотрели на меня, пребывая в оцепенении, но когда с руки их мертвого сеньора с дребезжанием свалилась латная перчатка, все это воинство ломанулось прочь, бросая колчаны, луки и самострелы и оглашая лес нечленораздельными воплями.

Произносимые при этом слова показались знакомыми, но вслушиваться в текст я не стал, поскольку сам бросился наутек, только в противоположном направлении. Правда, во всеоружии и — не выпуская из рук страшный «трофей».

В последний миг что-то щелкнуло в подсознании, что мертвый рыцарь мне еще нужен, а боксер, который игнорирует голос интуиции, долго не попрыгает. И это относится не только к рингу.

Одно хорошо, инстинкт самосохранения, именуемый еще жаждой жизни, заблокировал напрочь все иные мысли и ощущения. В том числе и рвотный позыв.

Попросту говоря, глядя на непреднамеренно убитого человека, блевать меня больше не тянуло. Даже не пришлось убеждать себя, что он был плохим парнем, и его смерть спасла многие жизни людей более достойных. И очень хорошо, поскольку, глубоко копаясь в нравственных рассуждениях, российский интеллигент, даже с физико-математическим уклоном, способен убедить самого себя в чем угодно. А доспехи благородного дона Руматы Эсторского мне как-то ни к чему. Ну не по Сеньке шапка и, уж извините за пафосность, — не по плечу крест…

Вот загнул! Видимо, шок все-таки не прошел бесследно.

И я как наяву услышал голос Фомы: «Ну, ну! Хорош себя жалеть, парень! Соберись! Держи удар! Это только первый раунд. Не подведи…»

* * *

Отбежав еще на километр, остановился и прислушался.

Тишина…

В том смысле, что никакие посторонние звуки к обычному лесному гомону не примешивались. Похоже, нервишки сдали у всех лучников, и никто из «полосатой» гвардии в погоню не бросился. Значит, и мне можно передохнуть. Тем более место подходящее подвернулось. Полянка, не полянка — так, проплешина в десяток шагов, большей частью поросшая земляничными кустами.

Глядя на густую россыпь ярко-красных ягод, я мгновенно почувствовал голод. Ой, не вовремя! Наесться земляникой досыта невозможно в принципе, как и семечками. Разве что из ведра и половником. Но и уйти, не забросив организму в топку хоть горсть-другую, тоже глупо. Где тут для меня накрыт следующий дастархан[20] — никто не знает. А если и знает — мне доложить позабыл.

Я бережно, словно ему это было важно, уложил труп под деревьями, на краю полянки, там же оставил дубину и шкуру, а сам опустился на колени и принялся собирать ягоды.

Вот кто мне объяснит: зачем Господу понадобилось создавать такую мелюзгу? Он что, изначально планировал заселить Землю пигмеями и только в процессе Акта творения передумал? Это же надо быть ювелиром и сапером в третьем поколении, чтоб с первого раза ухитриться выловить ягодку из листвы и донести до рта. При этом не превратив ее в капельку сока на пальцах. Да проще уж вместе с листвой есть. Кстати, а листва тоже вполне съедобна. И на вкус ничего.

«О чем это я сейчас?!»

Мысль едва прорвалась в сознание сквозь довольное чавканье и урчание, и мне с трудом удалось остановить собственные руки, проворно и жадно отправляющие в рот земляничные кусты. Целиком… Зато челюсти не прекратили жевать, пока не перемололи последнюю порцию, и только после этого замерли в недоумении.

«Ё-моё! Что за фигня, Степан?!»

А ведь и в самом деле, как изящно выразилось мое подсознание, фигня! Нет, положим, поесть я всегда любил, но чтобы пастись, как корова — это явный перебор. Надо же как-то держать себя в руках. Я человек, или где?

«А кстати?! — мелькнула очередная мысль. — Не пора ли и в самом деле взглянуть правде в глаза?»

— Это ты к чему? — возмутился я вслух. Но ведь спорить с самим собой тухлый номер. Особенно когда один из нас точно прав.

Человек устроен так, что любые, даже самые очевидные, но неугодные ему факты может игнорировать достаточно долго. Пока что-то не нарушит искусственный статус-кво. И вот тогда хлынувшая лавина с легкостью сметет любые преграды и либо погребет под собой, либо — если сумеешь удержаться, вынесет на новый уровень.

К примеру, пока ходил, не обращал внимания, а на бегу сразу почувствовал, что со мной определенно что-то не так. Сил вроде не убавилось, а передвигался я как на тренировке, когда Фома гонял меня по залу, усадив на закорки кого-то из одноклубников, или — оседлав лично. Это что, я от пары выпитых накануне жестянок пива так потяжелел?

Кроме того — ботфорты. Ведь я сразу заметил, что они как минимум в полтора раза больше, чем сапоги моего размера. И тем не менее пришлись впору. Более того — точно по ноге. Вопрос? Еще бы!..

Ветки над тропинкой, которые я то и дело задевал головой?

«Кстати! — вспомнил вдруг. — Я ведь уже в пещере начинал пригибаться, хотя раньше до потолка и рукой не доставал!»

А дерево, которое едва не выкорчевал, всего лишь упершись в него спиной?

Да и покойник…

Я перевел взгляд на мертвого рыцаря.

В общем, у музейного сторожа, если он не последний соня, имеется множество возможностей для самообразования в самых различных и неожиданных аспектах человеческого бытия. Достаточно немного любопытства, умения читать и сопоставлять.

И, как «художник художнику»,[21] я мог со всей ответственностью заявить: этот человек не карлик. Слишком уж пропорционально он был сложен. Жаль, из-за отсутствия лица, я не мог достоверно установить возраст рыцаря, но вряд ли золотые шпоры тут носят с самого рождения. Да и историки вполне солидарны в этом вопросе. Я имею в виду средний рост средневековых мужчин. Поэтому, если допустить, даже с большой погрешностью, что его рост около полутора метров, а я ровно в два раза выше, то…

Тогда и с сапогами все понятно. Был сорок шестой при росте в два метра, а стал примерно шестидесятый, при росте в три. И с ощущением лишнего веса тоже. Моя мышечная масса выросла пропорционально росту, но эти мышцы всего лишь мясо, поскольку не только не тренированные, а даже не адаптированы под такие нагрузки. Удивительно, что я вообще смог бежать, еще и с рыцарем в руках.

Спасибо шоку, испугу и адреналину…

И все-таки умозаключение вещь хорошая, но наглядная агитация лучше. Не зря тысячелетиями живет в народе притча о Фоме Неверующем.

Я вынул у рыцаря из ножен кинжал, подошел к ближайшему дереву, прислонился к нему спиной и сделал зарубку на уровне макушки. Потом отошел на пару шагов и оглянулся. Увиденное впечатлило без дураков!..

Субъективность ощущений субъективностью, но слишком уж далеко было от свежей зарубки до земли, чтобы опять возвращаться к теории о карликовых деревьях и вообще — мире лилипутов.

— Поздно уже сок собирать… — голос, прозвучавший у меня за спиной, раздался не так громко, как упоминаемый в таких случаях гром с небес, но не менее внезапно и ошеломляюще.

— Что?

Я развернулся кругом и уставился на маленькую женщину с лукошком, которая стояла на противоположном краю полянки и глядела на меня совершенно без страха, словно на старого знакомого.

— Березку зачем калечишь, — объяснила она просто, как несмышленышу. — Не весна небось. Соки ее давно уже в листву ушли.

— Это не для сока… — засмущался я вдруг, словно и в самом деле был уличен в неблаговидном поступке.

— Тогда тем более нечего дерево калечить, — недовольно проворчала женщина и замолчала, то ли задумавшись, то ли давая мне время осознать вину и раскаяться.

Но я вместо этого использовал предоставленную паузу, чтоб лучше разглядеть незнакомку.

Женская мода, если не отвлекаться на подиумные извращения, с течением веков претерпела не столь резкие изменения, в сравнении с метаморфозой рыцарских костюмов. Свободное платье из блекло-синей ткани с непривычной вышивкой по вороту и поясу. Длинный, до самой земли подол. Во всяком случае, край ткани нырял в траву. По-деревенски повязанный платок из выбеленного холста. Обувь не видна.

— Налюбовался? — насмешливо хмыкнула женщина и звонко рассмеялась. — Ну ладно, я-то отроду слепая, а ты, молодец, разве не видишь, что я тебе в бабушки гожусь?

Глава шестая

— Как это слепая?

Вопрос был не самый умный и тактичный, но мне еще никогда не доводилось разговаривать с людьми, обреченными на вечную тьму. Даже жутковато сделалось, как представил себе такое. Лучше умереть, чем жить незрячим.

Женщина не ответила. Видимо, тоже считала, что история ее слепоты не та тема, которую стоит обсуждать с каждым встречным.

— А как же ты тогда…

Вот незадача. Еще один бестактный вопрос едва не слетел с моих губ. Видимо, и мозг отяжелел вместе со всем телом.

— Как звать-то тебя, бабуся? — улыбнулся я, надеясь, что мимика придаст соответственное звучание и голосу.

— Марой люди кличут, соколик. А как родители назвали, уж и не упомню, — ответила женщина, по-прежнему не двигаясь с места и не сводя с меня глаз. Не сказала бы, что незрячая, поклялся бы, что она рассматривает меня, как какую-то диковину. А может, обманывает? Мало ли какие у нее резоны?

— Но ведь ты иное хотел спросить, верно.

Желая проверить свою догадку, я только кивнул.

— Голос и стать мужская… — как ни в чем не бывало продолжила незнакомка. — Да только пахнешь ты молоком, вот и весь мой сказ. — Она немного помолчала, покачивая головой, а потом добавила с уверенностью: — Дите и есть. Ничего не знаешь, ничего не умеешь. Говорить и то толком не научился. Кабы я тебя одними ушами слушала, так и половины слов не поняла бы. Да и ты, соколик, тоже…

Вот только наглядной телепатии мне еще не хватало для полноты ощущений.

— Чудно говоришь, бабуся. Я-то тебя только ушами слышу.

— Зато я не только ртом говорю, но и душой, — теперь усмешка ощущалась в ее тоне. — Да ты не кручинься. Поживешь у меня немного, освоишься, к миру нашему привыкнешь. Я не неволю, а только послушайся моего совета. Рано тебе еще к людям идти. Ничего хорошего из этого не получится.

Женщина повернула лицо в сторону трупа рыцаря.

— Сам видишь…

— Подожди, подожди! — от волнения у меня даже голос осип. — Ты что-то обо мне знаешь?

— Да чего там знать-то? С горы ты спустился, в гору тебе и карабкаться.

— С горы… в гору… А яснее нельзя?

— Сам все поймешь, когда время настанет, — отмахнулась Мара. — И ведь чувствовала, вчера надо было за ягодой идти. Ладно, парень…

— Степан.

— Что?

— Степаном меня зовут. Олеговичем…

— Ну что ж, — кивнула та. — Имя не более странное, чем и сам ты. А у отца твоего имя древнее, славное, княжеское. Тем более есть нам с тобой, Степан свет Олегович, о чем поговорить да поразмыслить. Бери покойника и ступай за мной. Не годящий он был человек, а все ж — не бросать его, как падаль. По обычаю похоронить надо.

Произнеся это, женщина повернулась и неторопливо побрела прочь. Уговаривать меня не пришлось. Расстаться с единственным человеком, который мог хоть что-то объяснить, мне и в голову не приходило. Да я на край земли готов был шагать, несмотря на отяжелевшее тело, только чтоб еще поговорить с Марой. Ведь вопросов у меня насобиралось куда больше, чем можно прояснить парой слов.

К счастью, так далеко идти не пришлось.

Следующая полянка, чуть просторнее и с прилепившейся с одного краю избенкой, оказалась почти рядом. Всего в паре минут ходьбы. И только увидев жилище Мары, я окончательно понял, что изменился. Конек кровли хижины был почти вровень с моими глазами.

Конечно, можно было попробовать предположить, что менялся не я, а мир. Но помня о принципе экономии энергии, куда проще поверить в точечное превращение, нежели в глобальную смену декораций. Дешевле обходится…

— Положи покойного вон там, — указала Мара рукой, потом ткнула в другую сторону. — Заступ видишь?

— Могилу копать будем?

— Будешь. Тебе теперь много потрудиться надо, чтобы вновь в силу войти. Вот так и жить станем. Ты будешь дрова колоть, воду носить, охотиться, а я — о мире нашем рассказывать… — Она замолчала, будто прислушиваясь. — Оставь. Не надо. Поздно. Ступай за избу и не высовывайся, покуда я гостей незваных не спроважу.

— Но…

— Быстро! — в голосе женщины звякнуло железо. — И не вздумай снова геройствовать.

Не повиноваться такому приказу я не мог. Да и сам уже расслышал топот множества копыт.

Десяток всадников вылетел на поляну, едва я успел скрыться за избой.

— Эй, ведьма! — заорал один из них. — А ну, показывай свое чудище!

— Ты о чем баешь, милок? — повернулась к ним Мара. — Перепил вчера?

— Только не надо мне голову морочить! — гаркнул тот же самый всадник, продолжая горячить коня. — Слуги князя Витойта своими глазами видели, как огромное чудовище напало на их господина. Оторвало рыцарю голову, сожрало ее, как яблоко, а потом — схватило тело и сюда кинулось. Да и мы не через чащу ломанулись, а по следам его к твоей избушке вышли.

Тут его взгляд упал на обезглавленное тело князя, и воин указал на него кнутом.

— А это что такое? Будешь дальше отпираться, карга старая?!

— Звать-то тебя как, милок? — негромко поинтересовалась Мара.

— Зачем тебе мое имя? — ратник непроизвольно осадил коня, заставив его попятиться.

— А и впрямь незачем, — согласилась Мара. — Видишь ли, сын Малка, знаменосец князя Мстислава, в мире такая чудасия происходит, что иные зрячие — хуже слепых. Не только будущего не видят, но и того, что у них под носом, не замечают.

— Но, но… — еще больше сдал назад ратник. — Не балуй. Люди слышат. Князь колдовства не любит.

— Да разве ж сказать хорошему человеку, чтобы он поостерегся, злое дело? — словно удивилась женщина. — Вот хоть тебя взять. Неужто не хочешь узнать: продлится род твой, или ты последним в нем останешься?

— Нет! Не хочу, — воин от избытка чувств даже руками лицо прикрыл. — Не смей!..

— И чего орешь? — пожала плечами Мара. — Обрадовать тебя хотела. Но нет так нет, твоя воля. Забирайте тело — и в самом деле, нечего ему тут валяться. Да и ступайте с богом. А князю Мстиславу передай, пускай заканчивает с глупостями. Чай, не дите малое. Ни ему самому, ни брату его, Льву Ольгердовичу — Несмеяна не достанется. Зря только воинов изведут. Тогда как настоящий, смертельный враг уж недалече. И еще передай князю, пусть приезжает ко мне вместе с братом, когда луна вновь силу набирать станет. Много важного узнает, если захочет.

Княжеский знаменосец хотел было ответить женщине так же резко, но, заглянув в темные провалы ее невидящих глаз, осекся и сбавил тон:

— Хорошо, Мара. Я передам светлому князю твои слова. Но помни, если будет на это воля Мстислава Ольгердовича, я вернусь вместе с ним.

В ответ на неприкрытую угрозу женщина только рассмеялась и, даже не оглядываясь на ратников, вошла в хижину.

* * *

Что ни говорите, а за последнее время я не только сравнялся ростом с кровлей, но и поумнел существенно. Не зря говорят, что битие определяет сознание. Да чтоб я раньше вот так смирно прятался от каких-то гопников? Оставив терки женщине? Не, я парень по натуре не нарванный и даже флегматичный чуток, но если планка упадет, то тушите свет. И тогда мне пофигу, на «меринах» они на стрелку подъехали или на жеребцах.

Дверь в избу скрипнула, открываясь.

— Степан, ты где? — позвала Мара.

— За домом, где же еще, — проворчал я. — Хозяева велели не геройствовать. А нам что, мы люди маленькие. Могем и в укрытии переждать.

— Это ты верно подметил, — добродушно рассмеялась женщина. — Куда уж меньше. Ни дома оставить, ни с собой взять. Сосунок, да и только. А еще удивлялся, что от него титькой пахнет.

И опять я не понял по ее голосу — шутит Мара или всерьез соглашается.

— Выходи уже, дитятко. Бабушка покушать принесла…

При этом слове мой живот издал такое трубное урчание, что на корню пресек любое возмущение, а я даже покраснел.

— Вот-вот… — опять засмеялась женщина. — И как только дружинники тебя раньше не расслышали? Говорю с Михой, а сама думаю все время: «Глухой он, что ли, знаменосец княжеский? Или попросту не хочет чудище лесное найти?» Накось, замори червячка, пока я обед спроворю…

Мара сунула мне в руки толстую краюху каравая, густо намазанную медом, и пузатый глиняный горшочек молока.

— Извини, Степан, сын Олегов, что на пороге угощаю, но тебе рано в избу соваться. Переколотишь мне там все горшки с непривычки. А то и вовсе притолоку снесешь…

— Спасибо, — пробормотал я смущенно.

Жадно откусил от ломтя хлеба, пахнущего, словно самая лучшая в мире сдоба, прожевал торопливо, проглотил и с удовольствием запил прохладным, непривычного вкуса молоком.

— Козье?

— Шутишь? — вздернула брови женщина. — Стану я с этим вонючим отродьем возиться. — Медвежье.

— Что? — я чуть не поперхнулся, готовый поверить во все что угодно. — Чье?

— Да коровье, коровье. Шучу я… — отмахнулась Мара. — Где это видано, чтоб медведица летом доилась? Зима ее время. Вот уж и впрямь несмышленыш. Ничего не знает. Ничего не видит. Вон хлев прямо перед тобой стоит. А вон там — «лепешка» сегодняшняя, не убрала еще. Неужто и в самом деле так трудно одно с другим сопоставить?

— Теперь, когда ты показала и объяснила, — согласился я, — просто. Но, видишь ли, ммм… Мара, не приучен я под ноги глядеть. Да и хлев с одного взгляда от амбара не отличу.

— Вляпаться в навоз не боишься, или там, откуда пришел, коровы не гадят? — хмыкнула та.

— Все проще. Там, где я жил — коров нет.

— А и в самом деле, — словно смутилась хозяйка. — Вот дурында старая. Тебя шпыняю, а у самой ума-то не многим больше. Откуда в горах коровам взяться. Ладно, о живности после поговорим. Скажи мне, Степан, с топором хоть обращаться умеешь? А то вдруг у вас там и деревья не растут. Я бы не удивилась. Лесом ты так тихо шел, как иной ветер-бурелом не сумеет.

— Дело нехитрое… — пожал я плечами, дожевывая последний кусок и в благодарность за угощение пропуская мимо ушей очередную «шпильку» Мары. — Спасибо.

— Ну, ну… — хмыкнула она. — Не за что пока. Тогда ступай прямо, и шагов через… Недалеко, в общем. Увидишь старую упавшую березу. Поруби ее на дрова и вон туда, в поленницу снеси. А я — стряпней займусь. И не торопись, не надо… Дай своему телу к силе привыкнуть. А то сдуру — либо сам покалечишься, либо топор сломаешь.

— Хорошо, — я был само смирение и покладистость. — Спросить можно?

— Конечно. Я же затем тебя и позвала с собой.

— Кто это был?

— Ты о дружинниках спрашиваешь? — уточнила Мара.

— Да.

— Ладно, слушай, все равно когда-то начинать надо… Ближайшие земли к югу и востоку — это Белозерье. Вотчина Ольгерда Странника, четвертого князя из колена Андрея Удалого. Убитый тобою рыцарь — Витойт, младший из троих сыновей князя. А разговаривала я с Михой, знаменосцем старшего из княжичей — Мстислава. Среднего, если ты внимательно слушал — Львом прозвали.

— А кто такая Несмеяна?

— Угу, кто о чем, а вшивый о бане, — усмехнулась Мара. — Зачем нам какие-то княжичи, если в разговоре о девице упоминалось? Ты ведь потому и расспросы затеял, верно?

— Не совсем, — я напустил на себя самую каменную невозмутимость, совершенно позабыв, что лесная бабуся не глазами на меня смотрит. — Просто там, откуда я родом, сказка есть — о царевне Несмеяне, что все время ревмя ревела… Вот я и обратил внимание на сходство имен.

— Сказка? — оживилась женщина. — Это хорошо. Сказки я люблю слушать. Расскажешь за ужином. Ну, а наша Несмеяна еще не царевна, а только дочь князя Всеволода, хозяина Вышьегорска, чьи земли граничат с Белозерьем с севера. И рыдает она не чаще, чем иная девица ее лет. А даже реже, потому как Ирица — так княжну зовут на самом деле — очень хороша собою. Я ее, как ты понимаешь, своими глазами не видела, но ведь земля слухами полнится.

— А почему Несмеяна?

— Потому, соколик, что красавица сия ни одному из женихов не улыбнулась, — словно извиняясь, развела руками Мара. — А поскольку годков Ирице уже почитай полторы дюжины минуло, то сам понимаешь, сколько сватов за те годы, как она в невестин возраст вошла, в княжеских хоромах побывать успело? Кто за красотой, а кто и за приданым… — Хозяйка помолчала секунду, а потом продолжила совсем другим тоном: — Но, если ты, соколик, сейчас еще что спросишь, то обедать мы в потемках будем.

— Все, все… Иду уже. Только одного я не понимаю…

— Если бы. Ну?

— Почему они тебя послушались? Я о дружинниках. Неужто убийство княжеского сына такой пустяк, что и расследования не стоит? И убийца его может на свободе гулять?

— Не ко времени этот вопрос, соколик… — вздохнула Мара, как иной родитель вздыхает, когда слишком любопытное чадо неудобной темой интересуется. — Погодя объясню. Но о том, что виру[22] тебе заплатить придется, даже не сомневайся. Как и в том, что за княжеское чадо, пусть и непутевое, цена ее будет во стократ больше обычной. Но, как я уже сказала, не томи душу неизвестностью. К этому разговору мы обязательно вернемся, как время придет. Когда ты хотя бы о себе самом все что надо поймешь.

— Обещаешь?

— А ты?

— Я постараюсь. Спасибо.

— Иди уже… — отмахнулась Мара. — А кому, кого и за что благодарить, то Судьба лучше нас знает.

* * *

Вы шумите, шумите, надо мною березы.

Осыпайте, милуйте, тихой лаской зямлю.

А я лягу, прилягу край гостинца старого.

Я здорожився трохи, я хвилинку посплю…

Любовно собираемая отцом фонотека, заученная мною наизусть с детства, и сейчас вызвала из памяти подходящий саундтрек. Вот только, в отличие от песенного героя, у меня прилечь пока не получалось.

Впрочем, оно к лучшему. А то начал бы думать, размышлять, анализировать. Жалеть… себя горемычного.

Ну почему мечты так не похожи на действительность? Или наоборот — действительность на мечту? Неважно, от перестановки сапог ноги не меняются. О чем это я? Ах да, о действительности. Познакомишься с девушкой красоты неописуемой, — век бы у этих ног провел. А рот откроет — сразу начинаешь пути отхода искать. Не в том смысле, что у нее кариес и изо рта плохо пахнет. Это-то ладно, сейчас стоматология на такие высоты взлетела, любой дефект исправить — пару раз сплюнуть. Беда в том, что большинство красоток излечению не поддаются. Поскольку «пациентка» уверена, что абсолютно здорова. И самое страшное, что в рамках требований современного общества она таки права. На кой ляд интеллект, если ноги от коренных зубов начинаются? Ну, так кому из двоих лечиться надо?

О! А это версия!.. Меня выбросило в новый мир, поскольку в старом я был лишним.

Тьфу, все же завел любимую шарманку. А ну прекрати сопли жевать! Тащи, руби, оттаскивай! Велел тренер, в смысле бабуся Мара, качать мышцы — вот и работай!..

Сам гляди: мир, может, иной, но комары — такие же. И злобой кровавой, и размерчиками соответствуют!.. А это значит, что и другие кровопийцы тоже найдутся. Так что все философские изыски на потом, сейчас задача одна — выжить! Не любой, ясен пень, ценой, а с сохранением достоинства. Но именно в этой очередности. Сначала — жизнь, потом — обоснование.

Порубить цельный ствол на дрова, пользуясь одним только топором, совсем не просто. И если б не дополнительная сила, я с поставленной задачей мог бы и не справиться. Одно дело нарезанные чурбаки на поленья колоть, а совсем иное вот так. Хорошенько пропотеешь, пока приноровишься.

Тем не менее дело пошло. То ли сам сообразил, то ли память предков включилась, но вскоре удары стали точнее, щепа откалывалась нужной длины и толщины, поленья — тоже, а мысли удалились ждать более подходящего случая…

В общем, когда хозяйка позвала обедать, от упавшей березы оставались только отсеченная крона да комель с корневищем. А от дня — еще меньше. Особенно с учетом того, что в лесу темнеет раньше.

— Ишь ты, — оценила мои старания Мара, ощупав заметно подросшую поленницу. — Не такой ты и беспомощный, как я думала. Это хорошо, Степан. А то предчувствия у меня тревожные. Ладно, пошли к столу. Ух вернется, тогда и видно будет. Может, зря беспокоюсь…

Кто такой Ух, я уточнять не стал. Не объяснила, значит, в нужное время сам пойму.

Столом Мара называла скатерть, расстеленную прямо на траве. Похоже, в дом меня хозяйка приглашать по-прежнему опасалась. А и ладно, мы не гордые… особенно когда голодные.

— Угощайся, соколик. Чем хата богата. Вот только мясца у меня нет. Ну ничего — сегодня потерпишь, а завтра сам на охоту сходишь. Тут недалече яр болотистый есть, так в нем свиньи себе водопой облюбовали. Как солнце пригреет, сразу туда бегут и весь день в грязи валяются. Так что и умение особое не понадобится… — Мара прислушалась к чему-то и прибавила: — Да ты ешь, ешь, Степан. Не стесняйся и на меня не гляди. Мне-то старой сколько надо? Сыра крошку отщипнула, хлеба откусила — и сыта…

Да, похоже, и в самом деле что-то пошло не по плану лесной хозяйки. Ведь я не просто ел, а жрал — запихивая в себя горстями все, что успевал ухватить со стола. Чавкая при этом, как упомянутое стадо свиней. А бабуся Мара, погруженная в свои мысли и кого-то ждущая, этого даже не замечала.

Я уже приготовился спросить напрямик, как послышался шум крыльев, над поляной пронеслась тень птицы, а потом на плечо хозяйки опустился большой филин.

— Ух… — произнесла птица, с подозрением уставившись на меня огромными глазищами.

— Это он с тобой поздоровался, — объяснила хозяйка. — Ну, рассказывай.

Филин потоптался немного на плече женщины, потом нахохлился и негромко заухал. По-прежнему не сводя с меня глаз.

Доклад был недолгим, но, судя по помрачневшему лицу Мары, подтвердившим ее опасения.

— Говорят, мудрость приходит с годами, — пробормотала женщина. — Жаль, не всегда. Порою старость стучится в двери дома в одиночестве. Не захотел старый князь понять моих слов. Жаждет мести Ольгерд. Завтра сюда сыновья его явятся. И не за вирой. Кровь брать приедут. А княжичи — не знаменосец, их просто так со двора не спровадить. Жаль, очень жаль… — Мара вздохнула. — Совсем ничего я не успела. Но плетью обуха не перешибить. Видимо, Судьба иную повинность для тебя уготовила. Уходить тебе, Степан, надо. И не мешкая. Уж извини…

— Пустое, — я попытался придать голосу максимум оптимизма. — У нас говорят: «Бог не выдаст — свинья не съест!»

— Верно, — кивнула Мара. — Идущий с Богом никогда не остается один, но и надеяться только на благословение нельзя. Я думала, успею тебя подготовить, научить. А теперь как все сложится, ума не приложу. Но оставаться нельзя. Даже тебе не выстоять против пары рыцарей с оруженосцами и лучниками. Тем более когда те знают, с кем им сражаться предстоит.

— А если мне обратно в свою пещеру вернуться? — предложил я вариант. — На склон конь не поднимется. Да и лучникам затруднительно будет стрелять. Поверх голов своих же.

— И долго ты осаду держать сможешь? Сколько дней без воды и пищи проживешь? — отмахнулась Мара. — Нет. Я иной способ придумала. Сложный он, но если все удастся, даже больше пользы тебе принесет, чем моя наука. Не побоишься испытать?

— Говори, бабуся. Чего уж теперь?.. Те, кто меня сюда притащил, согласия не спрашивали. Так и начинать нечего. Сказывай, что делать.

— Я могу сделать так, что ты снова станешь собою прежним. Не навсегда. Примерно на полгода. Зато никто в тебе того великана, что Витойта убил, даже не заподозрит. Да и жить среди людей проще будет. Выйдешь на большак, пристанешь к какому-нибудь купеческому обозу — и все, ищи-свищи ветра в поле. А я погоне глаза отведу на денек. Чтоб след затерялся.

— Спасибо…

— Не спеши благодарить, Степан. Все куда сложнее, чем кажется. Личина будет держаться, только пока ты в смирении пребываешь. А разозлишься — вновь великаном станешь!.. Покуда не успокоишься. И только от тебя самого зависит, как скоро ищейки Ольгерда новый след отыщут. А уж в том, что разошлет их старый князь по всему миру и вознаграждение достойное за голову убийцы сына объявит, можешь не сомневаться. Так что теперь сто раз тебе придется каждый поступок обдумывать, если жизнь дорога. Тише воды и ниже травы быть…

— А может, ну его? — Я еще не осознал ждущую меня перспективу, но сообразил, что ничего приятного в судьбе нелегала нет. Особенно если разоблачение практически неизбежно. — Повинюсь перед княжичами, объясню…

— И что именно ты им объяснишь?

Я призадумался. А и нечего!.. Шел лесом, увидел рыцаря в кустах, наблюдающего поединок других рыцарей. Подкрался сзади, размозжил голову и убежал. Еще и труп с собой, словно в насмешку и для поругания, прихватил. Да уж, во всех отношениях честный и благородный поступок.

— Хорошо. Я согласен. Колдуй, бабуся. Возвращай меня к людям. Постараюсь соответствовать…

Глава седьмая

Следуя указаниям Мары, к большаку вышел довольно быстро, еще и ночь как следует не сгустилась. Так что даже не пришлось лбом стволы считать. Вышел — и растерялся…

Не знаю, что именно я собирался увидеть — ясно же, что ни шестиполосной бетонки автострады с разделительным газоном, ни даже захолустной асфальтированной двухрядки с затертым до неразличимости белым пунктиром посередке здесь быть не могло. И уж тем более всяких гаишных знаков, металлических ограждений и прочих светофоров.

Ну, так их таки не было.

Лес разрезала обычная грунтовка в рытвинах и ухабах таких размеров, что неяркого лунного света вполне хватало, чтобы их увидеть. В некоторых, особенно разбитых колдобинах даже поблескивала вода. А сам, в прямом значении этого слова, битый тракт порос травами и сорняками. Не так густо и буйно, как обочина просеки, — но тем не менее сразу становилось ясно, что движение тут хоть и регулярное, но не слишком оживленное.

— Угу, все в мире течет, и ничего не меняется, — пробормотал я негромко, присаживаясь у обочины. — Как были две проблемы, так две и остались. Дурак и дорога!.. А у дурня на повестке ночи все те же вечные вопросы: «Что делать?» и «Кто виноват?».

После того как я испил ведьмовского настоя и выслушал невнятное бормотание Мары, мир стал значительно больше, но приветливости и гостеприимства это обстоятельство ему не прибавило. Наоборот, теперь его шансы нокаутировать меня стали куда весомее. А я впервые почувствовал себя в шкуре Ромки. В том смысле, что ежели не хочешь получить в дыню, работай ногами.

Вот только жизнь — не спорт. Тут — либо пан, либо пропал. И сам за канаты не убежишь, и секундант полотенце не подаст. А все мои шансы на выживание на пальцах одной руки посчитать можно. Кое-какие мозги, более или менее нормальная физическая подготовка и верная дубина. Окромя медвежьей шкуры, единственная память из прошлого. Мара хотела оставить ее у себя на хранение. Даже меч взамен предлагала, который у нее совершенно случайно под лежанкой завалялся бог весть с каких пор. Но я от этого «рояля в кустах» отказался наотрез.

Во-первых, не люблю, когда что-то оказывается в нужном месте и в нужное время само собой. Есть в этом какой-то флер приманки в ловушке. Сразу ощущаешь себя подопытной мышкой, которую экспериментатор ведет по лабиринту методом поощрения и наказания. Проще говоря, кнутом и пряником гонит тебя туда, куда ему надо. А в нашем роду — я уж не знаю, кого из предков стоит благодарить за ту гремучую смесь, что течет в моих жилах — все мужчины отличались строптивостью характера. Добром из них можно было веревки вить, а любое понуждение воспринимали в штыки. Тут же взвивались на дыбы и обязательно поступали по своему разумению. Вот и я выказал недоверие оружию, уж больно вовремя нашедшемуся в избе старушки.

Впрочем, может, и зря? А вдруг в этом мире принято мечи под лежанкой про запас держать? Так, на всякий случай. Откуда мне знать…

Увы, имелось и во-вторых…

Я не мечник! Вся моя сноровка в фехтовании сводилась к тому, что довелось пару раз подержать меч в руках. Я же все-таки в музее работал. А однажды даже попробовал немного помахать им. Закончилось все, как и следовало ожидать, легким вывихом кистевого сустава и растяжением предплечья. И это у меня — мастера спорта по боксу. Смешно? И вовсе нет. Будь ты хоть трижды мастер и спортсмен, если не разработаны нужные связки и группы мышц, получится только пресловутая корова на льду.

А самое расчудесное оружие, если не умеешь им пользоваться, только обуза. Причем очень опасная. Враги будут воспринимать тебя всерьез и, случись что, не допустят ни малейшей оплошности. Тогда как недалекий увалень с дубиной, тупой варвар, едва владеющий внятной речью, пришедший бог весть из каких краев, даже одевающийся вместо приличной одежды в шкуру, — ни у кого опасения не вызовет. Грабить нет смысла, потому как ничего стоящего у него все равно нет. А просто так связываться не станут, все-таки не городской щеголь, и сразу видно: если придется — драться будет насмерть.

Вот такую мы с Марой выработали для меня, на скорую руку, легенду внедрения. Конан-варвар, серия пятисотая!.. Шварценеггер завидует и предлагает дружить семьями. М-да…

Оставалось только решить: в какую сторону двигаться?

По уму, лучше всего прятаться там, где слуги княжеские искать меня должны в самую последнюю очередь. То есть непосредственно на территории Белозерья. Ведь беглец у охотников, как правило, ассоциируется с существом, которое сломя голову торопится убежать как можно дальше. Но это у охотников глупых или неопытных. А те, которые разумение имеют, как раз по-другому думают. Они спешить не станут. Поглядят, осмотрятся, почешут затылок… Короче, лучше иметь дело с первыми, больше шансов. Значит — будем бежать прочь.

Сутки мне Мара твердо пообещала, а пока — ноги в руки и вперед. Луна светит, комары спят, не жарко. Что еще надо путнику для полного счастья? Окромя пригожей попутчицы…

— Тьфу, ты! — выругался я в сердцах, ощутив под ногами что-то мягкое и едва не поскользнувшись.

В воздухе тут же пряно пахнуло коровьим навозом.

«Да, вот теперь точно полный набор! Ну надо же, с первых шагов вляпался. А еще утверждают, будто бы дуракам везет? И что теперь? Я не вполне соответствую критериям отбора конкурсантов, или пословица обманывает? Стоп! — от избытка чувств я даже по лбу себя постучал. — Критерии он обсуждает, кретин! Навоз-то свежий! А что это может значить, если коров, как правило, на тракте выпасать не принято? То-то же!.. Волы тут проходили, волы! А где волы, там и телеги. А где телеги, там и грузы. То есть — обоз купеческий! Хорошо? Еще бы! А вот теперь осталось понять, достаточно ли я дурной по меркам здешней хозяйки Судьбы и Фортуны. В смысле, в какую сторону обоз движется? Ну-ка, брат Месяц, будь другом, подсвети ярче…»

Пытаться найти следы копыт или сапог на битой дороге глупая затея, но я их и не искал. Меня иная подробность интересовала. Так сказать, иллюстрация к жизни животных. А вот чтоб ее разглядеть, хватало и ночного освещения.

Дождался, когда луна в очередной раз выглянет из-за тучи, и огляделся.

Цепочка клякс из того же материала, в котором я оставил свой отпечаток, с интервалом примерно в шаг, обнаружилась быстро. А вектор убывания массы лепешек однозначно указывал на восток. То есть — в сторону противоположную княжеству Белозерье.

— С чем я тебя и поздравляю, — проворчал я недовольно, поскольку вывод напрашивался не слишком утешительного свойства. — А ты еще сомневался. Работает пословица. Работает!.. Чтоб ей…

* * *

Итак, путеводная нить, придерживаясь за которую я могу не только уйти от погони князя Ольгерда, но и вписаться в новую жизнь, обнаружена. Я буквально стою перед ней, как провинциал перед эскалатором метро, не решаясь сделать следующий шаг. Не знаю, кем меня считают здешние Вершители судеб, но — понять, что прямо сейчас не следует бросаться вдогонку за обозом, ума хватило. Оно и впрямь, ночь не самое лучшее время для визитов, и охрана обоза вряд ли обрадуется появлению незваного гостя. Как бы стрелой от неожиданности не угостили.

Ну что же, не зря говорится: «Утро вечера светлее».

Благодаря заботе бабушки Мары, я был снаряжен достаточно для полноценного автономного плаванья как минимум на неделю. В котомке за спиной лежала увесистая «голова» хорошо просоленного сыра и цельная коврига хлеба. Да не привычный магазинный «кирпичик», а полновесный каравай. Фунтов в восемьдесят. А вдовесок, проворчав что-то о мужиках, которым нельзя без мяса, хозяйка прибавила еще и кусок завернутой в крапиву и лопухи ветчины.

В общем и целом, шагай себе неторопливо, куда задумал, и не парься. Жизнь так устроена, что неприятности тебя сами найдут. Вот только думать об этом совершенно не хотелось. Градус полученных впечатлений зашкалил за абсолютный максимум, и разум, во избежание перегрева и заклинивания, махнув на все рукой: «Будь, что будет. Пока живы, не помрем», — попросту отключился.

Журавль по небу летит, корабль по морю идёт.

А кто меня куда влечет по белу свету?

И где награда для меня, и где засада на меня?

Гуляй, солдатик, ищи ответу!

Журавль по небу летит…

Вот-вот, ищи. Да только, как учили нас мужи умные и сединами убеленные, — даже если есть с кого спрашивать, — чтобы получить правильный ответ, нужно правильно сформулировать вопрос. А в моей голове сейчас каша, как после нокдауна. И, похоже, в ближайшем будущем просвета не ожидается.

Гы, кто спешит, тот людей смешит!.. Вот же он — просвет. Вернее, просто свет. Знатный костер развели караванщики. Не костер, а целое кострище! Полыхает, словно пожар! Мне до него еще с километр топать, а огонь уже луну затмевает. Разгрызая дрова с хрустом, ревом, лязгом металла…

«Чего?.. Какого еще металла?! Блин! Это ж на обоз грабители напали! Надо…»

Я бросился было бежать, но через пару шагов остановился.

А что, собственно, надо? Если профессиональная охрана от разбойников отбиться не сможет, то и с одного любителя много толку тоже не будет. Ну выскочу я сейчас сзади, заору что-то типа: «Первый взвод, заходи слева, второй — справа! Всем лежать, работает ОМОН!» Потом схлопочу кистенем по башке, поскольку не то что ночному, а и дневному бою не обучен, и — утихну. Ради чего?

Мысль не слишком героическая, но я, если честно, несмотря на то что вот уже почти сутки пребывал в другом мире, все еще не до конца воспринимал эту реальность всерьез. Скорее ощущал себя зрителем увлекательного фильма с отличным эффектом присутствия. Потому и не торопился с собственными поступками, а наслаждался сценарием.

А раз так, то мы пойдем другим путем… В смысле подкрадемся осторожно поближе, а в драку сунемся, только если от этого толк будет.

Решение верное. Разве что осторожностью вполне можно было пренебречь.

Примерно полсотни мужиков, неразличимые ни по внешнему виду, ни по типу вооружения, с криками и матерщиной увлеченно носились друг за дружкой по просторной опушке, выбранной для стоянки обоза. Норовя при этом то ли убить противника, то ли — запятнать.

Я издали и в самом деле сперва подумал, что это обозники перед сном в «салки» решили поиграть. Очень уж смешно выглядело, когда они в азарте погони перепрыгивали через телеги и безмятежно лежащих волов. Усталые животные не шевелились, даже если кто из мужиков прямо на спину им падал.

Но когда подошел ближе, по крикам и тому, как брызгала кровь из тех бедолаг, которым не повезло увернуться от удара, понял, что никакими играми тут и не пахнет. Люди дерутся насмерть.

Понаблюдав еще немного, сумел примерно вычленить среди общей кутерьмы обозников. Поскольку именно они были вооружены мечами…

Из-за чего и проигрывали схватку. Мечом, хоть и дамасским, удар дубины не парируешь, а для фехтовального маневра в такой сутолоке — слишком мало места. Им бы частью за копья, а частью — за луки взяться, но… видимо разбойники не дали времени. Вот и сражались тем оружием, с которым не расставались даже в бане.

Впрочем, это я погорячился.

Выучка и личное мастерство воинов все-таки сказались. Как только всеобщая свалка разбилась на отдельные группы, сталь восторжествовала над древесиной. Все чаще острие или лезвие находило живую плоть, и с воем или хрипом очередной разбойник валился наземь. Вот они еще по двое-трое наседают на одного охранника. А вот уже осталось примерно равное количество с обеих сторон. Более того — и тех, и других на пальцах пересчитать можно. Шестеро грабителей и трое обозников. Но и битва тоже входила в завершающую стадию.

Пятеро татей отжимали в сторону двоих уцелевших воинов, а главарь шайки, судя по тому, что единственный из всех грабителей имел на себе кольчугу и шлем, неторопливо подходил к хозяину обоза. Опять-таки — судя по богатству кафтана.

Купец, похоже, был ранен. Он тяжело опирался спиной и локтем левой руки на борт телеги, а опущенную вниз саблю даже не пытался приподнять.

— Ну что, Круглей, пришла пора нам посчитаться?

Атаман разбойников говорил тяжело дыша. Видимо, и ему изрядно досталось.

— Должок свой помнишь?

— Ничего я тебе не должен, Пырей.

Купец отвечал негромко, но и без трепета в голосе.

— Должен! — прорычал разбойник. — Жизнь! Мою!.. Это из-за тебя я татем стал. Из-за тебя по лесам прячусь и на людей из засады, как зверь дикий бросаюсь. Не руками хлеб добываю — кровью чужой живу.

— Жадность ненасытная, Пырей, разбойником тебя сделала. Подлость ты тогда удумал, а я ей свершиться не дал. А как узнали люди торговые да посадские о том — так ты и бежал от суда княжеского да пересудов… Вот и вини себя.

— Молчи! — взъярился атаман. — Вы все мне завидовали. Вот и учинили навет подложный. А скрыться довелось, чтоб неправедного суда избежать. Лют тогда князь был и слушать меня не стал бы.

— Так в чем же дело? — насмешливо промолвил Круглей. — Отдайся теперь в руки князя. Всеслав Данилович с годами не так горяч стал. Выслушает, если сказать что есть.

— Х-хе, — ухмыльнулся Пырей. — Зубы заговариваешь? Думаешь, отдохнешь и отбиться сумеешь? Или… — он покосился на пару охранников, которые хоть и уложили к тому времени одного из разбойников, но и сами уже еле на ногах держались. — Не-е, слуги не помогут. А более тут никого нет. Разве что архангел с небес спустится. Да только нет пути купцу в Ирей. Скорее уж дьявол рыло свое кажет, дабы путь в ад твоей душе указать. Молись, Круглей. Так и быть, авось зачтется мне моя доброта.

Кино и немцы!..

Не, ну что за фигня с этими последними монологами плохого героя. Еще в юсовских боевиках достали. Идет чел убивать, по пути кладет горы трупов, а потом начинает оправдываться и рассказывать, какой он весь белый и пушистый. Обвиняя во всех грехах семью, школу и первую девушку, которая предпочла друга. Достали эти штампы. Ну ладно на людях, а в лесу кому это надо? Но если уж режиссер так хочет, сыграем роль рояля в кустах.

Не дожидаясь продолжения, я шагнул на полянку, аккурат за спиной Пырея, и хрястнул его по голове дубиной. Соизмеряя силу удара. Хватит с меня прежнего опыта. Пусть сами разбираются, кому и за что срок мотать. Хотел еще улыбнуться ободряюще спасенному купцу, но тот вытаращил глаза, побагровел, засипел и свалился под воз, явно без сознания.

Оглянулся на остальных, но и разбойники, и уцелевшие охранники с зазорной прытью дружно бросились наутек. Да что ж такое-то, ё-моё?! В первый раз меня за чудище лесное приняли, а теперь в чем дело? Побриться забыл? Ладно, учтем уроки прошлого и займемся спасением главного персонажа. Удастся к нему в доверие втереться, остальное само приложится.

* * *

Я опустился на корточки рядом с купцом, намереваясь привести его в чувство народным способом. В смысле — похлопав по щекам. Уже и руку протянул, как вспомнил, что в истории были эпохи, когда подобная фамильярность считалась самым большим оскорблением, а нанесенная обида смывалась только кровью наглеца.

Фу, даже вспотел!.. Только этого мне не хватало.

Аккуратно взял Круглея за плечи и чуть-чуть встряхнул.

Помогло. Купец открыл глаза и уставился куда-то мне за спину.

— Я в аду? — поинтересовался негромко. — Неужто и впрямь ничего лучшего не заслужил?

Вообще-то мне доводилось встречать версию о том, что Земля является адом какой-то иной, более благополучной цивилизации. То ли тюрьмой, то ли колонией по типу Австралии. Но вряд ли купец ждал от меня такого ответа. Да и понимал я его с трудом, не так, как Мару. Из чего следовало, что и Круглей мои слова тоже может истолковать превратно. Поэтому я промолчал, а в ответ на заданный вопрос всего лишь отрицательно помотал головой.

Смешно. Я-то давно позабыл о шкуре, наброшенной на спину, а как оказалось, именно с нее и не сводил глаз полуживой купец. Вернее, с медвежьей морды, устроившейся на левом плече.

Представив себе со стороны эту картинку, я искренне посочувствовал бедняге Круглею. Еще бы!.. Очнувшись, увидеть перед собой монстра, у которого на плечах одна голова человеческая, а вторая — медвежья. А особенно, как я понял, впечатлили его стеклянные глаза. Потому как сама звериная шкура не могла быть купцу в диковину, пусть и непривычного окраса.

Я улыбнулся, насмешливо щелкнул медвежью башку по носу, а потом небрежно забросил скалящуюся пасть за спину.

— О как… — облегченно вздохнул купец. — А я уж было подумал…

Я еще раз улыбнулся.

— Молчишь-то чего? Немой? — мимоходом поинтересовался Круглей, пытаясь встать на ноги. Пришлось помочь.

— Говорить… плохо.

— Издалека, стало быть, — прибавилось осмысленности во взгляде купца. — То-то я гляжу, чудной ты… и шкура — тоже. Но все равно спасибо тебе, добрый молодец. В долгу не останусь. На том слово купеческое имеешь.

Видимо, он все еще не пришел в себя, поскольку огляделся и в недоумении спросил:

— А где людишки-то мои? Неужели все полегли?

Я хотел было объяснить, что сам видел, но обошлось без меня.

Кусты на опушке затрещали, и из лесу выбрались два уцелевших обозника.

— Жив, хозяин? — заторопились к купцу.

— Где вас черти… — Круглей зыркнул на меня и поперхнулся, — …носили?

— Так когда он, — воин постарше, кряжистый, хмурый и горбоносый тоже кивнул на меня, — уложил атамана, оставшиеся разбойники наутек бросились. Ну и мы с Кузьмой следом… чтоб добить, значит.

— Ну и?..

— А то, — приосанился воин. — Ни один не ушел. Не поозоруют более, лиходеи.

— Это хорошо… — перекрестился Круглей. — Не зря кровь пролилась. Гляньте, может, из наших воев кто живой еще…

— Татей добить, или на спрос возьмем? — уточнил младший обозник.

Парень был румянолиц, ровно девица, с серьгой в мочке левого уха. Темный от пота русый чуб выбился из-под мисюрки и прилип ко лбу.

— Атамана свяжите. Если не подох, с него и спросим. А остальных, — купец провел ребром ладони по горлу. — Только сперва ранеными займитесь.

— Знамо дело, — кивнул старший обозник. — Не впервой. Кузьма, ты атамана вяжи, да покрепче, не жалей. А я подранками займусь.

— Хорошо, дядька Озар. Как скажешь.

Видно было, что парень привык выполнять приказы старшего воина. И корился он ему не по принуждению, а с уважением.

Тем временем купец вытащил из воза небольшую, литра на три-четыре, тыкву. Тряхнул ее над ухом, прислушиваясь к чему-то, одному ему ведомому, и удовлетворенно кивнул.

— То, что надо…

Круглей вытащил зубами неприметный чоп, сплюнул его наземь, словно демонстрируя, что он больше не понадобится, а потом протянул емкость мне.

— Испей, друг. Клянусь бородой, такого медку ты еще не пробовал. Лучше и на княжеском столе нет.

Ну, положим, купец себе льстил. Не знаю, что нынче подают князьям, но я хоть и спортсмен, а имел возможность много чего продегустировать. И из заморских вин тоже. Так вот, лучше напитка, чем вишневая наливка, которую делала бабушка Галя, нет и быть ничего не может. Впрочем, медок тоже оказался вполне на уровне. Хотя я сейчас предпочел бы ему ковш охлажденного квасу. Но, как говорится, дареному коню…

— Чье здоровье пить прикажешь? — поинтересовался купец, когда я вернул ему изрядно полегчавшую тыкву.

— Степан… я.

— Здрав будь, Степан… — произнес Круглей и смачно приложился к горлышку. Потом крякнул, отер усы и протянул посудину дядьке Озару.

Тот вроде совсем другим делом был занят и рядом не стоял, даже в другую сторону глядел, а подоспел вовремя. Опыт…

— Жизнью я тебе обязан, парень. Денег не предлагаю, не принято это у нас. Но если у твоего народа иной обычай, говори прямо. Я за ценой не постою!..

— Нет… — мотнул я головой, от чего та слегка закружилась.

Ого, а медок-то коварен. Но остатки разума еще успели шепнуть, что денег брать в любом случае не стоит. И не потому, что не в них счастье, а потому, что заслуга моя минимальная. Значит, много не дадут. К тому же после этого расчет будет окончен. Мне же, для успешного внедрения и легализации в этом мире, куда больше нужны явки и пароли.

— Как скажешь… — купец глянул на старшего обозника. — Что у нас?

— Семерых насмерть забили, — проворчал тот. — Пятеро дышат. Щек не жилец уже, а остальные ничего, оклемаются потихоньку. Васята, может, к обеду встанет. А те — поваляются пару деньков. Кроме Гридни. У него нога сломана.

— Худо, старшой…

— Чего ж хорошего, хозяин, — встрял в разговор Кузьма. — Телег шесть, а нас всего — трое. И пути впереди целая седмица. Может, дикой с нами пойдет? Все легче будет…

— Мужа этого славного — Степаном зовут, — нахмурил брови купец и продемонстрировал парню кулак. — Говори о нем уважительно. Кабы он вовремя не подоспел, нас всех, может, и на свете уже не было б.

— Прощения просим, — без тени насмешки поклонился мне Кузьма. — Думал, он не понимает.

— Думал он, — вездесущий дядька Озар отвесил молодому обознику легкий подзатыльник. — Человек человека не ушами слушает. И насмешку или обиду за сладкими словами не спрячешь.

— Ну, так что ты скажешь, Степан? — обратился снова ко мне Круглей. — Пойдешь с нами? — и прибавил торопливо, не давая мне отказаться: — Я понимаю, у каждого своя дорога, поэтому на весь срок не прошу. Даст Бог, к завтрашнему вечеру до Западной Гати доберемся. А в ней завсегда людишек оружных поднанять можно. Смутный народишка, но — не до жиру мне нынче. Сговоримся на два дня?

— Соглашайся, Степан, — присоединился к купцу и дядька Озар. — Спас одни раз, выручай и вдругорядь. Не бросай начатое дело на полпути…

И как-то так по-простому он это сказал, что любые сомнения, посеянные параноидальным кинематографом, улетучились прочь. Да и что мне терять, кроме… дубины?

Я еще раз оглядел ждущую моего ответа троицу и кивнул.

Где я только не был, чего я не отведал

Березовую кашу, крапиву, лебеду.

Только вот на небе я ни разу не обедал.

Господи, прости меня, я с этим обожду!..

Глава восьмая

Волы, то бишь — выхолощенные быки, очень сильно уступают лошадям в резвости. А потому скорость обоза не превышает трех-четырех километров в час. Но поскольку эти животные многократно превосходят тех же лошадей в силе, на их равномерно поступательное движение не оказывает влияния ни масса груза, ни состояние дороги. Как в задачнике, где для упрощения решения предлагается пренебречь силой притяжения, сопротивлением воздуха и трением. Стронувшись с места, волы будут идти вперед, пока не остановиться первая пара. И пытаться понукать их или придерживать — совершенно бессмысленно. Вроде как дуть на солнце, пытаясь заставить его откатиться или быстрее податься вперед.

По той же причине им и погонщик не нужен, кроме ездового, который управляет первой повозкой… И вся забота обозников сводится к тому, чтобы приглядывать за грузом и смотреть по сторонам. Для чего «по сторонам», после нападения разбойников объяснять не надо, да и «за грузом», наверно, тоже. Не знаю, как в этом мире, а в моем родном пословица: «Что с воза упало — то пропало» не на пустом месте возникла. Любая вещь, которая касалась почвы, мгновенно становилась собственностью владельца этих земель. Даже специальные группы сопровождения выделялись из слуг, чтобы вовремя заметить и не позволить купцу поднять товар. Они же, чтоб телеги сильнее трясло, и дорогу порою портили…

Будто для восстановления баланса после сумбурных и насыщенных событиями двух предыдущих суток, весь последующий день был скучен и прозаичен до зевоты. Приняв на себя роль варвара, едва понимающего внятную речь, а посему предоставленный самому себе, — уныло бредя за возом, придерживаясь за высокий борт, я мог предаваться полудреме, размышлениям и анализу…

Во-первых, по крайней мере, эта часть мира, куда меня забросило чьей-то неведомой волею или прихотью, напоминала Древнюю Русь. Примерно периода между битвой на Калке и Мамаевым побоищем. Согласен, разброс огромный, ну так и я не историк. Было бы время дотошнее изучить доспех непреднамеренно убиенного мною Витойта, а еще лучше — сравнить с образцами защитной одежды, хранящимися в музее, я наверняка сумел бы определиться точнее. Да и то… В те далекие от семимильной поступи прогресса годы мир изменялся не так стремительно. Это сейчас, увидев на улице парня с кассетником или бобинным магнитофоном, можно с точностью до десятилетия прикинуть, какой год на календаре.

Тем более что доспех рыцарю мог и в наследство достаться. А чего? Одному сыну мельница, другому — кот, а третьему, соответственно, броня. Попытка юмора, конечно, но — рациональное зерно очевидно. Так что на этом пока и остановимся.

Второе наблюдение…

Некие варвары, все еще носящие вместо плащей звериные шкуры и живущие «где-то далеко, где-то далеко», здесь объявляются хоть и не слишком часто, но — и не в диковинку «русинам». Более того, репутация у моих «подов»[23] вполне приличная, иначе караванщик, даже после спасения своей жизни, не стал бы звать меня в попутчики.

Наблюдение третье.

Эти люди сейчас нуждаются во мне не меньше, чем я в них. А может, и больше. Поскольку, согласно теории относительности, если бы наши пути не совпали, я бы ничего не потерял, а их ситуация существенно ухудшалась. Во всяком случае, именно такой вывод напрашивался из их дальнейшего поведения.

Закончив с осмотром и перевязкой раненых, Озар и Кузьма занялись банальным мародерством. Сперва обобрали до нитки убитых разбойников (кстати, атаман Пырей, к огромному сожалению купца и обозников, тоже помер, так и не придя в себя), оставив трупам лишь то тряпье, которым побрезговал бы и старьевщик, а потом — проделали ту же процедуру и со своими погибшими товарищами. Тех, правда, раздели только до исподнего.

Потом свалили все собранные пожитки в одну кучу, а найденные у татей кожаные мешочки передали купцу.

Круглей положил на воз щит, перевернутый умбоном[24] вниз, и, как на поднос, высыпал на него содержимое всех этих предшественников будущих кошельков и бумажников. Казалось бы, какие деньги у лесного люда, ан нет — с миру по нитке, изрядная кучка получилась. В одну горсть и не загрести. Правда, недолго монетки наслаждались единением. Производя в уме какие-то подсчеты, купец ловко рассортировал дензнаки на шестнадцать кучек, различных как по объему, так и по содержанию. По крайней мере, внешне. Ведь номинал этих кругляшей мне был неведом. Потом указал на одну из них мне.

— Это твое, Степан. — И, видя, что я не тороплюсь протягивать руку, объяснил: — Не сомневайся. Бери смело. Это не награда, а честная доля. У нас так исстари заведено. Три доли — семьям погибших. Две — раненым. Пять — хозяину обоза, если понесен убыток, и по одной доле — всем воям.

Но, оглядев меня более внимательно, купец понятливо кивнул, вынул из кучи мешочков-кошельков самый приличный на вид, ссыпал в него полагающиеся монетки и протянул мне.

— Вижу, тебе все это в диковинку. Эх, даже завидки берут. Неужели еще остались такие страны, где люди без серебра и злата живут? Держи, держи… У нас тут без денег нельзя.

Отказываться и в самом деле было глупо. Тем более что, как выяснилось, кроме татей никого не обидели и не обделили.

— Хорошо, — я кивнул, вешая кошелек на шею, и прибавил, играя взятую на себя роль: — Мое?

— Твое, твое, — подтвердил Круглей. — Потом на досуге объясню, как ими пользоваться. А то, вижу, ты и в самом деле не держал раньше денег в руках. Да, если хочешь, можешь из этой кучи выбрать себе какую-то одежку. Не спорю, шкура у тебя знатная, никогда прежде такого зверя не встречал, но видишь сам… — купец указал на себя, а потом на Озара и Кузьму. — Тут такой наряд не оценят.

— Нет, — мотнул я головой даже излишне энергично, представив себе, что надену одежду, снятую с трупа.

— Ну, как хочешь, — не настаивал купец. — Потом мы еще к этому разговору вернемся. Но там тоже есть твоя доля. Неужели ничего не возьмешь? — в голосе Круглея явно прозвучало некоторое замешательство.

Что ж, прав купец. Прав! Это я заигрался. Варвар, игнорирующий монеты, вполне нормальное явление и никого не удивляет, но тот же самый персонаж — равнодушный к обновкам?.. Пардоньте! Так что прекращай, брат Степан, заниматься чистоплюйством, пока тебя не раскрыли, как Штирлица, играющего на балалайке.

— Возьму.

Немногословие и предполагаемое незнание чужого языка тоже имеет свое преимущество. Лоб купца тут же разгладился, а из взгляда исчезла настороженность.

М-да, вот только что же мне выбрать? И тут мне на глаза попались боевые браслеты главаря шайки. Широкие, оббитые хищно поблескивающими металлическими шипами, они больше походили на наручи.

Да, такая деталь туалета понравилась бы любому варвару. Хоть Конану, хоть Куллу, а хоть и воинственной красотке Рыжей Соне.

— Мне? — указал я на наручи. — Да?

— Вот тебе и варвар, — хмыкнул дядька Озар. — Самую ценную вещь из всего барахла выбрал. Если он еще и на шлем с кольчугой позарится, то…

— Не ворчи, старый… — сердито цыкнул на него купец и затараторил скороговоркой, считая, что я ничего не пойму. — Забыл, что по закону полагается тому, кто, не будучи связанный никакими обязательствами, спасет от разбойного налета купеческий обоз?

— Треть… — охнул Кузьма. Видимо, в горячке боя, да и после, никому из них это и в самом деле не пришло в голову. — Господи Иисусе… Это же…

Парень заткнулся под испепеляющим взглядом купца и старшего обозника.

— Мне? — повторил я, тыкая пальцем в браслеты и с самым непринужденным видом игнорируя разыгравшуюся мизансцену.

— Да… — выдохнули все трое. — Твое!

Интересно. Похоже, обозники тоже имеют долю в прибыли. Иначе с чего бы им так волноваться за возможность уменьшения чужого добра. Что ж, значит, в моем неограниченном никакими объемами ребусе появилась еще одна загадка.

* * *

Три вещи мужчины могут наблюдать до бесконечности. Как горит огонь, течет вода и работают женщины… Попытка юмора. Но тем не менее отмазку мы себе нашли для такого приятного времяпровождения совершенно убойную. Достаточно принять удобную позу, подпереть кулаком челюсть, чтобы не отвисала, и не дай бог даже случайно не захрапеть, и все: мы уже не просто шлангуем, то бишь созерцаем мироздание, а — думаем!

Сменив на посту Озара, я первым делом сунул в костер бревно потолще, а потом отошел за пределы освещенного круга и уселся под стволом дуба. Это я по обилию желудей определил, пока уселся. Какое-то время любовался игрой пламени, поглядел на звезды… Кстати, более крупные и яркие, чем на родине. Вот только не вспомнил, что это значит. Здешние широты пролегают южнее или севернее? Лучше бы южнее. Жару я тоже не люблю, но проблем она доставляет меньше, чем трескучие морозы. Особенно бомжам, к которым я мог себя причислить с полным правом. Впрочем, запредельно холодно здесь быть не могло, иначе лес вымерз бы.

М-да, сколько ни размышляй и ни классифицируй имеющуюся информацию, а яснее в голове не становится. Тяжела судьба попаданца…

Ну почему в романах они всегда в два прихлопа, три притопа становятся властелинами судеб, получают целую кучу бонусов. Потом их прямо передают из кровати в кровать эльфийские принцессы и прочие прекрасные и любвеобильные первые красавицы королевств и империй. И непременно с шелковых простыней на атласные. Уж не знаю, которые из них более скользкие… Впрочем, песня не о том.

Хотя как сказать. На ролевку я ведь тоже поехал с одной, весьма определенной целью. Стать ближе рыжеволосой девушке по имени Ира. А что в результате? Да ничего… Цель не достигнута, и все гормоны остались при мне. Гы, а вот интересно: когда я был большим, их тоже было больше?

Тьфу!.. Кто о чем, а вшивый о бане. Охолонь. Тут почти как в старом кино — «дожить бы до рассвета», а ты о девках беспокоишься. Лучше скажи: дальше что делать собираешься? Так и будешь в шкуре варвара на ставке охранника трудиться или чего умнее придумаешь?

Легко сказать — умнее? А что я могу? Куда приткнуть знания недоученного студента университета физико-математического факультета? От занятий боксом и то куда больше проку.

Ну, представим себе на минутку, что я вон на том поваленном дереве смастерю сейчас парочку искусственных алмазов или штабу булата. И что дальше? Кто это богатство у меня купит? У кого в этом мире завалялась сотня-другая лишних золотых монет? У крестьян, коих большинство в эпоху натурального хозяйства? Они и медный грош не часто видят. У горожан? Немного ближе к теме. Но прежде всего — их надо еще найти. А это, как оказалось, не так просто. Особенно с учетом погони, которая почти наверняка висит у меня на хвосте. Да и где? Вон мы третий день с караваном топаем, а никакого жилья вокруг не наблюдается. Как в песне о ямщике, только не степь, а лес и лес кругом.

Ладно, это лирика. Если имеется дорога, то рано или поздно куда-то она приведет. А если по ней движется купеческий обоз, значит, и деньги там, куда он следует, тоже имеются. Но… Черт возьми, опять это «но»! Быстро продать что-то действительно ценное за достойную цену без связей практически невозможно. Любой купец, которому я предложу свой товар, либо предложит мне смехотворную плату, либо спросит: кто я таков и где взял такие ценные вещи? Отдам задешево — косвенно подтвержу, что раздобыл все путем неправедным. Буду упорствовать — не продам вообще.

Чем это чревато? Да множеством самых разнообразных и очень крупных неприятностей.

Первая из них — меня потащат к градоначальнику, или к тому, кто там будет старший. И поскольку я совершенно ничем не смогу подтвердить ни собственную личность, ни тем более права на ценности, — их у меня банальным образом конфискуют. И хорошо, если после этого отпустят на все четыре стороны, а не выпорют и не сошлют на каторжные работы. Дармовая рабсила всегда нужна, а история о варваре, который даже не может внятно объяснить, откуда пришел, — у дознавателей не прокатит.

Вторая проблема — весть о варваре, владеющем интересными вещами и не знающем им настоящей цены, немедленно достигнет ушей людей промышляющих, так сказать, экспроприацией. Причем не только у экспроприаторов, а у любого, у кого эти самые ценности имеются в наличии и недостаточно надежно защищены. И меня в самом скором времени изловят, после чего отвезут в некое укромное местечко, где долго и обстоятельно станут выспрашивать: у кого именно я все это нашел? И сколько там такого добра еще имеется? Историческая правда никого не убедит, а потому — меня наверняка запытают до смерти.

Ни первая, ни вторая перспектива мне совершенно неинтересны. Поэтому о том, чтобы создавать что-либо очень ценное, используя передовую мысль, лучше забыть сразу. По меньшей мере пока этот мир не станет мне понятным, а я не займу в нем достойного и устойчивого положения.

Так, с этой стороной бутерброда вроде бы все более или менее ясно. Теперь прикинем вторую, я бы сказал, обязательную программу каждого уважающего себя попаданца.

Прогрессорскую! То бишь внедрение передовых технологий в отсталую реальность. Звучит круто, но…

Можно было и не сомневаться, что «но» отыщется непременно. Обстоятельство, с легкостью игнорируемое в книгах и очень упертое в жизни. В околонаучных кругах с гордостью носящее малопонятное название: «инертность общества». То самое, о которое сломались все без исключения благие намерения, начиная от проповедей Христа и заканчивая более близкими по времени перестройками Петра, Владимира и некоего Михаила. Сколько бород сбрили, сколько народа в Сибирь укатали, а результат едва заметен. И ведь не простые граждане были, а — помазанники. Ну не хочет народ прогресса. Все по старинке жить норовит. Мол, если деду и отцу годилось, то и я как-нибудь перекантуюсь…

Можно, к примеру, построить лесопилку и… завалить ее досками. Потому что дальше подворья большая часть лесоматериала не уйдет. Куда и чем возить, за сколько продавать? Что, где-то князь БАМ строит, или решил пол в хоромах перестелить? Так ему дешевле у своих крестьян их взять. Пусть меньше, и не такие ровные — чихать. Зато даром, ну или под видом какого-нибудь подушного налога. И так во всем.

Нет спроса, не имеет смысла и предлагать. А будешь слишком активным, оставшиеся в округе плотники, те самые, что раньше вручную доски делали, на твою пилораму красного петуха запустят. Законы конкуренции с каменного века не менялись.

— Не спишь, Степан?

— Вообще-то нет.

Я не соврал, но и уточнять не стал, что задумался настолько, что не заметил, как Круглей подошел. Пока купец меня не окликнул.

— А я вот решил поучить тебя счету… немного. Завтра, если ничего не случится… Тьфу-тьфу-тьфу… в Западную Гать прийти должны. Там тебе эта наука сгодится.

* * *

Купец присел напротив. Вытащил из-за пояса квадратный кусок цветастой ткани, больше всего похожий на женскую косынку. Ну или на большой носовой платок. Хотя сильно сомневаюсь, чтобы здесь уже начали задумываться над вопросом, как культурнее сморкаться.

Круглей расстелил ткань между нами и высыпал на него горсть монет. Ладонью разгладил образовавшуюся горку, так что монеты легли одним слоем, и ткнул в них пальцем.

— Это деньги.

— Я знаю… Ты давал.

— Нашел о чем купцу напоминать, — усмехнулся тот. — А сколько здесь, какая сумма?

Ладно, тупить, так тупить по полной.

Я протянул руку и указательным пальцем начал по одной отодвигать монетки в сторону, не делая между ними различия. Будто не замечал, что их там как минимум пять разных видов по размеру, материалу и форме. Бормоча при этом: «Один, два, три…» Делая между словами длинные паузы и морща лоб, словно вспоминая. Между «шесть» и «семь» я задумался особенно долго. А на «десять» спекся окончательно. Почесал подбородок, посмотрел на растопыренные пальцы обеих рук, словно проверял: все ли на месте. Потом кивнул, уверенно произнес «десять» и начал строить вторую кучку. Начав новый отсчет.

— Достаточно, — остановил меня Круглей. — Примерно понятно. Считать ты умеешь. До десяти. И если б это были… — он оглянулся, — к примеру, желуди, то я даже похвалил бы тебя. Но это… — он назидательно поднял перст, — деньги! И считать их надо совсем иначе.

Купец сноровисто рассортировал монетки на три кучки, по материалу изготовления. Самая большая горка получилась из монет самой различной конфигурации, но темно-коричневых, почти черных, как одежда и руки крестьянина. Вторая кучка состояла из квадратных и овальных монет — более светлых, серовато-стальных — в тон вооружению и доспеху ратников. И отдельно от всех них купец неторопливо выложил парочку желтовато-красных кругляшей, одним только видом вызывающих к себе почтение, как ризы священника.

— Ну что? Какие из них тебе больше нравятся? — ухмыльнулся он.

Я без раздумий указал на «золотые». А чего, варвары всегда были падкие на яркие вещи.

— Соображаешь, — одобрил Круглей. — Эти два талера тут самые ценные. Они одни стоят больше, чем все остальные копейки и гроши… — он указал на горку темных монет, — и рубли или шиллинги, — палец переместился в сторону «серых», — вместе взятые. Названия запомнил? Повтори.

Я послушно повторил.

— Хорошо. Теперь поговорим о достоинстве монет. И ты поймешь, почему я сказал, что два золотых дороже целой кучи медяков и серебра.

Круглей стал раскладывать монетки на кучки более осмысленно, ровно по десять в каждой. Чего, собственно, и следовало ожидать. Я краем уха слушал его объяснения, чтоб не пропустить момента, когда он подойдет к покупательской способности монет. То бишь тому, что для обычного человека наиболее важно: сколько и чего можно приобрести в обмен на свои денежки. А сам тем временем думал, что вот — даже в другом мире все равно изначально принято десятеричное счисление.

Ну и правильно, ведь что может быть проще, чем загибать собственные пальцы? И что бы там ни говорили сторонники двенадцатеричной системы счисления о ее возникновении, вследствие подсчета фаланг на одной руке большим пальцем той же самой руки — мне кажется, это уже подгонка фактов. Ибо усложняет процесс.

А если тыкать в фаланги указательным пальцем другой руки, что гораздо удобнее и нагляднее, то уже их окажется не двенадцать, а четырнадцать. Зачем другой рукой? Да хотя бы потому, что иной раз считать приходится не только «в уме», но и демонстрируя полученный результат кому-то еще.

И сбиться при пересчете фаланг проще простого. Тогда как загнутый палец с ним же, только выпрямленным, даже слепой не спутает. Это я к тому, что, возможно, первое счисление на Земле ввели в обиход существа с шестью пальцами?..

Ладно, об этом как-нибудь в другой раз. Не хватало мне еще инопланетных заморочек для полноты ощущений. Да и Круглей как раз перешел к той части лекции, которую пропускать не стоит.

— За один грош или копейку, — купец показал мне отчеканенную на аверсе монеты единицу (кстати, арабскую!), а на реверсе что-то затертое, отдаленно напоминающее копье поперек щита, — можно купить половину хлеба, десяток яиц, две головки капусты, четверть круга сыра. За две — небольшой кусок сала или ломоть мяса. За пять — курицу.

— Нож? — я показал пальцем на его кинжал. — Сколько?

— От качества металла и мастера зависит, — чуть подумав, ответил тот. — Но меньше шиллинга не будет. Железо дорогое.

Угу. С этим понятно. В первом, так сказать, приближении.

— Конь?

— Ну ты и спросил, — развел руками Круглей. — Мерин? Жеребец? Кобыла? Порода? Возраст? Выучка?

— Чтоб ехать…

— Ага, — хохотнул тот. — Два слова — и все стало ясно. Ну, не совсем беззубую клячу, а такую лошадь, которая под твоим весом через милю не упадет, но и вскачь не пустится, хоть прибей — за пять шиллингов, то бишь — полталера, сторгуешь. Дешевле не отдадут. Проще отдельно шкуру продать, кости на мыло, да и мясо, если промариновать, в колбасу сгодится…

— Шкура… — я погладил ладонью свое единственное, если не считать дубины, имущество. — Сколько?

— Хочешь продать? — оживился купец и на какое-то мгновение его глаза заблестели в предвкушении наживы. Но потом Круглей вздохнул и погрустнел. — Ты мне жизнь спас, Степан. Не могу обманывать. Много. Я даже не знаю, как много. Странный зверь. Никогда в жизни такого не видывал. И вообще, раз уж заговорили, спрячь ты ее куда-нибудь. Так-то ты почти не отличаешься от остальных. Ну крупнее многих, да и только. Хотя я и здоровее встречал. Особливо из рыцарского сословия. А в этой шкуре — за версту видать, что чужак. Ну и отношение везде соответствующее будет.

— Спасибо. Сниму…

Прав купец. А я и не подумал, что отсвечиваю, как маяк. И, не откладывая, стал разоблачаться. В смысле, распустил пояс, стащил шкуру через голову и скатал в плотный сверток. Мехом внутрь. И перевязал тем же поясом.

— А ну тихо. Замри!

Я вроде и не производил шума, а когда прислушался, и сам расслышал еще отдаленный, но явно приближающийся топот копыт. С той стороны, откуда мы и сами прибыли. Ну вот — не прошло и полгода.

— Кого это нечистая сила несет? — встревожился купец. — Добрые люди ночью по лесным дорогам не ездят. Эй, парни! К оружию!

Глава девятая

Топот доносился все отчетливее, а там и огни замелькали.

— Обошлось, — облегченно вздохнул Круглей. — С факелами скачут.

Я не понял, почему разбойники не могут подсвечивать себе дорогу, но расспрашивать не стал. Как для варвара, я сегодня уже и так слишком много информации получил.

— Кто такие?! — Первый всадник придержал коня в двадцати шагах от нашей полянки.

— Сам-то кем будешь, чтоб спрашивать? — отозвался Круглей.

— Десятник Раж! Знаменосец князя Мстислава Белозерского! — надменно ответил тот.

Но я уже и сам признал вездесущего сына Малка. По осиной расцветке плащей и конских попон. А главным образом по манере общения.

— А что, десятник, князь Мстислав теперь на дороге промышляет, что ты ночью на купеческий обоз наскакиваешь, как тать?

— Но-но! — привычно взъярился ратник. — Да за такие речи…

Круглей бросил в костер охапку хвороста, и пока пламя прорывалось наверх, выступил вперед.

— Гость Круглей?! — Когда огонь полыхнул с новой силой, осветив купца с ног до головы, в голосе нахрапистого знаменосца поубавилось спесивости. — Эй, парни! Тут свои!.. Привал! Не расседлывать. Подпруги ослабить.

Отдав распоряжения, Раж спрыгнул с коня и подошел к купцу.

— Здрав будь, гость! У костра погреться дозволишь?

— И тебе не хворать, воин, — кивнул в ответ Круглей. — Присаживайтесь. Места не жалко. Что случилось? Чего ночью по лесу носитесь?

— А ты когда из Белозерья вышел? — не торопясь с ответом, в свою очередь спросил десятник, неторопливо обходя возы и приглядываясь к лежащим на них обозникам. Ночью в лесу сырой воздух понизу стелится, что для ран опасно. Поэтому раненых оставляли спать на возах, поверх клади.

— Ну, считай, пятый день в пути… — пожал плечами Круглей.

— И ничего странного с вами не случалось?

— Я что-то не пойму тебя, десятник? — Теперь пришла очередь купца характер показывать. — Ты же не ослеп еще? Сам все видишь. Так зачем спрашиваешь с подвохом?

— Извини, гость, — повинился десятник. — Беда в Белозерье случилась, вот я и сам не свой.

— Ну так подсаживайся к огню, да и поговорим по-свойски, — махнул купец рукой в сторону костра.

— Можно, — кивнул тот. — А и правда, не чужие мы.

И только после этого жеста все ожили. И охранники обоза, и белозерские ратники. Видимо, все же не до конца доверяли друг другу люди вот так, как бы случайно, встретившиеся в лесу ночью.

Десятник церемонно подождал, пока усядется хозяин, и только потом занял место у костра. Не забыв при этом сдвинуть меч так, чтоб его было удобно схватить в любой миг. Но по тому, как Раж вольготно распустил пояс, я понял, что вряд ли это с его стороны дополнительная предосторожность. Скорее одна из привычек бывалого воина, которые приобретаются, если удается пожить достаточно долго.

Сопровождающие княжеского знаменосца воины разошлись по поляне, некоторые подошли к обозу, вполголоса переговариваясь со знакомцами из охраны каравана.

— Так что там у вас случилось-то? — напомнил купец. Достаточно бесцеремонно, как можно было догадаться по недовольно скривившемуся лицу десятника.

— Чудище невиданное в наших краях объявилось. Вот что…

— Иди ты, — недоверчиво покрутил головой Круглей.

— Ей-богу, не вру! — перекрестился Раж. — Ростом повыше городовой сажени[25] будет. В плечах самого себя шире.

— Почудилось, поди, кому-то… с перепития?

— Не надо, купец, — построжел десятник. — Зачем напраслину возводишь? Я своими глазами видел, как оно княжича Витойта будто муху прихлопнуло. Выскочил из лесу, сделал вот так, — воин хлопнул в ладоши, — и сплющило рыцаря в блин вместе с доспехом! Понял?! А со мною эту жуть еще два десятка воев зрели.

— Чего ж не отбили княжича?

— Тут оплошали, — опустил голову Раж. — Опешили… Всего на мгновение растерялись. А оно сунуло Витойта под мышку, как полено, и скрылось в дебрях.

— А по следам?

— Пошли, а как же… — кивнул знаменосец. — Долго лесом плутало. Видимо, со следа сбить старалось. Но ты ведь знаешь нашего Третьяка. Он рыбу в воде по следу найдет. Так что и чудовищу скрыться не удалось. Не хотело, а все равно вывело оно нас к избушке Мары…

— Лесной ведьмы? — оживился Круглей. — Неужто ее рук дело?

— Теперь уже не узнаем… — пожал плечами Раж. — Нашли мы на подворье только два растерзанных трупа. Княжича и старухи!.. Оба тела обезглавлены. Но головы им не отрезали, а — оторвали.

«Вот же гад, врет и не покраснеет. Это надо такую страшилку придумать, чтоб собственную трусость оправдать. Неужели весь расчет на то, что пока купец из дальних краев возвернется, всякое случиться может? Или — когда я ушел, они вернулись и убили Мару? Узнав правду по следам? С этих станется…»

— Странно она жила, не по христианским заветам, странную и смерть приняла, — перекрестился купец. — Хотя, должен признать, полезными умениями владела. Помню, как-то чирей у меня вскочил на самом… — тут Круглей вспомнил, что не гоже к разговорам о смерти подобную историю приплетать, а потому перекрестился еще раз и прибавил уважительно: — Пусть земля им обоим пухом будет.

— Аминь, — подтвердил десятник. — Ну так вот. Мы опять на след чудища встали. Кстати… — неожиданно сменил разговор он. — У тебя на возах раненые, а ни у кого нет рубленых ран.

— Да, это ты верно подметил, десятник. Правды от твоего острого глаза и проницательности не утаить, — каким-то странным голосом произнес Круглей, при этом поглядывая в мою сторону. Не знаю, чего он хотел, но счел лучшим пока не высовываться и притвориться спящим. — На нас тоже напало нечто странное, но первым об этом я не хотел говорить. Чтобы не прослыть вруном. В торговле купеческое слово крепче булата, а в рассказах о путешествиях, сам знаешь, чего только не наплетут, особенно обозники. Просто для интереса, ну или чтоб на дармовую выпивку заслужить. Вот и нет после таких россказней веры…

— Хитрый ты… — вроде с одобрением закивал Раж. — Ну, теперь, когда мы оба знаем, что чудище существует, — не томи и рассказывай все, как на самом деле было. Без утайки. А я потом еще кое-чего в общую кучу прибавлю. Моя история, знаешь ли, тоже не закончена.

— Отчего же. Можно и рассказать, — купец опять поглядел в мою сторону. — Если поверишь.

* * *

Поймав на себе взгляд Круглея во второй раз, я понял, что пора рвать когти. Очень уж многозначительным он был. Но, помня, что вся глупая беготня, суета и прочие непонятки в бесконечных мыльных операх начинаются после того, как главный герой сделает выводы преждевременно, не дослушав до конца, что говорят другие персонажи — я решил дождаться завершения разговора.

Собрался, готовый в любой момент вскочить и задать стрекача, и замер. Чихни кто-нибудь рядом, сорвусь с места, как на олимпийском спринте.

— А как оно выглядело, чудище-то? — вместо обещанного рассказа опять спросил купец.

— Я же говорил. Огромное! Не слушал ты меня, что ли? — обидчиво произнес Раж.

— Это размер. Что собой представляет? На что похоже?

— А-а, — понял десятник. — Больше всего на здоровенного медведя, когда тот на задние лапы встанет. Но то ли белого окраса, то ли — седое…

— Точно! Все сходится! — купец воскликнул эти слова таким тоном, что я едва сумел заставить себя сохранять неподвижность. — Белая у чудища шкура. Чтоб мне с этого места не сойти! Я ее хорошенько разглядел. Можешь не сомневаться — белая!..

— Где?!

— Да здесь же… — тут купец поубавил громкость и продолжил спокойнее: — Вернее, в одном переходе отсюда. Вчера… Оно как выскочит из кустов! Наверно, вола хотело утащить. Мои парни бросились на него. Да куда там кутятам супротив такого матерого зверя. Как махнуло дубиной, так пятерых и уложило на месте. А пока остальные соображали, что так с ним не совладать, чудище еще двоих убило и многих покалечило…

«Вот зараза! Какую байку с ходу сочинил. Это же он специально от меня подозрение отводит! Сам-то сто пудов догадался, о ком разговор. А не выдал! Добро помнит. Или иные какие виды заимел? Так на меня где сядешь, там и слезешь…»

— Как же вы от него отбились.

— За луки схватились… А оно, когда стрелы на себя нацеленные узрело, так сразу стрекача и задало.

— Сходится! — вскочил на ноги Раж. — Все точь-в-точь!.. От нас оно тоже убежало, как лучников увидело. Умная зверюга. Понимает, что от стрел ему не уклониться. Повезло вам!.. А у тех, видно, луков не было…

— Это у кого? — заинтересовался Круглей.

— Да мы тут по пути наткнулись… Жуткое место. Видимо, на наше чудище разбойники сдуру напали. Или оно само проголодалось?.. В общем, там зверье лесное уже хорошенько потрудилось, толком и не понять ничего по останкам. Но дюжины три, не меньше людоед этот уложил.

— Почему людоед?

— А зачем ему еще нападать? И головы отрывать? Наверняка мозг выедает…

— Тьфу, — сплюнул купец. — У разбойников что — тоже голов не было?

— Все пооткручивал, вражина… до единой… — весомо кивнул десятник, но божиться не стал.

— М-да. И откуда такая напасть взялась?

— Кабы то знать… — вздохнул Раж.

— Слушай, десятник… — тронул его за рукав купец, будто только что сообразил. — А поехали завтра вместе. До Гати уже рукой подать. А я тебя и твоих парней в тамошней харчевне славно угощу.

«Молодец! Я, может, и не сообразил бы. А десятник точно заподозрил бы что-то, не попроси купец охраны. Зато теперь все путем, все толково».

— Нет, гость Круглей, извини. У меня другая служба. Покуда мы с твоими волами до Гати доплетемся, я уже в Белозерск возвращаться стану. Если людоеда проклятого не найду раньше. Тут он где-то! — скрежетнул зубами княжеский знаменосец. — Я его нутром чую!

«Вот так и обзаводятся кровными врагами. А спрашивается, что лично ему я сделал плохого?»

Десятник в сердцах даже ногой топнул.

— Эй! Парни! Хватить прохлаждаться! По коням!

Дисциплина в княжеской дружине оказалась на уровне. Почти как в комедии «Иван Васильевич меняет профессию». Не успел десятник приказ отдать, как ратники уже в седла попрыгали, ноги в стремена вставили и готовы походную песню запевать.

Зеленою весной, под старою сосной,

Ванюша с любимой прощается.

Кольчугою звенит и нежно говорит…

— А может… — продолжил Круглей. Не очень убедительно, но и не выпадая из образа.

— Да не боись, купец! — на коне к десятнику вернулось прежнее высокомерие. — Позади тебя чисто. А впереди, если и есть какая засада — так мы всех распугаем. Доберешься до Гати как по Императорскому тракту. Ну а встретимся там, тогда и обсудим твое предложение о совместной трапезе… Га-га-га…

Отряд «людоедоловов» поскакал дальше, а Круглей, проводив их взглядом, поманил к себе Озара и Кузьму. Что-то шепнул охранникам так, что я не расслышал. А потом все трое двинулись в мою сторону.

«Угу. Судя по всему, намечается разговор по душам. Ох, не ко времени. И что прикажете делать? Тупить и от всего отрекаться? Мол, я — не я и шкура не моя. Или — положиться на судьбу и попытаться найти с этими людьми общий язык. Ведь не чужие мы теперь, в одном бою были. А жизнь, сообща отнятая у врага, объединяет не хуже родной крови. Всю правду, конечно, не расскажешь — но кое-что можно и приоткрыть.

Соображай, голова, думай. Картуз куплю…

Хотя, если не говорить всего, то чем нынешняя версия о варваре из далекой страны хуже? Я ж, если понадобится, так подробно и непротиворечиво родные места опишу, что ни один детектор лжи не подкопается. Решено! Пока остаемся Степаном-Варваром из далекой и снежной Украины. Той самой, где в лесах и долинах проживает много диких донов Педров…»

— Степан! — купец окликнул меня шагов с пяти. — Разговор есть. Не уснул еще?

— Нет… — я сел, опираясь спиной о ствол дуба. — Зачем ты спрашиваешь, сплю я или нет?

Вопрос не ахти какой умный, но настрой надо было сбить с излишней серьезности. Очень уж решительно глядели на меня попутчики.

— Странный обычай. Разве спящий может ответить?

— А ты не так глуп, каким хочешь казаться, — проворчал Круглей. — Даже я поверил.

— Не понимаю тебя… — я говорил спокойно, не меняя тона. — Зачем казаться? Здесь глупым быть хорошо? — я прибавил в голос немного удивления и огорчения. — Жаль. Степан умный. Чужой — да. Много видит впервые — да. Не считать деньги — да. Глупый — нет. Степан воин! Глупый воин — мертвый падаль. Долго не жить. Глупый — плохо.

— Да. Ты прав, Степан, — купец, видимо, что-то окончательно для себя решил, потому что подошел ближе и сел на свое прежнее место, напротив меня.

Свободно сел, раскованно.

— Дурной голове везде убыток. И как я уже говорил раньше, я добро помню и зла тебе не желаю. Давай уже расскажи нам о себе. Одна голова хорошо, а четыре — лучше. Подумаем сообща, как быть… Негоже с такой тенью путешествовать. Раньше или позже — она тебя настигнет. А поскольку от чудища, о котором так горячо рассказывал Раж, на тебе только шкура, да и та — явно с чужого плеча, отбиться от ратников ты вряд ли сумеешь. Ну а на дыбе княжеские дознаватели вложат в твои уста любое признание. Ты уж поверь.

* * *

— Не понимаю…

Я принял самый тупой вид, какой только смог на себя напустить.

— Я нарушить закон?

— Этого я пока не знаю, — пожал плечами Круглей. — Но если ты хоть как-то причастен к смерти княжича Витойта — боюсь, о законе можешь забыть. Даже если бы у тебя нашлось, чем заплатить виру. Князья за свою кровь золото не берут, только жизнями. Или — городами… — последние слова купец пробормотал едва слышно, словно напоминая о чем-то самому себе.

Черт, черт и черт! Ну что мне делать? Продолжать изображать недалекого здоровяка, впервые в жизни с Карпатских кряжей спустившегося к людям обменять трембиту на соль и спички и узнавшего, что советской власти больше нет. Как, впрочем, и никакой другой тоже. Помог тот же Круглей.

Купец не мог изучать психологию, но разбирался в ней не хуже иных дипломированных специалистов.

Не дождавшись от меня ответа в отведенный срок, он улыбнулся, непринужденно покинул зону противостояния, подсел ко мне сбоку и положил руку на колено. Глядя при этом прямо в глаза.

— Да, ты прав, Степан. Пока мы не выпили с тобой братины, полного доверия нет. Но я готов это сделать хоть сейчас. Примешь ли ты мою кровь и мою дружбу?

Вот тебе бабка и Юрьев день! Купец предлагает мне ни больше ни меньше — стать его побратимом! Что на Руси, да и не только в ней, всегда считалось высшим проявлением родства и доверия. Брат или друг могут предать, побратим — никогда. И отказаться от такого предложения — значит нанести смертельное оскорбление. Хуже, чем в лицо плюнуть!..

Так что раздумывать некогда. Да и незачем, если честно. Побратим гостя — это не дикий варвар из неведомых стран. Это уже чин. И немалый!

— Приму. Считаешь, я достоин?

— Эй, парни! Несите сюда братину! — вместо ответа обернулся Круглей к Озару и Кузьме.

— А ты не слишком торопишься, Круглей?

Похоже, старшой не спорил с купцом, но и не одобрял такого решения.

— Скажи, Озар, сколько мы с тобою вместе по дорогам ходим?

— Считать по твоей части, — проворчал тот. — Много…

— Это ты в самое яблочко подметил, — кивнул Круглей. — Именно: считать и думать — по моей части. И потому что я это умею, мы еще ни разу без прибытка не возвращались.

— А как же тот случай…

— То был мой третий самостоятельный поход, — перебил Озара купец. — Тогда я был молод и глуп. Вон, как Кузьма в сравнении с тобой. С тех пор много воды утекло. Я научился кое-чему и теперь, не бахвалясь, могу утверждать, что немного понимаю и разбираюсь в купеческом деле. А главное — в людях.

— Может, ты и прав, — пошел на попятную старшой. — Есть в этом парне что-то. Необычное…

— Ну да, — встрял в разговор и Кузьма. — Конечно, есть. Он же варвар?

Мужчины переглянулись и рассмеялись. Наверно, поняли, что и сами не слишком отличаются суждениями от юноши. Просто он еще не умеет так хорошо скрывать свои мысли. А по сути…

— Ладно, будь по-твоему. — Озар развернулся и зашагал к возам.

— Дай-то Бог, — перекрестился купец, посматривая на меня. А потом прибавил чуть тише и в сторону: — Дай-то Бог… Но, чувствую — не ошибаюсь…

Мне бы его уверенность. А ведь побратимство, как братина — с двумя ручками. Он во мне что-то разглядел пытливым купеческим взором, а что я о торговце, то бишь госте Круглее из Белозерья знаю? И брать на себя такие обязательства?! А вдруг он… Хотя, если по совокупности.

— Я вижу, Степан, что ты в смятении пребываешь?

— Нет… Но…

Красноречиво. Ничего не скажешь. Зато точно отражает мои мысли.

— Наверное, традиции наших народов схожи, но не до конца, — кивнул Круглей, видимо, все-таки сумевший что-то понять из моего мычания. — Позволь объяснить, а то ты побледнел, прямо как шкура людоеда… Ха-ха-ха…

Он дружески ткнул меня кулаком в бок.

— Я предлагаю тебе распить с нами «малую братину», походную. Не с молоком, а — вином. Что сделает нас побратимами на время этого похода. А принять «большую» братину или покинуть товарищество — будем решать, когда домой вернемся.

— Вот как?..

Ну, это значительно упрощает ситуацию. Такой «союзнический» договор я могу подписать. Сам в попутчики набивался.

— А у вас иначе? — поинтересовался купец.

— Да. Иначе, — кивнул я. — Один раз. Навсегда…

— Сурово, — оценил Круглей. — То-то, я гляжу, ты как просватанная девица смутился, — хохотнул добродушно. — Вроде и отказать людям неудобно, того гляди до старости в девках засидишься, но и другой сердцу мил. Не робей, Степан… — вслед за первым последовал второй тычок под ребра. — Будет у тебя время к «невесте» приглядеться да ближе познакомиться.

Тем временем Озар вернулся, неся в одной руке посудину, больше всего похожую на супницу, а в другой — полуведерную бутыль, оплетенную лозой. Поставил все это перед нами и сам присел напротив. Чуть помешкав, рядом примостился и Кузьма.

Круглей проворно вышиб чоп и наполнил братину темным и густым вином.

Запах был такой, что мне сразу представились бесконечные виноградники Одессчины. Длинные, уходящие за горизонт ряды виноградных лоз, дрожащие в дымке перегретого воздуха и наполняющие его пряно-сладким духом созревающих гроздьев. А еще такой же запах стоял в моем номере, из-за того что мы с подругой умудрились опрокинуть початую бутылку «Изабеллы» на кровать раньше, чем сами в ней оказались. И хоть простыни сменили уже на следующий день — аромат винограда и страсти не выветрился до конца сезона.

Что-то я отвлекся. А купец уже надрезал кожу на предплечье и выставил руку над посудиной, позволяя каплям крови упасть в вино. Подождал немного и протянул кинжал мне. Что означало: время раздумий и дебатов прошло, пора голосовать. Ну, надо — значит, надо.

Я несильно полоснул себя клинком на ладонь ниже локтя, удивившись мимоходом, как легко средневековое оружие вспороло кожу, не хуже скальпеля. Потом тоже протянул руку над братиной. Крупные капли крови срывались, будто нехотя, ударялись о темную поверхность вина и пропадали там, разбегаясь во все стороны мельчайшим бисером. Выждав примерно такое же время, как и Круглей, я отодвинулся. Освободившееся место тут же заняла рука Озара.

Угу, значит, у нас теперь будет круговая порука. Интересно, а на остальных членов каравана — тех, что уцелели, но еще не могут ходить — клятва верности распространяется или нет?

После старшого обозника и Кузьма добавил в братину немного крови. Стало быть, круг замкнулся, пора пить.

Но, как оказалось, ритуал еще не закончился. Купец полоснул себя по руке второй раз.

— Эту кровь я даю за тех, кто верен мне, но сам участвовать в братании не может.

«Вот и ответ. Клятву, оказывается, можно дать не только за себя, но и за того парня. Типа боги услышали, и если чего — подтвердят».

Вот теперь, похоже, точно все, пора пить.

Что Круглей и сделал.

Купец перекрестился, удобно взялся за обе ручки посудины, громко выдохнул и поднес братину ко рту…

Успел он сделать хоть глоток или нет, я так и не понял, но в этот миг что-то сердито просвистело рядом с моим ухом, обдав холодным ветерком. Потом стрела ударила в дно братины, раскалывая посудину, и — продолжая движение, тюкнула купца в лоб. Отчего Круглей вытаращил глаза и повалился на спину, обливаясь… вином.

Глава десятая

Никто не кричал: «Наших бьют!» или «Спасайся, кто может!», как и «Ура!». А тихо и слаженно, словно проделывали это сотни раз, дядька Озар и молодой Кузьма упали ничком и откатились в противоположные стороны. Подальше от костра. Пропав из поля зрения раньше, чем я успел хоть что-нибудь сообразить.

У разбитой братины остались только я и частично оглушенный купец.

Я — потому что не знал, как правильно реагировать на подобную каверзу. Ну а Круглей из-за временной неспособности двигаться.

Купец барахтался на спине, как большой жук, мотал головой и ругался, словно представитель обувной гильдии. Я и не подозревал, что можно так причудливо сопоставлять слова определенного толка.

В конце концов ему удалось снова сесть. После чего Круглей первым делом сграбастал нокаутировавшую его стрелу, присмотрелся и зло переломил древко. Сложил обломки вместе и переломил еще раз. Я уже приготовился стать свидетелем опровержения старинной притчи о прутьях и венике, но купец не стал продолжать экзекуцию, а отшвырнул щепки в сторону, еще раз ругнулся и произнес нечто более осмысленное:

— Запорю чертовку!.. Вот где у меня ее выходки! — купец наглядно продемонстрировал верхний предел своего терпения, чиркнув ребром ладони под бородою.

Из чего следовало, что Круглей хорошо знает таинственного лучника. Причем стрелок этот — женского полу и из ближнего круга. Жена, сестра, дочь, племянница… Двух первых я упомянул скорее для порядка — не авантюрный возраст, а вот младшая дочь или племянница вполне годились для того, чтоб испортить нервы солидному мужчине.

Молодую любовницу я отмел сразу. Но не по причине более прочных моральных устоев средневековья, а из психологических соображений. Не мог купец-путешественник, постоянно рискующий товарами и жизнью, избрать себе в тайные подруги нечто взбалмошное и непредсказуемое. Таких мужчин, после пережитых передряг, тянет к покою и стабильности. Мягкому дивану, взбитым подушкам, кружевному белью и занавескам. Герани на подоконнике, фаянсовым кошкам на трюмо или каминной полке и — кофейному сервизу на белой накрахмаленной скатерти… Даме сердца разрешено сидеть рядом, вязать носки и преданно взирать на предмет любви.

Смешно. Мой приключенческий детектив явно приобретал черты авантюрной комедии.

— А ты что сидишь, как замерзший? — Круглей уставился на меня с подозрением. — Откуда знаешь, что это не нападение? Может, ты с ней в сговоре, а меня дурачите?

— Одна стрела.

— Ну и что?! — Купец все еще не был в состоянии четко мыслить.

— Никто не ранен… Два не стрелять…

Блин, надо поскорее легитимировать свое поумнение. Я же не спартанец. Курсов лаконического общения не заканчивал. Вот как мне изложить свои мысли, используя конструкции из двух слов. Да еще и язык коверкая.

— Не враг… Шутка…

Круглей проглотил почти готовую сорваться с языка очередную необдуманную фразу и умолк, внимательно глядя на меня.

— Да, ты прав, Степан… — выдавил из себя чуть позже. — Извини… — И, чтоб не углубляться в настоящие мотивы, поспешил объявить более или менее подходящую причину собственной злости: — Столько вина пропало. Самого лучшего!.. И ритуал заново проводить придется.

— Зачем? — я пожал плечами. — Мы этого хотели. Боги видели. Знают.

— Хм… — Круглей задумался. — Наверно…

Его слова прервали шум, возня и вскрики с той стороны, где выстроились телеги.

— Ну, что у вас там? — заорал купец. — Поймали?!

— Поймали… — отозвался Озар.

— Она?!

— Кто же еще… Кусается, зараза. Перестань… — пригрозил старшой вполне серьезно кому-то, еще невидимому отсюда. — А то взнуздаю. Знаешь, как с норовистыми кобылицами поступают?

Видимо, угроза подействовала, потому что возня прекратилась, и вскоре я увидел приближающихся людей. Двое из них — дядька Озар и Кузьма, придерживая под руки, вели третьего.

На фоне разожженного для раненых у телег костра можно было разглядеть по силуэтам, что таинственная незнакомка обозникам едва по плечо. Да и фигурой гораздо щуплее даже не шибко широкоплечего Кузьмы. Но характера девица наверняка была крепкого. Поскольку, даже проиграв, шла, гордо задрав голову, словно на пьедестал. Впрочем, если Круглей ее отец или дядя, то особенного героизма в этом нет. Понятно ж, что не казнят. Максимум — выпорют. Как и было обещано.

— Вот же послал Господь наказание, — уже не так громко и не так уверенно произнес купец и вздохнул. — Ума не приложу, что с ней делать. Вот говорил же я брату: не бери в жены хазарку. Знайся конь с конем, а вол с волом. Что из того, что красавица — но кровь-то чужая… и обычаи тоже чужие.

— Да отпустите вы! Не убегу… — вновь заупрямилась девушка, когда до нас с Круглеем оставалось всего с десяток шагов. — Что вы меня, как нашкодившую собачонку, за шкирку тащите?

— Так ты она самая и есть, — снисходительно проворчал старшой, тем не менее отпуская пленницу. — Токмо не собачонка, а глупый щенок. Больно расшалившийся. Это ж надо додуматься: в родного дядю стрелу пустить. А если б убила?

— Тупой стрелой? — удивилась девушка.

— Убить можно даже просто пальцем ткнув, я же тебе показывал, — напомнил девушке Озар.

— А если бы в глаз попала? — прибавил Круглей.

— Глаза на лбу не растут… — фыркнула лучница.

— Скажи еще, что ты именно так и хотела…

— Дядька Озар!.. — от возмущения девушка даже остановилась. — Вот скажите: сколько раз я не попала туда, куда целилась?

— Вообще?..

— В последнее время, — явно смутилась лучница.

— А-а, — протянул старшой. — Тогда, да. За нынешний год не упомню такого случая. Но ведь и на старуху бывает проруха, Чичка.[26] И лучше об этом никогда не забывать.

— Братину — зачем расколошматила?

То ли Круглей решил придерживаться одной версии, то ли — и в самом деле жалел пролитого вина.

— А нечего в походе пьянствовать! — сверкнула глазищами Чичка. — Подъезжаю к обозу. И что вижу? Посты не выставлены. Обозники — поверх товара дрыхнут, а купец с товарищами вино кружляет?.. Ну, я выстрелила в братину.

Где-то я эти глаза уже видел. И интонации тоже слышал.

— Раненые обозники на возах лежат, девонька… — негромко ответил Озар. — А не пьяные… Ты б посмотрела прежде, чем стрелу пускать.

— Ой!.. Правда, что ли? — повернулась к телегам девушка.

— Проверить недолго…

— Обязательно. И перевяжу заново. А то знаю я вас, как-нибудь замотаете, а потом огневица кинется. Только вино вы все равно пили. И, значит, права я… — продолжала упорствовать Чичка.

М-да, похоже, у этого цветочка еще те шипы. Обрыдаешься, пока сорвешь.

— Нет, дитятко… — мотнул головой Озар. — И здесь у тебя промашка вышла. Дядька Круглей вот этому достойному человеку, Степану из далекой варварской страны честь оказывал. Дружбу ему предложил. Так что ты не вино пролила на землю, а кровь их.

— Ой… — смутилась Чичка. — Я же не знала…

— Вот потому я и не хотел тебя с собой брать, — проворчал Круглей. — Что больно быстра ты на расправу. Суда еще не было, а казнь — готова. Дома тебе, девонька, такое с рук сходит, а в большом мире… Извини. Будь на моем месте кто иной, пришлось бы виру платить. И немалую. Цену крови знаешь?

— Это же не взаправду… — вновь возмутилась та. — Я закон читала.

— Читать тебя брат мой научил, — кивнул купец. — А вот думать… Ну-ка, напомни мне: что там написано?

— «Всякий, кто прольет чужую кровь, оружно, или в какой иной способ…»

— И чего тебе еще надо, чадо неразумное? — Я видел, что купец улыбается. Но Чичка стояла слишком далеко и выражения лица дяди видеть не могла. — Кровь пролита? Пролита. Оружно? Вне всяких сомнений. Вон твоя стрела валяется. Нужны свидетели? Пожалуйста. Троих любому суду хватит? Значит, я могу требовать с тебя виру, а иноземный гость… Кстати, не помнишь, что может потребовать в уплату чужестранец?

Жаль, я не читал этого уложения. Побледневшее как полотно лицо девушки красноречиво засвидетельствовало, что награда мне полагается огромная. Причем, в ее понимании — жуткая и лютая. Типа только через ее труп…

— Ну, и что же нам теперь с тобой делать? — продолжал воспитательный процесс Круглей.

— Я больше не буду… — Вся ее надменность и обличительная правота мигом улетучились, оставив на лесной опушке маленькую девочку, по какому-то ужасному недоразумению забредшую с детской площадки в страшную взрослую жизнь.

— К сожалению, решать не мне, — демонстративно развел руками купец. — Что скажет гость, тому и быть…

Ага, то есть кнут и пряник переданы мне. Для усиления эффекта. Ладно, подыграем. Авось поможет Чичке в будущем избежать по-настоящему крупных неприятностей. А что самое страшное для человека? Правильно — его собственное воображение.

— Мой думать… — произнес я с самым угрюмым видом. Потом плотоядно облизнулся и похлопал себя по пузу. — Мой сыт. Когда мой сыт — думать нет. Пусть цветок смотрит раненый. Завтра решать. Не убежит? — я вроде озабоченно повернул лицо к Круглею и подморгнул ему левым глазом. Тем, который Чичка не могла видеть.

— Я пригляжу за ней! — не менее серьезно ответил тот, подмигивая в ответ.

— Вот еще! — К девчонке, как защита от страха, вернулась былая строптивость. — Не бойся, дядя! Не убегу! Расплатишься завтра с чужеземцем честь по чести. Если только о чести упоминать приходится. Пошли, дядька Озар, к раненым. Им и в самом деле недосуг ждать.

Девица еще раз презрительно фыркнула, развернулась кругом и, едва не сбив с ног ни в чем не повинного Кузьму, бегом бросилась к обозу.

— Не слишком круто? — озабоченно спросил Озар, когда Чичка отбежала достаточно далеко.

— Нормально… — отмахнулся тот. — Крепче запомнит. Ну не пороть же ее, в самом деле?

— Да, пороть в таком возрасте уже не пристало.

— Кузьма! — закричала Чичка. — Мне горячая вода нужна!

— И ведь хорошая хозяйка будет… Норов бы пообломать ей только, хоть чуток.

— На каждую кобылицу отыщется свой всадник. — Пытаясь вспомнить, откуда мне знакомы и голос и фигура Чички, я и не заметил, как оговорился. В смысле, вместо рубленых слов, произнес полноценную фразу. И тут же поймал на себе два задумчивых взгляда.

— Угу, — кивнул Озар.

— А я и не сомневался, — подтвердил Круглей. — Значит, можно поговорить нормально. По-людски…

* * *

Посмотрев в сторону телег, купец махнул рукой, сграбастал плетенку с вином и смачно приложился к горлышку. Пил долго, словно путник, что набрел в пустыне на оазис. Останавливаясь, переводя дух и вновь припадая к источнику живительной влаги. Я чужие глотки считать не приучен, но по субъективному ощущению, принял Круглей никак не меньше трех литров, прежде чем отставить бутыль и довольно отереть ладонью рот.

— Ф-фу… кажись, полегчало… — он задумчиво посмотрел на емкость. — Не, надо ж и меру знать, — а потом протянул ее мне: — Глотни. Хорошее вино. А коль откупорили, так и допить надо. Прокиснет…

Логично.

— Ты мне только на один вопрос ответь, Степан… — Круглей подождал, пока я передам бутыль Озару. — Если обо всем говорить не хочешь…

Вино, кстати, и в самом деле оказалось отменным. По вкусу и крепости ближе к полусладкой «Хванчкаре», с привкусом малинового меда, а по терпкости — как наливка из терна…

— Княжича ты убил?

— Да.

— Зачем?

Круглей второй вопрос задал как бы невзначай, даже не глядя в мою сторону. Мол, если промолчишь, я слово сдержу и расспрашивать не стану. Но мне и самому уже хотелось выговориться. А то ведь собственные версии происходящего были туманнее, чем созвездие Андромеды.

— Случайно. Он со своими воинами в засаде сидел. Я ненароком на них наткнулся. Вижу — пара рыцарей сражается между собой, а третий — выжидает удобного момента, чтобы победителю в спину ударить. Вот и стукнул его по голове. Ну, чтоб расспросить… Да силы не рассчитал.

— Раж сказывал: ладонями в лепешку сплюснул, — уточнил Озар.

— Брехал десятник, — отмахнулся купец. — Я от него за все годы правды больше двух слов кряду ни разу не слышал.

— И о Маре брехал? — уточнил старшой.

— Когда она меня в путь выпроваживала, то была жива и здорова, — кивнул я. — Что после случилось, знать не могу.

— О ведьме потом, — купец жестом остановил открывающего рот охранника и вновь взялся за плетенку. — Расскажи, Степан, мне о том поединке. Все, что запомнил. Сколько их было, во что одеты?..

— Хорошо.

Я закрыл глаза, вспоминая, и как можно подробнее стал описывать картину сражения.

— Понятно… — спустя пару минут остановил меня Круглей. — Впрочем, примерно так я и думал. Не дожидаясь выбора прекрасной Несмеяны, старшие Ольгердовичи решили сами избрать достойнейшего. Ну а Витойт, как всегда — захотел поступить мудро. И все бы сложилось именно так, как он продумал, если бы не людоед…

Купец внимательно оглядел меня с ног до головы, как цыган лошадь, только что пальцами в рот не полез, и пожал плечами.

— Одного я не пойму… Нет, с виду ты парень крепкий. Но, как ни крути, а на такого богатыря, который может с одного удара рыцаря, как муху, прихлопнуть, не похож. Ну ни капельки не похож.

— А как же атаман разбойников?

— Тут другое. — Круглей глотнул из бутыли в более щадящем режиме. — Прости, но я лучше многих знаю доспех княжича Витойта. Сам его из Гишпании привез. Умно сделанный… Его не то что дубиной, боевым молотом с первого раза не проймешь. Оглушить — да, можно. Но чтоб убить… Не сходится рассказ…

Он пожевал губами и еще раз глотнул вина. Потом протянул плетенку мне, отводя при этом взгляд.

— Извини, Степан. Обещал не расспрашивать, а сам… Хуже дознавателя.

— Это вы меня извините, — я промочил горло и передал емкость Озару. — Я не обманываю, но только правда моя такова, что поверить в нее непросто будет. Вот и не решусь никак: говорить или промолчать.

— Шила в мешке не утаишь… — хмыкнул Круглей. — А что до веры твоим словам… Знаешь, Степан, мы с Озаром за эти годы где только не побывали с караваном. И в иных местах такое видели, что и в сказку не впихнуть, — тут же рассказчика во лжи обвинят. Так что не сомневайся, считаешь нас достойными доверия — выкладывай начистоту. Ну а сомневаешься — промолчи. Мы в обиде не будем. Верно, Озар?

— У всякого найдется своя тайна, — пожал плечами тот и ухмыльнулся. — Когда мытарь[27] и жена все знают, жизнь становится менее радостной и приятной…

— Дружинники Витойта в самом деле видели великана.

— Такого, как Раж сказывал? — Круглей развел руками вверх и в стороны.

— Я не мерил. Но повыше и здоровее меня теперешнего раза в полтора-два, это точно.

— Занятно. И куда же оно подевалось, это чудище огромное? — Взгляд купца перебрался на сверток со шкурой белого медведя. — Блохи насмерть закусали?

И пока я думал: как лучше всего ответить, он сам подсказал мне выход.

Круглей посмотрел на меня, чуть склонив набок голову.

— Вернее… Одна-единственная блоха!.. Но очень кусачая, поскольку прискакала к нам из далекой варварской страны?

Что ж, дабы не углубляться слишком в факты своей биографии, такая версия на данном отрезке времени вполне имеет право на существование. Тем более что выдвинута она не мною, а для ответа надо всего лишь скромно промолчать. Что я и сделал. Непринужденно и весьма артистично.

— Эй, мужчины! — очень кстати напомнила о своем существовании Чичка. — Мне никто помочь не хочет?

И поскольку дядьку Озара и почтеннейшего гостя тут же поразила тотальная глухота, на зов девушки отозвалась только моя совесть, — еще не закаленная житейской мудростью.

* * *

— Что делать надо?

— Приподними его и держи сидя. Повязку сменить надо.

Девушка что-то делала, присев по другую сторону телеги, так что мне была видна только склоненная голова. И пока я раздумывал над тем, кого и как держать, — она поднялась, держа в руке горшочек со специфическим запахом дегтя.

— Чего ждешь?

Отблеск костра упал на ее лицо, и мой ступор перешел в затяжную фазу. Еще бы! Ведь передо мной стояла та самая рыжеволосая Ирина, с которой, собственно, все и началось. Вернее, цвет волос я разглядеть не мог из-за головного платка, полностью укутывающего прическу девушки. Но ее глаза, брови, нос, губы, в общем, все, что принято назвать лицом — имело прямо фотографическое сходство.

— Как, и тебя тоже… — начал было я.

Чичка взглянула на меня, но ни капельки узнавания не промелькнуло в глазах девушки. Ни единой крошечки… И я умолк, так и не завершив фразу. Чичка подождала еще какое-то мгновение, но, так и не дождавшись продолжения, мотнула головой, указывая подбородком на раненого.

— Поднимай, чего ждешь?

Девушка смазывала раны, меняла повязку, а я глядел на нее и думал: неужели бывает такое сходство? И какова вероятность того, что перенесясь в какой-то другой мир я мог встретить здесь двойника Ирины? Как ни верти, получалась исчезающе малая величина.

— Ты не из Белозерья. — Девушка закончила перевязку и теперь, судя по всему, решила уделить внимание мне. — Я тебя не знаю…

— Да, — кивнул я. — То есть нет…

— Так «да» или «нет»? — улыбнулась Чичка именно так, как умела улыбаться только Ирина. Ну, может, еще Джоконда. Я не сравнивал…

— Я не из Белозерья. Ты меня не знаешь.

— А когда к обозу торговому пристал? До нападения разбойников или — после?

— Во время…

— Угу, — кивнула та. — И спас жизнь дяди.

— С чего ты взяла?

— Стал бы он иначе, — дернула плечиком девушка, — с первым встречным кровь смешивать и побратимство предлагать.

Я промолчал, да ей мой ответ и не нужен был.

— А теперь, как водится, в награду за спасенную жизнь ты потребуешь то, о чем он не знает. Так?

— Сказки надо меньше… слушать…

Я чуть не брякнул: «мультики смотреть», но вовремя успел подобрать более уместные в этом веке слова. Помолчал секунду и не удержался, чтоб не подшутить. Очень уж надменное личико она состроила. А я задавак с детства не терплю. И опять-таки на ум приходят эти гипотетические тысячи вздернутых носиков и капризно надутые губки. Умора… Миры разные, а ничего не меняется. Ну да, не моя в том забота и печаль…

— Как маленькая, честное слово. Посуди сама… — продолжил спокойно. — Зачем мне то, о чем купец не знает? А? Когда есть нечто, на что и покупателю взглянуть приятно, и продавцу — отдать не жалко? Более того — мне даже особо и торговаться не пришлось.

Ну, тут я немножко разминулся с правдой. Вытребованные мною в награду наручи атамана стоили немалых денег, и Круглей не слишком охотно с ними расстался, но это уже мелочи. В шутейном разговоре и не такие отклонения допустимы. И я протянул к девушке руки, демонстрируя полученную награду.

Но реакция Чички превзошла все ожидания. Глазища у девчонки засверкали, словно туда весь жар из костра переместился. Она вся вытянулась, кулачки сжала, брови насупила.

— Ну, это мы еще поглядим! — фыркнула, как разъяренная кошка. Еще раз обожгла меня бешеным взглядом, крутнулась и бросилась вон.

Чудеса. Сама она эти браслеты носить собиралась, что ли? Или подарить кому-то хотела?

Глава одиннадцатая

Он уехал прочь на ночной электричке.

С горя закурить — да промокли все спички.

Осень и печаль — две подружки-сестрички.

Девочка, плачь…

Глупое четверостишье крутилось в голове, как закольцованный файл, несмотря на то, что правдивой была только одна строчка. Да и та косвенно — дождь и в самом деле моросил не переставая, с самого обеда. А все прочее — вымысел, поклеп и злопыхательство.

Курить мне не хотелось, поскольку никогда этим не увлекался. Ни дед, ни отец не курили, да и занятия спортом тоже не способствуют возникновению тяги ко всяческим нехорошим излишествам.

Спички не могли промокнуть из-за отсутствия таковых. В этом мире огонь добывали при помощи кресала, кремня и трута. То бишь — огнива.

Осенью и не пахло еще — на дворе разгар лета.

А что касаемо девочки, то ей впору не рыдать и печалиться, а гопак станцевать на радостях. Ну или что они тут пляшут в соответствующие моменты… Ведь все сложилось именно так, как она хотела, когда, ведомая страстным желанием посмотреть мир (вопреки категорическому запрету дяди!), переоделась в мужскую одежду и отправилась вслед за обозом.

Во-первых, с утра Круглей объявил Чичке, что я принял его извинения за вчерашнее недоразумение и виры за пролитую кровь требовать не стану. Вот такой я добрый и щедрый. Знать бы еще, от чего отказался!.. Обязательно при случае разузнаю. А может, и нет. Чтоб жаба не задавила. Вдруг мне полцарства полагалось?.. Шучу, конечно. Что я с ним делать-то стану.

Ага, именно как в том анекдоте, когда у нового русского спросили, почему он не поддерживает национального производителя и не купит себе «Волгу». А тот поскреб подбородок и отвечает: «Не, если очень надо, то я могу. Только возни будет… Со всеми этими пристанями, причалами, пароходами…»

М-да, но сейчас не обо мне. И не о новых русских…

Во-вторых, поскольку количество обозников в караване сильно уменьшилось после нападения разбойников и им не хватает рабочих рук, Круглей скрепя сердце разрешил племяннице остаться и продолжить путь вместе с обозом.

— Но! — в этом месте купец так насупил брови, что они наползли одна на другую. — Смотри, Чичка, если ты позволишь себе хоть малейшее непослушание или своеволие, я отправлю тебя обратно в Белозерье с первым попутным отрядом. Которым вполне может оказаться десяток Ража. И буквально завтра! Надеюсь, в этот раз ты меня услышала?!

— Да, дядя. Спасибо, дядя…

Девушка выслушала нотацию купца, склонив голову, и только один раз зыркнула из-подо лба в мою сторону. Когда Круглей огласил амнистию в кровавом вопросе. С явным любопытством… Видимо, после нашего вчерашнего разговора, она не ждала от варвара подобного благородства.

В дополнение к устным угрозам у Чички, несмотря на клятвенные заверения быть ниже травы и тише воды, отобрали коня, привязав его к задку последней телеги. А саму девушку определили на идущий в середине валки воз. Здраво рассудив, что правя упряжкой из пары волов, она уж точно ничего не натворит, даже если захочет.

После чего все заняли свои места, и купеческий караван двинулся в путь.

Замыкая обоз, то есть — идя рядом с конем Чички, я имел возможность неторопливо и скрупулезно разглядывать его хозяйку. Вернее, только вид сзади. Но, когда долго занимаешься спортом, невольно учишься читать «язык» мышц и тела. А он тем красноречивее, чем больше человек погружается в собственные мысли.

Сейчас спина рыжеволосой красавицы — которую совершенно без купюр можно переносить на страницы шекспировского «Укрощения строптивой» (не путать с фильмом Андриано Челентано) — отчетливо говорила о растерянности и тревоге.

Девчонка явно чего-то боялась, но считала ниже своего достоинства поделиться этими страхами даже с родным дядей. Гм? Значит ли это, что вдобавок ко всем прочим ребусам и загадкам щедрая судьба подсовывала мне еще одну тайну? Словно мне своих проблем мало? А с другой стороны — не зря поговаривают, что мокрый дождя не боится. Так что…

Ощутив взгляд, Чичка проворно оглянулась, вопросительно посмотрела на меня и, не дождавшись ответной реакции, громко фыркнула. Мол, вот еще. Плечи ее при этом расправились, а спина выпрямилась.

Во второй раз, с десяток минут спустя, девушка оглядывалась не так порывисто, а как бы ненароком. Чисто случайно, ага… Вот, решила посмотреть, как там ее конь, ну и я непонятно зачем в поле зрения попал. Теперь взгляд девушки был чуть рассеян и задумчив. Спину она все еще держала ровно, но плечи уже опустились, а голова склонилась набок.

Третий раз, примерно через полчаса, она взглянула на меня из-под руки, когда поправляла платок. Мельком, но успев покраснеть, когда наши глаза встретились.

Я оглянулся посмотреть, не оглянулась ли она,

Чтоб посмотреть, не оглянулся ли я…

После чего Чичка неспокойно заерзала на облучке, задергала вожжами, словно управляла лошадьми. В общем, неуютно девчонке стало. Очень неуютно!

Вполне возможно и даже наверняка нам нашлось бы о чем поговорить, но именно тогда и зарядил дождь. Не то чтобы слишком густой, но паскудный. Мерзопакостный…

Легкий ветерок, дующий в лицо, подхватывал водяную пыль и бросал ее прямо в глаза. Так что приходилось брести почти вслепую, часто моргая, прикрываясь ладонью и глядя себе под ноги. Естественно, ни о каком задушевном разговоре в таких нелетных условиях и речи быть не могло.

А когда, ближе к вечеру, непогода наконец-то угомонилась, впереди показались строения Западной Гати. Острые крыши городища и высокие стены частокола словно пылали, подсвеченные, как отблесками затухающего костра, багрянцем закатного солнца.

* * *

— Эй, на дороге! — заорали с привратной башни. — Шевели копытами, если под стенами ночевать не хочешь!

— Здорово, Носач! — прокричал в ответ купец. — А с каких это пор ты стал решать: кого в город пускать, а кому у ворот утра дожидаться?

— Круглей?! Ты, что ли?!

— А что, не похож? — развел руками купец. — Ну да… У меня ж нет такой знатной и видной издалека приметы!

— Эй, хлопцы! — стражник перегнулся через парапет и отдал распоряжение кому-то внизу, невидимому мне. — Погодьте запирать! К нам гость из Белозерья пожаловал!

Тяжелые створки ворот нехотя остановились и не менее лениво поползли обратно, отворяясь на всю ширь.

— Карпо! Подмени меня! — продолжал командовать Носач и, не дожидаясь смены, загрохотал сапогами по ступеням.

Минутой позже он показался в проеме ворот и торопливо пошел навстречу каравану. Стражник был долговяз, худ и нескладен, словно Всевышний сэкономил или схалтурил на его сборке. Дав кости, сухожилия и кожу, но — напрочь проигнорировав мясо и жир. А потом, в виде компенсации, прицепил получившемуся индивидууму огромный нос. В простонародье именуемый шнобелем.

— Здорово, Круглей! — распростер объятия Носач. — Сколько лет, сколько зим… Ты даже не поверишь, как я по тебе соскучился.

— Думаешь, что снова сможешь обыграть меня в кости? — проворчал купец.

— Ну вот… — вздохнул стражник, опуская руки. — Купеческую натуру не спрячешь. Я, можно сказать, со всей душой. А он — о деньгах…

— Угу, — кивнул купец, посторонясь с дороги и увлекая за собой Носача. — Мне вот интересно: если бы в тот раз не я оставил на столе десяток рублей, а ты. Наша встреча сейчас была бы столь же радостная?

— Да ладно тебе, Круглей… — Стражник все-таки оплел коренастого купца своими граблями. — Это же судьба. Сегодня мне улыбается, завтра — тебе скалится. Что с дуры взять?.. Баба, она и есть — баба.

— Кстати, о судьбе, — неторопливо высвободился купец. — Так с чего ты значок десятника нацепил? Кого она ради такого случая под зад пнула?

— Трясила на той седмице в лесу пропал… — помрачнел Носач. — Через день хватились. А нашли столько, что и похоронить нечего было. Сперва считали: медведь задрал… Но после того, что знаменосец Мстислава тут порассказывал, многие тоже на людоеда думать стали.

— И много Раж наплел? — хмыкнул купец.

— Достаточно, — кивнул стражник. — А народу только дай посудачить. Уже на следующий день с десяток очевидцев обнаружилось. Тех, кто людоеда своими глазами видел. Скажи, Круглей, есть в том хоть слово правды, или брешет знаменосец? Только честно. Не выгораживай земляка. Я никому, клянусь… — стражник заговорщицки оглянулся. — Ты пойми, если такое чудище неподалеку бродит, мне и караулы, и разъезды иначе организовывать надо.

— Погодь, — удивился Круглей. — Я что-то не пойму. Ты у нас десятник или сотник? Или Ждана тоже медведь задрал?

— Купец ты знатный, — усмехнулся Носач. — Удачливый…

— Тьфу-тьфу-тьфу!.. — тут же поплевал через левое плечо Круглей.

— Но в службе ничего не смыслишь. Сотник — это господин! А десятник — руки в мозолях и задница в мыле. Понял?

Круглей посмотрел на последнюю телегу, проезжающую ворота, и зашагал следом. Стражник не отставал. Держался рядом.

— Озар!

— Да, хозяин?

— К Никифору во двор загоняй. Скажи, я чуть позже подойду. Ужинайте без меня, если задержусь.

— Хорошо, хозяин.

— Если десятник Раж еще там, угости его и ратников. Только не слишком усердствуй. А то я тебя знаю. До первой чаши скуп, как монашка на ласки, а потом — от шинквасу за уши не оттащишь.

— Обижаешь…

— Предупреждаю. Платить-то мне. Чичка!

— Да, дядя.

— Присмотришь за ними.

— Хорошо, дядя.

— Степан! — увлекшись, купец рявкнул мне прямо в ухо. Ведь я шел за последней телегой. Так что я даже отшатнулся чуток и помотал головой, словно от хорошей оплеухи.

— Да, хозяин?

А чего, я как все. Тем более, раз денежку платит, выходит — работодатель, сиречь — хозяин.

— Дождись меня.

— Хорошо, хозяин…

Собственно, я и не собирался никуда. Во всяком случае, до утра.

— Значит, хочешь о людоеде разузнать? — понизил голос Круглей, поворачиваясь к десятнику.

— Был бы благодарен.

— Тогда вот что я тебе скажу, Носач. Это — правда!

— Все?! — не сдержался от громкого восклицания стражник.

— Ну ты и спросил, — насмешливо хмыкнул купец. — Откуда мне знать, какие у вас тут слухи ходят и что Раж наплел, чтоб дармовой кувшин вина выпить.

— Так пошли ко мне в караулку, — ухватил Носач гостя за концы кушака, словно вожжи в руки взял. — Не сомневайся, сухое горло драть не будешь. А как ночной караул выставлю… — он посмотрел на закат. — Скоро уже. Продолжим у Никифора. Я угощаю…

— Ого! — удивился Круглей. — Видать, и в самом деле сильно припекло. Если ты на такие растраты идешь. Ладно, уговорил…

Он еще что-то говорил, но караван, в отличие от купца и стражника, не остановился в воротах, а хоть и медленно, но отдалялся от них, увлекая и меня следом. Так что я последние слова этого разговора уже едва расслышал, выворачивая голову назад и рискуя свернуть себе шею. В том смысле, что не глядел под ноги. А улицы в городище, именуемом Западная Гать, еще не асфальтировали и даже булыжниками не мостили.

Кстати, почему Гать? Что-то я ни речки, ни какого иного водоема не наблюдал, да и в воздухе близость воды не ощущалась…

* * *

Вполне широкая улица, так чтоб без ругани и мордобоя могли разъехаться две повозки, свернула от ворот вправо и плавной дугой поползла в глубь селения. Оставляя по правую руку какой-то приземистый дом с плоской крышей, большой амбар; длинное, крытое тростником строение, судя по специфическому запаху — конюшню. Потом еще один амбар, примерно на метр приподнятый над землей на сваях. Левую сторону занимали обычные пятистенки, собранные из цельных стволов, на фундаменте из дикого камня. Избы не жались в кучу, а чинно смотрели через низкий плетень на улицу выносными крылечками и небольшими окнами, шагов этак через десять друг от друга. Свет в окошках не горел, а кое-где они и вовсе были прикрыты глухими ставнями.

В общем, ничего странного. А чем еще заниматься в потемках, без радио и телевидения, не говоря уже о компьютерах и игровых приставках, как не сны рассматривать? Вот и укладываются люди на отдых вместе с солнцем. С ним же — и встают. То есть примерно в двадцать два отбой и в четыре тридцать ночи (язык не поворачивается такую рань утром назвать) — подъем! Жесть! Нормальный горожанин моего возраста и века в десять только из дому на вечеринку собирается. Тем более летом…

Услыхав про Никифора, я ожидал, что обоз свернет в одно из таких подворий. Еще подумал: «Как же все это хозяйство там поместится?» Но оказалось, что так назывался постоялый двор.

«У Никифора».

Собственно, самому Никифору, наверно, принадлежал только просторный дом с пристройками, потому что обширный пустырь от крыльца и до частокола стены городища не был отделен хоть какой-нибудь изгородью. Только и того, что с дальнего края площади, над колодезным срубом задирал нос «журавль», а в разных местах имелась вкопанная коновязь и крепкие долбленые желоба — поилки и кормушки для животных.

У коновязи, обмахиваясь хвостами, скучало несколько не расседланных лошадей. Пара, судя по цвету попон, княжеских, а еще пяток — чужих. В том смысле, что такое сочетание цветов мне пока незнакомо. Остальных — я о лошадях отряда из Белозерья, — наверно, выгнали в ночное. Значит, обратно Раж не торопится. Видимо, гатчане по-прежнему щедро угощают рассказчика. Или он все-таки решил дождаться обещанного купцом застолья. Так что знаменосец с большой вероятностью подпадал под категорию не только подлецов и врунов, но еще и жмотов!

Как сказал классик: «Хороший человек… Солонку спер… И не побрезговал!..»

Похоже, завсегдатаями «У Никифора» были не только люди.

Волы сами, без каких-либо понуканий и дополнительных «цоб-цабе», уверенно затащили телеги в дальний угол пустыря, — встав в один ряд, как солдаты на плацу. Похлестывая кисточками хвостов по бокам и нетерпеливо косясь на обозников. Мол, эй, мы свое исполнили, так давайте распрягайте уже. Поите и кормите. Чего возитесь? А круторогий, черный как смоль, мощный вожак, с которым, если бы не специфическая операция, прибавившая животному миролюбия, не всякий тореадор рискнул бы выйти на арену, оглянулся на запертые двери корчмы и трубно заревел. Точь-в-точь подходящий к причалу паром. Типа: «Я не понял! А где оркестр, цветы, встречающие?!» И на всякий случай издал повторный гудок. В смысле — мычание.

— Правильно, Крук, — одобрил Озар. — Буди лентяев. Солнце только закатилось, а эти лежебоки уже дрыхнут. Нет чтоб гостей привечать. Никифор! Спишь, что ли?!

— Чего разоряешься?! Приехал, так распрягай, да внутрь ступай…

На крыльцо корчмы вышел крепкий, плотно сбитый, но существенно перекормленный мужчина. Оперся выступающим животом о перила крыльца и с удовольствием почесал пятерней широкую грудь.

Видимо, один из огромной череды Никифоров, заправлявших здешним постоялым двором. Это я к тому, что лет корчмарю на вид было не больше тридцати, а дом, судя по состоянию стен и крыши, не только молодость, но и расцвет свой давно пережил.

— Вот те и здрасьте… — От такого «гостеприимства» Озар даже опешил. — Эй, хозяин! Ты только что перебрал, или еще от вчерашнего не проспался? Деньги лишние появились? Так мы сейчас к Аарону Косому оглобли развернем.

— Да хоть к черту лысому… — равнодушно ответил тот, демонстративно зевая и даже не пытаясь рассмотреть, с кем говорит. — У меня и так горошине негде упасть. За то время, что белозерский десятник тут байки травит, все, что было в погребе да на чердаке, слушатели выжрали и вылакали… А новые припасы только завтра прибудут. Так что хотите — располагайтесь прямо во дворе, а нет — так и проваливайте. Могу предложить только воду из колодца и… очаг, если ужин приготовить себе захотите.

— Гм, — потер переносицу старший обозник. — Батька твой умнее был. Впрочем, чему удивляться, если нянька тебя в пять лет как раз с этого самого крылечка и уронила. Думали — убьешься, а ты выжил. Мочил кроватку, правда, лет до десяти, но это неважно. Может, тебе так нравилось?

— Дядька Озар? — словно проснулся здоровяк. — Это вы, что ли?

— Если цыгане не подменили, то он самый. Но ты, Никифор, не утруждайся. Мы сейчас уйдем… А ты — это, постой на крыльце и дверь придержи. Думаю, когда народ узнает, что в корчме Аарона сам гость Круглей рассказывает правду о Людоеде, они отсюда, как стрижи, умчатся.

— Эй, эй! — забеспокоился хозяин постоялого двора. — Зачем к Аарону?.. Я же не знал, что это вы. Крестный, простите дурня за-ради бога. Да я сейчас всех этих пьяниц прочь выгоню, а для вас место освобожу. Погодите чуток! Я мигом!

— Стой! — в сердцах рявкнул Озар. — Вот уж и впрямь: заставь дурня Богу молиться, так он в поклонах лоб расшибет. Не надо никого выпроваживать.

— А как же… — Корчмарь уже скатился к нам и теперь неловко переминался перед Озаром с ноги на ногу, как нашкодивший ученик перед воспитателем.

— Сюда слушай! — Озар уткнул палец в пузо Никифора. — Пока никто не проведал о том, что Круглей с Белозерья пришел, пошли людей в лавки припасов скупить побольше. И особенно не торгуйся, — прибыток все равно возьмешь. А потом, пока мы со скотиной управимся да мыться будем, вели во дворе столы поставить. Как на свадьбу. Смекаешь? Земля вроде просохла после дождя, а новый — не собирается… Так что на воздухе даже лучше, чем в духоте тесниться…

— Да! — обрадованно вскричал тот. — Спасибо, крестный!

— Не за что пока. И вот еще… Чуть не запамятовал из-за тебя, балбеса! За лекарем и травницей пошли. Раненые у нас. Пусть поглядят.

— Все сделаю, — корчмарь аж пританцовывал от предвкушения наживы, — не беспокойтесь. И ночевать вас на улице не оставлю. Даже если самому на сеновале спать придется.

— Другой разговор, — проворчал Озар. — А то: пропадите пропадом, пошли все к черту! Тьфу, не к ночи будь помянут… прости Господи, — перекрестился старшой.

Корчмарь мотнул головой, как застоявшийся конь, и с лошадиным топотом умчался отдавать распоряжения.

Глава двенадцатая

Когда Круглей с десятником стражи зашли на подворье постоялого двора «У Никифора», приготовления к грядущему банкету уже вошли в завершающую фазу.

Прислуга доносила с кухни последние миски с закусками, под бдительным взглядом Озара выставляя все самое вкусное на центральный стол. Тот, что короткой поперечиной соединял воедино примыкающие два ряда столов и скамеек. Все это сооружение довольно ярко освещалось множеством факелов, натыканных прислугой всюду, где только можно.

А я, чтоб не путаться под ногами, отошел к кормушкам. Свет от факелов сюда почти не доставал, а стоящий у волов обозник никого не удивит. Поэтому я был для других почти невидим, тогда как сам мог наблюдать за всем подворьем.

— Странно, — пробормотал купец. — Равноапостольных Петра и Павла на прошлой седмице чествовали. День нынче будничный, — так что ни свадьба, ни крестины не к месту. Помер, что ли, кто-то?..

— Не слышал, — пожал плечами Носач и ловко ухватил пробегавшего мимо прислужника-поваренка. — Чего тут у вас?

— Пусти, дядька! — задергался тот. — Вишь, не поспеваю! Уже с ног все сбились.

— Да ты не шебаршись, а отвечай по делу. Быстрее отпущу.

— Гость знатный к нам пожаловал! Из Белозерья! — затараторил парнишка, поняв, что так и в самом деле проще отделаться. — Ну, отпускай! Хозяин заругает! К нам сейчас вся Гать соберется, рассказ Круглея послушать, а мне еще на тот конец за свечами бежать.

— Чей рассказ? — опешил купец.

— Да ты что, дядя?! — сделал огромные глаза прислужник. — С луны свалился, что ли? Сказывают, он самолично Людоеда знает! Вот!

— Гы! — осклабился Носач, отпуская парнишку. — Похоже, слава впереди тебя бежит, гость Круглей. Того гляди, завтрак у сотника вкусишь, а на обед уже и к городскому старосте зван будешь. Да, нужное знакомство не последняя вещь в жизни торговца. Очень это обстоятельство на размер торговой пошлины влияет…

— Отстань, — сердито отмахнулся купец. — Сейчас только узнаю, чья это затея. И уж тогда шутнику не поздоровится, чтоб мне лопнуть!

— Тихо, тихо… — придержал его за рукав Носач. — Чего ты раскипятился? Убудет, что ли? Скучно людям, вот и желают россказней новых. Ну и пускай веселятся. Все лучше, чем дома жену за косы таскать. А тебе — почет и уважение.

— Вообще-то ты прав, — улыбнулся купец. — И в самом деле, погорячился я. Суть истории вскоре забудется, а что заезжий купец людей уважил — в памяти останется. И за покупками в мою лавку первую пойдут.

— Так у тебя нет в Гати лавки? — помотал головой стражник. — Ты только проездом у нас останавливался?

— Теперь будет, — пожал плечами Круглей. — Судьба. А заодно и Чичку пристрою. Ф-фу, как гора с плеч. Вот уж действительно: где найдешь, где потеряешь?.. Девчонке в Белозерье не сидится, ну так пускай здесь обживается. А ты — присмотришь. По старой дружбе…

— Ну, не такой уж и старой… — подкрутил ус Носач.

— Степан, иди сюда! — заметил, наконец, купец и меня. — Может, ты растолкуешь, что тут происходит?

— В корчме Раж гуляет, теша люд байками о великане-людоеде. Никифор хотел нас на улице ночевать оставить, вот Озар и придумал, как нам на ночлег устроиться и погулять за счет заведения. Знаменосец наверняка уже одно и то же по кругу талдычит, а народ свежие новости услышать хочет.

— Умен, черт… тьфу-тьфу-тьфу!.. Вот пусть сам и отбрехивается. А я рядом посижу, поддакивая с умным видом, — Круглей потер злорадно ладони.

— Это тот самый варвар, о котором ты упоминал? — поинтересовался Носач, разглядывая меня с бесцеремонностью таможенника.

— Он самый, — кивнул купец.

— Точно, — подтвердил я. — Дикий и совершенно нецивилизованный.

Носач пару секунд вдумывался в мои слова, потом всхрапнул, как лошадь, и довольно заржал.

— Прости, парень… — протянул мне свою руку. — Я — Носач. Будем знакомы…

Я ограничился ответным рукопожатием. Как учил апостол Павел: «Не будьте слишком умными, но будьте умны в меру». Что значит: не высовывайся без необходимости, ибо птицы гадят в первую очередь на лысины памятников.

— А что тут происходит? — Голос, донесшийся с крыльца корчмы, показал, что не только купцу непонятно оживленное движение на постоялом дворе.

Сколько бы ни выпил десятник князя Мстислава, но не заметить, что блюда из кухни больше не ставят перед ним на стол, а выносят на улицу, он не мог. Заинтересовавшись таким странным поведением прислуги, как и тем, что корчма потихоньку пустеет, теряя слушателей, еще совсем недавно благодарных и буквально заглядывавших ему в рот, — знаменосец Раж собрался с силами и, поддерживаемый под руки своими новыми знакомцами, выбрался на крыльцо. Картина готовящегося пиршества удивила его несказанно.

— Гостя Круглея ждем… — с гордостью объяснил десятнику Никифор.

Корчмарь руководил всеми приготовлениями с крыльца, как с капитанского мостика, с теплом в душе поминая совет крестного. Гулянка намечалась нешуточная, а кому как не ему знать, что чем больше гости выпьют, тем ненасытнее утроба и шире мошна.

— Круглей уже здесь?! — обрадовался Раж. — Хорошая новость… — и, понизив голос, объяснил стоявшим рядом с ним воинам: — Он обещал мне ужин.

Кстати, ратники, что поддерживали белозерского десятника, одеты были скорее в европейском стиле. Вообще-то я не эксперт, несмотря на работу в краеведческом музее, и не стану утверждать подобное со всей уверенностью, но было в них что-то чужое. Непривычное глазу. Может, и не враждебное, но… угрожающее — наверняка. Как шипованный ошейник на боевом псе. А судя по цветам курток и штанов, именно их лошади и соседствовали у коновязей с парой княжеских.

— Что, он так знатен в ваших краях? — как бы невзначай поинтересовался один из чужаков.

— Круглей?! — выпрямился знаменосец. — О-о! Это самый богатый купец во всем Белозерье! Нет такого уголка, где бы он ни побывал со своим караваном! А какие диковины он оттуда привозит! Князья горстями золото насыпают, лишь бы его товар заполучить.

Угу. Похоже, имеем наглядный пример того, что реклама не только движитель торговли, но и зародыш неприятностей.

Как оказалось, купец придерживался похожего мнения.

— Тьфу! — сердито сплюнул на землю Круглей, поскольку Раж не утруждал себя тем, чтоб хоть немного понизить голос. — Ну на кой ляд мне его восхваления?..

— Что у тверезого на уме, то у пьяного на…

— Вот и держал бы свой язык на привязи… Ты на рожи этих воинов посмотри! Ведь настоящие убивцы. Тати лесные!

— Положим, Круглей, и ты на херувима не больно похож, — усмехнулся Носач. — О себе я и упоминать не стану… А ратники те, что тебе обличием не глянулись, не разбойники. Знаю, что говорю. Не первый год в страже. Это барона фон Шварцрегена люди.

— Германцы?

— Ляхи… Но на службе у рыцаря.

— А тут они что позабыли?

— Сказывали, что с депешей к князю Владиславу ездили.

— Что, и рыцарь к Ирице посвататься задумал? — хлопнул себя по бокам купец. — Он же веры другой!

— Чего не ведаю, о том брехать не стану, — пожал плечами стражник. — За что, как ты любишь приговаривать, купил, за то и продаю. Я даже не стану напоминать, что дорога в замок барона через Западную Гать из Вышьегорска не самая короткая, но — что не разбойники перед тобой, о том ответ держу.

— Ну и ладно, — облегченно перевел дух Круглей. — А то мне что-то везет последнее время на татей. Еще от последнего нападения не отошел. Видел, сколько обозников сами пришли, а скольких я на телегах привез? Да, вдвое так, похоронить пришлось.

— О том за столом поведаешь, — удержал жалобы купца Носач. — Чего об одном дважды говорить. Заодно, может, и охотников к себе наймешь. Есть у нас с десяток парней, охочих чужим коштом мир поглядеть. Захотят к обозу пристать, если не слишком пугать станешь.

— Да, задали вы мне задачу, — вздохнул Круглей. — И историю послушать хотите, и лишнего не сбрехни. А то наемники плату вдвое против обычной потребуют…

— Ничего, зато на ужине выгадаешь, — хлопнул купца по спине стражник. — Пошли уже, страдалец ты наш. Харч стынет… — И, не дожидаясь купца, прошествовал к «главному» столу.

Круглей тем временем шагнул ко мне ближе и прошептал:

— Пей мало, молчи и гляди в оба. Не убедил меня Носач. Совсем не убедил. Ляхи на службе у крестоносца, это неспроста. И дай бог, чтоб я ошибался…

* * *

Круглей занял отведенное ему за столом место, но прежде чем сесть, чинно поклонился нечаянным сотрапезникам.

— Челом вам, люди добрые. Спасибо, что уважили.

— И ты здравствуй, гость… — нестройно откликнулись мещане. — Присаживайся. Угощайся.

— О Людоеде поведай… — заикнулся кто-то наименее терпеливый, но на него зашикали соседи.

— Слыхали мы от белозерских ратников, что беда с обозом приключилась… — общий гул роящегося улья перекрыл степенный голос. — Да и сами видели: сколько раненых ты привез? Как сам-то?

— Слава Богу, цел и здоров. Сижу ровно. Даже зубы все на месте остались… — усмехнулся Круглей. Потом цапнул с полумиска жареную гусиную ногу и жадно вгрызся в мясо. Прожевал, запил ковшом вина и довольно отер тыльной стороной ладони лоснящиеся от жира и влаги губы. — Во! Видали?

— Добро, коли так… — продолжил все тот же голос — а я только теперь вычленил его из общей массы и удивился.

Человек, сумевший не повышая тона перекрыть гомон застолья, судя по скуфье и рясе, явно принадлежал к духовному сословию. Но при этом молодостью лет и шириной плеч совсем не походил на церковного служителя. Да и кубок, к которому он периодически прикладывался, вряд ли был наполнен родниковой водой. Иначе с чего бы ему после каждого глотка блаженно закатывать глаза, довольно причмокивать губами и только потом, будто спохватившись, крестить оскоромившийся рот. Дьякон тутошний, что ли?

— О Людоеде расскажи! — опять выкрикнул кто-то с дальнего конца.

— Да, — поддержали его многие другие. — Расскажи?..

— Это вы что же, мне не верите?! — возмутился Раж, до которого только теперь дошла истинная суть происходящего. — Купцу стол накрыли, чтоб мои слова перепроверить?! Княжеского знаменосца позорить вздумали?! Да я…

— И в мыслях не было, — искренне заверил разобиженного десятника Никифор. — Что ты!.. Просто интересно. Вот, к примеру, как Людоед княжича убил, ты сам видел, а прочее уже только по следам сопоставил. Верно?

— Ну?

— И как караван Людоед громил, тоже не видел?

— Я же говорил…

— Вот, — кивнул корчмарь. — А народ любопытствует, как все на самом деле происходило. И кому, если не самому Круглею, о том честной компании поведать?

— Тоже верно.

— Так в чем же ты узрел кривду и урон твоей чести, господин десятник?

Раж призадумался.

— Присаживайся к столу, не обижай…

Я не слишком понял, куда именно Никифор собирался усадить княжеского знаменосца, поскольку за столами уже было так тесно, что есть и пить доводилось по очереди. Двум соседям одновременно поднести руки ко рту так, чтобы не толкнуть одному другого, было просто невозможно.

— Ищешь кого-то? — заметил мое ерзанье Кузьма.

— Чички не вижу… — брякнул я первое, что в голову пришло.

— Так ее и нет здесь, — с недоумением ответил парень. — Негоже девице с мужиками за хмельным столом сиживать. С ранеными она осталась. Каленику совсем худо. Тутошняя травница сказала, если эту ночь переживет, поправится. А нет — завтра и схороним. Жаль мужика. И чего дома не сиделось? Золотые руки, бондарь… Все хотел какое-то диковинное дерево увидеть.

Парень еще что-то говорил, но я уже его не слушал, поскольку Круглей начал свой рассказ.

— Тяжко мне вспоминать о том, — купец провел ладонью по лицу, словно стирая усталость. — Четырнадцать человек вышло со мной из Белозерья. И только четверо пришли в Гать. Никогда прежде не случалось, чтобы я потерял в пути больше двух-трех обозников. Да и то, в большинстве случаев, они сами оставались в чужих краях, решив, что нашли свое счастье. Получив от меня, как договаривались, по кошельку звонких монет на обустройство…

Тут Круглей сделал вид, что у него пересохло в горле, то ли от грустных воспоминаний, то ли в память о погибших, и он потянулся за кубком. Жадно отпил. Помолчал, задумавшись. Потом ткнул кулаком в плечо Озара.

— Рассказывай ты, старшой. А то меня что-то на слезу прошибает. Пойду, на раненых наших гляну.

Сказал, вылез из-за стола и пошел вразвалочку к телегам, оставив ошеломленного Озара перед разогретыми вином и застывшими в предвкушении рассказа слушателями.

— Кгм, кгм… — прокашлялся старшой и тоже потащил к себе чашу.

А что, все верно — не рой яму другому. Молоток Круглей, ловко вывернулся. Если что-то после не совсем правдой окажется, так он и ни при чем. Купеческого слова не нарушал. Ну а с обозника — взятки гладки. Кто не ведает, что они ради красного словца семь верст до небес наплетут… и все лесом.

— Ну, стало быть, так все произошло… — Озар решительно встал и заговорил твердым, уверенным голосом. — Вечерело уже. Мы как раз на ночлег полянку себе присматривали. Лес, он ведь на месте не стоит, и та плешь, что впрошлогодь уютная была, глядишь — нынче ежевикой да чертополохом заросла. А то и терновые кусты невесть откуда повылазили. Хорошо глядеть надо, особенно если смеркается, а подходящего места, чтоб отабориться, все не видать. Волы и те притомились. С шага еще не сбиваются, но посапывают отрывисто, нервно…

— Чего ты нам о волах рассказываешь? — Теперь я и того нетерпеливого приметил. — Что мы, скотины не видали? О Людоеде говори!

Странный парень, кстати. Словно родной брат стражника Носача. Такой же худой и нескладный. Нос только не шнобелем, а как бы сплюснут. Боксерский нос. Или — драчуна отпетого. Нервный тип. Он даже за столом не сидел, а нетерпеливо пританцовывал за спинами других. Постепенно перемещаясь ближе к «подиуму». Потому, наверно, я его и разглядел только сейчас.

— Вообще-то я могу и помолчать… — развел руками Озар, садясь на скамью.

— Ой!

Кто-то из сидящих за столом горожан, не оборачиваясь, махнул себе за спину кулаком с зажатой в нем тяжелой кружкой, послышался глухой стук, и нетерпеливый парень пропал с моих глаз. Ага, вот и прояснился секрет носа-лепешки. Не впервой, видать.

— Не обращай внимания, старшой… — как ни в чем не бывало обратился к Озару диакон. — Рассказывай дальше.

— Благодарствуйте, — кивнул тот и продолжил, только уже сидя: — О волах я вспомнил лишь потому, что людоед за одним из них пришел. Проголодался, видать… А тут такая гора мяса…

Озар выждал немного, но так как больше никто не пытался подгонять рассказчика, продолжил в прежнем художественном стиле.

— Да, так вот. Считайте, совсем стемнело. В лесу и особенно в горах, оно завсегда так. Мгновение тому стебельки в траве считать можно, а мигнул глазами — и уже собственных пальцев не видать…

М-да, похоже, это надолго. Какой талант на поприще разговорного жанра пропадает.

Пойду-ка лучше с Круглеем побеседую. Тем более мой уход никого не удивит. Зачем мне слушать рассказ о том, что сам видел?

А я тем временем разузнаю подробнее о ляхах, германцах и прочей геополитике. Насколько я помню из учебников, крестоносцы и прочие псы-рыцари — это не шутки. Заодно и по времени хоть чуток определюсь. Я, правда, из важных дат, привязанных к рыцарям, кроме Ледового побоища[28] и аж до Грюнвальдской битвы[29] что-то ничего не припоминаю — а между ними разброс в две сотни лет. Но хоть примерные координаты всплывут. Уточнить — потом можно.

* * *

Странно, но возле нашего обоза никого не было. Тщательно укрытые рогожей телеги тесно жались одна к другой, но и только. Может, я неправильно понял? И то, что Чичка осталась с ранеными обозниками, и что Круглей пошел к ней, совсем не означает, что они должны быть именно здесь. Раненых вполне могли разместить в другом месте. Например, у лекаря или травницы. Или Никифор выделил для них какое-то помещение поуютнее и суше двора? Хотя бы тот же сеновал?.. Надо у корчмаря спросить.

— Да не может того быть! — Громкий окрик заставил меня оглянуться. — Врешь!

Ого! Это же прямое оскорбление! Гулянка гулянкой, но чтоб вот так, привселюдно, бросать кому-то обвинение во лжи, надо либо быть безусловно уверенным в своей правоте, либо намеренно провоцировать. В данном случае, скорее всего, имел место второй вариант.

Один из тех чужеземных воинов, что держались рядом с десятником Ражем, глядел на Озара и, подбоченясь, продолжал насмехаться над старшим обозником.

— Ты смеешь утверждать, что вон тот варвар обратил в бегство ужасного Людоеда?

«Ну е-мое, у меня на лбу написано, что я варвар? Подожди! Кого я в бегство обратил?! Людоеда?!»

От подобной наглости чужеземца дядька Озар чуток опешил и не сразу нашелся с ответом. А нахал тем временем и не думал умолкнуть. Более того, он намеренно повысил голос, чтобы всем было слышно:

— Как мы знаем со слов десятника Ража, который удостоен чести нести знамя князя Мстислава, а потому его рассказ заслуживает уважения, — Людоед-великан голыми руками убил закованного в миланский доспех рыцаря — княжича Витойта. Причем сделал это не побоявшись целой дружины ратников!.. В одиночку перебил огромную ватагу лесных разбойников атамана Пырея! Напал на полтора десятка обозников, многих из которых убил или тяжело ранил!.. А потом — испугался одного сосунка? Ну уж нет! Пусть варвар сейчас же докажет, что умеет сражаться как подобает, либо — я, Лешек Пшеновицкий, ославлю всех вас как лгунов, ни единому слову которых нельзя верить!

Вообще-то лях сильно загнул в своих обвинениях. Купеческое слово в делах торговли не имеет никакого отношения к застольным побасенкам. Какими невероятными бы они ни были. Вспомнить хотя бы похождения Садко или Синдбада? Тем более что и рассказывал их не Круглей, а всего лишь охранник его каравана, хоть и старшой. Но дело ведь не в том, что говорит наглец Лешек, а зачем он это делает?! Какую цель преследует?

Неужто ему так важно, чтобы Озар признал, что немного переборщил в своих фантазиях? Смешно.

Хочет меня задеть? Еще более нелепое предположение. До этого часа ни я о его существовании, ни он о моем — даже не подозревали. И все же — отвечать придется. Здесь и сейчас не толерантное третье тысячелетие, где можно сделать вид, что не расслышал оскорбления, или не так понял. Руководствуясь мудростью о том, что надо быть умнее.

— Отходил отлить, поэтому не слышал истории дядьки Озара, — я встал рядом с обозником и положил ему руку на плечо. — Но слова о сосунке были сказаны слишком громко. А потому интересуюсь спросить: ляхи все такие дурные, когда хлебнут лишку? Или только рыжеусые?

Дружный хохот горожан показал, что мою шутку оценили. Простые нравы. Говори что думаешь — и все, никаких тебе полунамеков, завуалированных посылов к классикам.

А когда не ожидающий от меня подобной прыти Лешек непроизвольно потянулся рукой к усам, смех вспыхнул с новой силой. Вот тут бы ему и самому усмехнуться, мол — квиты. Я пошутил, ты съехидничал — на этом и остановимся. Но у немецкого наемника, как я и предполагал, имелась другая цель. И он в примирении не нуждался.

— Ты покойник! — прорычал пан Пшеновицкий, хватаясь за эфес меча.

Смех за столами разом стих, словно его выключили, и в этой тишине четко прозвучал голос Носача:

— Но-но! Не так быстро, пан Лешек! Обнажишь клинок — и будешь ночевать в яме! Это вам не Ливония. И ты не в лесу и не на большой дороге! У нас, в Западной Гати, закон чтут! Хочешь чужую жизнь взять? Объяви обиду. А за насмешку — самое большее можете на кулаках со Степаном сойтись. До первой крови, или пока один из вас на ноги встать не сможет.

— Да я его голыми руками… — взревел лях. — Никому не позволю насмешничать. Тем более грязному варвару!

— Сам-то ты, пан, когда в последний раз мылся?.. — поинтересовался я вкрадчиво. — А то дух какой-то несвежий от тебя. Или, может, когда до ветра ходил, рейтузы спустить забыл?

Хохот возобновился с новой силой. Озар с историей о Людоеде отошли на второй план. Народ нацелился на новое развлечение, которое обещало стать весьма занимательным.

Это тебе за грязного варвара. А вообще, я так долго могу играть. В студенческой среде не умеешь на подколки адекватно отвечать, добрые сокурсники заклюют до полного депресняка, а то и — суицида.

— Что?! Кто?!

Лях завертелся, как уж на сковороде. Потом торопливо отстегнул перевязь с мечом и передал ее кому-то из товарищей.

— Выходи, сопляк, в круг! Сейчас ты у меня кровью умоешься.

— Не останавливайся, — я поднял руку в успокаивающем жесте, на самом деле, банально фокусируя внимание толпы на себе. — Если уж начал раздеваться, то продолжай. Я подожду. В заср…ных штанах и впрямь неудобно ходить. Небось, к заду липнут?

На этот раз народ громыхнул таким ревом, что даже флегматичные волы прекратили жевать и вопросительно замычали. А привязанные кони беспокойно зафыркали и повернулись к людям боком.

Попутчики пана Лешка и те заулыбались, с преувеличенным подозрением косясь на нижнюю половину его туловища и чуток отодвигаясь назад и в стороны.

— Ну все, молись, клятый схизмат! — прорычал тот, бешено вращая глазами, и, как буря, рванул вниз, с крыльца.

А вот это он зря. Реально облажался.

Во-первых, я хоть и крещен в православной церкви, на самом деле в поповские россказни, скопипостенные из иудейских сказочек, не верю. Ну, не может Сила, по определению всезнающая и всемогущая, действовать как необразованный, затюканный пастух из дикой пущи, который за всю жизнь ничего кроме десятка коз и пары виноградных лоз не видел. И уж тем более выдавать его примитивные, крайне эгоистичные поступки за высшую вселенскую мудрость…

А во-вторых, в отличие от меня, все прочие жители Западной Гати веровали в Бога. И, по определению какого-то святейшего папы, как раз и были теми самыми схизматиками. То бишь — христианами, не желающими платить церковные налоги Риму. И слово это православные считали большим оскорблением. Что тут же и подтвердили, недовольно заворчав и насупившись.

Что ж, полдела сделано. Публика моя. А это значит, что и рефери в ринге, и боковые судьи тоже будут более благосклонны к моим шалостям и станут на корню пресекать любые нарушения правил поединка со стороны ляха.

Окейно… Как говорит Фома: «Работаем, парни! И пусть победит умнейший! Потому что голова не мишень, а — прицел».

Глава тринадцатая

Ринг соорудили, что называется, мгновенно. Всего лишь задвинули под столы внутренние скамейки, и та часть гостей, что на них сидела, перебралась на безопасную, внешнюю сторону периметра, потеснив сотрапезников или встав у них за спинами. Вот и получился внутри столов незамкнутый прямоугольник, примерно три на десять. Заходи — не бойся, выходи — не плачь.

А пану Лешеку горело мне физию начистить. Согнать зло. Что и неудивительно. Не следил за базаром, вот и подставился. Даже его друзья не пошли за ним, остались в сторонке, предоставив подгулявшему ляху самому за себя отдуваться. И хоть говорят, что воробей не птица, а поляк не европеец, все-таки уже нет в их рафинированных на немецкий манер душах того единства, которое с воплем: «Наших бьют!», без раздумий кидает славянина на любого врага. «А нас рать!» — отвечали русские ратники монголам, бахвалившимся, что их де тьма и вообще — орда.

Кстати, то, что я там мастер по боксу и все такое, лучше сразу забыть. До основания академии Джеймса Фигта и стырившего чужое маркиза Куинсберри здесь еще добрая пара веков. Как и до написания правил джентльменского ведения поединков. Надо только насчет запрещенных ударов узнать. Мало ли, — если существуют ограничения типа «до первой крови». Благо варвар может этого не знать, не выходя за рамки легенды.

— Дядька Озар, есть что-то, что мне надо знать, прежде чем в круг войду?

Старшой неопределенно пожал плечами. Ну правильно. Какой вопрос, таков и ответ. Откуда ему знать, что мне ведомо, а о чем — и не догадываюсь? Зато Кузьму такие тонкости не смущали. Парень готов был поделиться со мной всем, что слышал.

— Если упадет, берегись. Может потом пылью в глаза сыпануть. Не давай себя обхватить — кушак развяжет, штаны упадут. А еще говаривали, будто ляхи лягаться горазды. И очень любят лежащего пинать, не давая подняться. Лоб под удары не подставляй, видишь — у него руки в перстнях? Порвет кожу, кровь глаза зальет!.. Впрочем… — видимо, тут Кузьма вспомнил об условиях поединка, — если решишь проиграть… — Парень неловко умолк, не желая меня обидеть даже тенью подозрения в малодушии.

— Спасибо, — я ободряюще подмигнул. — Я запомню.

Дольше тянуть не было смысла, поскольку пан Лешек уже вошел внутрь «арены» и воинственно похаживал, потрясая над головой кулаками. Надо сказать, оголенный по пояс, он производил впечатление. Толстые жгуты мышц, перевязанные узловатыми жилами, указывали на то, что лях больше времени проводил в седле, чем в мягком кресле у камина. И руки его куда чаще держали оружие, чем ложку и чашку. Такой быстро не устанет. Может, и впрямь, не привирали летописцы, утверждая, что особенно кровавая сеча могла длиться весь день? И прерывалась только кромешной тьмой.

А что я могу ему противопоставить? В свете цивилизованного образа жизни и пары незапланированных трансформаций? Каков я теперь? В лучшей форме, или выдохся от превратностей судьбы и прочих излишеств?

Камзол и рубаху долой. Это правильно. Кожа — сама зарастет, а вещи денег стоят. Нечего их попусту трепать. Удар не смягчат, а порваться могут.

Оу! Это я?!

Годится!.. И хоть Фома все время твердил, что у хорошего боксера мышцы должны быть как у пловца, то есть — длинные, выносливые, а потому вечно отгонял нас от штанги и гирь, разрешая исключительно турник и брусья, — эта рельефность мне определенно нравилась. Сантиметров шестьдесят в окружности, не меньше. А было — сорок семь! Да и на грудях не меньше очередного размера прибавилось. Образовались этакие броневые пластины, даже на вид очень плотные. Ну не щупать же привселюдно себя за сиськи, проверяя их упругость.

Но самое главное — вожделенные кубики пресса! Чего я только ни делал, сколько пота в зале ни пролил, а они, подлюки, никак не хотели вырисовываться. Удар ногой держал, а виду никакого.

Ладно, потом полюбуюсь. Пора!

В трибунах рев, в трибунах свист:

«Ату его, он трус!»

Будкеев лезет в ближний бой,

а я к трибунам жмусь.

Приветствие, рукопожатие и прочие поклоны судьям здесь тоже были упразднены. Вернее, еще не введены. Да и зачем? Вошел в круг — дерись. Здесь только ты и враг! Ладно, всего лишь противник. Но ведь он не силами померяться, а за кровью твоей пришел!.. Так будь мужчиной — возьми его!

Лешек сорвался с места, словно был не на ринге, а на спринте. В несколько длинных прыжков преодолел разделяющие нас метры, и если б я не ожидал чего-то подобного, то — скорее всего, сбил бы меня с ног банальным толчком плеча в грудь. А так — я успел среагировать, отшагнул в сторону. Лях пробежал мимо, как бык рядом с тореро.

В таких случаях полагается поставить подножку и к загривку приложиться. Но, увы, я не борец и не рукопашник. Тут на автомате надо работать, а в боксе иные навыки. Ноги для перемещения и усиления удара, а по затылку бить нельзя. И пока я осмысливал ситуацию, мгновение ушло и что-либо предпринимать было слишком поздно, лях пробежал точку приложения. Впрочем, оно и к лучшему, наверно…

Своим спуртом в пустоту пан Лешек вызвал только град насмешек. Да и вообще, вот зачем в профессиональном боксе введено двенадцать раундов? Любители могут разобраться между собой за девять минут, а профи для этого надо почти полчаса? Смешно.

А все дело в зрителях и уплаченных ими деньгах. За свои кровные тугрики они жаждут зрелища, и любимый вариант Фомы: «Вышел, бахнул, пошел отдыхать» тут не пройдет. Это как купить толстую книгу, открыть ее в предвкушении, а увидеть там только пролог и эпилог. С чего начинается и чем, теоретически, закончится бой — догадываются все!.. Интересен сам поединок, протекающий каждый раз иначе.

Лях тем временем развернулся и пошел на меня уже в другой манере. Такой стиль восточный мудрец обозвал бы «Ловец кур» или еще поэтичнее. Пан Лешек перемещался, согнув ноги и растопырив руки. Словно опасался, что я попытаюсь сбежать, и готовился меня поймать. Даже как-то странно для такого, судя по шрамам на руках и груди, опытного воина.

И тут до меня дошло. У пана, хоть и лежащие в иной плоскости, но схожие с моими проблемы. Шляхтич, выросший с оружием почти с колыбели, о драке имеет еще меньшее представление. Так называемый комплекс самурая! Непобедимые с мечом или банальной палкой, в подобных поединках они зачастую проигрывали адептам кулачного боя, выходцам не из воинского сословия. Вот и пан Лешек попал в ту же ситуацию. Физически крепкий, ловкий, он просто не знал: что ему делать? Ну и плюс ко всему выпитое вино.

Рыжеусый тут же подтвердил догадку, потому как опять прыгнул вперед и попытался залепить мне в ухо классический свинг.[30] Увы, в нашем веке этот удар «снят с производства» уже с полсотни лет тому из-за наглядности и медлительности. Разве что есть настоятельная необходимость добить «поплывшего» противника, пока рефери спит.

Вот и сейчас, пока Лешек размахивался, пока переносил вес тела на опорную ногу, скручивал корпус, я успел не только шагнуть вперед, но и пробить встречный прямой в услужливо выставленную челюсть. Вполсилы… и одиночным. Помня о том, что руки мои не в перчатках и даже не в бинтах. Тогда как пальцы и костяшки — свои, а не покупные. Ну и конечно же, о зрителях и их правах. Потому как хороший кросс,[31] скорее всего, поставил бы финальную точку в нашем поединке.

Гм? А может, и нет. Драться лях не умел, но удар держал отлично…

Пан Лешек мотнул головой, прошипел нечто нечленораздельное, изобилующее «пше» и «пшы», отчего его рыжие усы грозно встопорщились, как иголки дикобраза. Наверно, пообещал втоптать меня в землю по пояс.

Но мне из-за этого только анекдот вспомнился. О том, как в драке француз просит: «Пардон, месье, пардон!», а русский ему отвечает: «Перди сколько хочешь! У нас бьют, пока не обделаешься».

Что-то я слишком много философствую. Хорошо после разбора не будет. А то за подобные умственные экзерсисы Фома приписал бы мне как минимум сто отжиманий и парочку кругов вокруг парка… на время.

И вполне заслуженно, нефиг отвлекаться. Фиксируя движения рук противника, я едва не пропустил удар ногой. Коварный пинок! Не в верхнюю часть тела, как в кино, и даже не в колено, а — в голеностоп. Движение быстрое, короткое. Но, при должной сноровке, способное нанести серьезное увечье. Охромевший боец — уже не соперник. Покружи его вокруг оси, заставляя нагружать травмированную ногу, и он — либо сам упадет от неловкого движения, либо так запыхается и устанет от острой и только усиливающейся боли, что в глазах потемнеет.

Хорошо Иван Герасимович приучил на всякий случай постоянно держать в периферии взгляда ступни противника. Это тяжеловесы не всегда утруждают себя подключением тела к удару, веса корпуса хватает, а мухачи так не могут. У них каждый удар с движения ног начинается.

Короче, ногу я убрал. А поскольку этот сайд-степ[32] вывел меня на хорошую ударную позицию, я не отказал себе от душевного удара в область печени. Чтоб лях не зарывался. Опять-таки не фиксируя. Мышечный пояс у воина живописный, факт, но от энергии удара все-таки вряд ли защитил бы. А мне только разозлить его хотелось.

Сработало. Выплюнув еще какое-то заковыристое ругательство, пан Лешек стал гоняться за мною, нанося беспорядочные удары руками и ногами, как только я оказывался в пределах досягаемости. Время от времени даже попадая, если я ему это разрешал. А сам старательно наносил удар за ударом в грудь. Вроде не больно, но ритм сердечный меняется, дыхание сбивается. И каким бы выносливым ты ни был — предел возможностей отыщется довольно быстро. Ну а потом, когда противник окончательно вымотается, можно и обмен ударами продемонстрировать. Зрелищно и совершенно безопасно…

Но моим хитроумным планам не суждено было осуществиться.

К несчастью для пана Лешка, жители Западной Гати, в основном подлого сословия, куда лучше разбирались в драке, чем шляхтич. А потому, уже всего пару минут спустя зрители оглушительно свистели и выкрикивали всевозможные оскорбления в адрес поляка. Некоторые даже на латыни. И все чаще сквозь общий гам прорывалось:

— Добивай рыжего!

— Чего возишься, обозник?!

— Умой ляха юшкой!

— Кончай с паном! Ткни в грязь!

— Давай, Степан! Не жалей ляха!

— Всыпь как следует!

— Давай, варвар! Бей!

Вообще-то, я планировал как минимум еще с десяток минут покружить. Но спрос диктует предложение. А требование публики — закон. Проведя ложный выпад левой рукой, я сблизился с соперником на оптимальную дистанцию и, позабыв об отсутствии бинтов и перчаток, с наслаждением впечатал апперкот в его высокомерно вздернутый подбородок.

Что-то громко хрустнуло, боль тупо отозвалась в костяшках кулака, а пан Лешек рухнул как подкошенный. Аут!

Пять баллов! Фома был бы доволен. Чистый удар получился.

При смазанном ударе, так называемом «толчке», противник отлетает назад. А у нас — полный контакт. Минут пять не встанет. Ну и… чего скромничать, небольшое сотрясение шляхтичу гарантировано. Будет ему завтра дополнение к похмелью.

* * *

«Трибуны» топали ногами, стучали по столам и громко скандировали нечто разноголосое и радостное. Явно узрев в моей победе над ляхом нечто большее, чем просто результат поединка. А мне это всенародное ликование нравилось не очень. Ведь ясно, что болельщики вот-вот преодолеют разделяющую нас преграду и всей хмельной толпой ринутся обниматься и поздравлять победителя. А в результате — намнут бока крепче любого соперника.

Значит, наступила пора ретироваться и желательно по-англицки. Пока у меня еще имеется такая возможность.

Потрясая над головой победоносными кулаками и не оглядываясь, я попятился к центральному столу, в свой «угол». И только когда, по моим подсчетам, до безопасного места оставалось совсем чуть-чуть, я позволил себе развернуться к болельщикам спиной и ускорился. Чувство пространства не подвело. Я сделал всего пару шагов, бесцеремонно раздвинул стык столов, ничего при этом не опрокинув, — предки делали посуду более устойчивую, чем нынешние бутылки, рюмки да фужеры, — и ушел с «арены». Ф-фу! Теперь я один из них. Мне можно издали махать рукой, кричать: «Браво!», посылать угощение со стола, но хлопать по плечам и отрывать лоскуток одежды на сувенир — засть.

Ухватив ближайший кувшин, я жадно приложился к нему. Делая еще по рецепту жюльверновского патагонца Талькава глотки «мелкие, но длинные, как лассо». Так организм быстрее насыщается влагой и продуктивнее восстанавливает кислотно-щелочной баланс. Супер! Я буквально ощущал каждой клеточкой, как чудесный медовый квас наполняет меня свежестью и силой. Это вам не приснопамятный «Херши»…

Вроде сколько того боя было, и не вспотел толком, а адреналина сжег чертову уйму. Наверное, потому что на ринге все хоть и весьма сурово, но не взаправду, понарошку. Спортсмены в защитных шлемах, смягчающих удар перчатках. Четверо судей внимательно следят за ходом поединка, чтоб вовремя остановить бой. Твой секундант, случись непредвиденное, всегда готов выбросить полотенце. Врачи в зале… Да и вообще, никто не перелазит канаты, имея цель: убить противника. Победить — да, повергнуть в прах — нет… «Ведь бокс не драка, это спорт отважных и т. д.».

«Много думаешь… — как-то проворчал Фома, разбирая очередной спарринг. — Не скажу, что плохое свойство, но — это если в меру. А ты, Степан, одной частью мозга боксируешь, а другой — комментируешь. Гляди, как бы тебе такое раздвоение боком не вышло».

Тренер наверняка прав. Он всегда прав, если дело касается бокса. А с другой стороны: мог же Сирано де Бержерак фехтовать и сочинять стихи? Причем фехтовать не в спортзале, а на дуэлях! И ничего. Много успел насочинять, прежде чем ушел на покой.

Смакуя квас и продолжая философствовать, я огляделся и с удивлением заметил, что группа поддержки бросила не только пана Лешка, который по-прежнему лежал, где упал, но — и меня! За столом оставался только Носач. Даже Кузьма ушел!

Странно. Им бой не понравился или — результат?

— А где все?

Стражник пожал плечами.

— Да тут где-то. Хорошо дерешься, Степан. В стражу вступить не хочешь? Много не положу, выслуга нужна. Но если ратников учить будешь, один дукат в месяц прибавлю. Думаю, сотник возражать не станет.

— Спасибо. Я подумаю…

Самый лучший ответ, если не хочешь обидеть человека отказом. Ведь думать можно сколько угодно.

— Подумай… Кстати, только не говори, что от меня узнал… — десятник понизил голос и чуть подался в мою сторону: — Круглей намерен в Гати лавку открыть и Чичку в ней оставить. Так что в моем предложении есть прямой резон. И если все по уму обставить, то купец и от себя монет подбросит. Чтоб за племянницей было кому приглядывать. Смекаешь выгоду?

— Да.

Что ж, резон очевиден. Полная легализация, хлебное место и — непыльная работенка. Особенно если взять на себя только тренерские обязанности, а от службы в страже откосить. Только в мои ли годы о стабильности задумываться? Ну зависну я в этой Гати, и что? Сейчас, летом, красиво и весело, а придут дожди, холода? Тоска зеленая… Тогда как с Круглеем есть возможность мир повидать. Пусть неторопливым воловьим шагом, но все-таки… М-да. Это с одной стороны, а с другой — здесь будет Чичка… так похожая на мою Ирину… Мозгуй, голова, картуз куплю.

Додумать до конца эту важную мысль и остановиться на каком-то определенном решении я не успел. Глядевший в мою сторону Носач вдруг поперхнулся и начал вставать. Обернулся и я.

Со стороны городка, шатаясь и едва передвигая ноги, брел Круглей. В общем-то, когда гуляет почти весь городок, такой походкой никого не удивишь, если бы в свете факелов не было видно, что лицо купца залито кровью. Темной, уже взявшейся подсохшей коркой.

Впрочем, не стоит торопиться с выводами. Пьяная, или какая иная драка — событие не столь уж чрезвычайное. Повздорил с кем-то. Слово за слово, ну и так далее… А то и вовсе — споткнулся обо что-то и о коновязь навернулся.

— Что случилось? — Носач оказался рядом с купцом первым. — Кто тебя так приложил?

— Не знаю… — купец тяжело рухнул на скамью. — Не видел… Сзади ударили… — он осторожно ощупал голову и скривился от боли. — Сволочи.

— Бывает, — вздохнул стражник. — Я, конечно, велю искать. Но раз ты лиц не видел, гиблое дело.

— Искать. Да, искать! — встрепенулся Круглей, позабыв даже о чаше, к которой тянулся. — Чичка пропала!

— Как пропала? Куда? — недоверчиво переспросил Носач.

— Я наших раненых смотреть ходил, ее там нет. Потом меня ударили. Точно говорю — украли ее.

— Да ты что, окстись. Ворота закрыты. Никто из Гати до утра не войдет и не выйдет. Найдется твоя племяшка. Может, в обозе? Умаялась и отдохнуть решила, пока мужики гуляют?..

— Боюсь, Круглей прав… — к столу, чуть запыхавшись от быстрой ходьбы, подошли Озар с Кузьмой. — Беда у нас.

— Что там еще случилось? — насупился Носач, недовольно поглядывая на то, что вокруг уже собирается толпа любопытных. — А ну, расходитесь! Эй, стража!

Зная по опыту, что сердить десятника не следует, горожане вернулись за столы. Благо там еще много недопитого оставалось, а до утра — рукой подать. Вот-вот рассветет. Хошь не хошь, а придется бросать. Какой уважающий себя человек по утрам хмельное потреблять станет?

— Как поединок начался, мне шум у телег послышался, — продолжил Озар, когда у стола остались только свои. — Решил глянуть. Кузьма со мной пошел. Шли не таясь. Просто — проверить. И спугнули кого-то. Они даже рогожу вспороть не успели. Но все-таки опоздали. Вот, гляди, что мы там нашли… На земле валялся… — и старшой протянул Круглею легкий шишак с насечкой. Тот самый, что носила Чичка.

— Да, это ее, — кивнул купец. И тут же переспросил тревожно: — Говоришь, телеги не распотрошили?

— Нет. Не успели… — подтвердил Озар.

— Слава Богу, — с видимым облегчением перекрестился Круглей. — Слава Богу.

Вот так! Купец, он и в Африке купец. Главное товары. А я уж было начал его уважать…

* * *

— Ясно… — Носач подобрался, став похожим на взявшего след добермана. — Вы идите к возам. Сторожите добро, а я займусь поисками. Городок у нас небольшой. Никуда они не денутся. Каждый дом по камешку, по бревнышку переберу. Не успеем до утра — велю и днем ворота не открывать. А тех, кому срочно — досмотрим так, что соломинки лишней не вывезут.

— А сотник разрешит?

— Даже не сомневайся, — кивнул стражник. — Когда городской староста узнает, что белозерский гость Круглей хотел в Гати лавку открыть, а тут тем временем его племянницу похитили — Еремей Силыч так громко станет с сотником говорить, что вся Гать услышит. Все, я пошел. Не будем терять времени…

— Найдут? — задал я вопрос, который наверняка крутился в голове у каждого.

— Это только Господу ведомо, — прогудел тот самый диакон, что первым вопросы Круглею задавал. — Молиться надобно и милости просить, чада. Грехов-то, небось, много?

— Куда ж без них купцу или ратному человеку? — пожал плечами Озар.

— То-то и оно, — назидательно продолжил диакон. — А вы — нет, чтоб в церковь сходить, в корчму поспешили.

— Так ночь же на дворе, отец диакон.

— Отговорки, сын мой. Отговорки… Человек, жаждущий благословения Всевышнего, всегда найдет время позаботиться о душе. И только потом о чреве. Ступайте за мной, омоем души от скверны.

— Но… — Круглей озабоченно оглянулся на обоз. — Нам бы…

— Вот-вот, — осуждающе произнес диакон. — О мошне печешься. А ведь сказано в Писании, что легче верблюду пройти сквозь игольное ушко, чем богатому попасть в царство небесное! Идем, не гневи Господа!

— Идите, идите, — я поднял руку успокаивающим жестом. — Я присмотрю за обозом.

— А тебе, чадо неразумное, разве заказан путь в храм? — диакон метнул на меня недовольный взгляд. — Или с бесом знаешься?

— Варвар он, — объяснил Круглей. — Некрещеный…

— Вот как… — диакон задумался.

Видимо, такой расклад его не устраивал. Мне показалось, или святому отцу нужны были либо все обозники, либо — затея теряла смысл. Похоже, угадал. Что тот незамедлительно подтвердил, поубавив в голосе пафоса.

— Ладно. Все равно скоро светает. Схожу к отцу настоятелю, предупрежу о вас. А как он готов будет, служку пришлю. Но и о варваре своем тоже не забывайте, чада мои. Всякая душа достойна спасения, не оставляйте его одного бродить в потемках безверия, аки агнца заблудшего…

Отец диакон благословил всех обозников широким крестным знамением и величаво удалился.

— Ох, не нравится мне все это, Круглей, — развернулся к купцу Озар.

Кузьма хоть и помалкивал, не по чину ему было в разговор старших вступать, но видно было, что парень во всем согласен со старшим товарищем.

— Можно подумать, мне нравится, — пожал плечами купец и двинулся к телегам.

— Но ведь так не должно быть. Слишком много странного вокруг творится. Начиная с Пырея, что как снег на голову свалился. Столько лет не было о нем слышно, считали, в чужие страны подался — и на тебе, объявился. И именно теперь.

— Знали, на что идем.

— Да, это верно, — согласился Озар. — Все наши знали…

— По-видимому, в этом и ошибка, — задумчиво произнес Круглей. — Кто-то проговорился.

— Ты о мертвых плохо думаешь, или о тех, что за жизнь свою сейчас сражаются? — проворчал Озар. — А может, меня с Кузьмой подозреваешь?

— Вам прощаться не с кем было. Тогда как женатый мог своей супружнице и обронить лишнее словечко. Чтоб семью обнадежить… Эх, чего теперь гадать? Сделанного не воротишь.

— А Степан? — Озар говорил громко, не таясь. Мол, не обижайся парень, дела у нас такие, не до церемоний. — Его не подозреваешь?

— В чем? — хмыкнул купец. — Что не дал добить и обоз разграбить? Ну ты уж совсем, старшой. И потом, помнишь, я говорил, что в людях толк знаю больше, чем цыган в лошадях? Ну, так и посмотри парню в глаза… Сам все поймешь.

— Эй, эй! Вы не о моих глазах печальтесь, — возмутился я. — О Чичке подумайте!

— А я что говорил? Не волнуйся, Степан. Ничего с девчонкой не случится… — спокойно и очень уверенно ответил Круглей.

К тому времени мы уже подошли к телегам, и купец, не прекращая разговор, занялся их осмотром. Тщательно проверяя все швы и завязки. И непременно заглядывая каждой под днище.

— То есть как?

— Ну, будь мы с тысячу верст южнее… А тут девке, даже очень пригожей, иная цена. Гаремы не держат. Либо выкуп с меня потребуют, либо… — он помолчал немного. — Тоже выкуп, в общем.

— Да, Круглей прав, — поддержал купца старшой. — Я тут вот о чем вспомнил. О какой лавке Носач говорил?

— Ну, не тащить же девчонку с собой в Мальборк?[33] Вот я и подумал, что очень удачно можно и ее в безопасном месте оставить, и хороший повод от лишних телег избавиться, вместо того, чтоб новых людей нанимать. Смекаешь?

— Да уж, безопаснее и не придумаешь… — хмыкнул Озар. — Хорошо, если только ради денег озоруют.

— А если не найдут? — я порой тоже бываю упертый. — И за выкупом никто не явится? Тогда как?

— Помилуй Бог, — Круглей перекрестился. — Такая, знать, планида.

— И что? Вы бросите ее, а сами к этому Мальбруху уйдете?

— Мальборку… — поправил меня купец. — Да, Степан. Уйдем.

— Что ж вы за люди такие?! Бессердечные, что ли?!

— Подневольные…

— То есть? — не понял я.

— А тебе того и не надо. Слыхал такую поговорку: «Меньше знаешь — крепче спишь»?

— Доводилось. Не доверяете, значит… Зачем тогда с собою звали? Наши пути еще в дороге разойтись могли. И я бы лишних вопросов не задавал, и вам спокойное житье не рушил.

— Резонно, — кивнул купец. — И потому отвечу я тебе, Степан. Вопреки всем наказам… Но не сейчас. Дождемся результатов поисков. Выберемся из города. И, когда вокруг только лес шуметь будет, посвящу я тебя в тайну.

— Думаешь, подслушивают нас?

— Того не ведаю, — неопределенно повел плечами Круглей. — Но я не из-за этого разговор откладываю. Просто слишком много тебе рассказывать и объяснять придется.

— Тупой я, что ли?

— Скорее, несмышленыш чужеземный, — хмыкнул Озар. — Коли прежде о Мальборке не слышал. Даже не верится, что есть на земле такое место, где люди о крестоносцах и их кровавой столице ничего не знают. А значит, разговор получится не на один час…

— И все-таки с Чичкой…

— Не торопись. Еще не утро. Дождемся, что Носач скажет. Западная Гать его город. И лучше него тут никто не справится.

Глава четырнадцатая

Солнце уже и на крыши домов взгромоздилось; петухи шестой раз прокукарекали; недовольно мычала запертая в хлевах скотина, требуя, чтоб ее выпустили на пастбище, — а стражника все еще не было.

На пустырь перед корчмой со стороны городка доносился негромкий гул, то усиливаясь, то затихая. Но вполне мирный. Никто не кричал, не бряцал оружием. Видимо, горожане хоть и не обрадовались обыску, но стражу свою уважали и действиям ее доверяли. Раз ищут, значит — надо!..

— Здоровы будьте, земляки!

Мы ждали одного десятника, а пожаловал другой, Раж.

— Сам-то как? — намекнул на опухшее лицо знаменосца Круглей.

— Лучше не спрашивай, — скривился тот. — Даже не пойму, с чего меня так разобрало. Не думал и не гадал гатинским сказочником становиться. А отец диакон как пристал с расспросами. Слово за словом, кружка за кружкой — и понеслась побасенка. Истинно помутнение рассудка.

— Бывает… — не стал ни сочувствовать, ни вникать в объяснения десятника купец.

— Кстати, вы не знаете, что у них тут за переполох? Я уезжать собрался, пока похмеляться не начал, а ворота на замке. По приказу городского старосты. И без его личного разрешения покидать город не велено.

Стража решила держать в секрете исчезновение девушки? Зачем? Она же чужая здесь. Впрочем, им виднее. Похоже, Круглей придерживался того же мнения и объяснять не стал.

— Понятия не имею. Нам сказали при обозе неотлучно находиться. Вот и сидим тут, как сычи.

— Угу, — Раж почесал пятерней грудь. — Ладно, зачем нам чужие напасти. От своих бы отбиться.

— Носач идет! — первым заметил приближение стражника Кузьма.

— Наконец-то, — обернулся Раж. — Эй, хозяин! Долго мне еще в Гати торчать? Я же на службе. Понимать должен.

— Что-то ты, служивый, вчера не слишком торопился, — не принял шутки Носач, но ответил: — Можешь ехать. Тех, кто без телег и больших тюков, велено выпускать.

— Спасибо.

Ража сегодня и не узнать. Ни надменности, ни спесивости. Неужто его с похмелья так плющит? Адреналиновое голодание?

— А что случилось?

— Ничего, — вполне убедительно пожал плечами Носач. — Сотник распорядился учения провести. Весной много новичков в стражу приняли, не обученных. Вот и натаскиваем.

— Я именно так и подумал, — кивнул Раж. — Вот, земляки соврать не дадут, как раз это им и говорил. Кстати, Круглей, я знаю, ты дальше с обозом пойдешь, а раненых тут оставишь?

— А что? Поправятся, в Белозерье вернутся.

— Пехом?

— В Гати лошадьми не торгуют. Ты чего спрашиваешь-то?

— Видишь ли, какая чудасия в моем отряде произошла. Охромела пара лошадок. И ровно столько, сколько у тебя раненых. Так, может, поможем друг другу по-свойски? Скажи обозникам, пусть приведут лошадей, когда возвращаться станут.

— Спасибо, — купец кивнул с уважением. — Я не забуду…

— Да чего там, свои же люди, земляки. Вот только… — Раж замялся. — Князю все равно, а метельник за утрату спросит. И, случись что, за лошадок тех из жалованья вычтет. А какое там жалованье у десятника?

— Что верно, то верно… — мимолетно поддержал его Носач. — Слезы…

— Ну, это дело поправимое, — погруженный в другие думы, купец наконец-то сообразил, что от него требуется. Сунул руку за пояс и вынул оттуда несколько жирно блеснувших кругляшей. — Вот, на всякий случай. И не подумай чего дурного. В честности твоей не сомневаюсь. Не хватит — вернусь и добавлю. Останется — лишнее воротишь.

— Добро, коли так. — Раж столь проворно ухватил деньги, что можно было не сомневаться: лишнего ни гроша не будет. — Тогда бывайте. Счастливого вам пути. Возвращайтесь с прибытком. Ну а если Людоеда где повстречаете — известите при случае. Очень князь за сына зол. Мне бы, по совести, стоило варвара с собой взять. Да ладно уже… — он замялся, но пересилил жадность, видимо не совсем пропащий, и остановил руку Круглея, потянувшуюся к поясу. — Вас и так всего ничего осталось, а дорога длинная. Только скажите еще напоследок. Правда, что Людоед сбежал, когда варвар его по хребту своей дубиной огрел? Или приврал вчера дядька Озар для красного словца?

— Ты же сам слышал, что оный великан уже возле Гати озорует… — пожал плечами Круглей.

— Слышал.

— Стало быть, правда.

Раж призадумался над ответом. Хмыкнул.

— Тоже верно. Если озорует, значит — сбежал. Ну, счастливого пути вам еще раз.

— И тебе удачи, десятник…

Круглей с трудом дождался, пока княжеский знаменосец отойдет хотя бы на десяток шагов, и бросился к Носачу.

— Ну?!

— Как сквозь землю провалилась… — виновато развел руками тот. — Всю Гать перевернули. В каждый дом, амбар, овин и хлев заглянули. Ни одного погреба или чердака не пропустили. Никаких следов. Псы и те ничего не учуяли…

— Ну, здесь ее, положим, на руках несли, — вмешался Озар. — А снаружи?

— Говорю же: никаких следов!

— Не на крыльях же она улетела? Значит, Чичка еще в городе.

— Глухой ты, что ли? — насупился Носач. — Стража осмотрела каждое подворье! Как я и говорил, когда староста узнал, чья племянница похищена, то даже к себе в дом людей пустил. Чтоб никакого подозрения у гостя не оставалось. А за ним и сотник последовал. Так-то!..

— А церковь? — это уже я свои пять копеек сунул.

— Чего церковь? — не понял Носач.

Угу, суду все ясно. Эти наивные души все еще отождествляют чистоту веры с помыслами ее служителей. А в моем веке уже каждый знает: жена кесаря вне подозрений не потому, что безгрешна, а потому — что оскорбленный папа быстро всякого сомневающегося на аутодафе спровадит.

— Церковное подворье осматривали? — объяснил я доходчивее, за что был награжден длинным и неприятным взглядом городского стража.

— Варвар… — поспешил вмешаться Озар.

— Помню, — кивнул Носач. — Учите его христианским традициям, и чем скорее, тем лучше. Благодарение Богу, мы не католики. А там, — он мотнул головой на запад, — и за меньшие провинности сжигают. Пойду я, может, что новое открылось? Ждите…

— А ведь Степан дело говорит, — впервые за все время отозвался Кузьма. Видимо, молодежь и здесь более продвинута и меньше подвержена догматам.

— Думаешь?

Странно, но в голосе купца не было ни удивления, ни возмущения. Кузьма интонации не заметил и стал торопливо объяснять свои мысли.

— Разве вам не показалось странным, что отец диакон всеми силами загонял нас в церковь, а как понял, что Степан у обоза останется, мигом охладел. Вона, до сих пор никакого служки за нами не прислали…

— Да не тарахти ты, — остановил его купец. — Показалось мне, показалось. Похоже, здешнее духовенство тоже к Риму склоняется. Но — это не нашего ума дело. Другое важно. Если Чичка у них — то обменять ее захотят. А это значит — жива девка. Но то худо, что о нас они больше должного знают. Но вот насколько? Ладно, гадать нечего. Поживем — увидим. Будем собираться… Васята как там? Оклемался? Возвращаться не хочет?

— Вроде того. Говорит, голова гудит еще, но готов и дальше с нами.

— Эй, а как же…

— Ты пойми, Степан, — Круглей взял меня за рукав и посмотрел прямо в глаза, — Чичка дочь моего родного брата. Я всем сердцем за нее болею, но ждать не могу. И объяснить тебе почему, тоже не имею права. По-доброму церковное подворье обыскать не позволят. Силой войти захотим, сами гатчане нас побьют и прогонят… с позором. А уйдем — враг и так, и так зашевелится. Только девица ему без надобности. Поговорить со мною захочет. Лицо свое покажет. Вот тогда и обдумаем: что да как. Согласен?

— Почти.

— То есть?

— Вы уходите, а я задержусь на денек. Меня Носач в стражу звал, так что не удивится. Днем я по городу покручусь, а ночью…

— Попадешься — убьют. Особенно, если все же то не простые разбойники ради выкупа озоруют, а те — на кого я думаю.

— Ничего. Бог не выдаст, свинья не съест. Я осторожно.

— А можно и мне со Степаном остаться? — неожиданно вызвался Кузьма.

— Спасибо, — я положил парню руку на плечо. — Спасибо, но не стоит. От двоих и шума вдвое больше. А отбиваться придется — один меч или два, разница небольшая.

— Степан дело говорит, — поддержал меня Озар. — В обозе от тебя больше пользы, парень. Сам видишь, одни старики да немощные. А нанять особо и некого. Даже ляхи, с которыми нам отчасти по пути было, и те пропали.

— То-то и оно, — кивнул Круглей. — Я Носачу говорить не стал. Но ведь ворота заперты?.. А панов нигде не видно… И это тоже имей в виду, Степан. Плохо все, ох как плохо. Видимо, времени еще меньше, чем князья считают.

* * *

Крест на куполе охранял церковное подворье лучше стражи и псов. Ни одного замка на дверях. Впрочем, удивляться особенно нечему. В эти времена люди еще действительно верили в Бога. И в то, что мир был создан именно им, и в то, что Господь всемогущ! Как и в посмертную жизнь. Которая каждому уготована, в зависимости от того, на что человек потратил отпущенные ему годы. А если так, то у кого ж хватит наглости воровать у Самого? Одно дело стащить тихонько, что плохо лежит, и совсем иное — вот так, перед всевидящим ликом! Точно зная, что придется отвечать. И хоть наглецов да разных жуликов среди воров хватает, но дураков, готовых настраивать против себя Верховного судью, выносящего последний вердикт, — там нет! Не заживаются…

Строений тут было всего четыре. Сама церковь — не очень просторная, но высокая и островерхая. Отдельно — колокольня. С противоположной стороны — добротный пятистенок, видимо дом отца настоятеля. И, торцом к площади, а фасадом к дому — вместительный амбар с хозяйственными пристройками. Рядом — конюшня и небольшой навес. Сразу видно: не нищенствует пастырь, запасливый и не ангельского чина — одному такое хозяйство не поднять, женские руки нужны и пригляд.

Исходя из этого, в доме Чичку вряд ли могли прятать, слишком много глаз, и главное — женских. А на каждый роток, как ведомо, не накинешь платок. Хозяйственные пристройки я отмел по той же причине. Тем более если в доме были только свои люди, в какой-то мере достойные доверия, то в конюшне и амбаре работать могли и поденщики. Оставалась церковь и звонница.

Выбирая из двух, я решил начать с меньшего объема. Башня колокольни хоть и высока, но полезной площади там с гулькин нос. Стены да ступеньки. И искать надо только люк в подвал.

Держась в тени, но и не особо прячась — крадущийся всегда вызывает подозрение, а так: мало ли кто, куда и по какой надобности идет, — я неторопливо прошествовал мимо церковного подворья, пока не оказался позади колокольни.

Тут очень кстати росло несколько кустов сирени. Наверно, попадья любила ее запах. Я, кстати, тоже предпочитаю сирень всем другим цветам. Но сейчас эти кусты меня интересовали совсем по иной причине, более прозаической…

Как только я подобрался к башне и хотел войти внутрь, послышался скрип отворяющейся двери. К счастью, не в колокольне. В церкви.

Не теряя времени, я метнулся в кусты, и именно тогда помянул добрым словом попадью. Могла ведь и шиповник какой-нибудь в целебных целях высадить. Он тоже цветет и пахнет, но мне сейчас было бы не так уютно.

Тем временем из храма вышло несколько темных фигур, плотной группой направившись к колокольне. Ночь не самое лучшее время что-либо высматривать, но я мог бы поклясться, что эти люди не просто так держатся вместе. Очень было похоже на то, что они что-то несут. Не слишком тяжелое, но — неудобное. Например, живого человека. У которого, как известно, не предусмотрено ручек для переноски, вот и приходится хвататься за любые, более или менее подходящие места.

Вывод напрашивался один: до этого момента Чичку держали в церкви, а теперь пленницу решили перепрятать. Что ж, не буду им в этом мешать.

К башне, негромко, но характерно побрякивая доспехом и оружием, поскольку руки заняты, приблизились четверо мужчин. Трое с ношей остановились чуть в сторонке, а четвертый подошел к двери. Чем-то там щелкнул (а я думал, двери не запирают!) и потянул на себя створку. Вошел внутрь — и мгновением позже проем осветил тусклый свет. Как от свечи.

— Заходите, братья.

Сперва вошли двое, несущие за ноги и плечи… да, Чичку! Рот у девушки завязан, что вселяло оптимизм: мертвым рты не затыкают!.. Глаза, правда, закрыты. Но она ведь могла и сомлеть. Даже для самой боевой девчонки это дело нехитрое.

За ними, оглядевшись по сторонам и прислушавшись к ночной тишине, внутри колокольни скрылся и последний неизвестный. Чужак! Поскольку, попытавшись закрыть за собой двери, повозился немного, но так и не преуспел. Створка осталась приоткрытой.

Гм, если это не ловушка, то спасибо. Полюбопытствуем…

Как можно осторожнее я подкрался к двери и заглянул внутрь, но… ничего не увидел! То есть никого. Небольшая площадка перед лестницей наверх была совершенно пустой.

Е-мое! Куда же они подевались? Наверх, к колоколам полезли, что ли? Какого рожна, спрашивается?

Стараясь не заскрипеть, я приоткрыл дверь всего лишь, чтоб протиснуться. И только оказавшись внутри, услышал негромкий разговор, доносившийся из-за лестницы. Сунулся туда и увидел в полу люк лаза. Голоса звучали оттуда.

— Спасибо еще раз за оказанную помощь, отец Клементий. Будьте уверены, Великий магистр узнает о вашей роли в этом деле.

— Спасибо, брат Альбрехт. Вы же понимаете, как это для меня важно?

— Не волнуйтесь, святой отец. Каждый, кто вовремя одумался и принял свет истинной веры, важен ордену. И тем более — духовный пастырь схизматиков. Ваши деяния и заслуги трудно переоценить. Ждите вскоре меня или иного посланца ордена с благодарностью от его преосвященства. А теперь прощайте. Нам пора… Не нравится мне, что купец варвара в городке оставил. Замышляет что-то старый лис.

— Счастливого пути, брат Альбрехт. А о варваре не беспокойтесь. Мои люди за ним весь день смотрели. Наивен, как дитя. Ничего в жизни не смыслит. Такое иной раз спрашивал, что не поймешь: смеяться или плакать. Видимо, потому купец от него и избавился. Сейчас на сеновале, в конюшне стражи дрыхнет.

— Ну, осторожного путника и Бог оберегает… Ad maiorem![34] — Потом что-то глухо хлопнуло, словно на пол уронили ночвы, и все затихло.

Вот как? За мною весь день шпионили, а я никого не заметил? Кошмар! Ну так меня же не готовили в ряды доблестных спецслужб. А как отличить одного горожанина от другого? И понять: следит или живет тут и во двор покурить вышел? Главное, что соглядатаи от меня отстали, поверив, что я уснул. Только чего эти злодеи там внизу прощаются? Никак подземный ход из колокольни за городские стены прорыт? Эх, Носача предупредить бы. Жаль, некогда. Пока я тут мысли размышляю, враги уходят. И хорошо, если на той стороне их сообщники с лошадьми не ждут!

Приняв решение, я, уже не прячась, скатился по ступеням вниз.

Поп довольно резво обернулся на топот, но долго удивляться ему не пришлось. Резкий удар в челюсть отправил святого отца в нирвану. Зато я в полной мере ощутил чувство изумления, по силе близкое к шоковому. Вместо ожидаемой потайной двери передо мной разноцветными огнями переливался овальный диск размером с ростовой щит. Более всего напоминающий телепорт. Именно таким, как их изображают в фэнтезийных играх и фильмах…

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Нет ада и рая для тех, кто в пути.

Нет дома для тех, кто покинул свой берег.

Все знает листва, что по ветру летит

И в силу предавших деревьев не верит.

И. Морозова

Глава первая

В первое мгновение я ощутил приступ дежавю.[35]

Вечерние сумерки. Небольшая поляна у обочины. Сдвинутые телеги. Мирно пережевывающие жвачку волы. Ярко пылает костер. И… четверо обозников отбиваются от полудюжины наседающих на них разбойников. Звенит оружие, бряцают кольчужные доспехи. Трое уже лежат на земле. Один еще шевелится, а двое — замерли неподвижно. В общем, картина маслом… Словно в прошлое вернулся.

Умные люди утверждают, что все в этой жизни повторяется. С одним небольшим, но важным уточнением. Если оригинальные события в основном происходят в жанре классической трагедии,[36] то дубль — больше напоминает фарс.[37]

Но и плюс в таком положении дел огромнейший. И не потому, что повторенье — мать ученья, а потому что больше нет нужды тратить время на обдумывание: кто виноват, что делать и бить или не бить?

Даже не заорав: «Держитесь, братцы!» или «Наших бьют!», — я со всех ног бросился вперед, подскочил к крайнему разбойнику и огрел его по голове дубиной.

Пребывая в своем нормальном облике, я не слишком опасался, что его голова разлетится, как переспелый арбуз. Но удар все-таки придержал. Чисто рефлекторно. Памятуя о былом. Впрочем, разбойнику и этого хватило. Издав что-то среднее между охом и вздохом, он, как куль, осунулся наземь.

«Минус один!»

Прежде чем это событие стало достоянием гласности, я перехватил дубинку поудобнее и заехал ею по ребрам второго лесного татя. Что-то мерзко хрустнуло, и он, перейдя в партер, присоединился к своему товарищу.

«Минус два!»

Картина боя сразу же существенно изменилась. В количественном плане, но никак не в качественном. Эти разбойники, в отличие от покойной нынче шайки Пырея, умели пользоваться оружием. Даже странно, что обычные купцы сумели так долго противостоять им, да еще и находясь в меньшинстве. Сейчас, когда бой распался на четыре парные схватки, преимущество в выучке было очень заметно. Притом, что я никогда не был знатоком в фехтовании, ни спортивном, ни историческом.

Сам Круглей и дядька Озар еще сражались почти наравне со своими противниками, а Кузьма и четвертый охранник, наверное, тот самый, из выздоровевших людей купца, уже едва-едва держались.

Соответственно, выбирать снова не было необходимости.

По-прежнему игнорируя кодекс фейр-плей и прочие рыцарские заморочки, я зашел за спину тому, кто наседал на Кузьму, и все тем же проверенным приемом нокаутировал разбойника.

«Минус три!»

— Спасибо, Степан… — прохрипел, тяжело дыша, Кузьма. Но тем не менее отдыхать не стал, а бросился на помощь незнакомому охраннику.

Собственно говоря — это я сильно преувеличил. Темп передвижения парня сейчас был примерно где-то посредине между улиткой и черепахой. Но вектор правильный. Уважаю.

— Отдыхай! Я сам…

Этого разбойника так просто отключить не удалось. Либо он краем глаза заметил судьбу своего товарища, либо — был более опытным и угрозу ощутил даже спиной. И прежде чем я опустил дубину, разбойник не только успел повернуться ко мне лицом, но и парирующим ударом вскинуть меч вверх.

Помогло ему это мало. Не разворачиваться надо было, а отпрыгивать. Тогда шанс имелся. А так… Массивная дубина натолкнулась на подставленное лезвие, увлекла его за собой, и на голову разбойника опустился его же собственный меч. А клинок обозника тем временем тоже нашел у врага на спине прореху в доспехе…

«Минус четыре…»

Бряцать оружием продолжали только на противоположной стороне костра. Да и то недолго.

Увидев, что остались только вдвоем против четырех противников, к которым еще и свежий боец на помощь пришел, разбойники переглянулись. Перекинулись парой слов и дружно перешли в атаку, максимально взвинтив темп схватки.

Их сил хватило всего секунд на шесть, как раз — пока я подходил. Но в результате этого, казалось, сумбурного размахивания мечами и Круглей и Озар получили по ранению. К счастью, поверхностному. Купцу задели плечо, а старшему обознику — предплечье. После чего оба разбойника отскочили назад, развернулись и бросились наутек. Прямо по дороге.

В сгущающихся сумерках догонять их не было смысла. Даже если не принимать во внимание то, что из всех людей Круглея на ногах оставался только я один. А еще через минуту лесную тишину прорвал удаляющийся топот лошадиных копыт.

Вот как? Интересные нынче разбойнички пошли. В кольчугах, при мечах… и на лошадях разъезжают.

— Степан? Ты?..

Трудно даже описать, чего в тоне белозерского гостя было больше — удивления или радости. Потом голос потускнел и сделался гораздо тише.

— А Чичка?.. Ты хоть что-то узнал?

— Да. Сейчас расскажу. Только давай сперва с разбойниками разберемся.

— Много ли с мертвого спросишь.

— Не все мертвы. Одного я только оглушил.

Говоря все это, я вернулся туда, где лежал мой первый противник. Ткнул его сапогом, но тот даже не шевельнулся.

— Не понял?.. Эй, кто-нибудь, дровишек в костер подбросьте… Не видать ничего.

Сперва потемнело, а потом пламя взвилось с утроенной силой. Я перевернул лежащего ничком разбойника на спину и увидел остекленевшие глаза, а потом — резаную рану на шее, из которой еще текла кровь.

— Еще больше не понял…

Я посмотрел на Кузьму и незнакомого обозника.

— И кто его прирезал?

— Я.

Вообще-то я надеялся, что признается незнакомец. Подозревать Кузьму мне не хотелось.

— Зачем?!

— Да ладно тебе, Степан, — подошел ближе дядька Озар. — Парень все правильно сделал. Нас слишком мало, чтоб не добивать врага. Знаешь, как бывает? Лежит, будто мертвый, а потом вскочит — и нож в спину.

— Мы же могли его допросить…

— И что тебе такого важного лесной тать расскажет? Ему ж без разницы, кому кровь пускать. Наш обоз или какой другой…

— Круглей, — я повернулся к купцу. — Тебя тоже не насторожили ни их слишком хорошее вооружение, ни выучка разбойников?

— На дороге разный люд промышляет, — пожал плечами тот. — Не очень удивлюсь, если десяток стражников какого-нибудь тутошнего барона таким способом к своему куску хлеба еще и на масло заработать решили.

— Да? Тогда присмотрись внимательнее, — я кивнул на труп.

— И что в нем такого особенного? — Круглей подошел ближе. — Гм, а ведь ты прав, Степан. Где-то я это лицо уже видел.

— Вчера. На крыльце корчмы. Рядом с рыжим паном Лешеком.

— А ведь и правда, — купец озадаченно почесал затылок. — Но мы из Гати раньше выехали, и никто обоз в пути не обгонял. Как же им удалось нас здесь встретить?

— Я смогу вам это объяснить, если и мне кто-то тоже ответит на пару вопросов.

Круглей поглядел на меня, потом на Озара и хмуро кивнул.

— Думаю, теперь можно…

* * *

Поглядывая на тела разбойников, я неожиданно понял, почему меня почти совершенно не коробит от вида мертвецов. Ни раньше, ни теперь. Несмотря на то что многим из них пропуск в мир иной выписал лично. И объяснение этому феномену мне не очень нравилось.

Несмотря на довольно длительное время, проведенное здесь, я по-прежнему осознавал себя человеком из будущего. А всех, с кем сталкивался в этой жизни — и плохих, и хороших — воспринимал как артистов, снимающихся в фильме о прошлом. Нет, даже не так! Ведь артистов, своих современников, я не смог бы убивать или калечить. Меня окружали призраки давно умерших людей. Они не гремели ржавыми цепями, не выли и не носили белых саванов. Но тем не менее — однажды уже умерли. Неважно когда, неважно каким способом, просто умерли и точка. А убить мертвого не грех. Палач не несет ответственности за то, что отнимает жизнь у приговоренного к казни. Вот и я, убивая людей, умерших много столетий тому назад, не чувствовал ни сожаления, ни раскаяния. И это пугало…

Ведь если расширить аналогию, то и все остальные нормы и правила на них не распространяются. И любая мерзость может быть оправдана. Это ж как в компьютерной игре — все понарошку. Не обязательно быть рыцарем и тем более — паладином. Можно поиграть и за темного властелина. Не отсюда ли проистекает мое нападение со спины? Муторные заморочки, однако, получаются… Защитная реакция психики? Заковыристая, но вполне логичная?.. Или — я и в самом деле такой внутри себя? Варвар, зажатый тисками закона и морали, до поры до времени прячущий свою истинную людоедскую сущность?.. Надо бы тебе, брат Степан, поосторожнее с инстинктами быть. А то и заиграться недолго…

Стараясь не упустить ни одной важной мелочи, но и без претензии на звание Мистер Шехерезада, я довольно красочно живописал часы, проведенные мною в Западной Гати, после того как обоз Круглея покинул городок.

Слушали меня очень внимательно, практически не перебивая наводящими и уточняющими вопросами, благодаря чему я уже примерно через пяток минут добрался до подвала звонницы. И только когда последовало описание похитителей, Круглей с заметным облегчением вздохнул.

— Значит, и Чичку выкрали люди барона Шварцрегена?.. Это многое объясняет. Не радует, но… лучше понимать, что происходит, чем блуждать в догадках. И они же сейчас напали на обоз.

Произнеся это, купец умолк, всем видом демонстрируя внимание. И только после того как я попытался объяснить, что именно увидел в подвале звонницы, — используя для этого круговые движения рук и усиленно перебирая в уме не столь богатый словарный запас, — Круглей снова кивнул и вполне серьезно произнес:

— Хвала Создателю, что тебе хватило ума не лезть в него.

— Ну в общем… — я отвел взгляд. — Это не совсем так…

— Как тебя понимать?

— Я сунулся за ними в сияние…

— Радужный Переход.

— Что?

— Описанные тобою разноцветные круги, Степан, называются Радужным Переходом.

— А, так вы знаете, что это такое? — пришла моя очередь удивляться.

Вот тебе и темное Средневековье. Самая передовая наука — арифметика, а пробои пространства уже открыли и для хозяйственных нужд приспособили.

— Сам не видел, но слышать приходилось… — неопределенно мотнул головой Круглей. — И если я в чем-то уверен, так это в том, что соваться в него без позволения хозяина — верная смерть. Переход пропустит каждого, но на выходе гостя встретят стражники. Кстати, я не понял… Ты сказал, что сунулся в него?

— Да, я попытался… Но у меня ничего не получилось.

— То есть?

— Я прошел сквозь сияние и уперся в стенку. Повторил попытку — но результат был прежним. Круги мелькали и светились разноцветными огнями, не обжигая и вообще никак не ощущаясь. Я мог стоять внутри них, проходить вдоль и поперек. Но не более…

— Удивительно, — пробормотал купец. — Впервые о таком слышу. И тем не менее я рад. Иначе, скорее всего, ты был бы уже мертв или корчился от боли в пыточной барона. А нас без твоей помощи наверняка убили бы здесь. Его же люди.

— Я тоже рад, что успел вовремя. Но судьбу девушки это не изменило.

— Как сказать.

— А вот так и скажи… — я требовательно уставился на Круглея. — Похоже, твоя очередь отвечать на вопросы.

— Похоже…

Купец посмотрел на своих людей и кивнул на костер.

— Мы ужинать сегодня будем, или как?

— Будем… — первым сообразил дядька Озар. — Парни, за мной. Лясы точить — хозяйское дело, а у нас своих забот хватает. Кузьма, Васята! Я с вами или круторогими разговариваю? Эй! Цоб-цабе…

Дождавшись пока они отойдут, Круглей пододвинулся ближе ко мне.

Угу, похоже, приближался момент истины — он же срывание последних покровов с загадочной незнакомки по имени Тайна.

— Ты уж не обижайся, Степан, но скажу честно. Я все еще до конца не знаю: верить тебе или нет.

— А что так?

— Очень уж вовремя ты появляешься. Прям как ангел-хранитель. А жизнь меня приучила к тому, что случайно ничего не происходит.

— То есть на ангела я не похож?

Круглей хмыкнул, давая понять, что оценил шутку. При этом окидывая меня с ног до головы скептическим взглядом.

— Как-то не очень. Я их другими себе представлял.

— Жаль…

— Мне тоже. Будь ты посланцем Господа, все было бы куда проще и понятнее.

— То есть помощь небес ты принял бы как должное, а то что какой-то варвар пару раз подвернулся в нужный момент — вызывает у тебя сомнение?

— Именно так, — совершенно серьезно кивнул купец.

— Странная логика, — пожал я плечами. — Ну, пусть так… Не стану вникать в причину. Просто как вариант. Ангелы в данный момент заняты, да и кровь проливать не любят, поэтому — переложили миссию спасения раба Божьего Круглея от супостатов на мои плечи. Подходящее объяснение?

— Шутишь…

— Почему? Очень даже дальновидно с их стороны. Помогу — им зачтется. Не справлюсь, провалю задание — что с варвара взять.

— Шутишь, — увереннее кивнул купец. — Ох, парень, знал бы ты куда лезешь, может, поостерегся бы.

— Круглей, хочешь начистоту? — мне потихоньку начинала надоедать это жонглирование намеками.

— Еще как!

— Мне до одного места все ваши тайны…

Для наглядности я приподнялся и похлопал себя по ягодицам, указывая: какое конкретно место я имею в виду.

Купец слегка покраснел.

— Но мне понравилась твоя племянница, и я сейчас очень зол на тех ублюдков, которые решили, что могут безнаказанно похищать девиц. И если я о чем-либо тебя расспрашиваю, так это только для того, чтоб понять: где искать Чичку, и с кем придется иметь дело.

— Это как раз самое простое, Степан. Могу поставить золотой против гроша, что моя племянница сейчас в замке барона Шварцрегена. А замок этот перед нами. Всего в одном переходе. Или — четыре часа пешему путнику.

* * *

От ущербного на три четверти месяца было не слишком много толку, зато зависший прямо над головой Млечный Путь вполне достаточно освещал дорогу. Впрочем, там и освещать-то нечего. Если идти строго посредине колеи, то и не наткнешься ни на что, и придешь куда надо.

Прямо как в старом анекдоте. Спорят американец, немец и русский о том, где самые лучшие дороги. Американец, естественно, свой хайвэй нахваливает. Мол, сядешь за руль, разгонишься до 200 км и летишь никуда не сворачивая, от города до города. Так только, время от времени одним пальчиком руль поправляешь. Немец — автобаны нахваливает, не отстает. А русский им отвечает. «Фигня все это. Вот я… Сажусь за руль Газ-66, выезжаю на главную дорогу, разгоняюсь, втыкаю третью передачу, прижимаю педаль газа кирпичом, а сам перелезаю в кузов и дрыхну, пока не приеду куда надо». Американец удивляется: «А как же повороты, перекрестки?» «Сама свернет», — отвечает русский. «Автопилот?» — догадывается немец. «Колея, — отвечает русский. — Куда машина с нее нафиг денется?»

Всплывший в памяти анекдот вызвал такой острый приступ ностальгии, что аж в животе заурчало. Или это от голода? А чего, я когда ел в последний раз? Ого! Вчера в обед. Перед тем как Круглей из Гати уехал, а я искать следы Чички остался. А от предложенного обозниками ужина отказался. Типа некогда рассиживаться, спешить надо. А купец, кстати, мог и настоять. Так нет же, молчал, словно рыба об лед.

Ладно, закрыли тему. Этот извечный российский вопрос: «Кто виноват?» — может в такие дебри завернуть, что никакая колея мозги на главной дороге не удержит.

Чтоб перебить ненужные воспоминания о доме, будущем… а также мысли о еде, я сунул в рот кусок вяленого мяса еще из запасов Мары и стал прокручивать в голове последний наш разговор с купцом.

— Так близко? — непроизвольно переспросил я, услышав о том, где находится баронский замок.

— Мог бы и сам догадаться, — пожал плечами Круглей. — Ты же после того как обнаружил Переход в подвале звонницы и понял, что путем похитителей пройти не удастся, вслед за нами бросился? Верно?

— Не совсем. Сначала к Носачу зашел. Предупредил, что передумал. Что беспокоюсь о вас, что не смогу усидеть… В общем, он понял. Правда, пришлось пообещать, что на обратном пути обязательно загляну и хотя бы перезимую у них, а не в Белозерье.

— Да? — вздел брови купец. — А почему тогда ты пешком?

— А как?

— Я же Носачу коня Чички для тебя оставил. Так и сказал: отдашь Степану, когда из Гати уходить будет. А он как бы позабыл, значит… Вот хомяк…

— Да ладно. Я все равно к коням не приучен. И они меня не больно жалуют… Лучше скажи, что делать намерен? Другая дорога, которая замок фон Шварцрегена стороной обходит, есть?

— Есть, — кивнул Круглей. — Да не про нашу честь.

— Почему? Ты что, собираешься сам к нему в зубы лезть?

— Приходится.

— Но это же глупо!

— Как поглядеть.

— Да хоть через как!.. Барон прибьет вас и не поморщится.

— Ошибаешься, Степан. Вот скажи мне, как ты думаешь: почему я отправился в путь всего лишь с десятком охранников? Ведь у любого князя, графа, барона — по чьим землям обозу идти придется — только в дружине не меньше сотни воинов. Никак не отбиться. Верно?

— Договор?

— Хорошо соображаешь для варвара… — Круглей удивленно повел подбородком. — Именно договор. Но не со мной лично, а с Гильдией. А уж у нее хватит и людей, и средств, чтобы, не приведи Создатель, случись беда — выяснить: что именно произошло и кто в этом виновен.

— Допустим. И что дальше? Что Гильдия нарушившему договор барону сделает? Войну объявит?

— Нет. Просто в один день в землях клятвопреступника перестанут что-либо покупать и продавать. Как думаешь, долго после этого в его землях останется хоть кто-то из мастерового люда? Да и крестьян…

— Как-то я об этом не подумал. То есть ты уверен, что в замке барона вам ничего не угрожает? Подожди… А как же все эти нападения, похищение девушки?

— Во-первых, пока неясно, насколько самому барону обстоятельства этого дела известны. Может, дружинники сами за его спиной резвятся? Дуреют от скуки. Понравилась девка, вот и умыкнули с пьяных глаз. А когда протрезвели — испугались. И решили следы замести.

— Ага. Убить всех — куда меньшее зло, чем похищение девицы.

— Ну а что ты хочешь от ратников? Они ж ничему более не обучены. Вот и пошли проторенной дорогой. Исчезнет купец — некому и племянницу его искать будет.

— Сурово, — мотнул я головой.

Впрочем, чему я удивляюсь? Вожди народов и те считали, что коль нет человека, то нет и проблемы. Правда, в этом случае — и Чичку совсем незавидная участь ждет. Круглей, похоже, тоже так считал.

— Да. И я даже не знаю — радоваться этому или печалиться? Потому что если дружинники сами по себе шалят, то это хорошо для дела, но — приговор для Чички. А если наоборот — то племяшке моей пока ничего не угрожает, зато это значит, что барону ведома наша тайна.

— И?

— Остается надеяться, что имеется еще третья причина, пока мне неизвестная.

— Глупо.

— Я знаю, Степан. Но утопающий хватается и за соломинку, — кивнул Круглей. — В любом случае сворачивать нельзя. Если барон не знает, что творят его люди — обозу ничего не угрожает. Если знает — вряд ли прикончит нас прямо у себя в замке. Помня, что Гильдия обязательно учинит дознание. Тем более — это я о том случае, если все происходит по приказу барона — он не подозревает, что мы узнали его людей и в похитителях, и в нападавших разбойниках. А вот если мы попытаемся обойти замок стороной — фон Шварцреген сразу поймет, что раскрыт. И тогда у него уже не будет иного выбора, как только убить всех свидетелей, а обоз разграбить.

— М-да, попала лапа в колесо — визжи собака, но беги… — вытер я лицо ладонью. — Кое-что мне прояснилось, но участь Чички от этого не улучшилась ни на золотник. Находится девушка в руках барона или только его людей — медом ее точно не потчуют.

— Вообще-то, если барон хочет обменять девушку на то, что ему нужно, а он считает, что это «что-то» есть у меня — вряд ли Чичке причинят вред. Но только до тех пор, пока обмен не состоится…

— Понятно… — я встал на ноги и пару раз присел, разминая затекшие конечности. — Это мы уже обговаривали. Четыре часа для пешего хода, говоришь?

— Ты что удумал? — Круглей тоже вскочил с земли.

— Ничего особенного, — пожал я плечами. — Люблю ночные прогулки. Солнце не печет, слепень не донимает. Комаров — и тех нет… В общем, пошел я, купец. Свидимся завтра.

Круглей приступил ближе и ухватил меня за руки. Какое-то время сжимал их молча и глядя мне в глаза. Потом отступил, осенил крестным знамением и чуть дрожащим голосом произнес:

— Пусть благословит тебя Создатель…

— Эй, гость, — попытался я снизить накал торжественности. — Ты что, забыл? Я же исполняющий обязанности ангела? Ясен пень, что благословение уже получено авансом и оптом.

Не знаю, что из произнесенного скороговоркой понял купец, но он как-то странно на меня посмотрел и сказал с заметным удивлением:

— А ты подрос, Степан… Заметно подрос…

Глава вторая

Наверно, первая повозка, прокладывающая эту дорогу, брела сама по себе, пока возница крепко спал. Во всяком случае, если судить по звездам, петляла она изрядно, а всем остальным и в голову не пришло спрямить путь. А зачем? Куда торопиться? Днем позже, днем раньше… Так что за то время, пока просека вывела меня на опушку, эти самые звезды несколько раз пытались зайти мне за спину. Вертлявые попались… А когда лес закончился, они и вовсе сгинули… Скромно уступив небо розовой заре.

С добрым утром, значит. А петухи чего не орут? Или у них свой график?

М-да, от многих благ цивилизации человек, попав в экстремальные условия, отвыкает достаточно быстро, а вот без часов трудно. Несмотря на то что определение точного времени скорее привычка, чем насущная потребность. Если ты не торопишься ни на поезд, ни на самолет, ни к любимому сериалу, то какая разница: седьмой час или половина восьмого? Да хоть пятнадцать минут девятого… Как говаривал кто-то в каком-то фильме: «Нонче на дысь не перепутаю». И зиму с летом тоже. Примечание мое…

Не выходя на открытое пространство, я взобрался на дерево и уже оттуда стал оценивать открывшиеся виды на окрестные достопримечательности.

Замок Черного Дождя,[38] прямо скажем, не впечатлял. То есть совсем не впечатлял. Западная Гать и та смотрелась более представительно. Впрочем, наверно, так и должно быть? В городах, даже самых маленьких, и народу разночинного проживает больше, и у них там не только дома, но и всякие разные пекарни, цирюльни, мастерские, заезжие дворы, склады, присутственные места и конечно же — торговые площади или хотя бы лавки. Церковь еще… В общем, хватает сооружений, поэтому любой завоеватель в первую очередь должен захватить почту, вокзал и телеграф…

А в замке? Раз-два и обчелся… Не хутор, понятное дело, но и не заблудишься, если что.

Снаружи ров, потом широкие земляные валы (чтоб выкопанную землю далеко не возить), изнутри наверняка приспособленные под склады и прочие хозяйственные помещения. Поверху — частокол. На углах крытые площадки. Кстати, не пустуют. Даже отсюда мне видны головы стражников. Да и по галерее над массивными вратами тоже часовой прохаживается. Бдит, зараза…

А внутри фортификационного кольца жилище самого феодала. Оно же — донжон.[39] Торчит прямо посреди двора. Каменный столб, габаритами с отдельно взятый четырехквартирный подъезд хрущевской пятиэтажки. Этажа на два возвышается над стенами, а плоская крыша с зубцами отличное место для стрелков.

И все это великолепие разместилось на поляне размером примерно с футбольное поле в длину и раза в полтора шире. Ну и вокруг рва все зачищено от растительности еще метров на триста. Одним словом, незаметно подойти невозможно. Тем более днем. Впрочем, я же не лазутчик, собирающий сведения для наступающей армии. Мне всего лишь нужно попасть внутрь. Совершенно открыто и почти под собственным именем.

Так что на дерево я влез больше из любопытства, чем по нужде. О! Каламбурчик получился. Но, коль уж потратил силы, то и посидеть можно. Дождусь смены караула, а там и заявлюсь. Утром спросонья редко у кого бывает хорошее настроение. По себе знаю… Особенно у стражников. Так зачем нарываться? Подожду часика два, пока солнышко пригреет и у народа некое благодушие образуется, тогда и покажусь.

Опасаться мне нечего. Варвар — он и в Африке варвар. Как говорится, при деньгах и в связях, порочащих его, не замечен. Ну а если пан Лешек затаил зло за выбитый зуб, то вряд ли станет хвастать этим перед остальными. Хватать и пытать меня не за что. Ну оказался не вовремя и не в том месте и помог купцу от разбойников Пырея отбиться, и что? Кто бы поступил иначе? На то оно и вознаграждение, чтобы всякому интересно было.

Кстати, когда Круглей с Озаром меня уже не видели и считали, что я ничего не услышу, то обменялись очень примечательными фразами.

— Я вот что подумал, хозяин, — сказал тогда старшой. — Если Степан еще хоть раз поможет нам от разбойников отбиться, то обоз уже не твой, а его будет.

— Это ты о чем? — видимо, не сразу сообразил купец.

— Теперь уже и о второй трети, причитающейся ему как вознаграждение…

Так что алиби у меня железное. Можно идти сдаваться с открытым забралом.

* * *

Когда проснулся, солнце уже поднялось почти в зенит. Ворота в замок оказались открытыми, а на мосту бездельничало трое воинов.

Доспехи у стражников хоть и сверкали на солнце надраенными металлическими частями, были так себе. Обычные стеганые куртки с тонкой пластиной нагрудников, прикрывающих область сердца. А из вооружения — открытые шишаки и толстые копья с непривычно широкими и длинными наконечниками.

С дисциплиной дело, похоже, обстояло тоже неважно, поскольку стражники сидели прямо на перилах. И лишь один из тройки стоял, опираясь на копье.

Я подгадал и со временем, и с настроением ратников.

Вид одинокого путника не обеспокоил стражей, озабоченных главной тревогой всех караульных: запоздает смена или придет вовремя? А еще — в каком настроении пребывает десятник? Поскольку от этого зависит: отпустят их отдыхать или найдут занятие поинтереснее. С точки зрения командира.

Сидевшие воины, мельком оглядев меня, с нескрываемым безразличием уставились каждый в свою сторону, предоставляя право и обязанность вести разговор старшему караула.

— Желаю здравствовать! — поздоровался я учтиво.

— И тебе того же, — не менее дружелюбно ответил стражник. — Куда и откуда путь держишь?

— Оттуда, — я махнул рукой в направлении Западной Гати, поскольку в первой части вопрос был чисто риторическим. Дорога сюда вела одна.

— Хочешь сказать, что в Западной Гати такой молодец вырос? — удивился стражник. — Невероятно… А ведь всего лет пять меня дома не было.

— Ну ты и скажешь, Глень, — заржал добродушно один из его товарищей. — Пять лет, го-го-го! Да ты как узнал, что Верейка в тяжести, так и носа туда больше не показывал. Может, это твой сынишка в гости пожаловал? А, парень? Твою матушку случайно не Верея зовут?

Угу, парни скучают и жаждут развлечения. Отчего бы и не поучаствовать?

— Даже если б мою почтенную матушку и в самом деле звали так, я бы в этом не признался. Не хочу, чтобы мой отец, — я подмигнул веселящимся воинам, — решил, будто я за деньгами пожаловал. Из замка-то сбежать ему труднее будет…

— Га-га-га! Го-го-го! — от всей души веселились стражники.

Даже Глень улыбнулся. Причем совершенно незлобиво.

— Молодец, парень! Вот сказанул! Го-го-го!

Подождав, пока смех утихнет, я вежливо поинтересовался:

— Я впервые в ваших местах, не подскажете, что мне дальше делать?

— У «отца» поспрашивай, — продолжил немудреную шутку один из стражников. — Может, ты в него удался и тоже от чьей-то распухшей талии сбежать решил? — И они опять зашлись хохотом, вполголоса рассказывая какую-то свою историю.

— Подходи ближе, «сынок», — махнул на них рукой Глень. Был он и в самом деле мужчиной в летах, и вполне мог претендовать на роль моего родителя. — А на этих не обращай внимания. С детства в темя ушибленные. Как величать?

— Степаном…

— Гм, знатное имя, — покрутил головой тот. — Видно, не простую судьбу для тебя матушка у Господа выпросила. Да только когда еще это сбудется. Не-а, не годится. Задразнят… А всем и каждому морду бить станешь — барон смутьянов не любит. Вмиг из замка взашей вытурят. И оглянуться не успеешь. Выбирай что-то попроще.

— Кузьма годится? — брякнул я первое, что на ум пришло, поскольку не понял, что не так в моем имени. Но отложил расспросы на потом. Если будет время. В конце концов, я не на ПМЖ сюда собрался.

— Наверняка, — согласился Глень. — А сам-то чем думал заняться?

— На службу хочу поступить, — я умышленно не уточнил о какой именно службе идет речь. Но ратник, похоже, понимал это слово только в одном значении.

— Это правильно, — одобрил. — Парень ты крепкий. Даже при оружии. Думаю, барон тебя возьмет. Если капитану понравиться сумеешь. Жалованье не шибко большое, но на степенную жизнь хватит. Тем более кормят и за ночлег платить не надо. Двигай прямиком в казармы. Спрашивай капитана. Вообще-то Фридрих обычно в это время дрыхнет, чтобы потом ночью гонять наемников и караулы проверять, но, может, и застанешь на ногах. Если не повезет — ступай в харчевню, что у северной стены, подкрепись и жди вечера. Как темнеть начнет, капитан осмотр новобранцев у казармы устраивает. Там его и найдешь. Да, — вспомнил вдруг. — Пошлину оплатить есть чем?

— А сколько?

— С пешего путника и без поклажи — медный грошик… А, — махнул рукой, — заплатишь, когда на службу поступишь. Считай от отца помощь… — промолвил неожиданно серьезно Глень. — Может, и моему сыну кто… Ну ступай, Кузьма. Еще увидимся. Крепость не город, тут не заблудишься.

* * *

Глень угадал. Сиеста[40] у капитана уже наступила. А значит, у меня образовалось свободное время, которое я мог провести с пользой для общего дела. В смысле — смотреть, слушать и запоминать любую информацию, способную указать, где похитители держат Чичку. И в этом плане второй совет стражника тоже был вполне кстати. Я о харчевне.

Конечно, веселящуюся толпу бездельников и повес застать там я не надеялся, но и увидеть пустые столы тоже. Да, замок[41] не город — но и не крепость[42] с казарменными порядками. Тут и свободные от службы ратники могли коротать время за кружкой пива. Или из прислуги кому-то захотелось хоть на время почувствовать себя господином. Пусть на кухне барона и за его столом все бесплатно, но ведь это (по существу, а не по форме) объедки, как для псов. А в харчевне, если можешь заплатить, ты уже не слуга, а уважаемый гость.

Да и кто-нибудь из рыцарей или оруженосцев, которым показался слишком длительным перерыв между завтраком и обедом, мог завернуть на аромат жарящегося мяса.

Так что харчевня «Веселый Свин», в которой я решил скоротать время, а если повезет, то и с пользой провести время до вечера, не пустовала.

Кстати, более бестолковое название и придумать сложно. Я, к примеру, не знаю причины, по которой поросенок должен веселиться в харчевне. Если только Свин — не имя ее владельца. Или, может, в названии зашифрован намек на перспективы «всяк сюда входящий»?

Прежде чем прибиться к какой-нибудь компании, я присел за отдельный стол и, заказав себе пива и мясную поджарку, стал оглядываться по сторонам, пытаясь по внешнему виду и поведению посетителей составить общее мнение об обитателях замка. Но ничего особенного не подметил.

Люди как люди. Кто-то расселся вольготно, с явным намерением не покидать харчевню на своих двоих, кто-то поспешно прихлебывал из кружки, постоянно косясь с опаской на двери и окна. Кто-то вел степенные разговоры, а кто-то хохотал и заигрывал с улыбчивой служанкой. Одеты все примерно одинаково — не броско, но добротно. Не шикуют, но и не бедствуют…

— Слава Творцу единому, сын мой! И да будут благословенны на веки веков его руки, дающие все блага этого мира… — произнес кто-то рядом приторно-слащавым голосом и обдавая меня плотным сивушным перегаром.

«Что-то везет мне сегодня на попытки усыновления…»

За мой стол бесцеремонно усаживался толстый, как боров, мужик в коричневом монашеском балахоне с капюшоном, при этом — совершенно недвусмысленно заглядывая в мою кружку.

— Думаю, — ответил я чуть раздраженно, поддерживая легенду очень дикого варвара, — если бы мой отец увидел, кто претендует занять его место, тебя уже соскребали бы со стены.

— Чужеземец? — удивился коричневый толстяк и нахраписто поинтересовался: — Почему ты не возносишь ответную хвалу щедрости Творца?

— Извини, толстяк, — изображая лицом предел терпения, я ответил с максимально допустимой вежливостью. — Я уверен, что твой Творец достоин поклонения и может свершить все, чего ты ожидаешь, но я у него ничего не просил. Поэтому и благодарить не собираюсь.

— Несчастный! — запричитал на всю харчевню надоедливый собеседник, так и не удосужившись назвать себя. — Ты не веруешь в Творца?

В мои планы не входило привлекать к себе лишнего внимания, но и роль варвара надо было доиграть до конца. Критика зрителей, подметивших фальшь, могла стать чересчур конструктивной.

— Как я могу верить в то, чего ни разу в жизни не видел. Ни я сам, ни мои родители…

— О, бедная заблудшая овечка! — опять вскричал, вздевая к потолку руки, толстяк. — Неужели не ведомо тебе, что в небесах непрерывно идет борьба Добра и Зла. Что даже в эту минуту за левым плечом лукавый бес строит козни, пытаясь своротить тебя с праведного пути и заполучить на службу Злу. А справа — огненнокрылый ангел-хранитель прикладывает всяческие усилия, дабы уберечь от подобной судьбы!

Я демонстративно скосил глаза влево, потом вправо, после чего уставился на собеседника.

— И все это они проделывают непрерывно?

— Конечно! — с пафосом в голосе подтвердил толстяк. — Денно и нощно! Ведь силы Зла готовы на все, лишь бы заполучить твою бессмертную душу. А Творец оберегает тебя…

— А мое мнение в этом споре кого-то интересует?

— Ничтожный червь! — опять завопил явно больной на голову толстяк. — Да разве твое мнение что-то значит в сравнении с небесным правом?! Покайся, пока не поздно, и приди в лоно святой церкви!

Все сидящие внутри харчевни давно и с интересом присматривались к происходящему.

Гм, какую же линию поведения избрать? Извиниться и спустить дело на тормозах, или буреть дальше? Впрочем, а с чего я решил, будто у меня есть выбор? Шалишь, брат Степан, опять отсебятину понес! Ты же варвар из далеких и снежных Карпат. Какой Творец?! Мы же там этому… как его, о — Перуну поклоняемся. Так что монах пошел нафиг, иначе влипнешь. И поскольку, по легенде, я ничего о церковниках не ведаю, то просто обязан решить, что меня разводят.

Делая вид, что едва сдерживаюсь, чтоб не смазать толстого по роже, я сгреб его за грудки, притянул к себе и очень рассудительно произнес:

— Тогда я не буду мешать этим бойцам получать удовольствие, как равно и вам, мой громогласный друг, а удалюсь за другой столик, дабы спокойно, в одиночестве поразмыслить над истиной, которой вы так любезно осветили мой дальнейший жизненный путь…

После чего я отпустил монаха, поднялся и перенес свою тарелку и кружку подальше от покрасневшего и онемевшего от возмущения толстяка.

Сдержанный смешок, прокатившийся по харчевне, стал наградой за удачное решение проблемы. А «коричневый» — еще с минуту недовольно поворчав, неуклюже выбрался из-за стола и вышел вон.

Как только дверь за ним с треском захлопнулась, ко мне подошел хозяин заведения.

— Смело, — произнес он то ли одобрительно, то ли осуждающе. — Но, если не хочешь иметь дело со стражниками, советую поскорее закончить трапезу. Брат Козелиус вряд ли настолько умен и трезв, чтобы суметь объяснить, кого надо схватить, но указать пальцем у него мозгов хватит. И еще один совет. Прими его от человека старшего годами… Не стоит разглагольствовать о Творце с незнакомыми людьми, и особенно — с подвыпившими священнослужителями. Может, там — откуда ты родом, это в обычаях, но в замке барона фон Шварцрегена подобная беседа может стоить не только свободы, но и головы.

— Благодарю, — кивнул я. — Сколько с меня за обед?

— Будем считать, что ты расплатился великолепным представлением. Теперь ко мне многие станут заглядывать просто из любопытства, чтоб послушать эту историю от очевидцев. Так что внакладе не останусь.

— Хорошо, — не стал я спорить, поднимаясь из-за стола. — Еще раз спасибо… И за предупреждение, и за обед.

Похоже, я могу путешествовать даже без гроша в кармане… Все так и норовят не брать с меня денег. Интересно, это такой бонус от судьбы или — ненавязчивая предоплата за будущие каверзы?

* * *

Как уроженец толерантного, политкорректного и, не побоюсь этого слова, демократического общества, я, в общем-то, и не задумался, когда меня без особых разговоров и расспросов (шутейный треп не в счет) пропустили в замок. А что в этом странного? Ну восхотелось праздношатающемуся туристу посмотреть изнутри на всякие там машикули,[43] дыры-убийцы[44] и прочие подлянки, приготовленные для врага, так почему бы и нет? Будьте любезны предоставить. И гида-экскурсовода не помешало бы приставить, чтоб все подробно объяснил и карту-схему за умеренную плату втюхал. Бред? Еще какой! Но это если все время помнить, где находишься. А я вроде осознаю ситуацию… в частности, а вот в целом — нет-нет, да и выпадаю из образа.

Хорошо причины такого гостеприимства и благодушия объяснялись не расставленными силками. В воздухе пахло сражением, и в замке фон Шварцрегена происходил банальный набор рекрутов. А потому впускали всех, кто имел желание пополнить ряды кнехтов[45] баронского войска.

Повезло, одним словом. Мог ведь и влипнуть… Потому как фразу «Чужие здесь не ходят», если есть желание дожить до почтенных седин, в Средневековье надо помнить вернее, чем «Отче наш» и таблицу умножения, вместе взятые.

В общем, запомнили, на ус намотали и проехали. Повезло пока, а и ладно…

Так что я спокойно бродил себе замковым подворьем, ничем кроме роста не выделяясь среди нескольких десятков крестьянских парней и мужчин, решивших сменить судьбу землепашца на хоть и рисковую, но куда более прибыльную стезю наемника. Не уверен, но слышал краем уха… точнее — читал уголком глаза, что ландскнехты получали в месяц больше, чем крестьянин мог заработать за год… Бродил и ротозейничал. Пока не проснулся капитан компании…

Фридрих по кличке Рыжий Лис, больше похожий на голодного добермана, зло ворча что-то невнятное, вышагивал вокруг сбившейся в кучу гурьбы новобранцев, ибо назвать строем это скопище баранов даже у меня не поворачивался язык. Время от времени капитан бросал яростные взгляды в сторону вытянувшейся в струнку и стоящей ровно, как по нитке, шеренге ветеранов компании. Поскольку едва слышный смешок, раздававшийся с их стороны, капитану ландскнехтов явно не чудился.

— Ну что, калеки? Решили, что пришло ваше время подыхать?.. — капитан наконец-то остановился и развернулся лицом к нам. Был он и в самом деле огненно-рыжий — от макушки и до густой бороды, небрежно подрезанной примерно на три пальца ниже подбородка.

— Это почему же? — клюнул на нехитрую уловку один из парней. Ростом пониже меня на полголовы, но в плечах шире. Чуть сутулый, с длинными руками, достающими кистями до колен, он вообще больше напоминал орангутанга, чем человека. Кстати, тоже рыжий. Только с голым подбородком.

— Да потому, что вы в своей жизни ничего кроме навоза не видели. И управляться умеете только с лопатой и вилами. А если вам дать меч или копье, так вы — либо сами зарежетесь, либо товарищей покалечите. Понятно, ублюдок навозный?

Вообще-то приходилось слышать, что рыжие очень вспыльчивы, но такого бешенства я не ожидал.

Парень не просто вышел, он, можно сказать, выпрыгнул из гурьбы.

— Да я тебя голыми руками задавлю, урод… рыжий.

— Гм, а что? Можно и попробовать… — оглянулся капитан на ландскнехтов, оживившихся в предвкушении представления. Наверняка нечто подобное повторялось при каждом наборе, и ветераны уже заключали пари на то, сколько новичок продержится против их Лиса.

Капитан снял перевязь с мечом и протянул не глядя назад, уверенный, что кто-нибудь из наемников подхватит оружие командира.

— Давненько я не размахивал кулаками, — продолжил Фридрих, словно пребывая в некоторой задумчивости. — Как в прошлом месяце разнесли харчевню, так больше и не приходилось. Что скажешь, парень? Ты еще не передумал начистить мне харю?

Тот, видимо, как быстро загорался, так не менее быстро и потухал. Поэтому лишь упрямо нагнул шею, но смолчал. А может, сообразил, что начинать службу с драки с командиром не самый удачный вариант.

— Поумнел, что ли? — догадался тот. — Осторожный? Хуже, чем герой, но тоже хорошо… Есть шанс, что в первом же бою не погибнешь. Ладно, прощаю… И все-таки, коль я уже настроился размять кости, может, кто-нибудь решится? Битому выделю лишнюю кружку пива к ужину, а тому, кто меня уложить сможет — лишний шиллинг в месяц к жалованью прибавлю.

Услышав о награде, крестьяне ожили. Но тут же, видимо, и врожденная деревенская сметливость сработала. Никто деньги просто так не предлагает. И если капитан столь щедр — значит, уверен, что раскошеливаться не придется. Он же не только к новобранцам обращался, а никто из ветеранов даже с места не стронулся.

— Ну так что? Неужто во всем стаде нет ни одного мужчины? — продолжал насмехаться капитан. — Да… не ожидал. Может, сказать господину барону, чтоб гнал вас всех отсюда поганой метлой?

Я сунулся вперед даже чуть раньше, чем окончательно сформировалась мысль, как это можно использовать для дела. Мелькнуло что-то о застолье, используя которое, если подойти с умом, очень многое удастся разузнать такого, что сам и за год не высмотришь.

— О! — воодушевленно воскликнул капитан. — А вот и герой!

Продолжая размышлять над тем, правильно ли поступаю — я только плечами пожал.

— Ладно, не бойся… — по-своему расценил молчаливость очередного деревенского увальня Рыжий Лис. — Калечить не буду. Барон не одобряет. Умоешься кровью или упадешь на землю — поединок закончен. Понял?

— Да.

— Готов?

— Да…

Я еще отвечал, когда капитан, словно распрямившаяся пружина, прыгнул вперед и… попытался пнуть меня в голеностоп. Едва-едва успел отработать ногами назад. Соответственно, подготовленный заранее апперкот, рассчитанный на то, что я охну от боли и непроизвольно подамся вперед, чтобы глянуть на место удара, просвистел впустую.

Фига себе! Я тут на классический бокс настраиваюсь, а немец-перец-колбаса лягаться удумал! Хотя все верно. Откуда им тут о джентльменских правилах мордобоя знать? Вот и дерутся, кто как горазд. Ладно, я тоже не только кулаками работать умею. Приходилось и в соревнованиях по кик-боксингу честь мундира универа защищать.

Отшагнув еще назад, я без затей провел банальный фронт-кик[46] движущемуся на меня капитану, целясь при этом в живот. Даже без фиксации энергии, суммы сложения масс хватило, чтоб тот икнул, выпучил глаза и попятился. А чего он хотел? Кафтан не кираса и даже не стеганый поддоспешник.[47]

Но чтобы стать капитаном ландскнехтов мало уметь грозно надувать щеки, громко кричать или родиться с фамилией начинающейся на «фон».

Фридрих отошел от удара очень быстро. Я, правда, и бил не на поражение, но все же — приложился от души. Похоже, у воина имелся очень недурственный пресс. И первый ошеломляющий эффект получился больше от неожиданности, чем от удара. Не ожидал Лис, что крестьянин найдет чем ответить на его атаку.

— Х-ха, — выдохнул он. — Знатный удар. Видимо, ты у себя дома за лошадьми ухаживал? У них подсмотрел?

— Нет, я больше зайцев любил дразнить… — если перебранка входит в ритуал, надо соответствовать. — Они тоже забавно ногами дрыгают.

Смешок прокатился по рядам наемников негромкий, но отчетливый.

— Тоже верно. Тогда не будем уподобляться длинноухим. Проверим, умеешь ли ты так же хорошо пользоваться руками.

Руками так руками. Только не обижайся, сам напросился…

— Не стоит, капитан! — Неожиданно прозвучавший голос явно принадлежал человеку, который привык повелевать. Потому как сказано было таким тоном, что и мысли ослушаться ни у кого не возникло. Даже у меня.

Понимая, что бой закончен, я оглянулся и, приподняв голову, встретился взглядом с мужчиной в богатой одежде и с толстой серебряной цепью на шее, поверх расшитого золотым позументом кафтана. Мужчина стоял на верхней площадке ступеней, ведущих в донжон, и держался так надменно, как может позволить себе только хозяин.

— Я так понимаю, это тот самый варвар, о котором ты мне рассказывал? — повернул он голову вправо.

— Он самый, господин барон.

А вот этот голос, несмотря на пикантную шепелявость, как и его обладатель, мне были уже хорошо знакомы, — поскольку принадлежали небезызвестному пану Лешеку Пшеновицкому.

Смешно, но в этот момент я подумал не о грядущих неприятностях, а о том — что слишком много рыжих развелось на одном, отдельно взятом гектаре… Впрочем, кажется, именно эта масть как раз больше всего присуща натуральным германцам.

Глава третья

— Мы еще не закончили, — проворчал Рыжий Лис негромко, так чтоб расслышать его мог только я. — Стой на месте…

Потом, нарочно задевая плечом, шагнул мимо меня к донжону.

— Прошу прощения, господин барон, — капитан отвесил почтительный поклон, остановившись перед ступенями и не поднимаясь вверх, — но позвольте узнать, почему вы остановили поединок? У вас свои планы на этого парня? Не хотите, чтоб я его покалечил?

Фон Шварцреген неторопливо спустился на несколько ступеней ниже. Пан Лешек и еще с десяток человек свиты последовали за ним.

— Фридрих, мне плевать не только на этого варвара, но и вообще на всех кнехтов твоей компании… — прорычал барон. Его слова, наверно, предназначались только для Лиса, но рыцарь попросту не умел говорить тихо. — Хоть подотрись ими… Но я не хочу, чтобы капитан наемников оказался битым на глазах своих людей. Тебе вскоре предстоит вести их в бой. И вряд ли это получится, если их командира ткнут мордой в землю. А ты — хороший, умелый воин, и у меня нет ни времени, ни желания искать другого капитана.

— Спасибо, господин барон… — чуть недоуменно пробормотал Лис. — Только я не понял, кто меня… это, ткнет?

— Посмотри на него, — барон небрежно повел головой в сторону пана Лешека. — Нравится?

Посмотреть и в самом деле стоило. Разноцветные следы мордобития так удачно легли на последствия продолжительного застолья, что глядеть на лицо ляха без сострадания не смогла бы даже статуя Командора.

— Добротная работа, — оценил Рыжий Лис. — Пан с быком бодался? Или к лошади с дурными намерениями подбирался?

Рыжеусый Лешек дернулся от столь неуважительного, даже — оскорбительного обращения, но барон остановил его порыв, всего лишь прикоснувшись кончиками пальцев к локтю задиры.

— Не угадал, Лис. Не далее как позавчера пан Лешек сошелся на кулачках вот с этим самым варваром.

— Да? — неподдельно удивился Фридрих. — Странно. Как я мог пропустить такое зрелище?

— Поединок случился в Западной Гати.

— А-а… — капитан еще раз оценивающе посмотрел на Лешека, потом оглянулся на меня. — То-то я их вместе с друзьями пару дней не видел. И все же, господин барон, я не совсем понимаю, какое это отношение имеет ко мне?

Капитан не был глуп, иначе вряд ли смог бы держать в повиновении целую роту головорезов. А потому решил не переть на рожон. Лишний недоброжелатель в свите господина никому не нужен.

— Пан Лешек всего лишь вышел не на свое поле… — И, видя недопонимание на лице фон Шварцрегена, объяснил: — Не дворянское дело кулаками размахивать. Еще бы на дубинках силой померялись. Зато, я уверен, сойдись они в поединке на мечах, то сейчас не вашего вассала, а этого варвара украшали бы свежие шрамы. Если б вообще живой остался. Вы знаете, мы не слишком дружны, но — фехтовать лях умеет. Врать не стану…

В благодарность за такой отзыв пан Лешек даже «ляха» проглотил. Как и все прежние намеки и нелестные сравнения.

— А я из простолюдинов, — продолжал тем временем Рыжий Лис. — Так что, с вашего позволения, хочу продолжить обучение.

Барон призадумался.

— Ну что ж. Здраво рассуждая… Тебе виднее. Но, поскольку мы уже наслышаны о возможностях этого варвара…

— Степан!

Мой голос прозвучал так неожиданно, что с минуту на замковой площади было слышно только жужжание мух.

— Что?.. — первым опомнился фон Шварцреген.

— Степаном меня нарекли, говорю… — повторил я, произведя одновременно движение головой, больше похожее на то, как лошади отмахиваются от лезущих в морду мух, чем на поклон. И только после этого вспомнил, что по легенде должен именоваться Кузьмой.

А, да ну их. Все равно, раньше или позже, кто-нибудь заметил бы волочащийся за мною парашют.[48]

— Варвар, — пожал плечами капитан наемников.

— Да, — кивнул барон. — Ладно, Фридрих, можешь продолжать обучение. Только постарайся, чтоб этот жеребец тебя не сбросил. Огорчусь… А чтоб поединок был интереснее, победитель получит от меня золотой дублон.

Услышав о столь невероятной награде, зашевелились и новобранцы, и ветераны. Такая добыча стоила риска. И многие уже пожалели, что не решились испытать судьбу.

— Нет…

Надо завязывать с односложными репликами, а то барона, да и всю его свиту скоро кондратий хватит.

— Отказываешься от поединка? — скаля в ухмылке белые, как у зверя, зубы, переспросил Рыжий. — Струсил, что ли?

— Воин, что сражается только ради денег, подобен борову, которого откармливают на убой… — Я тоже умею говорить громко, если надо.

Площадь зашумела, словно морской прибой в преддверии шторма.

Еще бы. Кроме полутора десятков рыцарей из дворян, тут собралось больше сотни ландскнехтов. То есть именно тех, кто выбрал ратный путь исключительно из-за вознаграждения. Некоторые даже вперед подались, сжимая руки на оголовьях мечей или рукоятках ножей.

— Ты!.. — Ухмылка исчезла с лица капитана, оставив один оскал. — Ты…

— А как же слава?! — продолжал я тем временем, делая вид, что ничего не замечаю и не понимаю. — Отец меня всегда учил, что награда нужна для того, чтоб угостить товарищей, когда они придут чествовать твой подвиг. А для того, чтоб заработать на кружку пива только себе, нет нужды становиться воином.

Произнесенная мною речь наверняка была слишком сложной для кнехтов, но барон оценил ее должным образом.

— Гм, а парень хорошо сказал… — проворчал фон Шварцреген вроде и негромко, но вмиг перекрыв весь гомон на площади. — Степан, ты сказал, тебя зовут?

— Да, господин барон.

— Так чего же ты хочешь, Степан? В чем видишь славу?

— Проигравший поединок понесет победителя в харчевню на своей спине. Чтобы всем было понятно — кто оказался сверху.

— Смешно… — хмыкнул барон. — Такого у нас еще не было. А ты не боишься, что оседлают тебя?

— Я не стыжусь склонить голову перед сильнейшим воином. В этом нет бесчестья. Потому что тот, кто сильнее, достоин повиновения.

— Забавно… — барон оглянулся на свиту. — В этой варварской философии определенно есть здравый смысл. Ведь, если вдуматься, и все вы — так или иначе признали мое главенство не потому, что сами оказались слабыми, а из-за того, что я — сильнее вас! А я — склоняю голову перед силой короля и ордена. Хорошо, пусть будет так!.. Победитель получит не только деньги, но и почет. Можете начинать…

* * *

О том, что кратчайшее расстояние между двумя точками — прямая линия, знают не одни геометры. К примеру, древнегреческий тезка знаменитого Пифагора вряд ли смог бы стать великим математиком, зато шагнул на олимпийский пьедестал, завоевав титул чемпиона в боксе.[49]

Судя по замашкам, обладал этим знанием и Фридрих.

Как только мы сблизились, капитан с ходу попытался залепить мне в нос. В классическом стиле уличного драчуна. Сразу видно — простолюдин. Нет чтобы благородно хлобыстнуть соперника в ухо, а после, не менее благородно и красиво, нокаутировать ударом в челюсть…

Зря старался. У меня хорошая реакция и свой нос я слишком люблю, чтоб подставлять под чужие кулаки. Ничего подобного (после второго перелома) я даже на тренировках себе больше не разрешал. Неприятные ощущения… Да и вид очень глупый, с распухшим носом и синяками под глазами. О свиданиях можно забыть как минимум на неделю. А кроме того, я же не из детского сада на этот импровизированный ринг вышел…

В нос зачем бьют? Чтобы кровь хлынула и деморализовала противника?

Есть такая версия, но не всегда проходит. У меня, к примеру, еще после первой операции прижигание капилляров сделали. Поэтому теперь, чтобы выжать кровавые сопли, надо очень хорошо постараться. Вплоть до открытого перелома.

Тут другая фишка. Удар в нос наносят, чтоб глаза заслезились. Такая реакция у организма. Так что если у кого из девушек возникнет желание увидеть слезы даже самого крутого мужика, нет надобности совать ему под нос очищенную луковицу, — достаточно неловко ткнуться в тот же нос чем-то твердым. Например, лбом.

А когда все вокруг видишь, как в дождь через лобовое стекло автомобиля со сломанными «дворниками», много не навоюешь. И быть тебе битым, если ты только не Ван Дамм, который и вслепую круче всех на киносъемочной площадке.

В общем, я успел чуток отпрянуть. Совсем чуть-чуть, но этого хватило, чтобы Рыжий Лис так и не услышал хруста моей ломающейся переносицы. Это его немного сбило с толку, и второй удар капитан провел с небольшим замедлением. Очень незначительным. Похоже, что «двойку» он планировал сразу. Но мне и этой паузы хватило.

Подсев под правую руку противника, я довольно жестко прощупал кулаком его печень, а потом, на подъеме, добавил справа в область живота. Удар в солнечное сплетение был бы гораздо эффективнее, но во-первых, я уже раньше приложился туда ногой. А во-вторых, нанося удар в подвздошную кость, есть риск именно в нее и попасть.

Тогда как Фома не уставал напоминать нам на тренировках: «Если дерешься без защиты, береги руки!»

Это только кажется, что человек мягкий. На самом деле мы (я сейчас не о женщинах, хотя и они тоже не плюшевые игрушки) состоим из сплошных твердых «углов», о которые ничего не стоит сдуру расшибить костяшки. И если в прошлой жизни эта неприятность обошлась бы мне банальным больничным листком, то в этом мире искалеченные руки, с большой вероятностью, могут стоить жизни. Потому как совершенно неизвестно, с кем и как ожесточенно придется сражаться за нее, возможно, уже в следующее мгновение…

— Господин барон!

Стражник, подлетевший к фон Шварцрегену, привлек к себе столько внимания, что даже мы с Фридрихом непроизвольно остановились. Отшагнули для безопасности друг от друга и повернулись в сторону донжона, на ступенях которого по-прежнему стоял хозяин замка.

— Господин барон, вы велели…

— Чего ты орешь, олух? Враги показались?

— Нет, но вы же… — от бега тот запыхался и никак не мог отдышаться, потому и слова вылетали невнятными кусками. — Как только…

— Что?

— Обоз приближается.

Барон оглянулся на Лешека.

— Пойди посмотри…

Тот кивнул и поспешил вслед за стражником к воротам.

— Не везет вам, — фон Шварцреген смотрел на нас. — Никак поединок закончить не удается. То одно, то другое… А мне уже и самому стало интересно. Степан, когда ты из Гати уходил, купеческий обоз из Белозерья уже выехал?

— Это вы о госте Круглее спрашиваете?

— А купца Круглеем звать?

— Да, господин барон. Круглеем. Я с ними до Гати дошел. А потом — нет. У купца еще что-то случилось, он решил задержаться в городке.

— Ты сказал: «еще что-то»?

— Ну да. Ведь на этот обоз лесные разбойники напали. В нескольких переходах севернее Западной Гати. Я помог им отбиться.

— В самом деле? Не хвастаешь? — как будто с недоверием переспросил барон.

— Среди мужчин моего рода не принято хвастать тем, чего не совершал! — из меня снова попер наверх варвар.

— Не обижайся, — барон был само благодушие и дружелюбие. — Я уточнил не потому, что не поверил в твою храбрость, а из удивления. Тем, кто спасет от разграбления купеческий обоз, полагается такая большая награда, что я не понимаю: почему ты здесь? Гость Круглей достаточно известен, а это значит — добра вез тоже не на пару дублонов.

Барон оглядел меня.

— Не скажешь, сколько денег купец отсыпал тебе за помощь?

Я неопределенно пожал плечами. Подумал и ответил:

— Он сделал больше.

— Вот как? И что именно?

— Круглей научил меня считать ваши деньги. А в Гати накрыл большой стол, где в мою честь произносили здравицы. Рыжеусый воин не даст соврать. Он ведь тоже был на том пиру.

Барон, а вслед за ним и все остальные весело рассмеялись.

— Прости… — сделал примиряющий жест фон Шварцреген, заметив, что я начинаю багроветь. Кстати, к собственному удивлению, разозлился я не понарошку. — Этот смех не в твой адрес. Понимаешь, жадность купеческая известна каждому, кто хоть раз имел с ними дело… Круглей, по уложению Гильдии, должен тебе не менее трети всего спасенного имущества. Правда, если ты сам это потребуешь…

Барон выждал немного, давая мне время осознать, а после продолжил:

— Так вот… Ты мне нравишься. И если к замку приближается обоз Круглея, я хочу предложить тебе сделку.

— Предлагай!

Не проявить заинтересованность не мог даже самый тупой варвар. Даже самый чистокровный гуцул, которому в жизни совершенно ничего не нужно, кроме его родных Карпат.

— Я выступлю защитником твоих прав и заставлю белозерского гостя раскошелиться. А ты за это отдашь мне из полученного добра только одну вещицу.

— Какую?

— Да так, безделицу какую-нибудь. На память о добром деле, — барон рассмеялся.

— Я согласен.

— Вот и славно, — фон Шварцреген непроизвольно потер руки. — А сейчас лучше, чтоб купец тебя не видел. Ну, пока я уточню всю подноготную этого случая с нападением. Фридрих!

— Слушаю, господин барон.

— Пригласи-ка ты Степана к нам в гости. Сразу на второй уровень. Там есть пара свободных комнат… — барон опять сделал паузу, теперь давая время капитану понять суть распоряжения. — И не жалей пива. Если все пройдет так, как я хочу, с завтрашнего дня он будет в состоянии поить всю твою компанию хоть полгода. А то и дольше.

— Спасибо, господин барон, — поклонился хозяину замка Рыжий Лис. — Такое знакомство многого стоит. Не беспокойтесь, я все сделаю как надо… — потом изобразил поклон и в мою сторону. — Пошли, Степан. Славная попойка, которая нас ждет, соревнование ничем не хуже. А если вдуматься, то сил и выдержки требует даже больше, чем мордобитие. Потому что здесь ты сражаешься с соперником один на один, а на пиру супротив тебя их как минимум двое. Твой собутыльник и вино… Ха-ха-ха…

Фридрих легко приобнял меня за плечи и направил в сторону донжона.

— Пошли, не пожалеешь…

* * *

В жизни давно я понял: кроется гибель где.

В пиве никто не тонет. Тонут всегда в воде.

Реки, моря, проливы, сколько от них вреда…

Губит людей не пиво, губит людей вода![50]

— Oh, ja, ja! Ich will nicht das Wasser… Ich trinke Bier! (О, да, да! Я не хочу воды… Я буду пить пиво!)

Странно, до чего восприятие хмельного способствует широте и трезвости мысли. Ведь я даже не задумывался: на каком языке мы общаемся, пока не спел куплет по-русски, а Фридрих не заговорил на немецком. И только теперь осознал, что все это время, пока пребывал в Гати и в замке, говорил на дичайшей смеси, составленной из словарного запаса как минимум трех народов. Диалект — возможный исключительно в пограничных районах.

Впрочем, это лингвистическое открытие стало побочным продуктом пьянки. Как антисептический эффект анилинового красителя для шерсти «бриллиантового зеленого». Сегодня более известного всей стране под названием «зеленка». Я понимаю, меня понимают — ну и ладно. Куда более важным было достижение другого результата совместного застолья — после чего капитан наемников перешел на родную речь. А это, как утверждают знатоки, высшая степень бессознательного поведения. Говоря проще — упился в хлам. Значит, дальнейшим моим планам Рыжий Лис помешать не мог.

Сам я выпиваю редко, да и не люблю. То ли наследственность такая попалась, то ли организм сам так глупо настроен, но для достижения эйфории мне надо вылакать столько, что уже просто не лезет. Однажды, на спор с друзьями, примерно за полчаса я выпил трехлитровую бутыль самогона. Еще через полчаса все это изверг из себя, а опьянение так и не наступило. А прошлым летом установил свой личный рекорд. На дне рождения товарища, в процессе приготовления и поедания шашлыка, короче — за вечер, влил в себя девятнадцать банок пива. Мог и двадцатую, но надоело…

Это я к тому, что каким бы профессионалом в употреблении хмельного не был рыжий Фридрих, нарвался он еще на того «любителя». И наш негласный поединок плавно подходил к сокрушительному поражению команды хозяев. Ввиду явного преимущества гостя из будущего.

— На, лакай… геноссе… — я протянул капитану свой, еще почти полный кухоль.

Как оказалось, все остальное мы успели выпить.

— Данке… — Фридрих присосался к посудине, как верблюд после недельного путешествия по безводной пустыне. Одним духом допил до дна, икнул и… повалился набок.

— Битте…

Второй уровень, куда велел отвести меня фон Шварцреген, оказался не в бельэтаже,[51] как можно было подумать, а в подвале. Двумя ярусами ниже цокольного этажа.

Комната, в которую мы с Фридрихом вошли, тем не менее совершенно не походила на тюремную камеру и уж тем более на рабочее помещение мастера заплечных дел. Кстати, именно так я и подумал — хорохорясь и прогоняя мандраж. Обычное многофункциональное помещение гостиничного типа, где можно и за столом с друзьями посидеть, и сладко поспать на широком двуспальном ложе, скромно отгороженном шерстяным балдахином.[52] Вот только никакого вида из окон, по вполне понятным причинам, не предвиделось. Жаль, для меня очень важно было узнать: чем закончилась встреча барона и Круглея.

Исходя из того, что фон Шварцреген решил использовать меня как предлог для законного шмона (а как еще можно оценить треть, если не обследовав весь товар?), уж очень грубой она быть не могла. Похоже, с купеческой Гильдией и в самом деле считались. А с другой стороны, если Круглей был так решительно настроен не отдавать это неведомое мне сокровище — то вряд ли он любезно согласится предоставить весь свой товар барону для осмотра.

Но пока капитан наемников оставался в сознании, любые передвижения по замку мне были недоступны.

Можно бы его и оглушить. Фридрих не особо опасался меня и несколько раз очень удачно подставлял голову для нокаута, и все же я не воспользовался этим. Во-первых, я не был до конца уверен, что Лис меня банально не провоцирует, а за дверями давно выставлен усиленный караул. А во-вторых — еще не вечер… Немедленно бежать из замка я все равно не собирался, поскольку ничего не разузнал о судьбе Чички. Вот и нечего усугублять, потому что гость, слишком активно размахивающий кулаками, легко может поменять свой статус на узника. А оно мне надо?..

Зато теперь, аккуратно уложив капитана наемников почивать, даже придвинув стол к лежанке, чтоб он случайно не свалился и не проснулся, я двинулся на разведку. Для легенды держа перед собой пустое ведро из-под пива.

Мог и не осторожничать. За дверями не оказалось никого.

На привычную лестничную площадку, только освещенную не электрическими лампами, а единственным факелом, да ступеньки были поуже и не бетонные, а деревянные — выходило четыре двери. А сама лестница вела ровно как вниз, так и вверх.

Прикрываясь все тем же ведром, как пропуском, я сперва поднялся на этаж выше. Ничего особенного. Те же четыре двери. Три глухие, одна с небольшим окошком, забранным в решетку из металлических прутьев.

Я осторожно приблизился и так, чтоб меня не заметили изнутри, осторожно заглянул.

Бинго! Чичка была здесь.

Девушка лежала на таком же «типовом» ложе, как и в той комнате, где бражничал я сам. И, судя по мирному выражению лица, хорошо различимому при свете двух свечей, еще горящих в стоящем на столе подсвечнике, а также — по находящейся в полном порядке одежде, с девушкой если и обходились неподобающим образом, то лишь самую малость. В рамках допустимых вольностей в это время и в этом мире.

Что ж, пункт первый из обязательной программы я откатал. Теперь надо было понять, что происходит с Круглеем и обозом, а также — поискать выход.

Кстати, о выходе. Еще когда я только первый раз, с дерева, увидел донжон замка, у меня возникла одна смутная догадка, которую обязательно стоило проверить. Только сперва надо было расставить приоритеты. Чем озаботиться в первую очередь — купцом или выходом? Потому как для решения первой задачи мне предстояло подняться к окнам, а поиски путей отхода — вели вниз. На самое дно подвальных помещений. Чисто теоретически, по аналогии со звонницей в Западной Гати. Конечно, всегда возможны варианты и нестыковки между предположением и реальностью, но в данном случае что-то вещало мне, что в одной из нижних комнат я непременно увижу разноцветное сияние пространственного портала.

Глава четвертая

Рассудив логично, что возвращаться легче — я, соблюдая предельную осторожность, стал подниматься на нулевой этаж.

К моему глубочайшему изумлению, никаких дополнительных караулов при выходе из подземелья не оказалось. Как и сладко дремлющего за столом дежурного, у которого все нормальные киногерои обычно похищают связку ключей от темницы. На лестничной площадке, которой в зависимости от направления начиналась или заканчивалась лестница, были только одни двери — выход в холл донжона. Оставалось набраться храбрости и потянуть створку на себя.

— Черт побери этого купца со всем его товаром! — рык барона заставил меня изменить решение. Похоже, в этом акте мой выход на сцену явно станет лишним и преждевременным. — Вы хорошо смотрели?!

— Ваше сиятельство! — с некоторой обидой вскричал кто-то невидимый, но чей голос я уже однажды слышал. — Да мы не то что товары просмотрели, мы все телеги разобрали по досточке.

— Черт и еще раз черт! Куда же он спрятал эти треклятые мощи?! Проглотил, что ли? Прежде чем в замок въехать?..

— Прикажете посмотреть содержимое желудка? — вполне серьезно уточнил собеседник фон Шварцрегена.

— Не сегодня…

Барон помолчал немного и продолжил:

— Очень может быть, что Круглей что-то заподозрил и спрятал реликвию в лесу, неподалеку от замка.

— Да, это возможно. Отдайте его Гансу, и, клянусь Господом, купчишка очень быстро все вспомнит.

— Это если мы с тобой не ошиблись и мощи действительно у купца. А если — нет? Ведь отпускать его после такого разговора уже нельзя… Сейчас Круглей считает, что мы действуем от имени варвара, и не посмеет жаловаться в Гильдию. Но стоит хоть чуть-чуть приоткрыть карты…

— Господину барону так жаль русского купца?

— Глупец. Да я десяток этих еретиков из Белозерья убью и не покаюсь, но Гильдия… Черт! Я думал, что это всего лишь пустячная просьба магистра, исполнить которую будет легко и просто. А потом, с помощью ордена, я отберу у брандербуржцев какой-нибудь нормальный город и навсегда забуду об этом лесном хуторе… И что теперь? Выставить себя на посмешище перед магистром? Барон фон Шварцреген, на своей земле, не в состоянии справиться с купцом?!

— Но, ваша светлость…

— Не продолжай. Да, сам купец в моей власти, но за ним стоит Гильдия. И это только вопрос времени, когда их дознатчики сумеют разнюхать, что случилось с белозерским обозом на самом деле. Пусть на это уйдет не один год, но все равно — Гильдия узнает правду. И тогда мне не поможет даже орден. Разве что от всего отречься и стать храмовником.

— Господин барон, вы преувеличиваете возможности этих толстосумов.

— Нет, мой друг, — барон явно вздохнул. — Я их преуменьшаю. Поверь, если в этом мире что-то и нельзя купить за деньги, то это — покупается за большие деньги. А Гильдия, если захочет, сможет предложить такую цену, что меня им продаст сам магистр.

— Так что же нам делать?

— Принимать гостей…

Несколько секунд висела тишина, а потом собеседник фон Шварцрегена переспросил:

— Ваша светлость, я верно расслышал?

— Если не глухой, то должен был, — насмешливо ответил тот. — И я не понимаю твоего удивления. Те претензии, что мы высказали от имени якобы нашего слуги, купец согласился удовлетворить. Препятствий не чинил. Товар позволил — и осмотреть, и пересчитать. Кстати, опись составили?

— Нет.

Тишина, повисшая после этого, была красноречивее любого возмущенного окрика или недоуменного вопроса.

— Круглей предоставил нам свой список, по нему и сверяли, — торопливо объяснил собеседник фон Шварцрегена.

— И что? Все сходится?

— Не совсем, господин барон.

— А точнее?

— Кроме внесенных в опись товаров, нами найдено несколько разрозненных комплектов оружия и части доспехов.

— И?

— Круглей утверждает, что это законная добыча охранников обоза. То, что они сняли с убитых в бою разбойников.

— Почему нет? Мы же с тобой знаем, что на обоз нападали?

— Да, господин барон. Я же сам к Пырею ездил. Но купец говорит, что на обоз нападали дважды. И последний раз не далее чем в переходе от замка.

— А на него нападали? — в голосе барона явно сквозило удивление.

— Видите ли, ваша светлость…

— Не юли, святоша. Я же все равно все узнаю.

— Да, господин барон. Нападали…

— А я приказывал?

— Нет, но это был последний шанс разграбить обоз и запутать следы, пока они еще не вступили в наши земли.

— Объясни?..

— В Западной Гати, да и в самом Белозерье — сейчас очень много говорят о каком-то великане-людоеде, якобы объявившемся в тех местах. Он де и княжича убил, и шайку Пырея, и еще кого-то. Вот и белозерский обоз можно было людоеду этому приписать.

— А на самом деле? Соображения есть?

— Молва частенько объединяет вместе совершенно разные события. Княжича могли другие наследники убрать, дело не новое. Десятника гатинского — действительно медведь мог задрать. Но все эти слухи нам не интересны. А вот то, что некий воин очень вовремя, вернее — совсем не вовремя, появляется и помогает Круглею от разбойного нападения отбиться — это понять следует. При этом стоит заметить — воин тот изрядно в ратном деле искусен. Потому что во второй раз ему не тати из беглого люда противостояли, а наши кнехты. Фридрих по моей просьбе самых лучших отобрал из тех, кому такое доверить можно. И все они в лесу остались…

— Думаешь, князь отправил одного или нескольких дружинников тайно сопровождать обоз?

— А вы бы так не сделали.

— Гм?.. Очень даже может быть, — хмыкнул барон. — Тогда весь наш театр тем более теряет смысл. Круглей оставил реликвию у этого своего воина-хранителя, и обратно к товарам положит, только после того, как уйдет из замка.

— Да, ваша светлость, я кое-что еще странное заметил… с товаром.

— Говори.

— Он собран не для продажи…

— Это как?

— Вы же понимаете, господин барон, что в купеческую лавку ходят не только богатые, но и бедняки.

— Ну…

— И каждый купец, чтобы торговать с прибытком, всегда имеет и дорогие вещи, и те, что дешевле. Пусть немного, но обязательно. Где хороший меч, там и парочка кинжалов поплоше. Где бархат, там и сукно. А у Круглея все только самое лучшее. Так только кому-то под заказ или в подарок везут. Но даже не это главное. Среди товаров гостя очень многое, если не все, можно в самом Белозерье продать. И с хорошим прибытком. Спрашивается: зачем такое добро невесть куда тащить, рискуя в пути все потерять?

— Да, задал нам купец задачу. А ты еще спрашивал, почему я его угостить хочу. В общем, так… Ступай к Круглею. Скажи, что мы не разбойники, а только хотим соблюдения закона. А потому он сам может отобрать ту треть, которой рассчитается с варваром.

— Как прикажете…

— Не перебивай!.. Еще скажи, что если он не торопится, а свой товар сберечь хочет — пусть оценит сумму выкупа. И завтра, когда варвар наш вернется, он сможет предложить ее своему спасителю вместо товара. А потом — зови всех обедать. Купца и его старшого в палаты, прочих — сам куда-нибудь пристрой. Но чтоб упились вусмерть.

— А что с девкой делать? Вы все же будете предлагать Круглею ее в обмен?

— Пока ничего. Я еще не решил, разыгрывать эту карту или просто выбросить из колоды. Будем пить вино, разговаривать и думать. Авось дорогой гость сам подскажет мне правильное решение.

* * *

Раньше я был уверен, что ненароком подслушанные судьбоносные разговоры придуманы исключительно авторами мыльных опер для резкого поворота сюжета. Особенно когда муза ушла пудрить носик. До того дня, пока совершенно случайно, у дверей раздевалки, не услышал после тренировки беседу двух девушек, обсуждавших мои достоинства и недостатки. В результате — я пригласил на свидание совсем не ту, которую собирался раньше. И не пожалел…

Мы встречались пару месяцев, пока я, так же случайно, не услышал другой разговор, объясняющий происхождение предыдущего.

«О, женщины! Коварство — ваше имя!»

К счастью, тут я имел дело с примитивными мужчинами. И предположить, что барон специально ждал меня у двери, отслеживая с помощью датчиков движения, установленных в темнице, — мог только сумасшедший параноик. Повезло просто…

А теперь, вместо растекания мыслями, лучше подумать: что делать дальше?

Впрочем, в данной ситуации, как раз и думать нечего. Пока Круглея пытаются напоить, у всех нас есть фора во времени. И использовать ее надо с наибольшей пользой.

Я быстро сбежал этажом ниже и подошел к двери комнаты, в которой содержали Чичку. Заглянул в окошко — девушка по-прежнему крепко спала, или… умело притворялась.

Отодвинув засов и стараясь сильно не скрипеть, я потянул на себя створку и шагнул внутрь.

Понять, спала девушка или нет, не судилось, — грохот свалившейся скамьи, поставленной поперек двери, разбудил бы и мертвого.

— Кто здесь?! — Чичка вскочила с лежанки и схватила со стола подсвечник.

— Тихо… — я спешно прикрыл дверь. — Не шуми. Стражников накличешь.

— Степан? — не так громко, но все же недостаточно тихо воскликнула девушка. — Ты? Здесь?..

— Я, я… Только не шуми. Наверху никого нет, но нижний ярус я еще не проверил.

— А что ты здесь делаешь?

— Дрова рублю…

Вот уж никогда не думал, что тоже буду выступать в роли героя, беседующего со спасенной красавицей. Хорошо хоть с поцелуями на шею не бросается. Ага, как же! Не успел я сформулировать мысль до конца, как Чичка сперва радостно завопила «Степан!», а потом кинулась ко мне с распростертыми объятиями. Уф!.. Ладно, подожду, может, успокоится немного. Так чтоб и поговорить можно было. Пока целует, хоть не орет.

Гм, а целуется сладко… Жарко.

Стоп! А то мозги совсем расплавятся…

— Ну, ну… все хорошо, — используя очередную банальную фразу, я чуток отстранился. Вернее, отодрал от себя девушку и отодвинул ее на расстояние вытянутых рук. — У тебя тут есть какие-то вещи?

Удивить — победить. Чичка замерла на мгновение, собираясь с мыслями, а потом отрицательно мотнула головой.

— Вот и славно. Значит, можем убираться отсюда.

— Куда?

— Расскажу по пути.

— Как?

— Увидишь…

Тьфу! А ведь и сам всегда возмущался глупейшим сценам во всех фильмах, когда герои, вместо того чтоб потратить две минуты и все объяснить, отделываются непонятными междометиями. И потом удивляются, что партнеры их не понимают и действуют по-своему.

— Да, ты права. Присядем на минутку.

Девушка дала увлечь себя на лежанку и послушно опустилась рядом.

— Мне неведомо, что ты знаешь, а чего нет, поэтому рассказываю по порядку. Мы в замке барона фон Шварцрегена. Круглей с обозом тоже. Барону нужно что-то от твоего дяди. И тебя похитили его люди для обмена. Пока барон пытается договориться с Круглеем по-хорошему, но вряд ли его терпения хватит надолго. И хоть барон опасается Гильдии, он пойдет на все, чтоб угодить магистру ордена.

— Я ничего не…

— Подожди. Выслушай до конца. Единственный способ заставить барона отпустить Круглея живым — это дать понять, что его замысел раскрыт, и Гильдии даже искать злодея не придется. И это можешь сделать только ты.

— Я?

— Да. Выбраться сейчас из замка можно только тем же самым путем, как ты в него попала. А я сквозь Переход пройти не могу. Поэтому ты вернешься в Западную Гать. Найдешь Носача и расскажешь ему всё. А чтоб магистрат города не препятствовал добровольцам оказать помощь купцу — скажешь, что Гильдия объявила за это большое вознаграждение. Сколько — это пусть Круглей сам решает, когда за стенами крепости окажется. Ты все поняла?

— Да.

Судя по взгляду, Чичка не врала. Она и в самом деле ухватила суть.

— Вот и отлично. Теперь запасной вариант. Если обещанное вознаграждение не поможет, или по какой иной причине охотников окажется слишком мало — это тоже не страшно. Важно, чтоб они как можно быстрее объявились под стенами Шварцрегена. И заставили барона задуматься: стоит ли овчина выделки. А ты тем временем седлай своего Орлика и лети в Белозерье… Если поторопишься, в четыре-пять дней обернешься. Не думаю, что увидев княжескую дружину, барон по-прежнему будет упорствовать. Тем более что он еще ничего непоправимого не сделал, а я приложу все усилия, чтоб и не делал…

— Спасибо, — девушка опять потянулась ко мне с поцелуем.

Нет, я конечно же согласен, что молодец заслужил и всякое такое, но — каждому овощу свое место, а потехе — свой час.

— Пойдем. Сейчас каждая минута на счету.

Это я, естественно, загнул. В эпоху конно-пеших скоростей и пара часов не больно влияет на ход событий, но расслабляться не надо. Хотя бы потому, что вдруг барон заскучает по своей пленнице, или еще кому взбредет в голову идея: проведать одинокую узницу. Ну, хотя бы тому же святоше, что с бароном беседовал, захочется отпустить девушке грехи или сотворить с ней перед сном… совместную молитву.

Видимо, Чичка тоже это поняла, потому что прекратила глупости и поднялась с лежанки.

— Идем…

Теперь оставалось найти ответ только на один вопрос. Все ли я правильно рассчитал. И если да, то не ошибся ли с местом входа в телепорт. Мало ли, может, фон Шварцреген установил его в конюшне? А что, как в моем мире — гараж под домом. Удобно. Даже комнатные тапочки снимать не надо. Встал с дивана — и за руль. Так и тут… Например, гонец вышел из телепорта, прыг на лошадь — и дальше поскакал.

Но тут уж гадать бессмысленно. Пока не увидишь, не узнаешь.

* * *

Последний лестничный пролет упирался в площадку, на которую смотрело три двери. Вернее, смотрела только одна, две другие были заперты. Но и этой одной хватало с избытком, поскольку она вела в караулку! Хорошо я, помня слова Круглея о том, что портал вряд ли окажется без присмотра, оставил Чичку маршем выше, а сам последние ступени преодолел с максимальной осторожностью. Сюрприз, однако!

Внутри, за широким дощатым столом играли в кости четверо охранников. Вели они себя довольно беспечно, наверное, в замке барона слишком давно ничего не происходило. Парни шумели, бурно и темпераментно обсуждали каждый бросок, насмешничая над неудачником и поднимая кружки за победную комбинацию. Похоже, играли не на деньги, иначе трудно объяснить, чему радоваться, если в выигрыше оказывался один, а проигрывали трое… В общем, те еще разгильдяи.

И если б не открытая дверь на площадку, я бы даже заморачиваться не стал. В том шуме, что они поднимали, можно было не торопясь перегнать стадо коров и никто из стражников ничего бы так и не услышал. Зато, по закону подлости имени Мерфи, как только мы с Чичкой сунемся к телепорту, кто-то из них обязательно оторвет глаза от столешницы и посмотрит в коридор. А в мои планы это не входило.

Для того чтоб затеянное спасение Круглея приобрело хоть какой-то шанс на успех, исчезновение Чички должно оставаться незамеченным как можно дольше. Да и после обнаружения пропажи желательно, чтобы барон не сразу сопоставил побег девушки с наличием в подвале замка телепорта, ведущего (как я надеялся) в Западную Гать.

М-да уж, задача. Во-первых — двое не один, незаметно прошмыгнуть не получится почти наверняка. А во-вторых — в какую дверь ломиться? Где телепорт? Прямо или налево? Мужская интуиция подсказывает, что «налево» вернее, а логика пока молчит. Не хватает данных. Значит, будем собирать… Благо стражники засели прочно и никуда не собираются до смены караула… Кстати, еще одна неизвестная переменная в моем уравнении. Когда у них пересменка? А что, если в самом скором времени?

Нет, это вряд ли. Даже самый последний раздолбай и балбес перед непосредственным появлением командира начинает изображать видимость старания. Так что, если бы стражники ожидали смену, они бы не костями по столу стучали, а чистили оружие или делали еще что-нибудь, наглядно демонстрирующее их служебное рвение и усердие. Вот и добре. Хоть тут не надо напрягаться…

Итак, имеем две двери. Похожих одна на другую, как в игре «Найдите десять отличий». А мне столько и не надо, хватит одного… Но такого, чтоб подсказало: «Где находится нофелет?»[53] Только в чем их искать? Толстая дверная коробка, то ли просмоленная, то ли сама со временем потемнела от сырости и копоти. Глухое полотно. Доски не широкие, но подогнаны плотно. Створки немного светлее, чем коробка — видимо, из другой древесины. И засов. Широкий, мощный. С навесным замком.

От такого открытия я даже мотнул головой и усиленно проморгался. Вот и подсказка. Засов установлен только на одной двери! А что это значит? А это значит, что в дверь без засова и замка могут открывать не только снаружи, но и изнутри. Вопрос: как много в подвалах помещений, где люди появляются, не зайдя туда из коридора?

Ай да я, ай да сукин сын! Сорри, Александр Сергеевич, я хотел сказать: «Молодец молоток, вырастешь — кувалдой станешь». Осталось решить, как мимо охраны прошмыгнуть?

Вариантов не много. Отвлечь или изолировать. Первый — я иду в караулку и загораживаю дверной проем. Пока со мною разбираются — Чичка проходит в комнату с телепортом. Второй: запираем охранников в помещении — благо дверь наружу открывается, а скамейку принести недолго. И, пока они ее вышибают, Чичка опять-таки уходит.

Минусы второго варианта. Как только охрана вырвется на свободу, побег пленницы будет раскрыт, и вся фора испарится, как летний туман. Барон ведь знает, куда ведет телепорт. И купца возьмут в оборот по полной программе. На этом этапе фон Шварцреген еще не испугается огласки. Чичка толком ничего не видела, и будет только ее слово против его слова. А в этом времени, насколько мне помнится из пролистанного по диагонали «Домостроя»,[54] женщинам до равноправия еще как до Москвы на карачках ползти. Ее и слушать никто не станет, если муж рядом не встанет.

Минусы первого варианта. Я засвечусь. Сперва сойдет. У меня и легенда наготове, в виде пустого ведра. Но барон не дурак. И как только обнаружится пропажа девицы, вмиг «два плюс два» сложит. Доказать не сможет, но вряд ли они, эти самые доказательства, ему сильно понадобятся. Да и я не уверен, что смогу молчать слишком долго, особенно если пальцы в двери защемить…

Зато этот вариант позволяет выиграть время. Повезет — много времени. Глядишь, пока до пыток дойдет, уже и добровольцы с Гати подтянутся. А если с ними и Носач придет, совсем хорошо. И уж он, насколько я успел понять характер десятника, найдет убедительные слова для барона.

Что ж, решено…

Я поманил к себе Чичку и указал ей на дверь без замка.

— Там внутри Переход. Что тебе предстоит сделать, повторять не буду. Думаю, помнишь. Я сейчас пойду заговаривать зубы караульным, ну а ты действуй…

— Степан…

— Потом. Все потом. Уцелеем сами, поможем Круглею — тогда и поговорим.

— О дяде и о нас — можно и потом, — согласилась девушка, не отрывая взгляда от моих глаз. — А я от себя хочу спасибо сказать.

— Не за что… Цветочек. И остановимся на этом, — я мягко освободился из ее объятий. — Мне сейчас ясность мысли нужна.

— Хорошо, — неожиданно покладисто уступила Чичка. — Но помни, ты мне должен. Так что, будь добр, постарайся уцелеть.

«У нас теперь есть только два выхода… — пронеслось с истерическим смешком в голове. — Либо я ее веду в загс, либо она ведет меня к прокурору!» — «Не надо!» — «Сам не хочу…»

Вот уж действительно, не было печали. Ладно, поживем — увидим, чего там суждено.

— Обещаю…

Не дожидаясь ответной реплики, я выставил впереди себя ведро и, умышленно громко топая, пошел в караулку. Остановился, как и задумал, прямо в дверном проеме, очень надеясь, что ширины моих плеч хватит, чтобы надежно заслонить просвет.

— Ты кто такой? — вскочил на ноги сидевший лицом ко мне стражник. — Откуда тут взялся?

Пьяно таращась на караульных, я пробормотал нечто невнятное и протянул им пустое ведро. Спиной и затылком ощущая, как позади к дверям телепорта прошмыгнула Чичка. Вот они негромко заскрипели, заставив меня изобразить приступ кашля, потом — снова затворились.

— Фридрих… это… еще… — я произнес слова так, словно вытаскивал их изнутри за воротник, и опять показал пустое ведро.

— Эй, Карл! — вскочил второй охранник. — Это же тот самый варвар, что сегодня с нашим капитаном схлестнулся. Похоже, они с Лисом хорошо посидели. Парень за добавкой пошел. Только направление перепутал. Эй, чудило, тебе вверх надо! Понимаешь?

— Да, — четко и внятно ответил я. После чего улегся вдоль порога, чуть повозился, устраиваясь поудобнее, и громко захрапел.

Глава пятая

Когда стало понятно, что чересчур подгулявшего варвара нипочем не добудиться, гостеприимство караульных распростерлось еще дальше, — меня перенесли на лежанку и уложили отдыхать дальше. Здраво рассудив, что вряд ли капитан будет сердиться на то, что охранники приютили у себя его собутыльника. Нарушение, конечно, но какая опасность может происходить от смертельно пьяного?

Сначала я притворялся, а потом как-то незаметно для себя самого уснул по-настоящему. Впрочем, чему удивляться? За последние сутки я поспал всего пару часов, да и то — сидя на дереве. Приснилось что-то из детских воспоминаний. Как мы с родителями жгли на даче сухой бурьян, ботву, хворост и пекли в золе картошку. Сновидение было ярким, живым и грустным…

Хотелось бы, чтоб сон продолжался как можно дольше, но увы. Не прошло и пары часов, по моим субъективным ощущениям, как идиллия закончилась.

— Степан! Черт тебя подери. Ты куда подевался?! Степан!

Рык капитана вернул меня к действительности лучше ушата холодной воды. Даже зябко стало. Но я продолжал изображать спящего. Сейчас время работало на нас, и я собирался тянуть его так долго, как удастся.

— Степан! Проклятый варвар… Сбежал, сучий потрох?!

— Капитан! Он здесь. У нас.

Кто-то из охранников рискнул отозваться, опасаясь, что крики Фридриха всполошат весь замок.

— Где это у вас?

— В караулке…

— И какого черта он там делает?

Сапоги затопали по лестнице.

— За вином пришел…

— Зачем?! — шаги стихли, а голос капитана прозвучал совсем близко. — Ты что, пьян?

— Глядя на вас обоих, точно не отказался бы, — присоединился к разговору другой стражник. Из ветеранов, судя по вольности общения с капитаном. — Только у нас тут, кроме бочонка воды, ничего нет.

— Так какого ж…

— Ну, Лис, это ты сам у него спроси, — все так же чуть насмешливо ответил ветеран. — А мы — за сколько купили, за то и продаем. Вон твой варвар, а вот — ведро, с которым он к нам приперся. Сказал, что ты вина хочешь. Потом улегся поперек двери и уснул. Разбудить его мы не сумели…

— Угу… — голос капитана стал задумчивым. — Что-то такое я припоминаю… Сколько ж это мы с ним выжрали? Силен парень. И подраться не дурак, и за добавкой пошел… Если он еще и на мечах не хуже умеет…

— Это вряд ли, капитан, — отозвался и третий из стражников. По голосу никак не моложе того стражника, что я на мосту встретил.

— С чего так, Рубан? — заинтересовался Фридрих.

— Да хаживал я пару раз в молодости с караванами в варварские земли… Эти молодцы больше к топорам или дубинам приучены. Обычный меч им не по руке. Слишком легкий. А двуручник — очень дорого стоит. С железом в тех краях плохо. Сами варить сталь не умеют, а привозная… Сами понимаете. Только на топор или секиру и хватает. Ну а кто беднее — ствол молодого дуба обкорнает, вот и готово оружие. Своими глазами видел, как варвар такой дубиной секача весом в пять центалов[55] одним ударом уложил.

«Спасибо тебе, добрый человек, теперь и мне легче будет объяснять свою косорукость. Потому как с мечом мне и в самом деле только на подготовительные курсы записываться. Кстати, пора бы уже!.. Неизвестно, сколько здесь торчать, может — и всю жизнь. Так что стоит начать осваивать полезную науку. Смешно, да? Человек из развитого капитализма, то есть наследник тех, кто пережил и коллективизацию, и индустриализацию, и даже — календарь майя, готовится в ученики к местной профессуре убойного дела. Ну уж дудки. Закончу этот вестерн с Чичкой и тайнами Круглея, надо будет пораскинуть мозгами и заняться хоть каким-то внесением прогресса в массы народные…»

— Степан, хорош дрыхнуть!

Чьи-то руки ухватили меня за плечо и стали бесцеремонно трясти, как прапорщик грушу.

— Вставай, тебе говорят.

— Отстань…

Как всякий порядочный варвар, которого пытаются будить, я махнул кулаком, а потом еще и лягнул не глядя. Кто-то болезненно охнул и забористо выругался.

Мне даже смешно сделалось. Вспомнилась яркая сценка из детского фильма. Там русского богатыря Соловей-разбойник будить пытался. Свистом… Ну тот его и приложил. После чего бедняга ходил с перевязанной щекой и всем жаловался, что ему опять свистящий зуб выбили…

— Может, ну его? — попытался решить дело мирным путем кто-то из стражников. — Сам проспится.

— Нельзя, — не согласился капитан. — Барон нас вот-вот хватится, а я еще и не расспросил его толком ни о чем. Тащите сюда воду…

Холодный душ не входил в мои планы, но ради убегающего времени стоило потерпеть и это издевательство. Я собрался, настроился и… завопил во все горло, когда ледяной водопад хлынул мне на голову и плечи. Вскочил и попытался оторвать от лежанки доску…

— Убью!

— Тихо, тихо… воин… — засмеялся Рыжий Лис. — Чего шумишь? Небось не утонул?

— Не… — помотал я головой, притворно-растерянно оглядываясь и ощупывая себя. — А что это было?.. Где мы?

— Там же, где и раньше. Только этажом ниже. Ты чего сюда поперся, чудак?

— Я?..

— Нет, я… Стража говорит, ты у них вина требовал?

— Вина? — я непроизвольно облизнул пересохшие губы. Опьянения у меня не бывает, а вот похмелье — сколько угодно. И это еще один и, наверное, самый важный повод отказываться от попоек.

Такая мимика была понятна всем. Особенно недавнему собутыльнику.

— Сушит?.. — капитан сочувственно покивал. — Меня тоже. Ладно, страдалец. Пошли. Попытаемся найти лекарство. Думаю, купцу сейчас не до тебя, так что топаем прямиком к «Свину». Заодно и перекусим. Со вчерашнего дня крошки во рту не было.

В данном вопросе мой пустой живот был совершенно солидарен с капитаном наемников, что незамедлительно подтвердил громким и протяжным урчанием.

Этот «вопль души» был встречен общим хохотом и дружескими похлопываниями по спине. А чего, в простом мире и шутки незамысловатые. Пользуясь моментом, я тут же рассказал им анекдот из жизни варваров. Без зазрения совести переделав бородатую шутку о Вицине, Никулине и Моргунове, улегшимися спать под одним одеялом. Получилось очень к месту и вполне по-солдатски.

Отсмеявшись, Фридрих велел караульным бдеть и дальше. Потом поманил меня за собой и потопал к лестнице. Я больше не увиливал. Жаль, конечно, что не попросили рассказать еще что-то, подобных историй я мог зачерпнуть из кладезей народного фольклора не на один час, но… Главное — охранники вернулись за стол, к костям. А на плотно прикрытую дверь, ведущую к телепорту, никто кроме меня даже не покосился.

* * *

К худу или к добру, но мы и на пару ступеней подняться не успели, как заветная дверь отворилась, и из нее вышел кто-то в длиннополом светлом плаще с капюшоном. Именно кто-то. Ибо бурнус[56] скрывал от чужих взглядов не только лицо, но и фигуру. Так что нельзя было даже понять — мужчина это или женщина. Но стражников пол гостя волновал меньше всего. Во всяком случае, меньше, чем право прохода.

Может, на них так подействовало присутствие капитана, но тем не менее, — с достойными похвалы рвением и скоростью двое из них выскочили в коридор и решительно заступили дорогу неизвестному.

— Кто таков? Откуда?

Таинственная личность, по-прежнему сохраняя молчание, выставила наружу руку, как для поцелуя — ладонью вниз. Кисть у незнакомца была явно широковата для женщины, а для мужчины чересчур белая и гладкая. Нет, в своем мире я бы и раздумывать не стал, приходилось у некоторых видеть и маникюр, но принимая во внимание примитивные нравы Средневековья — такое сочетание показалось странным. Правда, только мне.

Стражники и Рыжий Лис смотрели не на анатомические характеристики руки, а на перстень, недобро полыхнувший красным в свете факелов. Караульные расступились так поспешно, словно их растолкала в стороны незримая рука, а капитан почтительно поклонился.

— Монсеньор…[57]

Кисть небрежно перекрестила склоненную голову и спряталась обратно в складки плаща. Теперь путь наверх ему заступал только я. В принципе, можно было и посторониться, но я же варвар. Что значит дубина неотесанная и никому не уступающая дороги. Он мне кто — вождь племени или отец родной, коих каждому почитать должно и кланяться не зазорно?

Неведомо, чем бы наше незримое противостояние закончилось, если бы Фридрих не разрешил все по-своему. Капитан попросту сгреб меня в охапку и оттащил в сторону. После чего неизвестное лицо духовного сана (я только сейчас вспомнил, кого обзывают монсеньорами!) чинно проследовало дальше.

— Ты совсем сдурел? — зло прорычал мне в ухо Лис.

— А что такое? — вполне натурально удивился я.

— Какого дьявола ты преподобному дорогу заступил?

— Я? Когда?

— Дурной, что ли? Да только что…

— А, понял… — я озадаченно поскреб грудь. — Эта тряпичная кукла была кем-то важным. Ну, извини… Откуда мне знать. У нас так только калеки да нищеброды одеваются. И воин скорее псу дорогу даст, чем такому ничтожеству.

— Тихо ты!.. — капитан едва удержался, чтоб не заткнуть мне рот, а в голосе его прозвучала нешуточная тревога. — Если он услышит, нам всем хвосты на рога накрутят.

Но судя по тому, что размеренные шаги ни на миг не задержались и не сбились с темпа, монсеньор либо ничего не расслышал через плотную материю капюшона, либо счел ниже своего достоинства — разбираться с неучтивостью какого-то стражника.

— Хорошо. Я понял… А кто это?

— Меньше знаешь, крепче спишь. Пошли лучше в харчевню, пока еще есть время. Чую, скоро не до чревоугодия станет.

— Да что случилось-то? Можешь объяснить?

— Слушай, Степан, — капитан недвусмысленно подтолкнул меня в спину, мол, шевели копытами, — ты вроде неплохой парень. И если останешься в моей компании подольше, очень может быть, что мы еще подружимся. А сейчас прими один совет: меньше спрашивай, больше слушай и мотай на ус… Чужие тайны и секреты опаснее змеи. От ее укуса еще можно спастись, а тут… Узнаешь лишнее — проще с эшафота целым уйти. Одно могу сказать точно: каждый раз, когда монсеньор появлялся в замке, находилась работа и нашим мечам.

— Это хорошо… — как истинный сын далеких и снежных гор я не мог не порадоваться предстоящей возможности подраться. — Я готов…

— Договорились, — капитан не стал возражать. — Заодно и гляну тебя в деле. Ну, ты чего опять застрял?

— Уже… — я сдвинулся с места и бодро потопал вверх. — Еще один вопрос можно?

— Если он будет последним на сегодня, — хмыкнул капитан. — А то странно получается. Вроде я должен был тебя расспрашивать, а вместо этого… Обещаешь?

— Нет.

— То есть? — опешил Рыжий Лис.

— Как я могу обещать то, что не смогу исполнить? Ведь я тут впервые и совсем ничего не знаю. Проще зашить себе рот.

— А ты всегда исполняешь в точности свои обещания?

Я снова остановился, повернулся к капитану и положил ему руку на плечо.

— Лис, я что — похож на женщину?

— О, мой бог! — демонстративно закатил глаза тот. — Как же с тобою трудно. Нет, не похож… успокойся. И это, Степан, шагай дальше, очень тебя прошу. Поговорим за столом, если так охота. А то со всеми твоими остановками мы и до зимы из подвала не выберемся.

— Выберемся… — я развернулся и стал шагать через ступень. — Так я могу спросить?

— Да спрашивай уже, черт тебя дери!

— Тот замотанный господин вошел через дверь в подвале… Там что, подземный ход?

— Что-то вроде этого. Доволен?

— Нет…

— Господи, дай мне терпения!.. Почему? Что на этот раз не так?

— Мы слишком глубоко под землей. Зачем столько лишнего труда? Можно было сделать выход выше. Вон, хоть здесь… — я будто непроизвольно выбрал ближайшую дверь. И, естественно, совершенно случайно она оказалась тем самым помещением, где держали Чичку.

Капитан, следуя моему жесту, подошел к двери и заглянул через окошко внутрь. Чего я, собственно, и добивался. В полутьме комнаты (оставлена была только одна свеча) на кровати угадывалась человеческая фигура, укрытая с головой.

— Вот и славно… — пробормотал он негромко, но я расслышал. — А то все вырывалась, грозилась… — Потом он вспомнил, что не один, и заговорил громче: — Разбираешься в строительстве?

— Мой народ не строит крепостей и башен, но — как оборудовать потайной ход в доме, знать никому не помешает. Потому что от этого порой зависит жизнь всего рода. Мужчина может умереть на пороге своего жилища, но дети и женщины должны жить. Иначе кто отомстит врагам за отца?

— Хорошо сказано, — после небольшого раздумья ответил Рыжий Лис. — Мне понравилось. Отличный тост. И хоть у меня самого еще нет детей, но именно за то, чтоб было кому отомстить за нашу смерть, мы с тобой сейчас и выпьем. А что до Перехода, Степан… Не бери в голову. Этим чародейским штукам все равно на какой глубине быть. Вернее, они сами ее себе выбирают…

* * *

Чутье Рыжего Лиса не обмануло. Не успели мы проглотить разрезанного пополам зажаренного на вертеле каплуна, как в дверь «Веселого Свина» вбежал запыхавшийся ландскнехт. Он с порога окинул взглядом харчевню и облегченно вздохнул, заметив нас.

— Капитан, не бросай в меня кружкой! Давай я лучше так выпью, — плюхнулся он на свободный табурет и потянулся к вину, которым Фридрих запивал жирное мясо. — Как угорелый ношусь по всему замку, вас обоих разыскивая.

— Чего тебе, ошибка матери? Не видишь разве, я занят, — проворчал капитан, но отнимать кружку не стал.

Тот жадно отхлебнул. Секунду посидел с полузакрытыми от удовольствия глазами. Потом хлебнул еще раз, но на два глотка там не набиралось. Удивленно заглянул в кружку и со вздохом разочарования поставил ее на стол. На мой жбан с квасом вояка не покусился.

— Господин барон хочет вас видеть.

— Вместе? — немного удивился Лис.

— Да. Вышел в коридор, подозвал меня и прямо так и сказал. Найди Фридриха и давешнего варвара. Они где-то пьянствуют. Я и помчался сюда… — кнехт спохватился, но было поздно. Слово не воробей…

— А говорил: забегался искать, — проворчал Лис. — Будешь должен кружку пива.

— Да там всего на один…

— Чтоб не хитрил, Жнец… — взгляд Фридриха потяжелел. — Лис в компании может быть только один. И это я! А если хочешь, чтоб я долг простил и даже угостил тебя прямо сейчас — выкладывай, что успел подслушать.

— Я?

— А иначе какого черта ты ошивался возле кабинета барона? Что-то не припоминаю, чтоб посылал тебя нести дежурство внутри донжона… Жнец, не юли. Я даже вдрызг пьяный буду умнее вас всех, вместе взятых. Или ты еще этого не понял?

— Понял, — опустил взгляд тот.

— Вот и славно. Эй, хозяин! Еще пару кружек! А ты не жди, не жди!.. Исповедуйся уже.

— В общем, доверенное лицо господина аббата в Белозерье донесло, что купец пустой. Обоз Круглея только приманка, а то, что мы ищем, — везет один человек. Непонятно только как? То ли он впереди обоза ускакал и давно уже в Жмуди,[58] а то и в самих Россиенах.[59] Или наоборот — плетется позади, давая купцу возможность разведать путь и принять удар на себя.

— Людоед!.. — плеснул себя по колену Фридрих. — Чтоб мне с этого места не встать!.. Это точно он!

Мы со Жнецом молча уставились на капитана.

— Да, Фридрих, Лисом тебя прозвали не зря… — рокочущий бас барона прогремел в харчевне, как настоящий гром. — Прибавить бы к этому чуток послушания — цены б тебе не было. Впрочем, тогда ты уже стал бы псом. А псов у меня и без тебя достаточно. И рыжих, и черных, и даже лысых…

Фон Шварцреген стоял в дверях, загораживая весь проход. Ну совсем как я вчера, когда прикрывал от глаз стражников Чичку.

— Все вон… Вы трое — останьтесь.

Барон неторопливо шагнул внутрь, тогда как сидевших за столами обитателей замка, словно вихрем вымело и выбросило из харчевни через освободившиеся двери.

— Думаешь, вся та помощь, которую неизвестный воин так вовремя оказывает купеческому обозу и слухи о якобы объявившемся чудовище — из одного огорода?

Барон присел на скамью, за соседний стол. Неопределенно взмахнул рукой, и хозяин харчевни немедленно поставил перед ним полный кувшин. Примчался еще раз, сменил наши пустые миски и кружки на полные, поклонился барону и исчез.

— Ешьте, ешьте… — барон отпил прямо из кувшина, проигнорировав кубок. — Людоед. Гм, любопытно…

— А как иначе, господин барон? — капитан даже не притронулся к мясу и пиву. — Что может вернее отпугнуть лихих людишек от обоза, как недобрая слава? Мол, и потыкаться нечего. Его злой дух оберегает. И на правду похоже. Дважды… — тут Лис замялся и чуть виновато поглядел на барона, но фон Шварцреген и бровью не повел, — …пытались его разорить и оба раза как из-под земли объявлялся пресловутый «великан». Круглею это тоже ведомо, иначе он не сунулся бы в путь с такой мизерной охраной. Да и тем, кто знает больше разбойников, прямое подтверждение. Не сомневайтесь, ценности в обозе огромные. Вон какой у него страж объявился! Хватайте и не сомневайтесь.

— А если и в самом деле неведомое чудище? Или ты совсем в злых духов и прочую нечисть не веришь?

— Я ревностный католик, господин барон! — Фридрих размашисто перекрестился. — Мне не престало бояться чертей. Да и… — тут капитан опять замялся. — Видел я его.

— Кого? Великана этого? Людоеда?

— Ну, о людоедстве судить не стану, за одним столом с ним не сиживал. А видеть — видел. Плохо, правда. Через пламя костра. В бою… Не до смотрин было. Старшой в обозе — мечник искусный. Но что никакой тот неизвестный ратник не великан, хоть сейчас поклянусь. Рослый мужик, крепкий — это да. Но ничего особенного. Наш Степан, — капитан кивнул на меня, — может, и повыше будет.

— Говоришь, похож на Степана? — барон пристально посмотрел на меня.

Блин, даже мурашки под одеждой забегали. Надеюсь, мой ответный взгляд был достаточно безмятежным.

— Нет, — Рыжий Лис отвечал не задумываясь. — Тот ниже и в плечах шире.

Спасибо костру и искажающему вид пламени. А я ведь даже переодеться не сообразил.

— Ладно, тебе виднее. Будем мерить, когда поймаем его. Собственно, за этим я и пришел. У тебя найдется десяток людей, хорошо знающих лес?

— И не один…

— Мне нужны не лесорубы… — пренебрежительно хмыкнул фон Шварцреген. — А те, кто завербовался в компанию из браконьеров.

— Найдутся и такие… — кивнул капитан.

— Собери их к вечеру. Устроим небольшую охоту. Если этот «людоед» тот, о ком мы думаем, он должен быть где-то неподалеку.

— Вы совершенно правы, господин барон. Он же не знает точного времени, когда Круглей покинет замок, значит, не выпускает ворота из виду.

— В землях моего племени тоже растут деревья…

Моя реплика была так расплывчата и не вязалась в рассуждение о предстоящей вылазке, что привлекла внимание всех.

— Это ты о чем? — спросил Лис, так как барону подобный вопрос задавать было не по чину.

— Тоже пойду.

— Ради славы или награды? — улыбнулся фон Шварцреген. — Впрочем, это снова можно объединить. Славу ищите сами, а моя светлость не поскупится на награду.

— И я не стал бы искать его перед воротами замка.

— У вас, Степан, наверно, деревья очень редко растут, — засмеялся Лис. — А здесь на дюжину шагов вглубь отойди, уже ничего не видно. Он должен быть на опушке, иначе рискует остаться, когда обоз уйдет.

— Нет… — я говорил отрывисто и медленно, словно подбирал правильные слова. В общем, как варвар, который не слишком хорошо владеет речью. — Я прошел бы два-три поприща[60] дальше по дороге и там устроился. На обочине. Мимо не проедут. Он же знает, куда обоз путь держит?..

— Молодец, — мотнул головой фон Шварцреген. — Похоже, в моем замке на одного лиса больше стало… Значит, решено. Готовьтесь к выходу за час до рассвета. Как вторые петухи пропоют, так и двинемся… на охоту.

Глава шестая

Раньше я думал, что рыцарь, особенно из тех, кто при званиях и титулах — это нечто вроде легкого танка или хотя бы — бронетранспортера. То есть всегда в броне и на колесах. И это очередное, уже и не припомню которое по счету клише опять развеялось под натиском правды жизни. Фон Шварцреген если чем и отличался в снаряжении от отобранных Лисом бывших браконьеров, так только качеством тканей и оружия. Плотный кожаный камзол с дополнительными накладками на груди и спине, выдержанный в коричнево-зеленых тонах, и светло-серые, тонкой пряжи рейтузы, заправленные в высокие сапоги. На голове — коричневый мягкий берет, украшенный единственным, но очень длинным пером какой-то неизвестной мне птицы. На широком поясе барона висел короткий меч, а через плечо был перекинут колчан со стрелами. Полутораметровый простой тисовый лук со снятой тетивой хозяин замка держал в правой руке, слегка опираясь на него, как на посох.

И все же молва рождается не на пустом месте. С высоты своего роста мне удалось заметить, как в вороте камзола блеснули кольца кольчуги. Мелочь, но приятно. Фон Шварцреген хоть и вел себя так, словно собирался на охоту с целой сворой псов и отрядом вооруженных загонщиков, уважение к зубам предполагаемой добычи выказывал. Опасался то есть…

Время до рассвета пролетело быстро.

Сперва барон решил довести до логического завершения спектакль, разыгранный им для Круглея. И объявил, что мне пора встретиться с купцом, чтобы окончательно обсудить стоимость вознаграждения. Поскольку затягивать с «гостеприимностью» больше не имело смысла.

А я что? Надо так надо. Другой на моем месте, может, стал бы спорить, полез драться… Шучу.

Вид купца и дядька Озара меня сильно обрадовал. Таких похмельных рож я не видал давненько. Даже с учетом всеобщего застолья в корчме Западной Гати. Вот что значит чествовали гостей барона со всем прилежанием. Круглей, похоже, даже не сразу меня признал. Во всяком случае, ничем этого не выдал, а молча таращился и периодически икал. Пока барон не смилостивился над страдальцем и не велел подать вина. Заодно уже и всем налили.

— Ну так как, гость? — фон Шварцреген, как хозяин и единственный из всех присутствующих титулованный дворянин, сам направил разговор в нужное ему русло. — Ты определился? Рассчитаешься со своим спасителем добром или заплатишь деньгами?

— Я готов… да… — Круглей попытался кивнуть, но голова его, видимо, чересчур потяжелела за последние сутки, и купца мотнуло вперед. Мог бы и упасть, если бы мы с Озаром не успели его поддержать.

— Ты, давай… осторожнее, — засмеялся барон. — А то еще и за свою жизнь окажешься Степану должен. — Фон Шварцреген помолчал немного, но так как купец явно не спешил продолжать, уточнил: — Готов — это хорошо. Но ты не сказал: к чему? Товар или деньги?

— Могу… — отчетливо произнес Круглей и снова умолк.

Интересно, это он в себя столько хмельного влил, чтобы тоже время потянуть, или со страха? Ведь кто как не Круглей понимал: где он находится и чем все это может закончиться в любую минуту. Вот и выигрывал время единственным доступным способом. Исходя из того, что нет смысла вести в пыточный застенок пьяного до бесчувствия…

— Мне что, клещами из тебя каждое слово тянуть? — фон Шварцреген начинал терять терпение.

Вот! Не зря в народе говорят: «не буди лихо, пока оно тихо». Я еще и подумать не успел о пытках, а барон уже мысль подхватил.

— Не надо… — купец тоже осознал, что не стоит сердить хозяина замка, и попытался произнести более длинную фразу: — Я согласен… как скажет…

— Ага, — этот вариант, похоже, устраивал и барона. — Слово за тобою, Степан. Выбирай…

— Я возьму товаром, но с одним условием.

Мой ответ давно был обдуман, взвешен и приготовлен.

— Каким? — гость Круглей и благородный рыцарь задали вопрос вместе. Почти хором. Зацепило, значит. Купец даже выглядеть стал значительно трезвее.

— Я хочу сопровождать обоз до его конечного пункта. И получить деньги с продажи уже на месте.

— Это еще что за блажь? — удивился барон.

— К нам тоже купцы заезжают… — начал я издалека. — Один часто в доме отца останавливался. И я как-то спросил его: «Зачем так далеко товары возить?» А он объяснил: «Что чем дальше доставишь товар от того места, где его взял — тем дороже продашь». Вот я и подумал: «Если продавать не рядом с Белозерьем, а там, куда Круглей и сам хотел все отвезти, так и денег больше будет».

— Разумно… — кивнул фон Шварцреген. — И практично. Вижу, ты умеешь слушать. Но зачем самому? Возьмем с купца слово, что на обратном пути рассчитается, и пусть едет. Или ты опасаешься, что обманет? Так это зря. Даже не подумает, иначе веры ему нигде больше не будет, и торговать с обманщиком никто не станет… Верно, гость?

— В самую точку, — согласился Круглей. — Купеческое слово вернее печати. Сказал — обязан исполнить. Торговать, может, и будут, если товар хорош. Но из Гильдии мигом выставят. А без ее защиты — обоз легкая добыча для каждого, кто сильнее.

— Вот. Слышал? — барон прогнал с лица кислое выражение, возникшее, когда купец вспомнил о значении Гильдии.

— Не обмана я опасаюсь, а разбойного люда. Мало ли. Дважды уже, как я знаю, на купца нападали. А что если в третий раз не удастся обозникам отбиться? И товар мой сгинет, и с должника не спросишь. Поэтому я и хочу сам за всем приглядеть. А если позволите, ваше сиятельство, то и из компании нанял бы в помощь парочку парней. Вместе потом и на службу к вам вернемся.

— Гм, а ведь хорошо рассудил, шельмец, — барону явно понравилось мое объяснение. — В этом что-то есть. Надо подумать…

Думай, не думай, а эту приманку, господин барон, ты проглотишь, не зря ж я ее так красиво упаковал. Самый шикарный запасной вариант из всех, которые можно предложить, не прибегая к членовредительству. Предположим, никого мы в лесу не поймаем. Говорю — предположим, потому что и сам не посвящен полностью в белозерские тайны. А все разумные сроки и предлоги, позволяющие удерживать купца взаперти, миновали. И что дальше? Наплевать на просьбу магистра ордена? В которой, как теперь выяснилось, еще и аббат какого-то католического монастыря заинтересован. Причем настолько, что лично посетил замок, пройдя Переходом…

Нет, об этом лучше не вспоминать, и без этого душа не на месте. Я же такой умный, а о самой простой вещи не подумал… Что портал может быть не линейным и иметь несколько входов-выходов. И Чичка, шагнув в него, окажется не в Западной Гати, а… В общем, где угодно. Все, забыл!.. Сделанного — не воротишь. Доверимся судьбе. Не все ж ей по головам стучать, может, когда и подсобит.

Вернемся к барону.

Отмахнуться от такого важного поручения он не может, но и связываться с Гильдией, о которой ему так вовремя напомнил Круглей, тоже не хочет. И тут я открыто, при всех, заявляю, что желаю сопровождать купца в его путешествии. На законных правах партнера. И при этом прошу у барона ландскнехтов для охраны обоза! Только полный кретин смог бы отказаться от такого виртуозного паса.

Фон Шварцреген кретином не был.

— Что ответишь, гость? — поинтересовался барон вполне невинным тоном, словно речь зашла о какой-то безделице, лично для него не имеющей никакой ценности.

— Пусть будет так, — пожал плечами Круглей. — Только за дополнительную охрану я платить не буду.

— Это уже ваши дела… — небрежно отмахнулся Шварцреген. — Разбирайтесь сами. Для меня, как хозяина этих земель, важно, что истина восторжествовала.

* * *

— Вы, пятеро, — барон указал пальцем на группку воинов, стоящих чуть отдельно от остальных. — Войдете в лес вон там, — очередной жест, указывающий направление на северо-восток и как бы за угол крепостных стен. — Захватывать больший кусок нет смысла. Оттуда уже не видны ни ворота, ни западный тракт…

По моим личным ощущениям еще стояла глухая ночь, но фон Шварцреген думал иначе. Как и петухи, которые не заставили себя долго ждать и уже второй раз объявили о скором рассвете. Прямо как в театре. Два предупредительных звонка, а после третьего — начнется представление. А наш отряд, словно буфетные завсегдатаи, столпился перед воротами замка уже снаружи и никак не хотел расходиться, оттягивая неизбежность до последней минуты. И это верно. Какой мужчина, еще пребывая в здравом уме и трезвом рассудке, поменяет столик с напитками и душевную компанию на место в партере? Да хоть в ложе бельэтажа…

— В лесу разойдетесь так, чтобы видеть друг друга, и двинетесь вдоль опушки обратно. Ведите себя не как на охоте, а будто за грибами вышли. Можете даже поругивать блажь господскую. Мол, чудят благородные рыцари, грибочков свежих отведать вздумали, а нам ни свет ни заря по лесу бродить. А какие сейчас грибы, если ото дня святого Иоанна Крестителя ни одного дождя не выпало? Задача ясна?

— Да, ваше сиятельство, — кивнул один из загонщиков, наверно старший в группе.

— Тогда ступайте. И помните, если обнаружите лазутчика — брать только живым.

— Целым? — уточнил тот самый.

— Мне нужно, чтобы он мог говорить. Остальное — как получится. В общем-то, руки и ноги его мне без надобности. Но смотрите, если по вашей вине пленник истечет кровью или умрет от ранений раньше, чем я успею с ним потолковать — повешу всех.

Бывшие браконьеры дружно изобразили поклон, развернулись и, как стая волков, ниточкой потрусили к лесу. В том, что они найдут кого угодно, не было и тени сомнения. А если и остальные их товарищи, отобранные из всей компании Рыжим Лисом, не хуже — то вражескому лазутчику, прячущемуся рядом с замком, оставалось только посочувствовать. Тьфу ты! Лезет же в голову всякая ерунда!.. Какой, нафиг, еще лазутчик? Облаву устроили на Людоеда, защитника купеческого обоза. То есть на меня!..

— Фридрих!

— Слушаю, господин барон?

— Бери всех остальных, кроме Степана и Жнеца, и скачите по дороге на Западную Гать. — Теперь стало понятно, почему часть ландскнехтов держала под уздцы оседланных лошадей. — Примерно через лигу оставите коней под присмотром кого-то одного, пусть не спеша ведет их обратно, а сами — широкой цепью двинетесь к опушке. Если наш Людоед не дурак, он будет сидеть на дереве. А если нет — думаю, такой след вы точно не пропустите.

— Шутите, господин барон?.. — широко усмехнулся Лис. — Слепых я с собой не брал…

— Не понял?..

Это произнес я, потому что и в самом деле ничего не понял в затее фон Шварцрегена. Негромко. Но стоявший рядом Жнец расслышал.

— А говорил: лес знаешь… — насмешливо хмыкнул он.

— Знаю.

— Что-то незаметно.

— Слушай, — я насупил брови и вообще сделал ту еще морду, — не ерничай. Объясни лучше. В чем подвох?

— Загонщики поднимут шум, но так как они не охотятся, а собирают грибы — то есть смотрят себе под ноги, Людоед спрячется на дереве. Если уже там не сидит. А наши люди как раз на деревья будут смотреть. Ну а когда к опушке приблизится основная группа, и он поймет, что охотятся за ним — будет уже поздно убегать.

— Почему?

— Солнце взойдет. Понял?

— Нет… — я честно помотал головой.

— Извини, Степан, но либо ты тупой, либо леса у вас какие-то странные… Перед рассветом роса ляжет. И пройти по ней, не оставив следа, не удастся даже кузнечику. В лучах солнца лес будет сверкать и искриться, словно бриллиантовый. А там, где роса сбита — все будет чернеть, как свежая пашня. Такого следа только слепой не увидит. Теперь ясно?

— Да. Теперь ясно. И я не тупой… — Я и в самом деле не настолько туп, чтоб с ходу не придумать достоверную отмазку. Универ и не тому научит. — У нас, в горах, больше полугода в лесу снег лежит, а летом… Когда вокруг только сосны да ели, под ногами такой ковер из сухих игл, что верхний слой даже после ливня сухим остается. А ты говоришь — роса. Для росы трава и листва живая нужна…

Все это я объяснял Жнецу с самым серьезным видом, одновременно не забывая краем глаза посматривать в сторону барона и Фридриха, которые зачем-то отошли в сторону и там тихо переговаривались. При этом капитан ландскнехтов несколько раз непроизвольно посматривал в мою сторону и быстро отводил глаза, как только натыкался на мой взгляд. Неприятная, должен заметить, тенденция… наводящая на размышления…

— Ну а мы с вами… — барон отпустил вторую группу загонщиков и подошел к нам, — проверим предположение Степана… — при этом фон Шварцреген указал на трех коней, которых как раз вывели за ворота слуги. — Готовы?

— Господин барон… — я решил сразу прояснить ситуацию. — Если разрешите, я пойду пешком.

— Что такое?

— Не приучен я к лошадям…

— Не умеешь держаться в седле? — удивился рыцарь, для которого езда верхом наверняка приравнивалась к умению ходить.

— В горах конь только обуза, — пожал я плечами. — А на козах далеко не ускачешь. Но я не отстану, вы не сомневайтесь… — Убежденности моему голосу придавала вычитанная где-то информация, что на длинные дистанции пеший гонец всегда обгоняет всадника. Особенно если тот не в весе мухи, а нормальный мужчина. То есть пудов на шесть, не меньше.

— Как знаешь, — хмыкнул барон. — Можешь держаться за стремя… Впрочем, мы никуда особенно не торопимся. Так что бежать не придется. Правду говоря, после того, как купец согласился усилить охрану обоза моими кнехтами, сейчас мы просто проверяем удачу. А вдруг этот Людоед достаточно глуп и попадется без особых затей? Как считаешь?

— Откуда мне знать? Я же его ни разу не видел…

— Ну да, ну да… — барон снова хмыкнул, словно брал под сомнение мой ответ. — Видишь ли, Степан. Как ты, наверное, и сам понимаешь: найти опытного и осторожного человека в лесу очень сложно, ведь он может быть где угодно. Кто ему мешал пройти вперед по пути следования обоза, например, не милю — а все десять? Или вообще ждать купца в заранее условленном месте? Так что мы и в самом деле, скорее, ищем следы, указывающие на то, что это самый воин — то ли хранитель, то ли охранник — вообще существует… а не плод людской молвы — созданный всего лишь рядом стечения обстоятельств. Поскольку от этого зависит мое окончательное решение.

Барон ловко запрыгнул в седло и чуть тронул коня шенкелями.[61] Охота на Людоеда началась.

* * *

Время уверенно приближалось к полудню, когда фон Шварцреген остановил коня, а потом и вовсе развернул обратно.

— Дальше нет смысла… — проворчал барон в обычной своей манере, вспугнув каких-то птиц, затаившихся в отдалении. Мне стало ясно, почему он все это время не раскрывал рта. Похоже, рыцарь просто не умел говорить шепотом.

«Ну, тебе виднее, ваше благородие, на то ты и сиятельная светлость. А мне что наступать — бежать, что отступать — бежать. Причем в самом прямом смысле. Километров шесть, не меньше отмахали. Пять — так уж наверняка. Эх, сейчас бы на травку завалиться да покемарить минуток сто».

— А вы уверены, что дальнейшие поиски бессмысленны, господин барон? — как истинный варвар я не мог не выразить свое неодобрение прекращению поисков. Не по нраву нам так быстро сдаваться, даже обстоятельствам.

— Если его нет вблизи замка, — делая вид, что не на вопрос отвечает, а рассуждает вслух, ворчливо произнес фон Шварцреген, — то он может быть вообще где угодно… Вон у того дуба местечко хорошее. Дадим роздых лошадям…

Барон спешился и с хрустом потянулся.

— Хорошо…

— Прикажете костер разжечь, ваше сиятельство? — предложил Жнец. — У меня тут, с собой… Не так чтоб… Но если на огне разогреть…

— Можно, — одобрил барон. — Займись.

Фон Шварцреген, похоже, совершенно не был расстроен результатом облавы. Или рыцарь мыслил философски и тоже считал, что отрицательный итог — тоже результат? Не спросить об этом я, естественно, не мог…

— А кто сказал, что облава не удалась?.. — Барон вольготно развалился, прислонясь спиной к широкому стволу. — Присаживайся. В походе не до церемоний… — фон Шварцреген указал мне рукой место напротив себя.

— Спасибо… — я вообще-то и сам бы именно так поступил, ну а уж если приглашают. — Так в чем успех?..

— Все просто, Степан. Если воина, сопровождающего обоз Круглея, нигде нет, а мы точно знаем, что он должен быть, поскольку молва о людоеде на пустом месте не могла возникнуть, — а среди товаров купца нет нужной мне вещи… То что это значит?

— Не знаю.

— А я — знаю… — Меч словно сам собой оказался в руке барона и уперся острием мне в грудь. — Не дергайся. Жнец! Свяжи ему руки. Ты же не будешь возражать… Людоед?

— Я?! — хоть и по иной причине, но искреннее удивление мне удалось разыграть отменно, вне всяких сомнений, даже нажим острия немного ослаб.

— Да, Степан. Как ни верти, а воин сопровождения, он же хранитель реликвии и он же Людоед — это ты.

— Уверяю вас, вы ошибаетесь.

— Иного ответа я и не ожидал…

Поскольку Жнец уже успел крепко стянуть мне запястья веревкой, барон убрал оружие в ножны и опять откинулся на ствол дуба. Даже глаза прикрыл…

— Никогда не встречал врагов, которые с ходу сознавались, — кивнул фон Шварцреген. — И это правильно. Предательство — худший из грехов. Я сам без раздумий и сожаления повешу каждого, кто меня предаст. Но вот какая закавыка… ты все равно все расскажешь. Поверь, я еще не встречал человека, которому огонь не развязал бы язык. И я немедленно приказал бы сунуть тебя ногами в костер, если б не верил, что ты, Степан, тот, за кого себя выдаешь. То есть далекий он наших забот варвар, который просто не понимает, во что влез.

— Спасибо…

— Не спеши благодарить. Это не оправдывает тебя, а только смягчает участь и наказание. Что-то в тебе есть такое, что вызывает… — барон замялся, подбирая нужное слово, но, видимо, не нашел, потому что махнул рукой и продолжил: — После того, как я начну тебя пытать — ты заговоришь. Сперва, как настоящий воин, станешь терпеть, но — все равно сдашься. Потому что умереть я тебе не дам, а боль будет жуткая. Вот только даже после того, как ты откроешь мне все тайны, боль не уйдет. И я, из сострадания к мучениям, буду вынужден даровать тебе смерть.

— Умеете вы пугать, господин барон, — я попытался выдавить из себя улыбку. — Я даже вспотел. Надеюсь — это шутка?

— Похоже, ты мне не поверил… — рыцарь притворно зевнул. — Ладно, пока Фридрих со своими людьми еще не подъехал, немного времени у нас есть. И я, так и быть, расскажу тебе одну историю, рассчитывая найти в тебе благодарного слушателя.

— Обещать не могу, но выслушаю с большим удовольствием.

— Хорошо держишься. Уверен — разум возобладает, и ты успеешь принять правильное решение, прежде чем Жнец заготовит достаточно углей.

— А что мне это даст? — я как и прежде тянул время. Не зря же умные люди утверждают, что надежда умирает последней. Успев похоронить обеих своих сестер и даже мать. — Это не значит, что я согласен с обвинением. Но все же? Что, кроме жизни, получу взамен?

— Этого мало? — барон подался ко мне.

— В наших землях, давно, до моего рождения, жил один сказитель. И была у него песня о Соколе.

— Вообще-то это я собирался рассказывать тебе историю, а не выслушивать твою. Впрочем, так и быть — говори. Может, это и в самом деле важно?

— Я не сказитель. Долго и красиво петь не умею. Но пару фраз запомнил, — я прикрыл глаза и процитировал заученный еще в школе отрывок из «Песни о Соколе» Максима Горького:

— «Безумству храбрых поем мы славу!

Безумство храбрых — вот мудрость жизни! О, смелый Сокол! В бою с врагами истек ты кровью… Пускай ты умер!.. Но в песне смелых и сильных духом всегда ты будешь живым примером, призывом гордым к свободе, к свету!

Безумству храбрых поем мы песню!..»

— Красиво… — задумчиво кивнул барон после минутного молчания. — Значит, твоя храбрость и упорство так велики потому, что ты уверен, будто сражаешься на стороне света? Что ж, теперь послушай меня…

— Простите, ваше сиятельство, — робко произнес у меня за спиной Жнец. — Так мне разогревать ветчину, или сперва его запекать будем?.. А то жар зря пропадает…

Глава седьмая

— Разогревай…

Фу, аж легче стало. Мало ли, мог и передумать с лекцией. Или — что без разницы — совместить. В конце концов, кто Ерема для Фомы, а Фома для Еремы? Вот черт, как же мне совладать с этой отстраненностью? Нет, ну реально — пара средневековых придурков собирается запечь меня, как гуся, а я гляжу на все и лыблюсь, как в кино. Ну так там актер точно знает, что по сценарию дальше, а я какого лешего Мальчиша-Кибальчиша изображаю? Безо всякой почтительности к происходящему… Думай, голова, картуз куплю. Это не сон и не розыгрыш…

— А история такая… — барон попытался почесать грудь, но через кольчугу это не принесло ожидаемого результата, и он недовольно поморщился. — На пограничье жизнь веселая. То оруженосцы какого-нибудь рыцаря для развлечения на княжеских землях хуторок сожгут или деревушку, то дружинники форпост воинов христовых с дымом пустят. Ну а ежели на узкой тропе сойдутся, то непременно половину положат… В общем, дело обычное, как и везде между соседями водится. И упоминать не стоило. Но в последний год все изменилось. Только слепой не увидит, что обе стороны к войне готовятся. Да они и тайны из этого не делают. Открыто закупают железо, оружие. Вербуют воинов… Бездоспешную рать обучают… И союзников ищут… — Фон Шварцреген перевел дыхание и, то ли задумавшись, то ли досаждало ему там что-то, опять безуспешно поскреб кольчугу на груди. — В целом тут тоже все понятно. Брандербуржцы и другие германские города крестоносцев поддержат, вне всякого сомнения. И из других рыцарских орденов и западных стран с благословения папы помощь поспеет. А на стороне славян все те князья и племена, которые власть Рима признать не желают, а своим богам молятся…

В том, что пытался объяснить мне барон, для человека из будущего не было ничего нового. И хоть я историю учил не столько по датам, сколько по приключениям, вектор отношений между псами-рыцарями и их соседями по прародителю СЭВ помнил достаточно отчетливо. Так что слушал я «Шварцнеггера» краем уха, усиленно пытаясь придумать какой-нибудь ход или трюк, который смог бы хоть немного улучшить мое положение. Поскольку на прямое сотрудничество с их благородием идти не хотелось.

— …так что единственная сила, которая еще не определилась с выбором: к кому примкнуть, — вещал тем временем барон, — это Жмудь. В общем-то и не сила, если вдуматься. От силы два полка бездоспешной рати. Но, помня притчу о соломинке, сломавшей хребет верблюду, никто не хочет, чтобы даже эта малость пришла на помощь его врагу. Поэтому папа сулит всяческие блага жмуди — если они примут католичество и встанут на сторону крестоносцев, а князья — пытаются укрепить литовцев в православной вере. И как раз для этого из Киево-Печерской лавры в Россиенский храм отправлены мощи святого великомученика Артемия Антиохского…

— А-а, так вот что вы ищете?

Блин, только мощей мне недоставало. Тут сам, того и гляди, к лику великомучеников пристанешь. Но если все так, то я попал конкретно. Самые беспощадные и кровопролитные войны в обозримой истории человечества случались как раз на религиозной почве. И нет хуже палачей, чем слащаворечивые фанатики-святоши, творящие пытки с «Ad maiorem Dei gloriam» на устах. Два престола наместников божьих сошлись в драке за передел сфер влияния и, соответственно, финансовых потоков, сумму которых мне даже примерно не вообразить, и в этой битве титанов не то что судьба отдельно взятой личности — а существование целых народов никого не волнует. Смахнут, как крошку со столешницы. И это я еще себе льщу. Очень по-крупному…

— Именно, — кивнул барон. — И до сих пор не могу понять: зачем это тебе нужно? Вы же во Христа не веруете? Так объясни мне, Степан, чем для варвара те, которые кладут крест справа налево, лучше тех — которые крестятся наоборот?

— А есть разница? — я постарался максимально достоверно изобразить заинтересованность в этом вопросе. — Я и не знал…

— Тем более, — обрадовался фон Шварцреген. — Так расскажи мне, где реликвия, и забудем обо всем, как о случайном недоразумении. Ты же не ребенок. Дома небось тоже приходилось от вождя незаслуженную взбучку получать?..

— Бывало, — согласился я. — Но я, господин барон, по-прежнему не понимаю, с чего вы решили, будто я к этому причастен?

— Сам подумай… — дернул плечом рыцарь. — От верного человека нам ведомо, когда из Белозерска была отправлена реликвия.

— И что? Кроме обоза Круглея в тот день никто не покидал город?

— Почему… были и другие. Но всех, кто двигался на запад или север, уже проверили… — по тону барона было понятно, что количество душ в православном раю увеличилось, а потому отправлять туда еще одну или нет — для него не вопрос.

— С купцом понятно. И все же — я тут с какого боку.

— Это мы уже обсуждали. Если мощей нет у купца, значит, они у того воина, что негласно сопровождает и охраняет обоз. А теперь — ответь: кто помог Круглею отбиться от разбойников?

— Так я этого и не скрывал.

— Этого — нет, а второй раз? Фридрих ведь узнал тебя.

— Он сказал, что похож.

— Похож — это когда есть с кем сравнивать, — ухмыльнулся барон. — А если во всей округе нет ни одного чужака кроме тебя? И ты же не станешь отрицать, что похож на самого себя? Что скажешь?

— Я расскажу… — Мысль, только что пришедшая мне в голову, была не бог весть как умна, но базировалась на древней истине. Если хочешь грамотно соврать, скажи побольше правды. — Но, боюсь, вы мне не поверите. Случившееся со мною настолько невероятно, что и самому до сих…

— Ты рассказывай, — барон взял поднесенный ему Жнецом нанизанный на кинжал большой шмат восхитительно пахнущей и истекающей жиром ветчины. — И я надеюсь услышать от тебя нужный мне ответ, пока поем. Потом — не обессудь… Жнец! Подкинь-ка в костер еще дровишек. Начинай… — рыцарь повернулся ко мне и вгрызся зубами в мясо.

— Примерно седмицу тому я отправился на охоту. Но что-то ничего достойного не попадалось, а ближе к вечеру неожиданно налетела гроза. Если бы только дождь — пошел бы обратно, но молнии хлестали так, что жуть пробирала. И я решил переждать ненастье в пещере. В наших горах их и искать не надо. Не на каждом шагу, но… В общем, я забрался внутрь. Перекусил и, видя, что зарядило надолго, прилег вздремнуть. Сколько проспал, судить не берусь, но когда проснулся — уже светало. Ливень к тому времени поутих, и я выбрался наружу. А когда осмотрелся — понял, что не знаю, где нахожусь. Вокруг был совершенно чужой лес… Я долго бродил по нему, стараясь отыскать хоть какие-то следы людей, и только на исходе третьих суток услышал отзвуки сражения. Поспешил туда и увидел обозников, отбивающихся от разбойников… А все остальное вы уже знаете.

— Забавная сказка… — барон проглотил последний кусок. — Что ж, как я понял, правды ты сказать не пожелал. Ладно. Это твое дело, ну и я свое слово сдержу. Жнец! Как передумаешь — кричи громче…

Тут меня и накрыло. Гены прадедов, сражавшихся за веру и Отечество, пробудились — или ярость безысходности, но я прикрыл глаза и кивнул:

— Наклонись ближе…

— Давно бы так, — хохотнул фон Шварцреген и подался вперед.

А когда его благородная физиономия оказалась на расстоянии вытянутой руки, я собрался и смачно харкнул прямо в насмешливые глаза барона.

* * *

Теплая и мягкая темнота не торопилась отпускать, да и я сам не очень-то и спешил покинуть ее уютные объятия. Но острая, пульсирующая боль в затылке с настырностью будильника тащила меня в реальность, одновременно возвращая память о последних событиях…

Похоже, после моего, прямо скажем, не слишком умного поступка, Жнец от души огрел меня сзади по голове чем-то тяжелым.

Вот же дурной характер. Сколько раз говорил себе: не поддавайся сиюминутным порывам, они хоть и праведные, но очень редко ведут к добру. Вот и теперь, удовлетворил гордыню, зато окончательно похоронил какие-либо шансы на благополучное завершение допроса. Вполне вероятно, что вместе с самим собою…

Странно, что у меня до сих пор только голова болит и руки почему-то развязаны?

— И все же, господин барон, потрудитесь объяснить — что здесь происходит?

Знакомый голос. Правда, не с моим полуобморочным состоянием сейчас узнаванием заниматься. Да это и не к спеху. Важен сам факт появления кого-то еще, и тон, которым был задан вопрос.

— А по какому праву ты смеешь требовать у меня ответа? Сам-то ты кто такой?!

— Обо мне мы еще успеем поговорить… А праве? Ну, допустим, по праву сильного. Как видишь, твои люди с этим уже согласились и даже смирились.

— Это оскорбление! Ты напал на дворянина в его же землях! Ты за это ответишь!

— Непременно. Сразу после того, как ты объяснишь: на каком основании схватил свободного человека и намеревался его пытать. А что до благородства… Даже простолюдин не утерся бы после того, как ему плюнули в лицо.

— Мой слуга поторопился… — в голосе фон Шварцрегена заметно поубавилось спеси. Видимо, не все так просто с этим плевком, и я, сам того не ведая, задел какое-то из уложений о дворянской чести. Пока не знаю, что мне это дает, зато мой неизвестный защитник прекрасно обо всем осведомлен.

— Действительно?

— Да! Я как раз хотел уточнить: достаточно ли высокого происхождения этот варвар, для того чтоб выйти со мною на поединок, дабы кровью смыть нанесенное оскорбление.

О как! Не знаю, чем это для меня закончится, но — в любом случае поджаривание на углях заметно отодвигается. Значит, можно уже не прикидываться шлангом.

И я открыл глаза… Яркий свет ударил с силой, почти не уступающей обуху топора. Мгновенно навернулись слезы, а болезненный стон слетел с губ раньше, чем я успел осознать, кто именно стонет.

— Очнулся? Слава Создателю… Я уж беспокоиться начал.

Сквозь поволоку слез проступило чье-то лицо.

— Тихо, тихо… Сейчас. Ничего страшного. Приложили тебя знатно, но череп цел — а значит, жить будешь. На, попей.

В губы мне ткнулось горлышко фляги, и в рот полилась прохладная влага. С некоторым усилием я сделал пару глотков, потом поперхнулся и закашлялся. Боль в затылке из-за этого вспыхнула с новой силой, словно в затылок ткнули раскаленным прутом, и… ушла. Затаилась. Зато вернулось зрение.

— Носач! Ты? — вот кого я действительно был рад увидеть, после шанса узреть картины своего мира, так это десятника западно-гатинской стражи. Потому что это означало самое важное на данный момент — Чичка прошла нужным Переходом. Передала мои слова, и… «доблестная кавалерия в последний момент все-таки успела прийти на выручку хорошему парню в белой шляпе».

— Я, я… Не дергайся. Потерпи еще чуток. Скоро все пройдет. Мне приходилось достаточно видеть таких ударов.

Ну, о нокаутах мне можно не объяснять. Темень или цветные мультики. Потом — некоторое отсутствие координации движений вместе с повышенной эйфорией — как при средней степени опьянения. А еще чуть позже — все прелести похмелья…

— Чичка?..

— Огонь-девка… — улыбнулся тот. — Завидую и сочувствую тому, кто поведет ее под венец. Мы еще собирались только, как она ускакала. И будь уверен — недалече как завтра вернется с подмогой.

— Хорошо…

— Еще бы… Часом позже… — Носач не договорил, и без слов все было понятно. Часом позже меня можно было бы только прирезать. Безногим калекой, особенно в этом мире, я и сам не захотел бы жить.

— Помоги встать…

Носач охотно исполнил мою просьбу, а с противоположной стороны плечо подставил кто-то еще.

Первым делом я осмотрел поляну, стараясь при этом особенно не вертеть головой.

Вокруг толпилось не менее полусотни воинов, среди которых находились и «браконьеры» Фридриха. Все они, как и их капитан, были связаны и с заткнутыми ртами. Учитывая то, что мы находились на землях барона, предосторожность не лишняя. Мало ли, вдруг кому-то из наемников взбредет в голову поиграть в героя? Или — попытаться заработать вознаграждение. Сам фон Шварцреген оставался на своем месте у дуба и сидел с таким презрительным выражением лица, что можно было бы даже восхититься, если б не бегающие по сторонам глаза.

— Я слышал, господина барона интересовало мое происхождение? Ну так слушайте все, и пусть небеса станут мне в этом свидетелями. Клянусь, что рожден так высоко, как только может родиться человек. Потому что выше уже только Господь!..

М-да… Сказанул так уж сказанул. Сам не знаю, как такое получилось. Хотя каждое слово — правда. А виной всему неопытность моих родителей. Хорошо на турбазе фельдшер опытный попался… Так что небеса, соответственно, мою речь приняли вполне благосклонно, гром не грянул и молнии не сверкнули. Зато поляну накрыла такая тишина, словно я мгновенно оглох.

Эх, гулять так гулять!

— Носач, помоги снять камзол… Что-то я еще не в себе.

Тот только головой мотнул. Все-таки поосторожнее надо со словами обращаться. Так и немоту на друзей нагнать можно. Они же тут все буквально воспринимают.

За камзолом последовала рубашка, а потом я поднял руки и повернулся левым боком к десятнику.

— Смотри.

Я-то знал, что он там увидит, благодаря настойчивости моего отца. Как только мне исполнилось шестнадцать, и я стал довольно часто разъезжать по заграницам на разные соревнования, он в приказном порядке отвел меня в салон красоты и заказал татуировку. На всякий случай…

«IV (AB) Rh+» — вот что было наколото красными чернилами у меня подмышкой.

Носач только охнул.

— Думаю, этого достаточно, чтоб господин барон счел меня достаточно благородным для поединка?

— Да… — Лицо фон Шварцрегена, который сидел достаточно близко, чтоб рассмотреть наколку, мрачнело все больше.

— Тогда, как оскорбленная сторона, выбирайте оружие…

Почему не проявить дополнительное благородство, когда вокруг столько глаз, а тебе это ничего не стоит. По одной простой причине — ничем, кроме кулаков, я все равно сражаться не обучен. То есть совсем…

* * *

Как и следовало ожидать, барон выбрал меч. А что я мог противопоставить рыцарю, владеющему этим оружием с колыбели? Тоже ухватиться за железяку, в надежде, что подфартит, и я смогу победить? Вообще-то в жизни и не такое случается, вот только шанс этот исчезающе мал. Как детский мат, поставленный гроссмейстеру учеником, заучившим в шахматах только «е2-е4». Спасибо, птица «наивняк» тут не пролетала.

Единственная моя возможность уравнять шансы, это выйти на поединок вооруженным собственным умением. Согласен, голые кулаки против меча смотрятся глуповато, но это если именно их считать главным оружием боксера. Тогда как на самом деле «бокс — не драка, это спорт отважных и т. д.». Тут важно множество вещей. Реакция, умение двигаться по рингу, держать дистанцию, предугадывать замысел противника, изматывать его промахами, заставлять «проваливаться» в ударе и, по возможности, контратаковать самому. И если все сделать по уму, то к концу поединка измотанный противник действительно сам свалится с ног, как в упомянутой песенке.

Длинный, обоюдоострый ножик в руке рыцаря конечно же усложняет задачу, но не запредельно. Меч не рапира и не шпага, другой вес и инерция, — молниеносных уколов опасаться не придется. Надо только подумать, как защитить себя в самые пиковые моменты, которые, как ни берегись, все же неизбежны. Воинскому искусству дворяне обучались всю жизнь. А мастерство, как известно, не пропьешь. В Средневековье его обычно теряли вместе с головой или руками…

— Степ… э-э-э, ваше… э-э-э…

— Ты чего заблеял, десятник? — я удивленно посмотрел на Носача. — Забыл как меня зовут?

— Нет.

— Вот и славно. Хочешь что-то спросить?

— Да.

— Так спрашивай, е-мое!

— Мы нашли тебя безоружным. Прикажешь поискать твой меч или окажешь мне честь? — Носач протянул мне ножны с мечом.

— Спасибо, — я благодарно кивнул и с удовольствием отметил, что затылок не отозвался на это движение болью. — Если не передумаешь, то мы потом обязательно обменяемся оружием. А сейчас я буду сражаться тем, что имею.

Десятник посмотрел на землю рядом, потом — заглянул за спину и непонимающе уставился на меня.

— Руками… — я продемонстрировал воину пустые ладони.

— Не надо, — в его взгляде отразилось понимание. — Мы и так верим.

— Вера — это прекрасно. Но, как говорится, лучше один раз увидеть… Ты бы мне лучше кусок ткани какой-нибудь дал и перчатки поплотнее нашел. Можешь?

— Сейчас гляну… А кольчугу?

— Лишнее…

Фон Шварцреген, усиленно делая вид, что совершенно не интересуется нашим разговором, скис окончательно. Он же не знал правды, а потому наверняка решил, что мое нежелание брать в руки оружие продиктовано запредельным мастерством. Что только подтверждало высочайший уровень моего происхождения. Ведь в мире, где власть удерживалась мечом, всякий правитель обязан владеть им в совершенстве. Телохранители и прочие бодигарды — это здорово, но бывают мгновения, когда между короной и врагом остается только голова монарха. А уж принц, если хотел дожить до инаугурации, и подавно.

— Вот… — Носач протягивал мне примерно метровый шмат домотканого полотна и пару кожаных рукавиц.

— Угу. Годится…

Я оторвал от полотна полоску и стал бинтовать кисть. Десятник ухватил идею, вынул из-за голенища нож и ловко откромсал мне еще пару лент. Рукавицы на слой из двух лент садились как влитые.

— Обмотай раструбы и завяжи плотнее. Чтоб не слезли… — попросил я Носача, назначившего себя моим секундантом.

Десятник проворно проделал требуемые манипуляции, потом оглядел все критически и хмыкнул.

— Степан, а если вот так?..

Похоже, он все приготовил заранее, потому что развернулся и поманил к себе ближнего дружинника. А когда снова поворотился ко мне, то уже держал в руках кулачный щит и… подкову. Ну если классический баклер,[62] только не металлический, а деревянный, я узнал сразу, то назначение лошадиного атрибута сразу не просек. А когда понял — восхитился простоте решения. Ведь идеальный кастет — и держать удобно, и назначение свое он выполнит сурово. Главное — попасть в нужное место… Например, в скулу.

Я решительно поднялся, притопнул сапогами, решая при этом — снять или нет. Но решил оставить. Тяжесть обуви с лихвой компенсировалась тем, что наступив босой ступней на острый сучок, я вообще рисковал охрометь и потерять подвижность.

— Барон, я готов!

Фон Шварцреген тоже поднялся, вынул меч, отбросил в сторону ножны и встал напротив меня.

Зрители, негромко переговариваясь, подались назад, освобождая пространство примерно метров пять в диаметре, и замерли.

— Начинайте, — громко произнес десятник западно-гатинской стражи, а потом прибавил чуть тише: — И да поможет Господь правому…

Гм, никогда раньше над этим не задумывался, а ведь это не просто так говорится. А ведь ошибался Наполеон, утверждая, что Бог всегда сражается на стороне больших батальонов! Чувствовал нечто такое и фон Шварцреген. При столь очевидном преимуществе вооруженного воина против безоружного рыцарь нападать не торопился.

Так мы и стояли, выжидая. Но если моя тактика «играть черными» была понятна, то нерешительность рыцаря зрителям не понравилась.

— Ну чего замер, барон? — не очень громко, но хорошо слышимо в общей тишине проворчал кто-то из дружинников Носача. Жителей вольного города никогда не отличала особая почтительность к титулам и знатности.

— А он только со связанными пленниками воевать может… — вторая реплика, еще более обидная, не заставила себя ждать.

— Эй, Степан! Топни ногой, может, убежит…

— Га-га-га! Го-го-го!

Смех и оскорбительные выкрики толпы сделали свое дело.

Барон очнулся и почти небрежно, но очень ловко и быстро ткнул в направлении меня острием меча.

Слишком долгое ожидание едва не сыграло злую шутку. Едва успел отпрянуть.

— Эй, поаккуратнее! — возмутился я, работая на публику и выводя противника из себя еще больше. — Так и проткнуть можно!

Зрители шутку оценили и засвистели громче.

Барон засопел и нанес рубящий удар. Я опять чуть отошел.

— О, совсем другое дело. Мухи можешь отгонять. Надоедливые твари, так и лезут в глаза.

Под общий хохот фон Шварцреген взвинтил темп. Удары сыпались со всех сторон, и мне иногда казалось, что с противоположной стороны не один мечник, а несколько. Или у барона, как у Шивы, по крайней мере шесть рук, и в каждой по клинку. Держать дистанцию и уходить становилось все труднее. Если раньше я просто отодвигался, то теперь все чаще приходилось использовать щит. А баклер, усиленный только медным умбоном, долго такого обращения не выдержит. Но ведь и рыцарь не железный. Силы в атаки он вкладывает гораздо больше, чем я в уклоны. Это уже даже мне заметно. Вихрь ударов хоть и не становился менее быстрым, но отдыхал барон между сериями все чаще.

А еще я заприметил, что если до этого рыцарь больше финтил, стараясь меня просто зацепить, то сейчас — почти каждый завершающий удар наносился в полную силу. Попади он в цель — и легким ранением уже не отделаться.

Понимая, что мою подвижность надо как-то ограничить, фон Шварцреген прекратил сверкать клинком, а взяв его обеими руками, стал производить неторопливые широкие махи, при этом — упорно тесня меня к дереву. Сам по себе дуб мне не помешает, успею отскочить, а вот корни, толстыми змеями выпирающие из-под земли, таили в себе нешуточную угрозу.

Жаль, понял я это слишком поздно. После того как зацепился за один из них. А в следующее мгновение оценил по достоинству еще одну хитрость противника. Он не зря держал меч обеими руками. И как только я потерял равновесие, клинок оказался в левой руке и устремился к моему неприкрытому щитом боку. Единственное, что я успевал сделать — это подставить под удар руку.

Барон долго ждал и использовал шанс на все сто. Удар его был так силен, что чуть не сбил меня с ног. Хорошо я к тому времени уже успел переставить ступню за корень. Звякнуло, хрустнуло… Боль в месте удара отозвалась даже в плече, заставив меня перенести вес тела на правую ногу…

А в следующее мгновение мы оба замерли, уставившись на обломок меча в руке рыцаря.

«Наручи!»

Не стану клясться, что я подумал именно так, и именно в ту секунду, но в себя я пришел на долю секунды раньше «Шварцнеггера». Используя положение, я «выстрелил», словно пружина, вкладывая в апперкот справа всю пролетарскую ненависть, свой личный страх и массу тела!

Рыцаря оторвало от земли и бросило на спину. Что-то при этом противно захрустело, но в такие подробности я уже вникать не стал. Аут! Тут и без подковы все ясно. Смертельно хотелось присесть или хотя бы встать на колено, но сработала привычка держаться на ногах, пока рефери не объявит конец поединка. Мутным, расплывающимся взглядом я глядел на зрителей и никак не мог сообразить, зачем студенты обрядились в какие-то средневековые костюмы?..

Глава восьмая

Терпеть ненавижу побудку. Вечером ты ложишься в кровать, исполненный надежд и планов, клятвенно обещая себе самому и всему миру, что с утра обязательно и непременно исполнишь все по списку, а как подходит время вставать — тело словно свинцом наливается. И проще подписать согласие на собственную казнь, если она состоится после обеда, чем выползать из-под одеяла.

Созвучно этому в набор моих любимых анекдотов входит случай с десантником, у которого не раскрылся парашют. Падает он и молится: «Господи, спаси меня! Если выживу — уйду в монастырь, брошу пить, курить, за юбками волочиться». И хлоп на скирду сена… Встает, отряхивается и думает: «Лезет же в голову всякая ерунда…»

Стоп! Какой сон? Какое утро?! Я же только что с бароном сражался! Неужели не устоял и тоже в обморок хлопнулся? А какие сомнения, если лежу с закрытыми глазами? Но если мы оба в отключке, то кто победил? Второй поединок я не переживу. Везение — штука не резиновая…

Глаза упорно не хотели открываться, но, собрав в кулак всю волю, я заставил веки раздвинуться.

— Очнулся? Слава богу…

Похоже, у меня появилась персональная нянька, она же — сестра-сиделка.

— Что… с бароном…

— Ну, так это… умер…

Только благодаря тому, что язык сейчас весил не меньше пуда, мне удалось обойтись без дурацких восклицаний типа: «Как умер? Почему умер?»

— Ты-то как себя чувствуешь?

— По сравнению с Бубликовым — неплохо.

— Что?

Ну да. Как тут оценить шутку, если не то что «Служебного романа», а даже «Иронии судьбы» не видел?

— Хорошо, говорю. Помоги подняться…

О, а я уже начинаю привыкать. Ладно, это в последний раз… сегодня. Надеюсь, мне больше ни с кем не придется драться и, соответственно, падать в обморок.

Акт второй. Те же и я. Впрочем, судя по тому, что декорации и массовка не изменились, я недолго пробыл без сознания, и публика еще не расходилась. Даже тело фон Шварцрегена валялось на том же месте, где рыцарь рухнул после моего удара.

— А чего ждут?

После удара по голове — я имею в виду еще тот, полученный от Жнеца — людям позволительно задавать разные глупые вопросы. Так что Носач не удивился.

— Вас.

— В смысле?

— Ну надо же наследием распорядиться, пока тело не предано земле.

— А-а-а…

Я совсем позабыл, что по средневековому обычаю победителю полагается имущество побежденного противника. Лошадь, доспех, оружие… Все это можно присвоить, а можно и вернуть за оговоренный выкуп. Но если барон умер — то торговаться мне не с кем, а имущества у него — лошадь да кольчужка. И то и другое мне без надобности.

— Да хороните как есть.

Носач помолчал немного, потом нерешительно прокашлялся…

— Я понимаю… чего там… Действительно… зачем вам… Но все же… если с умом распорядиться.

— Тебе.

— Простите?

— Мы договорились, что ты обращаешься ко мне на «ты» и по имени.

— Как прикажете.

— Прикажешь…

— Да, — Носач кивнул и обескураженно замолк.

— Ты пойми — не мой размер.

— Конечно, — кивнул тот. — Крепость махонькая. Гать и то побогаче будет. Но все-таки на перекрестке стоит. Место удобное. А если вы… ты откажешься ее принять, тут такая свара начнется. Пограничье. Каждый будет рад подхватить с межи все, что плохо лежит. И опять-таки — людей жалко. Без господина они все мятежниками становятся. А это почти верная смерть…

До меня начинало доходить. Почти как до жирафа насморк. Я о кольчуге, а Носач о замке! Собираясь с мыслями, повел глазами по сторонам и наткнулся на взгляд Фридриха. Рыжий Лис, как и все его люди, по-прежнему оставались связанными, — поэтому капитан только кивнул.

— Да освободите вы их, — указал я на наемников. — Небось не убегут.

Носач кивнул, и дружинники принялись развязывать пленных ландскнехтов.

Замок, значит, в личную собственность предлагаете. По сходной, так сказать, цене. Ну, насколько я помню из курса истории, все не так просто, как кажется. Желание победителя вещь существенная и важная, но право собственности должен подтвердить сеньор, владеющий землями, на которых стоит недвижимость, в обмен на вассальную клятву. И совсем не факт, что у сеньора нет на примете иной, более подходящей для него кандидатуры. Но до тех пор, пока корону не нацепит легитимный правитель, во избежание смуты и сопровождающего ее бессмысленного кровопролития — я вполне могу изображать из себя феодала. А потом, если не придусь ко двору, смогу чего-нибудь попросить взамен за сохраненное имущество. Или — свалить по-английски, если все пойдет не так и очень прижмет…

— Фридрих, иди сюда.

Капитан наемников неторопливо приблизился, растирая онемелые запястья.

— Ты-то, со своей компанией, что делать станешь?

— Барон умер, — пожал плечами тот. — Контракт закончился. Убит фон Шварцреген в честном поединке, мстить за его смерть некому. Значит, надо уходить…

— И что, нет желания остаться?

— Если без контракта — то мы все становимся разбойниками… — капитан опять передернул плечами. — Это не слишком приятно. Конечно, целая рота ландскнехтов — не шайка лесных бродяг, и призвать нас к ответу будет не так просто, но это сегодня. А завтра? Кому-то наскучит жизнь вне закона, кого-то прибьют в пьяной драке или на грабеже, кто-то просто уйдет… Вот тогда тем, кто останется, припомнят все. И придорожные деревья украсят десятки висельников. Мне такое будущее не по нутру. Я — воин, а не тать…

— Скажи, я могу предложить тебе контракт?

Рыжий Лис мгновенно подтянулся и пристально глянул мне в лицо, выискивая в его выражении подвох или насмешку.

— А как платить будешь?

— Это надо обсудить… Кто ж такие вопросы влет решает?

— Тоже верно, — уважительно кивнул капитан. — Что ж, не будем забегать вперед, но… я почему-то уверен: мы договоримся.

— Добро… Носач, — я повернулся к притихшему рядом и даже отступившему на пару шагов десятнику западно-гатинской стражи, — а на твою помощь я могу рассчитывать?

Тот молча преклонил колено, обнажил меч и протянул его мне.

Е-мое, ну я и попал! С этого мгновения шутки и сомнения закончились. Теперь отступать поздно — либо пан, либо пропал. Барон умер — да здравствует барон!

* * *

Процедура вступления в права наследования оказалась упрощена до предела. Всего-то и понадобилось, что встать над трупом, протянуть над ним руку и произнести достаточно громко и пафосно:

— Упокойся с Богом, рыцарь. Отныне твои мирские заботы я принимаю на себя.

Классная, кстати, формулировка. Ни один юрист не подкопается и не докажет, чего именно я принял, а под чем и не подписывался. Огласите, пожалуйста, весь список? Какие такие заботы? Чем докажете, что покойного фон Шварцрегена именно они напрягали, а не, скажем, цены на редис или картофель?

Одно плохо, свидетелем столь незамысловатой клятвы был лично тот самый Судия, которому для вынесения вердикта нет надобности ни в прокурорах, ни в адвокатах. Так что ты можешь все обустраивать по своему разумению, если готов за все и ответ держать. Хоть в рознь, хоть оптом…

После того как традиции были соблюдены, я оставил на полянке нескольких человек из компании Рыжего Лиса, приказав им похоронить барона под тем самым дубом, где тот выбрал себе место для отдыха, еще не подозревая, что для вечного. А чтоб не вникать в тонкости вероисповеданий, вместо креста и прощальной надписи, велел воткнуть в ствол дерева обломок меча. Тем самым поставив в изголовье могилы и опознавательный знак, если кто-то озаботится перезахоронением или иными какими почестями покойному, и — символ креста.

Сам же, в сопровождении Носача и капитана уже почти моей роты наемников, двинулся обратно к замку. Естественно, пешим ходом. Во-первых — даже обозвавшись бароном, я все равно не научился ездить верхом. А во-вторых — тем самым предоставляя возможность слухам опередить мое возвращение. А поскольку те передвигались вместе с конными дружинниками Носача и частью «браконьеров» Фридриха, то и в правдивости их усомниться было затруднительно.

Зачем? Да чтоб дать время всем обитателям Шварцрегена определиться: принять новую власть или нет? Ну а чего мне их после по одному вылавливать из нор, куда они от неожиданности забьются? А так — все согласные и благоразумные смогут настроиться на новую волну, а антагонисты, они же верные соратники и преданные слуги покойного — решить: бежать или сражаться? Как первое, так и второе меня вполне устраивает. Вот только…

— Фридрих!

— Да, господин барон?

— В счет наших с тобою будущих приятельских отношений сделай мне одолжение.

— Приказывайте, — кивнул тот.

— Что-то неспокойно мне. Как бы приспешники покойного напоследок не учудили чего.

— Не понял?

— О купце беспокоюсь. Ведь он там один, и если кому-то взбредет в голову отомстить за смерть барона, то лучшей жертвы, чем Круглей, и искать не надо. К тому же среди рыцарей, я думаю, многие посвящены в истинную причину истории с белозерским купцом. Например, тот же пан Лешек. Да и все те, кто вместе с ним был в Западной Гати и участвовал в похищении племянницы Круглея. Эти даже не из мести, а чтоб следы замести — купца убьют. А потом уйдут через Проход, в тот монастырь, откуда к фон Шварцрегену аббат приходил. И все — ищи-свищи виновных.

— Я понял. — Рыжий Лис поманил к себе ландскнехта, ведущего в поводу коня барона. — Разрешите?

— Конечно.

Фридрих ловко, одним прыжком взлетел в седло.

— Не беспокойтесь. Все сделаю.

— Уверен?

— Компания подчиняется мне, а не рыцарям. Барон мог отдать приказ через мою голову, всем остальным — и пытаться нечего. Возьмем купца со всеми его людьми и имуществом под такую охрану, что ворон на голову не нагадит.

Фридрих пришпорил коня, и только отдаляющийся топот указывал, что он еще мгновение назад был рядом.

— Добрый воин, — оценил капитана ландскнехтов Носач. — Думаю, не пожалеете, что оставили его.

— Не пожалею…

— Что? Ах да… Извини, Степан. Слишком быстрый переход. Никак не могу привыкнуть. Кто ты, а кто — какой-то десятник.

— Кстати, спасибо, что напомнил.

— О чем?

— Наемники — это, конечно, сила. Но только тот сражается до конца, кто защищает свой собственный дом и семью. Такого ратника ни испугать, ни перекупить нельзя. Согласен?

— Вполне… — кивнул Носач. — Нет страшнее зверя, чем волчица, защищающая свой выводок. Да что там волчица, обычная наседка на ястреба бросается, когда цыплята в опасности. Вот только… — он выразительно пожал плечами. Мол, одной только отчаянной храбрости мало. И как не хорохорься, а собакам лису прогнать от курятника проще, чем самым храбрым петухам.

— Хочешь сказать, что у ополчения умения того нет, что у наемников?

— Ты и сам это сказал.

— Так надо учить.

— Надо… — вздохнул десятник. — Но, знаешь, как оно обычно бывает? Назначит сотник занятия, а придет с десяток мужиков, не больше. Да и те — с ленцой. У того сено не убрано, другой строить что-то затеял, третий — плетень подправляет, у четвертого — корова телится. В общем, как ни старайся, как ни увещевай, что для их же пользы все — без толку. Лишь бы день до вечера переколотить…

— Ну, как мужиков к прилежности склонить — это моя забота, — я с пониманием подмигнул. — А ты обучить их возьмешься? Героев меча и магии не потребую, но чтобы через пять-шесть седмиц вдвоем одного Лисовского ветерана победить могли… Ладно — втроем.

— Если отлынивать не будут, так почему бы и нет? — заинтересованно посмотрел на меня Носач. — С мечами, обещать не стану — это наука длительная. Иной и через год клинок как половник держит, а с копьями да топорами…

— Вот и договорились, — не дал я ему закончить. — А как только сотню наберешь, так и сам сотником станешь. Я мог бы тебя прямо сейчас им назначить, но — считаю, так будет вернее. А ты?

— Сотник должен при сотне быть, кто спорит… — не слишком уверенно ответил Носач. — Но где мне стольких новобранцев взять? Замок не город. Тут из мужского, нератного населения — конюхи да повара. Остальные — либо наемники, либо оруженосцы…

— А вот этот вопрос мы зададим Круглею… — я ободряюще похлопал десятника по плечу. — Верь мне, и месяца не пройдет, как ты не узнаешь ни сам замок, ни окрестности. И вот тогда, господин будущий сотник, настанет твой черед сдержать слово. Не станешь пятиться да отказываться?

— Да ни за что! — Носач размашисто перекрестился. — Господь мне в том свидетель… — а потом гораздо тише прибавил, уже не для всех: — Как и в том, если я хоть что-нибудь понимаю.

* * *

Похоже, Фридрих исполнил все как надо, поскольку даже издалека было заметно, что в бывшем владении фон Шварцрегена сегодня «день открытых дверей». Обе створки ворот замка оказались распахнуты на всю ширь, словно изнутри ломилось на свободу стадо буйволов. Стражников рядом тоже не наблюдалось. Хотя это я поторопился. Какая-то одинокая фигура сиротливо топталась перед воротами, периодически хватаясь за створку. То ли пытаясь закрыть, что совершенно невозможно проделать в одиночку, то ли — наоборот, обдумывая, как их снять с петель и приспособить в личном хозяйстве.

— Эй, служивый! О чем грустишь? — весело выкрикнул Носач.

— Так непорядок, — стражник кивнул на распахнутые ворота.

— А где остальные?

Воин повернулся, и я узнал в нем Гленя. Того самого пожилого стражника, который впустил меня в замок не взимая пошлины.

— Решают: уходить или оставаться служить новому господину, — подслеповато щурясь, ответил тот.

— Ну а ты чего не с ними?

— Мне уходить некуда, — махнул рукой тот. — Сами-то откуда будете, такие любопытные? А то — подсобили бы…

— Это запросто, — Носач кивнул своим ратникам, да и сам ухватился за створку. Тяжелые ворота уступили общим усилиям и вернулись на свое место.

— Спрашиваешь, кем будем? — продолжил разговор десятник. — Люди того самого, нового хозяина замка. А вот, кстати…

— Говоришь, идти некуда? — перебил я Носача. — А как же Верея? Поди, заждалась уже суженого?

Глень удивленно вытаращился на меня, явно не узнавая. Но уже в следующее мгновение широко улыбнулся.

— А, это ты… парень. То-то я думаю: кто еще о Верее знает? Ну как? Понравился капитану?

— Эй, стража! Какой болван запер ворота перед прибытием господина барона?! — Рыжий Лис выскочил через калитку и, увидев меня, бросился навстречу. — Ваше сиятельство! Простите великодушно. Не уследил!..

— Ваше сиятельство? — Глаза Гленя сделались как два чайных блюдца, переплюнув любые японские мультики.

Я только плечами пожал. Мол, вот как-то так, ничего не попишешь.

— Ты не ответил о Верее.

— Что о ней вспоминать-то, — вздохнул стражник. — Небось померла давно. Или — замужем.

— Это не о той ли Верее вы толкуете, у которой жених перед самой свадьбой сгинул? — заинтересовался Носач. — Лет двадцать тому, кажется.

— Дочь столяра Михея?

— Ну…

— И что? Говори…

Носач хмыкнул.

— А чего говорить-то? Баба как баба. Справная. Хозяйственная. Только дурная чуток. Кто к ней ни сватался, всем отказала. Все суженого своего ждет. Верит, что тот когда-нибудь вернется. Глень — так его, кажись, звали. Чудит, в общем. А парень у нее добрый вырос. Кстати, вот же он… Эй, Рекун, иди сюда.

Молодой, статный дружинник не заставил себя ждать.

— Ну, вы тут поговорите, — я похлопал Гленя по локтю, — а как надумаешь чего, подойди. У меня тоже есть что сказать. Тебе понравится…

— Ваше…

— Потом, — я решительно отстранил стражника. — Сперва сам пойми, чего хочешь.

— Господин барон! — Фридрих наконец-то дождался своей очереди. — Прикажете открыть ворота?

— Ну чего их возить туда-сюда?.. — проворчал я. — Чай, не казенные. И вообще, Лис. Ты не можешь как-то проще обращаться? А то у меня от «сиятельства» скулы сводит.

— Прошу прощения, но никак нельзя, — упрямо мотнул головой капитан наемников. — Этим, — он кивнул на Носача и его дружину, — все равно. Они в своей вольности ко всему привычные. А у нас народ гордый. И равному никогда не поклонятся. Будь ты хоть трижды герой и мудрец, но если хочешь уважения и послушания — обязан носить благородный титул. И чем громче он, тем лучше. Тем почетнее служить такому господину.

«Где-то я уже это читал. Кажется, у поляков есть такая поговорка, что любой лях скорее признает себя байстрюком самого захудалого шляхтича, чем холопским сыном. Ну так что из того? У всякого народа свои примочки, а в чужой монастырь, как известно, со своим уставом не ходят».

— Ладно. Но только на людях.

— Как прикажешь, Степан, — Рыжий Лис подошел ко мне почти вплотную. — Обещаю, если засядем опять в какой-нибудь каморке за ведром пива, почтительности не жди.

— Кстати… — слова о темнице замка напомнили мне о Круглее. — Что с купцом?

— Все в лучшем виде. Сидит вместе со своими людьми под замком, стража приставлена.

— Разумно. А что с твоими людьми, рыцарями?..

— Ландскнехты ждут, чем наши переговоры закончатся. И думать будут, когда узнают условия контракта. А пока — уничтожают запасы спиртного в харчевнях. За наличный расчет. Ветеранам и сержантам я лично пообещал вознаграждение, если в замке будет порядок. Уж с ними-то мы рассчитаться сможем, я думаю?

— Конечно. Спасибо. Носач, ты в этом деле самый опытный. Так что передаю охрану замка в твои руки. Лис, я надеюсь, вы с сотником найдете общий язык и не станете, как фаворитки, подсиживать друг друга? Поверьте — в моих планах всем дела выше бровей хватит.

— Никогда не любил проверять караулы, — ухмыльнулся капитан и протянул руку Носачу. — Фридрих. Для друзей — Лис. Рыжий Лис.

— Карпо… — стражник, не чинясь, ответил на рукопожатие. — Для друзей — Носач.

— Потом познакомитесь, — прервал я их. — Что с рыцарями?

— Сперва, как вы и предполагали, узнав о смерти фон Шварцрегена, они хотели захватить замок. Но после того, как наемники их не поддержали, а стражники Западной Гати распустили слух, что завтра на выручку гостя Круглея должны прибыть княжеские дружинники, они — оценив свои силы, решили покинуть пределы баронства.

— Никакой не слух, — вмешался Носач. — От нас Чичка в Белозерье поскакала. И чтоб мне с места не сойти, если этот чертенок в самое ближайшее время не подоспеет с целым войском.

— Пусть так… — кивнул Лис. — Ну а я к тому времени, убедившись, что пленница и в самом деле исчезла, перевел в ее комнату купца с товарищами и усилил охрану подземелья. Велев без моего разрешения никого туда не впускать и — не выпускать. Затевать свару рыцари не решились, все же у меня на каждого из них, вместе с оруженосцами, по десятку бойцов. А доспехи и оружие рыцаря — даже без дополнительного вознаграждения — ценная добыча.

— И?

— Примерно полчаса тому все благородные господа и их свита оставили ваш замок. На всякий случай я отправил следом своих «браконьеров». Так что о каждом их шаге мы будем знать вовремя. Но и весть о вашем баронстве тоже недолго останется тайной.

— Это меня меньше всего заботит, — отмахнулся я. — Что ж, пока все складывается неплохо. Носач, свою задачу ты уже знаешь. Ну а ты, Фридрих, выдели сотнику в помощь сержанта порасторопнее и пошли к Круглею. Чем быстрее мы с ним побеседуем, тем скорее и условия контракта обсудить сможем.

Глава девятая

— Здоров, Степан! — поднялся мне навстречу купец. — Ты к нам или за нами?..

— А вам как бы хотелось?

— Лучше ты к нам… — отозвался с лежанки дядька Озар. — Я уже и позабыл, когда так сладко спал. Тишина, покой… Даже мух нет. Как…

— Как в могиле, — закончил вместо него Круглей. — Если хочешь — оставайся, а я люблю, чтобы небо над головой и дорога под ногами.

— Могу устроить каждого согласно желанию, — я улыбнулся, но не уверен, что в полутьме комнаты это было заметно. — А ты, Кузьма, чего хочешь?

— Ух ты! — опережая ответ парня, быстро вскочил с ложа Озар. — Неужто я лик Господень узреть удосужился?

— Не богохульствуй, — одернул его Круглей.

— Прости, Господи, — перекрестился обозник. — Сгоряча ляпнул… Больно уж Степан важничает. Ничего объяснить не хочешь?

— Что объяснять? Вы в этом замке больше не пленники и даже не гости… Теперь вы… — я сделал положенную по закону драматургии паузу и продолжил: — …гости желанные. Поэтому я оставлю дверь открытой. И каждый может оставаться внутри или выйти наружу, когда пожелает. А захотите уехать, скатертью дорога…

— И барон не будет возражать? — уточнил Круглей.

— Барон? Нет, барон точно не будет… — я, как бы спрашивая подтверждения, оглянулся на Фридриха. И тот, принимая мою игру, важно кивнул.

— Интересно… — Вопреки изъявленному прежде желанию немедленно покинуть темницу, купец уселся на табурет. — Я всегда в тебя верил, но все же не пойму: как тебе удалось это устроить?

Круглей с опаской посматривал на капитана ландскнехтов, но, видя, что меня совершенно не волнует присутствие Лиса, и я не подаю никаких тайных знаков, купец и сам стал говорить свободнее.

— Это благодаря тому, что мы теперь компаньоны?

— Что? — за событиями нынешнего утра я уже и позабыть успел о прежнем уговоре. — А-а-а… Нет. Извини, Круглей, планы поменялись. Так что путешествие продолжишь сам. Людей я тебе в охрану, конечно, выделю, если надо… А вообще-то, лучше оставайся. Теперь мне твоя помощь понадобится.

— Ты что-нибудь понял? — купец посмотрел на Озара. Старший обоза только плечами пожал. — Вот и я тоже… Кроме одного — за то время, что мы тут отдыхаем, снаружи многое изменилось. А этот су… нехороший парень нам головы морочит. Степан! Бога, душу, мать! — Круглей вскочил на ноги и рявкнул так, что даже Фридрих вздрогнул. — Сейчас же все объясни!

— Не смей так разговаривать с его сиятельством! — капитан шагнул вперед, многозначительно касаясь рукояти меча.

Жаль, испортил развлечение. Мелочь, конечно, но в последнее время у меня так мало радостей. Впрочем…

— Сиятельство?.. — купец рухнул обратно на табурет. — Кто?.. Степан?

— Так получилось, — я развел руками. — Фон Шварцреген умер и завещал мне свое имущество. И теперь, сам понимаешь, мне отлучаться из замка недосуг…

— Он еще спрашивает, понимаю ли я? — вздел руки Круглей. — Конечно же я совершенно ничего не понимаю! Поэтому ответь мне внятно хоть на один вопрос. Что с Чичкой? Где она?

— Когда я видел ее в последний раз, девушка была жива и здорова. А где она сейчас?.. Либо в Белозерье, либо уже ведет сюда княжескую дружину. Думаю, тебе об этом лучше Носача расспросить. Я-то ее только отсюда спровадил, а он — уже в Гати встречался.

— И Носач здесь? — Круглей помотал головой. — Христом Богом прошу, Степан, перестань говорить загадками. Так же и с ума сойти можно. Расскажи все по порядку.

— По порядку? Это долго, а у меня и так уже ноги затекли. Может, в хоромы поднимемся? Сядем за стол?.. Я же не шутил, мне и в самом деле и помощь твоя, и совет нужен.

— Только самую суть. Пожалуйста…

— Хозяин, ты что, и в самом деле ничего не понимаешь, или верить не хочешь? — вместо меня в разговор вступил Озар. — Все же ясно как божий день. Наш Степан как-то исхитрился освободить Чичку и отправил ее за помощью в Гать. Потом еще каким-то образом вызвал на поединок барона и прикончил его. Поэтому замок теперь его. Ну а там и Носач подоспел. С ратниками, скорее всего, нанятыми за твои деньги…

Круглей выслушал своего старшого, а потом посмотрел на меня.

— Да?

— Голова, — похвалил я Озара. — Ни отнять, ни прибавить. Словно все время рядом был. Все угадал. И о Чичке, и о бароне, и о подмоге…

— И о том, что наняты они на мои деньги?

— А то… В сфере услуг все за наличный расчет происходит. И никакая волшебная палочка ничего не изменит. Разве что дружинников князь отправит даром. С учетом твоей секретной миссии…

— Я разорен… — Круглей приложил ладонь к сердцу. — По миру пустили. С протянутой рукой скитаться… — Потом что-то прикинул и поинтересовался: — Носач много ратников привел?

— Я не считал. Но с полсотни будет…

— А по рукам били уже?

— Кого? — теперь я растерялся перед напором купца.

— Значит, еще не все потеряно!.. — оживленно вскочил Круглей и метнулся к двери, едва не сбив с ног Фридриха. — Веди меня к нему. Все остальное потом!

— Да тихо ты, — придержал я купца. — Не волнуйся так. Не разоришься. Я в доле… Потом посчитаемся, когда подвалы замка обследуем. Думаю, покойный наемников к себе не на последние гроши зазывал.

— Наверняка.

— Вот. А я, как ты сам знаешь, даже считать толком не умею. Кому же, как не тебе учет ценностей, добра и прочего имущества произвести?

Круглей аж покраснел от удовольствия.

— Ключи с собою?

— Ты же поговорить хотел. На свежем воздухе…

— Воздух бесплатный и никуда не денется, весь не вынюхают, — отмахнулся тот. — Давай ключи и вели принести побольше свечей, пергамента, чернила. Писец доверенный найдется? Впрочем, это лишнее. Кузьма поможет…

— Да угомонись ты! — пришлось даже прикрикнуть. — Мне сперва надо с наемниками контракт заключить. Вот хочу совета спросить: сколько людям обещать? Чтоб и не в убыток, и не опасаться, что их переманят?

— Варвар… — вздохнул Круглей и посмотрел на Фридриха, ища у капитана поддержки. — Ты ему стрижено, он тебе — брито. Да пойми же ты, голова садовая, прежде чем начинать торговаться — стоит проверить состояние собственного кошелька.

— Купец мудро говорит, ваше сиятельство. Прислушайтесь к его словам… С таким советником и сами не пропадете, и нам спокойнее служить будет. — Рыжий Лис глядел очень серьезно. — Но и отдохнуть всем не помешает. Прошу не забывать, что господин барон еще очень слаб после поединка…

— Ты ранен? — Круглей озабоченно приступил ближе. — Извини, я не…

— Все в порядке. Вот только ноги и правда гудят. Друзья, идемте наверх, посидим, перекусим. Заодно и побеседуем. Я думаю, что и нажитое непосильным трудом добро из замка тоже за пару часов не испарится.

— Даже не сомневайтесь, — не понял шутки Фридрих. — Головой отвечаю…

* * *

После того как общими усилиями моих гостей и друзей был приговорен первый кувшин, в малой трапезной воцарилась относительная тишина, прерываемая исключительно звуками пережевываемой пищи и стуком обглоданных костей, которые сотрапезники без затей бросали на пол, под ноги. Я прямо обзавидовался, глядя на их умиротворенные, довольные лица. Это ж надо, какая железная психика у людей?! Нет необходимости сию минуту убегать или догонять — и все уже довольны. Отдыхают. Мне бы так научиться. Клацнул кнопкой — и перешел в режим сохранения энергии. Или пробормотал мантру, типа: «Без труда и забот воробей живет…» и — полная релаксация, она же кейф и балдеж…

Ага, счас! Не предусмотрено создателем. А потому бедная голова аж гудит, как трансформаторная будка от недодуманных мыслей, недосказанных фраз и недопонятых намеков.

— Круглей, — я подался к купцу. — Можешь ответить мне на один важный вопрос?

— Спрашивай.

— Как же твоя миссия? Раньше ты не мог от нее отказаться, даже когда узнал о том, что злоумышленники похитили единственную племянницу, а теперь — никуда не торопишься. И даже согласился помочь мне с инвентаризацией…

— Потому что все закончилось… — купец состроил какую-то непонятную мину, то ли довольно осклабясь, то ли — заговорщицки подмигивая. А может, просто не понял последнего слова? Надо тщательнее следить за базаром.

— Расскажешь?

— Охотно…

Купец промочил горло изрядным глотком пива и тоже пододвинулся ближе.

— Чтоб не переспрашивать по сто раз, что именно тебе ведомо, а что осталось тайной, расскажу все по порядку.

— Согласен.

— Ну так вот, Степан, — ты должен знать, что грядет война с крестоносцами. Может, еще не в этом году, но скоро. Совсем скоро. И чтобы в битве славянские полки не оказались атакованы в спину ратниками Жмуди, на княжеском совете было принято решение — любой ценой склонить литвинов на свою сторону. Благо они там все еще язычники и до сих пор с вероисповеданием не определились. Не понимают разницы!.. Для этого митрополит Киево-Печерской лавры предложил отправить в дар храму, строящемуся в их главном городе, одну из величайших православных реликвий. Будучи уверенным, что литвины не смогут устоять перед ее святостью и примут православие. Что сразу же поставит Жмудь в ряды наших союзников.

— Да, это я слышал краем уха.

Купец кивнул и сделал еще глоток.

— Но ты не знаешь, что было предпринято для сохранности реликвии. Мощи великомученика якобы везлись от города к городу купеческими обозами, под усиленной охраной. Тогда как на самом деле реликвию в Жмудь понес один монах. Пешком и совсем другой дорогой. Напрямки… И на сегодняшний день он уже наверняка достиг Россиен. А купцы и обозы только приманка. Я вот, к примеру, должен был привлечь к себе внимание фон Шварцрегена, который в последние годы стал особенно рьяным сторонником ордена. И этот участок пути считался самым опасным. Как видишь — правильно считался. Зато теперь, когда барона и вовсе не стало — моя миссия завершена. И вообще, как вам это нравится?.. — Круглей весело хохотнул. — Сперва разорил меня, а теперь спрашивает, почему я никуда не тороплюсь?

— Почему разорил? — обвинение было столь неожиданно и нелепо, что я невольно купился.

— А давай посчитаем… — купец стукнул кулаком по столу. — После твоего первого вмешательства и спасения обоза от разбойников Пырея я стал беднее на одну треть.

— Но…

— Дай договорить. После того как ты отбил нас от людей барона — я стал должен тебе треть от тех двух третей, что еще были моими. То есть ты стал владельцем даже больше чем половины обоза. Но и на этом не закончилось! Ты снова спасаешь мою шкуру и соответственно — отнимаешь еще одну треть уже и от этой половины.

В своих притворных причитаниях Круглей не понижал голоса, даже наоборот — всячески привлекал к себе внимание, и вскоре к нашему разговору, чуть посмеиваясь, прислушивались уже все сидящие за столом.

— Неплохо, да? Так ведь и это еще не конец! — купец вздел руки вверх, словно призывал потолок в свидетели обрушившейся на него непрухи. — После того как у меня от всего обоза осталась единственная телега добра, ты выпускаешь из темницы Чичку. И это славное дите отправляется нанимать войско за мои деньги. Нет, вы это слышали? И он еще спрашивает: почему я никуда не тороплюсь, а упускаю прибыль, просиживая штаны за этим столом?

Теперь хохотали все.

Мне бы тоже следовало ответить в подобном стиле, но дверь в трапезную приоткрылась, и в нее просунулась голова кого-то из слуг. Он отыскал глазами Фридриха и знаком попросил выйти.

Капитан наемников извинился и быстро вышел в коридор, но почти сразу вернулся.

— Ваше сиятельство, — громко произнес Лис прямо от порога, — прошу прощения, у меня неприятные известия.

— Что-то случилось?

— Да. Соглядатаи, посланные приглядывать за сбежавшими друзьями покойного барона, извещают, что те разоряют вашу деревню.

— Тоже неприятность нашел… — веселый голос купца показался слишком неуместным, и я повернулся к Круглею.

— А чего? — тот явно не понимал моей тревоги. — До страды меньше месяца, значит — закрома у крестьян пустые. На дворе белый день — то есть скот на выпасе. И если пастухи поймут, что в деревне неладно, они коров спрячут так, что даже волки, а не только люди не найдут. Выходит, рыцарям достанется на обед курятина, которую еще поймать надо, и бабы для утехи. От баб не убудет, а курей, осенью — когда птица подешевеет, мы им пару дюжин за серебряный рубль на ярмарке прикупим. Ну, может, оруженосцы пару халуп сожгут для острастки… Так и это не беда — убытку не более чем на шиллинг. До зимы отстроятся…

Я посмотрел на Фридриха. Капитан даже не шелохнулся и всячески изображал, что его этот разговор больше не волнует. Он доложил, а барон, в смысле — мое сиятельство, пусть решает. «Хозяин — барин. Хочет — живет, а захочет — удавится».

— Спасибо за совет, Круглей. Наверняка с купеческой точки зрения каждое твое слово верно и правильно. Но… у меня на родине говорят, что настоящего мужчину легко распознать по крепости рукопожатия. А хозяина — по тому, как крепко он держит в руках хозяйство. Вполне возможно, что разграбленная деревенька и в самом деле такой пустяк, ради которого и лошадей седлать нет смысла, но — это МОЯ деревня! И если я не позабочусь о ней, то завтра все кому не лень грабить кинутся. А в Юрьев день оставшиеся в живых крестьяне снимутся и уйдут к тому хозяину, который сможет и захочет их защитить!

С каждым произнесенным мною словом лицо Фридриха светлело. И как только я умолк, капитан ландскнехтов одобрительно кивнул и поинтересовался:

— Какие будут распоряжения, господин барон?

* * *

Я не позировал и не красовался перед своими новыми друзьями. Да, я вырос на паркете и в квартире с теплым туалетом, мне не приходилось бегать по лесу за ужином или все теплое время года горбатиться в поле, чтобы не помереть с голоду зимой. Живя в стране, возникшей на обломках гигантской империи, я, в отличие от родителей, уже не понимал, что смешного в вопросе-ответе: «Когда у вас появляется в продаже первая клубника?.. В шесть утра, как только откроется магазин…» Но тем не менее, даже в том мире, где по большому счету все можно было купить и продать, я точно знал, что мужчина должен решать проблемы без помощи адвокатов. И что в вопросах чести дуэль — эффективнее жалобы в соответствующие органы. Поэтому, здесь и сейчас, нападение рыцарей на деревню я ощущал как личное оскорбление.

— Сколько их там, Лис?

— Четыре безземельных рыцаря с оруженосцами и шестеро польских шляхтичей с джурами.[63]

— Угу…

Если я правильно помню из книг, которые листал на дежурстве в музее, у каждого рыцаря было не меньше пяти оруженосцев, да и шляхтичи не путешествовали без прислуги. Надо ж кому-то за панскими лошадьми глядеть, еду господам приготовить, оружие почистить. Да и вообще. А это значит, что мне предстоит иметь дело с четырьмя тяжеловооруженными рыцарями, примерно — десятком всадников в среднем доспехе (бехтерце или кольчугах) и еще двумя десятками легкой конницы или пехоты. В общем, как минимум полусотня бойцов, половина из которых не просто воюет всю жизнь, а кормится ратным трудом.

— А у нас сколько воинов?

Фридрих переступил с ноги на ногу, как застоялый конь, зачем-то снял с головы берет, помял его в руках, а потом снова водрузил на голову.

— Если по правде, Степан, то у нас их нет совсем… пока.

В этой вымученной капитаном фразе мне понравилось три момента. Во-первых, Рыжий Лис назвал меня по имени, чем подчеркнул, что считает всех сидящих в этой комнате моими и своими друзьями. Во-вторых, он сказал «у нас их нет», а не «у вас», объявляя тем самым свою верность моей светлости! И в-третьих — все завершилось многозначительным «пока».

— Это почему? — первым отреагировал Носач. — А мои люди?! Ты что, не считаешь их воинами?

— Считаю… — спокойно ответил Фридрих. — Только это не твои люди, сотник, а добровольцы, которых наняли для освобождения белозерского купца. Так или иначе, а свое дело они уже сделали. И не мне тебе напоминать, что Западная Гать лишь потому остается до сих пор вольным городом, что не принимает ничьей стороны. Как думаешь, понравится старосте то, что ты собираешься подбить горожан напасть на рыцарей?

Похоже, слова Лиса не расходились с правдой, потому что Носач не стал возражать капитану наемников, а только задумчиво покивал.

— Ну а твоя компания?

— С наемниками дело обстоит примерно так же, — пожал плечами Лис. — Прежний контракт закончился, а нового еще не подписывали. По приказу покойного хозяина замка, за последний месяц я завербовал почти сорок человек, но бойцами их назвать нельзя. На стену поставить можно, а в поле… Побегут. Как только увидят рыцарские копья — побегут, хоть всем подряд головы руби. Положиться могу только на два десятка ветеранов, с которыми сам пришел наниматься в отряд фон Шварцрегена. Эти за мною и без контракта пойдут, куда придется. Мы больше пяти лет вместе…

— А замковая стража?

— Да, тут есть дюжины полторы опытных бойцов, с которыми можно встретить любого врага. Но…

— Опять? — теперь уже не выдержал Круглей.

— Конечно… — У Фридриха сделалось такое лицо, словно он объяснял самые простые вещи безнадежным тупицам. — Дня не минуло, как в замке сменился хозяин. Люди не знают, чего ожидать от нового барона? Каким он будет? Оставаться или уходить вслед за друзьями покойного от греха подальше, пока их всех в бунтовщики не зачислили?.. А вы хотите вот так просто — взять и повести их в бой? И не на разбойников лесных, а на благородных господ, которые только вчера гостили здесь. Распоряжались всем, кутили… Нет, если бы враг осадил замок, они встали бы на его защиту…

— Понял тебя, Лис, — я указал на кресло у стола. — Ты присаживайся, чего завис? В ногах правды нет. Будем думать…

— Присесть капитан может, — кивнул Круглей, подтягивая к себе жбан с пивом. — Только ненадолго. Думать они собрались… О-хо-хо, всему вас учить надо. Завтра, как возвернетесь, додумаете, чего не успели. Или ты, Степан, считаешь — тебя там ждать будут?

— Но ты же все слышал.

— Конечно, — кивнул купец, наливая. — Только у меня подсчет иной.

— Ну-ка, ну-ка… — заинтересованно повернулся к нему Носач. — Поведай, уважаемый гость, ратным людям, чего они в своем деле не понимают, а купцу — ясно как божий день.

— У Лиса — два десятка ветеранов, готовых выступить хоть сейчас, верно?

— Если в цене сойдемся.

— Сойдемся. Сам ее и назначишь, только не переусердствуй. Один раз сойдет, но потом… — Круглей не договорил, всем все было и так понятно. Потерять доверие проще простого, а вернуть себе доброе имя, бывает, и до конца жизни не удается. — А после того, как твои кнехты узнают о ней, как думаешь: еще желающие появятся?

— Отбоя не будет. Только я уже говорил…

— Что, все криворукие неумехи и совсем не найдется бойцов, которых можно с собой взять?

— Десяток, не больше.

— Вот, — потер руки Круглей. — Итак, ландскнехтов в нашем войске стало тридцать. Теперь перейдем к добровольцам Носача… Фридрих верно заметил, город никогда не вмешивался в противостояние князей и ордена, но в данном случае мы имеем дело с обычным разбойным нападением на мирную деревню. А еще, я не проверял, но уверен, эти друзья покойного барона впопыхах прихватили часть моих товаров. И каждый, кто вернет мне украденное — получит дополнительное вознаграждение. Носач, старина, ты берешься донести эту мою просьбу «добровольцам»?

— Уже иду! — бывший десятник и начинающий сотник проворно вскочил из-за стола, широко улыбаясь. — Ну ты даешь, купец!

— Возьми с собою Озара. Он подтвердит, если надо. И это… как думаешь? Скольких ополченцев мы еще получим из твоей полусотни?

— Не меньше половины!

— Угу. Значит, общая численность баронской дружины уже перевалила за полста.

Я только головой покрутил.

— Теперь стража… — Круглей поскреб в затылке. — Тут, Степан, твоя очередь слово людям сказать. Уверен, покойный барон их не из заморских стран привез, а здесь набирал. Значит, и в той деревушке… кстати, у нее есть какое-то названий?

— Чистая Поляна, — ответил Лис.

— Красиво. Так вот — у стражников в деревне может быть родня. Но, даже если и нет таких, то в других деревнях точно родственники найдутся. Вот и объясни людям, что ты будешь всех своих подданных защищать так же, как сейчас не бросаешь на разграбление Чистую Поляну.

— А это еще около двух десятков бойцов, — кивнул я, буквально оживая. — С такой ратью уже можно потягаться с рыцарями. Спасибо.

— Не стоит, — отмахнулся Круглей. — Стариковское дело судить да рядить, а молодых — сражаться. Вот и займемся каждый своим… Вы — дайте разбойникам так, чтоб в другой раз никому не повадно было. Поэтому всех не убивайте — если побегут… Пусть разносят вести. Ну а мы с Кузьмой — поглядим, где и чего тут покойный барон припрятал… И не гляди на меня волком, малой, — купец наградил Кузьму легким подзатыльником. — Мечом размахивать каждый ду… — Круглей остановился на полуслове, — в общем, многие умеют, а писать и считать — наука куда тяжелее. Так что ты их сиятельству тут гораздо более важную службу сослужишь, чем на ратном поле…

Глава десятая

Поглядывая издали на притихшую в предрассветной мгле деревеньку, я раздумывал о безумстве и бессмысленной жестокости человека. Зачем нам нужна и откуда взялась эта всепоглощающая ненависть к тем, кто хоть чем-то не похож на тебя?

Вот же — прямо передо мною — удивительно благостное место, очень точно соответствующее названию… Лучше и не скажешь, глядя на светло-желтые стволы осин, что вперемежку с березами веселой рощей обступили деревню, взяв с трех сторон в еще не замкнутый хороводный круг, десятка полтора изб и столько же иных, разнокалиберных хозяйственных построек. Чистая Поляна!.. Живи и радуйся, так нет же… Тишина такая, что жуть пробирает. Не бывает в деревне такой тишины. Даже когда ночь на дворе и все спят. Если только не уснули навеки…

— Где прикажете становиться, господин барон? — Капитан наемников стоял рядом, держа на изгибе локтя свой шлем, словно офицер фуражку.

— Что? — я не сразу переключился с возвышенных размышлений на земное восприятие.

— Решать вам, — Лис неправильно истолковал мое восклицание, — но если позволите, я бы посоветовал встать в линию на берегу речушки. Вон там… Когда рыцари прорвут наш строй, они не успеют сдержать коней. Я хорошо знаю эту местность. Легкой коннице — преодолеть речку не составит труда, но тяжелые рыцарские кони обязательно увязнут в иле… Да и берег не так полог, как кажется. И еще…

Я не перебивал, и капитан продолжил:

— Ваше сиятельство, не посылайте герольда к противнику с вызовом прежде, чем я расставлю всех по местам. Наши бойцы еще никогда не сражались вместе, многие вообще не понимают значения правильного строя… На все это нужно время. А там как раз и рассветет. К тому же — солнце у нас за спиной окажется…

— Лис, ты о чем вообще? — до меня начало доходить. — Тебя в детстве головой на пол не роняли? Какое построение? Какой, нафиг, герольд?

— Согласно рыцарскому кодексу…

— Угомонись, дружище. Ты где рыцаря увидел? — я демонстративно оглянулся, потом ткнул себя кулаком в грудь. — Я — дикий и беспощадный варвар! Не веришь — спроси у Озара, он умеет истории о людоедах рассказывать. И я не собираюсь расшаркиваться с татями, убивающими ни в чем не повинных мирных крестьян. Это понятно?

Фридрих умолк на полуслове и вытаращился на меня с видом рыбака, рассчитывающего выудить пару карасей на постную уху и неожиданно для себя вытащившего здоровенного судака с жирным угрем во рту.

— Сколько в деревне изб? — я продолжил прессинг, не давая Лису опомниться.

— Десять и три…

— Угу. А у нас семьдесят четыре бойца, вместе с нами. Это будет… Минус три… По пять воинов на каждую избу. И шесть в резерве.

Слушающий мои подсчеты дядька Озар только хмыкнул и головой покрутил. Да, опять я забылся. Варвар-математик, блин. Народ тут все еще пальцами пользуется, а я — таблицей Пифагора.

— Значит, так. Фридрих, раздели бойцов на пятерки и укажи каждой группе избу. Укажи сам, чтоб не толпились.

— Порубим спящих? — мне показалось, или в голосе капитана прозвучало одобрение моим подлым замыслам.

— Нет. В избы не врываться. Подпереть снаружи дверь и заложить окна. Потом — проверить амбар, хлев, сеновал… Мало ли. Вдруг какому-то оруженосцу в избе душно стало?

— Или не дошел до избы… — хмыкнул Лис. — А потом?

— Приготовить факелы и ждать меня. Только тихо. Никакого преждевременного шума. Повторяю: ждать меня! Так и объясни бойцам: та пятерка, в чьем доме мародеры проснутся раньше, чем я их сам разбужу — получат половину вознаграждения и не будут считаться при разделе добычи.

— Сурово, но справедливо, — капитан кивнул и устремился к толпящемуся неподалеку отряду.

— А ты, дядька Озар, — бери оставшуюся шестерку, садитесь на лошадей и глядите в оба. Ваша задача — перехватить тех, кто все-таки сумеет выскочить и к лесу бросится. Сбивайте лошадьми, рубите, вяжите — в общем, как хотите, но чтоб ни один не ушел. А заодно присматривайте, чтобы врагам помощь не подоспела. Я не слышу лошадей, а это значит, табун выгнали на выпас.

— Конечно, как водится.

— Да. Но мы не знаем, сколько людей отрядили с лошадьми? Троих?.. Десяток?.. Как они вооружены? Насколько окажутся смелыми и преданными своим господам?

— Разумно, — старшой охранников обоза кивнул и уже шагнул в сторону, но потом остановился. — Скажи, Степан, ты их сжечь хочешь?

— Я что, зверь? — надеюсь, удивления и искренности в моем голосе было достаточно, чтобы поверить. — Припугнем только. А там — поглядим. И потом — дядька Озар, не забывай — это моя деревня. С какой стати я стану собственное имущество портить?..

— Тоже верно…

Провожая взглядом спину пожилого обозника, я быстро провел внутренний осмотр и удовлетворенно отметил, что моя совесть не возмущена столь откровенным и циничным пренебрежением рыцарским кодексом. Более того, я явно ощущал себя мудрым и дальновидным командиром, который еще и отец солдатам. Ибо собирался победить, хоть и на своей земле, но точно малой кровью.

Более опытный капитан ландскнехтов поставленную задачу перекроил по-своему, соответственно боевым умениям каждого отдельно взятого ратника. К избам он отправил компанейцев, поручив стражникам осматривать хозяйственные постройки. А дюжину добровольцев Носача передал под руку Озару.

Дальнейшее происходило в полнейшей тишине…

Ландскнехты совершенно бесшумно и ловко подперли двери в каждую избу, а сами с оружием наготове встали возле окон. Озар по широкой дуге, чтоб не потревожить никого конским топотом, увел свой отряд на западную околицу. Стражники, разделившись на несколько групп, не менее быстро и сноровисто, что и не удивительно для крестьянских сыновей, осматривали нежилые строения.

В общем — все шло по плану, а я в очередной раз поймал себя на мысли, что не ощущаю эффекта собственного присутствия, а гляжу на все это, как на панорамное кино. Кстати, может, потому и не срабатывает механизм сбрасывания личины, наложенной на меня лесной колдуньей? Благодаря чему я все еще имею возможность пребывать в обличье человека, а не Людоеда. Ну, оно и к лучшему. С трудом представляю себя в шкуре великана и баронской короне одновременно. Разные роли, как ни крути…

— Ваше сиятельство!.. — Глаза молодого стражника казались черными дырами на фоне бледного лица. — Ваше сиятельство!..

— Что случилось?

— Там… Вам надо самим…

Он постоянно озирался и тыкал рукой себе за спину, в направлении одного из амбаров, возле которого, вопреки всем приказаниям, скапливались остальные стражники. Они еще соблюдали тишину, но с каждым мгновением становилось все более ясно, что это — то самое затишье, после которого разразится буря. Туда уже бежал Фридрих, и я едва не взмолился, чтобы капитан успел вовремя.

* * *

Фридрих успел.

Он влетел в толпу стражников, словно шар между расставленных кеглей. И те, причем совершенно бесшумно, прыснули во все стороны, сразу же вспомнив о полученном приказе. То ли воины слишком хорошо знали характер и тяжелую руку капитана ландскнехтов, то ли — что-то такое было в его лице, но так или иначе дисциплина была восстановлена, что называется — мгновенно.

Капитан походя отвесил пинка молодому стражнику, которого вдруг обильно вытошнило. Наградил затрещиной недостаточно ловкого ветерана, не сумевшего вовремя увернуться. Потом пригрозил еще одному из наиболее впечатлительных бойцов кулаком, и тому сразу полегчало. Во всяком случае, икать парень перестал.

Рыжий Лис распоряжался молча, одними жестами, но понимали его все, и уже через минуту у злосчастного амбара не осталось ни одного человека.

Капитан тоже мельком заглянул в открытую дверь, после чего развернулся и поспешил мне навстречу.

— Что там такое, Фридрих?

— Да так, ваше сиятельство, ничего особенного… — капитан наемников встал у меня на пути, как не собравший дневной план гаишник при виде пьяного за рулем. — Трупы.

Я попытался его обойти, но Лис даже и не подумал посторониться.

— Ты чего?

— Ваше сиятельство, господин барон, не стоит вам на это смотреть…

Рыжий Лис шагнул еще ближе, почти грудь в грудь.

— Не понял? — я ткнул Фридриха пальцем в кирасу. — Ты что, думаешь, я вида крови испугаюсь? Блевать начну?

— Нет, Степан… — Лис перешел на доверительный тон. — Я иного опасаюсь. Твоей ярости! Командир, ты все так хорошо придумал, по уму… И сам же все испортить можешь. Давай мы сперва дело сделаем, а потом — об всем ином позаботимся?

Фридрих смотрел мне прямо в глаза, и была в его взгляде если не отцовская забота, то дружеское участие наверняка. М-да, что же там такое они все увидели. Нет, я примерно догадываюсь, не с Луны свалился, но все же… Какую такую жуть надо сотворить, чтоб даже ветеранов проняло?

— Хорошо, займемся делом.

Я развернулся и быстрым шагом направился к крайней избе. Она для моего плана стояла наиболее удачно — на краю деревни, отделенная от следующей избы своими и соседскими хозяйственными постройками. Фридрих — следом.

Группа из двоих ландскнехтов и пары стражников ждала у двери и возле единственного окна, достаточно большого, чтоб в него протиснулся взрослый человек. Выбраться через отдушину в тыльной стене стоило бы немалых усилий даже коту.

— Факел… — я протянул руку.

Стражники быстро соорудили мне какое-то подобие требуемого факела из намотанного на палку ссученного из пучка соломы шнура, добыли огнивом огонь и подожгли его. Сама солома горит как порох, а это приспособление неспешно тлело и не торопилось разгораться. Зато дымило изрядно. Лучше и не придумаешь…

Я поднес факел к щели в оконной раме и стал ждать, пока запах дыма почувствуют мародеры, спящие в избе. Кубатура там не слишком большая, «хрущевки» и те хоромами покажутся, так что долго ждать не пришлось…

— Что такое? Кажись, дымом тянет… — громко произнес чей-то озабоченный голос, потом закашлялся и чуть встревоженно спросил: — Горим, что ли?

Что-то громыхнуло, как будто упал перевернутый табурет или скамья. Потом заскрипели, отворяясь, ставни, и наружу высунулась кудлатая голова.

Ничего не понимая спросонья, а может, и с похмелья, парень сперва вытаращился на меня, а после — на дымящий факел.

— Ты кто?

— Смерть ваша… или жизнь. Как выберете сами.

— Да кто ты такой, черт тебя подери?

Парня явно заклинило. Надо лечить… Я шагнул вперед и ткнул ему в лицо факелом. Тот отпрянул внутрь и довольно громко позвал кого-то:

— Седой! Проснись! Скорее! Там какой-то рыцарь огнем размахивает и сжечь нас хочет.

— Отстань, придурок. Какой еще рыцарь? Упился с вечера, теперь чудишь. Говорил тебе, не налегай на брагу…

— Эй, Седой! — третий голос принадлежал мужчине постарше. — Чекан не дурит. Дымком-то попахивает. Неужто не чувствуешь?

— Да… Теперь чувствую…

В избе опять что-то загромыхало, и дверь пошатнулась от крепкого пинка, но подпора из цельной оглобли выдержала. Вторая попытка закончилась с прежним результатом.

— Нас заперли!

— Кому там нечем заняться? Вот скажу своему господину… — новая голова показалась в окне. Она тоже, вопреки ожиданию, принадлежала довольно молодому парню. Правда, с седой прядью в темных волосах, остриженных «под горшок». — Ты кто такой?

Потом парень заметил Фридриха и, кажется, начал что-то понимать. Во взгляде его появилась тоска, и он беспокойно зашнырял по сторонам.

— Сколько вас? — я спрашивал нарочито небрежно, максимально изображая скуку.

— Шестеро…

— У вас есть пара минут, чтоб по одному выставить в окно руки. Всех, кто даст себя связать, мои люди вытащат наружу. Кто останется — сгорит вместе с избой. Объясни это всем, а чтобы вам быстрее думалось, вот… — я опять ткнул факелом в сторону окна, а когда Седой отпрянул, забросил огонь внутрь.

Голоса внутри избы забубнили достаточно громко, но совершенно неразборчиво.

— Я устал ждать… — мне даже голос напрягать не пришлось, все же стоял у самого окна. — Второй факел!

— Эй-эй! Не надо поджигать… — Седой опять высунулся наружу. — Жизнь сохранить обещаете?

— Да.

— Я вас не знаю. Поклянитесь?

— Ну ты, вылупок! — Фридрих возмутился таким неуважением к моему сиятельству. — Я тебя…

— Брось, Лис. Сам же говорил: сперва дело. Его знаешь? — я указал мародеру на капитана наемников.

— Знаю.

— Его слова будет достаточно?

— Вполне.

— Фридрих, сделай одолжение…

— Как прикажете, ваше сиятельство.

— Сиятельство? — ошарашенно пробормотал Седой, мотнул головой и поспешно выставил руки. — Вяжите. Всецело отдаю себя вашей воле.

* * *

Работая в автономном режиме, мы с Лисом примерно за час зачистили еще семь изб, вытащив из них на свет божий в общей численности тридцать восемь мародеров. Всех пленных, сопровождая пинками и зуботычинами, стражники сводили на выгон и передавали в руки добровольцев Озара, который в этом походе заменял Носача. Своего нового сотника, как он ни порывался вместе с нами, я, по совету все того же Круглея, оставил в замке. На всякий случай…

Пленников связывали попарно и… затыкали рты. Последнее проделывали скорее из дотошности, чем по надобности. Имея тот перевес сил, что у нас образовался, можно было дальше особенно и не беречься. Мародеров в еще не проверенных избах оставалось не больше полутора-двух десятков, а у нас — никто даже руку не оцарапал. Да и надоела мне эта возня.

Трудно объяснить, но с восходом солнца что-то неуловимо изменилось. И если в предрассветном полумраке наши действия были вполне уместны и разумны, то теперь, перед ликом бестрепетно взирающего на землю небесного светила, все виделось иначе. Больше не было убежденности в том, что поступки мои правильные и угодны тем силам, которые человек только ощущает иногда душой, но умом постичь не в состоянии.

— Ну что, Лис? — не снижая голоса, я позвал капитана наемников. — Может, хватить играться? Пора господ рыцарей будить?

— Зачем?

Похоже, Фридрих, в отличие от меня, не маялся никакими угрызениями совести и искренне не понимал: зачем что-то менять, когда все и так отлично?

— Хочу посмотреть им в глаза.

— Так мы никому глаза не завязываем… — капитан наверняка пожал плечами, только под кирасой это было незаметно.

— Ты не понял. Тошно мне. Надоело этих героев, как баранов из кошары, вытаскивать. Хочу, чтоб хоть один за оружие схватился…

— Вот ты о чем, — Фридрих кивнул. — Понимаю. Мне всего двадцать было, когда впервые с компанией в разграблении захваченного города участвовал. Потом неделю, если не больше, на каждом привале ручей искал. Все никак отмыть руки не мог. Ваше сиятельство, а если б мы с вами волков затравили, вы бы тоже хотели с вожаком сразиться?

— Сравнил — зверей и людей…

— А-а-а, — хмыкнул капитан. — Тут ты прав, Степан. Волки заслуживают большего уважения. Не понимаешь? Ну тогда пошли. Думаю, уже можно. А вы продолжайте, парни! — он махнул своим ветеранам. — Не маленькие, справитесь…

Я сразу догадался, куда Лис меня тащит. Как и догадывался, что увижу в том амбаре…

Нижайший поклон режиссерам Голливуда. Только благодаря их «творчеству» я не сомлел и не выблевал собственные кишки. Фридрих был прав — звери гораздо лучше.

— Поджигай все!..

— Тихо, тихо… — Рыжий Лис крепко обнял меня. — Не торопись. Сперва всех повяжем, а после отделим агнцев от козлищ. И воздадим каждому по деяниям его, прости Господи… — Я впервые увидел, как Фридрих перекрестился. Как и положено католику — слева направо. — Я помню, ты велел прощать врагов своих. И мы за всех них помолимся и всех простим… потом.

Пока мы согласовывали свои деяния с так некстати проснувшейся совестью, ландскнехты выманили мародеров еще из трех домов. Оставались только два пятистенка в самом центре деревни.

— Как зовут главного среди рыцарей? — я остановил пленника из последней партии.

— Шевалье Ротенброт.

— В какой избе он спит?

— Вон в той… — пленник кивнул в сторону левого пятистенка.

— А остальные рыцари где?

— Вместе с ними.

— А шляхтичи?

— В соседнем доме… Ваше сиятельство, помилуйте… — пленник попытался упасть на колени, но стражники крепко держали его за руки. — Я никого не убивал… Я же поляк. Мы хотели помешать, но германцев больше. Не справиться…

— Не скули, — один из стражников ткнул пленника кулаком под ребро. — Хоть умри достойно.

— Нет! Не убивайте! Девой Марией клянусь! Наши господа даже перессорились. Вы сами у них спросите. Это все германцы… Они как звери от крови взбесились.

— Разберемся… — я подал знак, и пленника увели к остальным.

— Похоже, не врет… — задумчиво произнес Лис.

— Думаешь?

— Да. Готов его словам поверить. Видишь ли, Степан, я больше года знал ляхов. Не скажу, что они пример доблести и благородства — шельмы еще те, и по отдельности, и все вместе, но все же воины, а не палачи. Запытать пленного до смерти не побрезгуют, и говорить не о чем. Но детей в куски рубить — это вряд ли. Характер не тот. Смахнуть голову-другую саблей под горячую руку — запросто, а хладнокровно издеваться — нет, не смогут.

— Посмотрим…

Я остановился примерно на равном расстоянии от обоих пятистенков и громко крикнул:

— Шевалье Ротенброт! Слышишь меня?!

Несколько минут никто не отвечал. Потом кто-то попытался открыть дверь избы, а еще минутой позже из окна показался арбалет.

Я и моргнуть не успел, как откуда-то из-за спины выскочили два ландскнехта и прикрыли меня щитами. Арбалет поводил жалом из стороны в сторону и исчез.

— Ты кто такой? — поинтересовались из дома.

— Наследник покойного фон Шварцрегена.

— И что тебе надо… наследник?

— Вы разорили мою деревню и убили моих людей.

— Да ладно… Ленивые смерды… Новые придут. Назначь цену. Мы заплатим.

— И во что же вы цените одну жизнь? — мой голос начинал вибрировать, а во рту появился привкус крови.

— По справедливости. Пятак за мужика, три гроша за бабу. Считайте сами. Торговаться не станем.

— А дети?

Из дома долетел веселый гогот.

— Шутишь? Кто же за щенков платит? Да половина из них сдохнет раньше, чем до столешницы дорастет. Ладно… Один талер сверху всей суммы, чтоб не ссориться с новым соседом по пустякам.

— Мы подумаем!

Я повернулся ко второму пятистенку, где должны были находиться шляхтичи.

— Пан Лешек!

— Чего тебе?

— Выйди, поговорить надо.

— Так заперто…

Я подал знак ландскнехтам, что караулили у дверей. Они меня поняли и убрали кол, подпирающий створку.

— Уже не заперто. Выходи.

Глава одиннадцатая

Шляхтич показался на пороге избы почти сразу. С непокрытой головой, без кафтана, в одной рубашке, но подпоясанный саблей. Пан Лешек был смур, лицом темен, но глядел мне в глаза прямо, взглядом не рыскал.

— Говорят, вы не хотели убивать крестьян.

— Правду говорят…

— А что ж не заступились?

— Германцев втрое супротив нашего… Все пьяные, ни о каком рыцарстве никто и не вспомнил бы. Покрошили бы вместе с селянами, — он пожал плечами. — Да и холопы чужие… Чего на рожон зря лезть? Но что не по пути нам, тоже поняли. Сегодня уйти хотели… Вызвать рыцарей на поединок… а потом — уйти.

— На поединок? Зачем?

— Мы не слуги, чтоб приказам подчиняться. Вчера они об этом забыли, а мы — нет. Оскорбление нельзя прощать.

— А почему не сразу ответа потребовали? — поинтересовался Фридрих.

— Мы все перепились, — хмуро ответил шляхтич. — А в пьяной драке чести нет.

— Лешек! — изумился капитан ландскнехтов. — От тебя ли я это слышу?

— Ты не поверишь, Лис, — шляхтич потрогал рукой скулу. — Некоторые умеют делать выводы. Может, поздновато. Но лучше так, чем посмертно.

— Разумно… — Этот рыжеусый шляхтич нравился мне все больше. Наверно потому, что мы с ним свои отношения выяснили еще на пиру в Западной Гати и не затаили злобы. — А как сейчас? Не пропало желание?

Лешек какое-то время непонимающе смотрел на меня, а когда сообразил — ухмыльнулся и отвесил легкий поклон.

— Буду весьма обязан… И мои товарищи тоже. Можете не сомневаться.

— Хорошо. Зови остальных, а мы с Фридрихом спросим, что по этому поводу думает шевалье Ротенброт.

— Я все слышал!

Кто бы сомневался. Иначе зачем бы я подводил пана Лешка так близко к окну.

— Открывайте двери, псы! Мы выходим!

— Зря ты так, — Фридрих сверкнул глазами. — Теперь ты еще и мне должен.

— Я не привык ходить в должниках, наемник! — рыцарь показался на крыльце избы. Молодой парень, лет двадцати пяти, широкоплечий, крепкий, но с очень неприятным лицом. Я не художник и не умею описывать, но о таких типах говорят, что его физиономия сама кулак ищет. — Как только покончим с трусливыми ляхами, подходи. Кроме меча у меня еще и нагайка имеется. Только не скули слишком громко…

— У нас тоже они есть, ты, наглый дойче швайнегунд, — из соседней избы уже выходили поляки. — И чтоб нам всем подохнуть, если не насадим на вертела пару чересчур визгливых хряков.

— Что?

— А ну тихо все! — спасибо родителям, голосом они меня не обделили. — Арбалетчики и лучники! Взять всех на прицел! И если кто из этих господ посмеет без моего разрешения даже бзднуть громко — стрелять на поражение!

— Да как… — немцы никогда не отличались сообразительностью.

— Молчать! — я уже орал во всю глотку, пожарная сирена отдыхает. — Это приказ! Вы все мои пленники, которых я поймал на мародерстве в своих землях! Если захочу — казню немедленно. И знаете как? Запру в том амбаре, где ваши жертвы лежат, и сожгу заживо! Чтоб душам невинно убиенных младенцев и баб на том свете легче стало. Ну?! Кто-то еще вякнет хоть слово?! Давайте!.. Испытайте судьбу!

Проняло. Рыцари буравили меня взглядами, но молчали. Поляки смотрели себе под ноги и тоже соблюдали тишину.

— Так-то лучше… Я даю всем вам шанс умереть достойно, или… Об этом после. Итак — у кого какие будут условия по поединку? Интересуюсь, поскольку у вас разная численность и вооружение.

Те переглянулись, посмотрели на наведенные на них луки и арбалеты и промолчали.

— Ах да… Теперь можете говорить.

Первым, естественно, отозвался шевалье Ротенброт.

— У нас нет условий. Можете нападать вместе с ними, если пожелаете.

Ну да. Петух, да и только. Красуешься тут в полных латах, только шлем на голову осталось напялить, и считаешь себя круче вареных яиц. Это ты зря, парень. Забыл, что гордыня один из самых тяжких грехов. А мог для уравнения числа пару оруженосцев взять, они же, небось, не только для парада… Теперь не обессудь. Слово не воробей…

— Мы готовы сразиться с ними по жребию… — теперь гонор взыграл в шляхетских головах.

Ищите дурака в другом месте. Так я и выпустил вас один на один с сабелькой да в юшмане супротив ходячего бронетранспортера. И в результате опять победит не справедливость, как я ее понимаю, а — грубая сила правды жизни. Ну уж нет! Баба Яга против! Такой поворот в мои планы не входит.

— Это неправильно… — Делаю морду кирпичом. — Оскорбление нанесено всем, так почему одни смогут получить удовлетворение, а другие только утрутся? Сражайтесь все… И тем оружием, которое при вас. А Господь сам выберет достойных жить или умереть. В общем, площадь ваша — как будете готовы, так и начинайте. Кто выживет — отпущу. Того, кто побежит — добьют мои люди. Я все сказал…

Возможно, кто-то из рыцарей имел особое мнение, но высказывать его мне в спину смысла не имело никакого. А терять время, отдавая инициативу противнику, который, используя свою подвижность, немедленно бросился в атаку — еще глупее. Поэтому я и десяти шагов отойти не успел, как сзади послышались звонкие и глухие звуки ударов оружия об оружие, щиты и доспехи…

— Да, Степан, умеешь ты удивить… — Рыжий Лис нагнал меня и пристроился с левого боку. Не вровень, но так чтобы можно было разговаривать, не поворачивая головы.

— И чем же?

Настроения для беседы не самое подходящее, но все-таки лучше, чем в очередной раз возмущаться, мол: «Дурят нашего брата. Ох, дурят! Внутри у средневекового рыцаря наши опилки». В книгах и фильмах все такое яркое, красивое, благородное, романтическое — а сунулся в него, получите грязь, кровь и навоз… Да еще в таких количествах, что никакими фиалками не занюхать…

— Я думал, что уже немного изучил твой характер… И считал, что как только ты увидишь трупы крестьян, то лично порубишь всех в капусту, или — велишь повесить… А ты вон как все повернул.

— Ну, тут все просто… — я с важностью отмахнулся. — Они разбойники и не достойны скрестить со мной оружие. А казнить всех без разговоров — значит опуститься до их уровня. Самому записаться в убийцы или палачи…

— Угу… — капитан хмыкнул как-то очень неопределенно.

— Осуждаешь?

— Нет, Степан… — Лис немного помолчал. — Я тебе не мешаю?

— Говори…

— Я родился и вырос в селе, принадлежащем виконту Флахбергу. Сам виконт наезжал в свое имение два раза в год — на Рождество и день святого Августина, именины его отца. А старый граф жил в замке постоянно. Он еще до моего рождения в какой-то битве обезножел. Так вот, чтобы старому господину не было скучно, к нему каждый день приводили сельскую детвору, слушать его рассказы. За это нас кормили обедом, а иногда и пару пфеннигов давали. Большую часть времени старик бормотал какую-то несуразицу, в которой и одного слова нельзя было разобрать, но иногда его словно подменяли, и он часами четко повторял одну и ту же фразу. Тогда я мало понимал, но запомнил.

— Что-то я, Фридрих, тоже не понимаю, к чему ты клонишь?

— Однажды он полдня повторял такие слова… — Лис помолчал секунду, наверное, хотел отделить паузой свои слова от цитаты. — Враги есть у каждого человека. Храбрец воюет сразу со всеми. Умный — уничтожает врагов по одному. И только мудрец сумеет насладиться их поединком.

— Красиво сформулировано.

Хоть в Трактат Учителя Суня записывай. Фома оценил бы…

— Степан… Ваше сиятельство! — голос капитана наемников мне нравился все меньше. Обычно такие обертоны появляются только в минуты величайшего напряжения. Когда ребром стоит вопрос о жизни и смерти… или о любви. Черт, неужто пырнет ножом в спину?

— Я воюю уже больше десяти лет. Сменил множество нанимателей в шести странах, но только сегодня по-настоящему понял и оценил слова старого графа. Вы победили равного по силе врага, не пролив ни капли крови своих воинов. Клянусь, для меня великая честь служить вам! Ваше сиятельство, господин барон!.. — Фридрих выхватил из ножен свой кошкодер и бухнулся на колено. — Вы примете мою присягу?

«Фу ты… Так и заикой человека сделать недолго!»

— Лис, — я сперва вытер пот с чела, а потом поднял капитана с земли. — Я не могу этого сделать… — и торопливо продолжил: — Ведь мы с тобой друзья! А дружба не нуждается в клятвах и присягах. Верно?

— Да. — В глазах Рыжего Лиса, как в калейдоскопе, менялись местами недоверие и радость.

— Ну вот. Так что прекратим эти нежности, а то воркуем, как пара голубей… и пошли обратно. Кажется, там уже все закончилось.

Фридрих переключался не так быстро. Какое-то время он еще хлопал белесыми ресницами, усиленно сопоставляя полученную информацию с вшитыми шаблонами, и только потом сунул меч в ножны.

— Спасибо…

— Сочтемся…

— Господин ба…

— Степан. Ты обещал.

— Да, ваше сиятельство. Прости… те… — Лис окончательно запутался, и я дал себе слово больше не поправлять друзей в разговоре. Меня не убудет, а если им так привычнее, пусть себе тешатся… — Степан, можно еще один вопрос задать? Почему бы тебе не бросить Шварцреген, не взять мою компанию и не двинуться куда-то дальше? Ведь если ты хоть изредка станешь проделывать такие штуки, как сегодня, от ландскнехтов отбоя не будет, и компания меньше чем за год вырастет в настоящую армию.

— И?

— Не понимаешь? Ты сможешь завоевать себе любой город или богатый замок.

— Ага, — я едва удержался, чтоб не засмеяться. Похоже, пришла моя очередь вспоминать детство и чужую мудрость. — Теперь ты послушай мою историю… Однажды через село проходил купеческий обоз, и купец обратил внимание на человека, лежащего в саду под грушей. Все крестьяне трудились, а этот жевал грушу и глядел в небо. «Ты почему ничего не делаешь?» — спросил лежебоку купец. «А зачем?» — вопросом на вопрос ответил тот. «Ну как? Ты, например, мог бы собрать груши и отвезти их на базар». — «Зачем?» — «Продал бы их, деньги получил». — «Зачем?» — упорствовал лентяй. «На вырученные деньги купишь то, что нужно твоим односельчанам. Продашь им и заработаешь еще больше. Потом — еще и еще… Понимаешь?» — «Нет…» — «Вот болван! — потерял терпение купец. — Станешь богатым человеком. Сможешь целыми днями лежать себе в саду и ничего не делать!» — «Так я и без этого ничего не делаю…»

Я помолчал, глядя на Фридриха.

— Понял смысл?

— Не совсем…

— Ты жалеешь о том, что я не могу бросить свой замок, чтоб отправиться на завоевание другого замка.

— Да разве это замок?!

— Согласен, до шедевров фортификационного зодчества Шварцрегену… кстати, если замок мой — надо его переименовать как-то веселее. В Звенигород или Счастливцево… — я остановился, возвращая утерянную нить размышления. — Так вот, дружище Лис. Какой бы расчудесный город или замок мы с тобой ни взяли на меч, для жителей тех мест мы навсегда останемся завоевателями, чужаками. А здесь — мы уже свои. И если не станем дурить — эта связь только окрепнет. Теперь ответь: какая крепость самая неуязвимая?

— Где стены неприступные?

— Нет, Лис. Самая неприступная крепость та, защищать которую будут не только воины, но и каждый житель. От мала до велика… И все, хватит об этом. Пошли обратно. Слышишь — наши гладиаторы окончательно затихли. Значит, пора подводить и оглашать итог.

* * *

Судя по представшей картине, поединок «Польша — Германия» с разгромным счетом «4:4» завершился сокрушительной победой поляков. Четыре рыцаря и четыре шляхтича лежали на земле, не подавая признаков жизни. Впрочем, глядя на большие темные лужи вокруг тел, было понятно, что подавать нечего. Даже если они умерли не сразу, то теперь жизнь окончательно ушла вместе с вытекшей кровью.

Уцелевшие шляхтичи отдыхали после боя, сидя прямо на телах поверженных врагов. Увидев меня, они тяжело поднялись, готовые выслушать свой приговор. Оба раненые, стояли, пошатываясь и тяжело дыша, из-за обилия крови, покрывавшей их лица и руки, трудно было понять, которая их собственная, а где чужая.

— Перевяжите, — я произнес первое, что пришло на ум.

— Уже… — несколько наемников, как будто только и ждали моего распоряжения, принялись осматривать победителей.

— Сами не могли сообразить? — я посмотрел на Фридриха.

— А чего зря ткань переводить? Никто ж не знал, как ты решишь их судьбу дальше.

— Как так? Я же при всех обещал победителям свободу.

— Степан, зачем простым воинам такие сложности? Прикажет командир убить — убьют, прикажет отпустить — отпустят. А кто кому и какое слово давал или не давал — не их ума дело.

— Удобно…

— А то. Ты оплачиваешь их мечи и не обязан ничего объяснять.

— Вам удобно… — я взглянул Фридриху в лицо. — Ответственность на том, кто приказывает. Вы же — только орудие.

— Да, — без тени обиды ответил тот. — Наемник, подписавший контракт, подобен псу, исполняющему команды. Ты пойми, Степан, в этом нет подлости или бесчестья. Как правило, ландскнехты сражаются в чужих странах, и парням попросту не понять, чем один сеньор лучше другого. Почему тот прав, а тот — сволочь и враг короны. Как безразлично крестьянину, чье поле вытоптали лошади сражающихся рыцарей, кто из них победил. Потому что осенью придет сборщик налогов и не простит долга!.. Зато, пока ты исправно платишь и никакими иными способами не нарушаешь контракта, можешь не опасаться за свою спину. Пес не укусит кормящую руку. За нарушение присяги — смерть. Кстати, так что ты на самом деле решил?

— Ты о чем?

— О ляхах, разумеется.

— Они свободны, — я начал заводиться. — Лис, не зли меня. А еще лучше — запомни навсегда: я говорю один раз и поступаю всегда так, как говорю.

— А думаешь когда? — насмешливо прищурился капитан.

— Не волнуйся, я успеваю… — Неожиданное панибратство подействовало на меня отрезвляюще. — И подумать, и посоветоваться… со знающими людьми. Вот ты чего сейчас добиваешься?

— Позволь мне с ними самому поговорить…

— Да хоть до ночи…

К тому времени шляхтичей чуток отмыли и перевязали. У одного, мне незнакомого, полосы белой ткани, заменяющей бинты, украшали голову и левую руку, а у пана Лешка — ногу. Тоже левую. Общую картину полученного ущерба дополняла шишка на лбу рыжеусого воина, а также — сломанный нос и здоровый синяк, заливший почти половину лица второго поляка.

— Довольны?

— Да… — Лешек демонстративно плюнул на труп рыцаря, лежащий у его ног.

— Если бы вы сделали это вчера… — я помолчал, давая шляхтичам додумать самим смысл моих слов. — Но тем не менее свободу вы заслужили.

— Господин барон неимоверно щедр.

Рыжеусый произнес это таким тоном, что его слова можно было расценить и как насмешку, и как искреннюю благодарность.

— Да, я такой…

Хочешь поиграть словами? А легко…

— Вас только за похищение племянницы белозерского гостя стоило бы повесить. К счастью, с девушкой ничего не случилось.

— И не могло.

— Не понял?

— Фон Шварцреген обещал нам, что и пальцем ее не тронет. Купец обманул барона в прошлом году. Отто даже в Гильдию обращался, но там не сочли его доказательства достаточными, вот он и хотел потребовать свои деньги обратно в обмен на девушку. — Похоже, Лешек верил в то, что говорил. — А иначе мы бы не стали с девицей связываться. Чай, не басурмане… Крест носим.

Второй шляхтич непроизвольно кивнул и тут же поморщился от боли.

Довод для меня был совершенно неубедительным. Поскольку ни крест, ни какое иное знамение никогда еще не мешало преступлению, если в душе запрета не было. А вот искренность обоих поляков, прямо-таки аршинными буквами прописанная на их лицах, — это совсем другой разговор.

— Верю… Фридрих, ты что-то хотел сказать?

— Да, ваша светлость. Я немного знаю этих шляхтичей. И у меня есть к ним предложение, если позволите.

— Валяй…

— Господа, в моей компании не хватает лейтенантов. Вы не желаете занять эти вакансии?

Как и я, не ожидающие подобного предложения поляки переглянулись.

— Лис, ты предлагаешь нам, людям благородного происхождения, стать ландскнехтами? — засопел второй шляхтич.

— Не просто ландскнехтами, а — офицерами компании! — как ни в чем не бывало продолжил Фридрих. — Ваше благородство от этого ничуть не пострадает, всего лишь вассальную присягу господину барону заменит контракт. Зато мои парни смогут гордиться, что ими командуют настоящие дворяне, а вам — проще будет подтвердить свое высокое происхождение, имея под началом сотню умелых бойцов. Разве не так?

— Это надо обдумать… — Лешек подергал себя за ус. — А господин барон согласен?

— В этом вопросе я полностью полагаюсь на своего капитана. Как решите, так и поступайте. Лис…

— Да, ваше сиятельство?

— Я возвращаюсь в замок, а ты проследи, чтоб тут все как надо…

— Не извольте беспокоиться. Не впервой… Мертвых похороним, добро соберем, пленников отпустим и прогоним подальше…

— Судя по количеству трупов, многим удалось убежать. Да и скотины не видно…

— Люди уже прочесывают лес.

— А лошадей рыцарских нашли?

— Да, Озар со своими бойцами еще во время поединка их поймал. Вон там… — капитан ткнул пальцем чуть вбок. — Видите?

Если честно, то я ничего не увидел, но Фридриху уже доверял, поэтому кивнул.

— Оставьте крестьянам с десяток лошадей, что попроще. И вообще, хорошо бы им охрану какую-то снарядить. Может, найдутся желающие? Кстати, если уж нам все эти земли защищать, то надо об оповещении подумать. А то, поди, узнай, когда враг в следующий раз объявится.

— Ты что-то придумал, Степан?

Мы уже отошли достаточно, чтобы Лис мог позволить себе называть меня по имени.

— В моем краю для этого оборудуют такой сигнальный костер, из снопа соломы, облитой смолой и дегтем. Если зажечь — дым такой черный, что ни с чем не спутаешь. А чтоб огонь и ночью было видно, поднимают его на столб или верхушку дерева. Понимаешь?

— Да, — кивнул капитан наемников. — Мне приходилось видеть подобное в приморских селениях. Так судам путь в гавань обозначают. Это можно сделать. И с десяток воинов выделить не сложно. Пока просто прикажу, а потом — обдумаем, как лучше — определить их на постоянное место или менять раз в месяц. Деревень у нас не одна Поляна. И если тут так, то и везде…

— Вот и думай. Я тебе еще Носача в помощь определю. Разберетесь, надеюсь. Не бином Ньютона…

Фридрих либо пропустил последние слова мимо ушей, либо не хотел демонстрировать свое невежество, ну а я не стал углубляться. Пока и в самом деле яблоком в череп не прилетело. Судьба она такая, как зеркало. Ты ей улыбнешься — она тебе тем же ответит, а будешь слишком широко лыбу тянуть — зубы покажет.

Глава двенадцатая

Чем отличается место, в котором ты побывал, от того — где еще не был? Да ничем. Даже если кто, уподобившись псу, метящему территорию, накарябал на заборе или стене: «Тут был я», — с расстояния это не заметно и на ландшафт не влияет. А дорога обратно все равно короче! У любого коня спросите, если не верите. Да что там лошади — я сам, хоть и отношусь к роду человеческому и существо местами разумное — готов чем угодно поклясться, что данный феномен существует и неоднократно мною проверен. Причем на любых расстояниях.

Могу даже пример наглядный привести, а жители многоэтажек соврать не дадут. Случалось, чтобы уходя из дому, кто мимо парадного проскочил? Нет. А возвращаясь домой, приходилось свой этаж промахнуть? И не раз, если задумался о чем-то. А почему? Да потому, что расстояние сократилось, а «автопилот» поправку не ввел. Такие вот парадоксы… Шутка, конечно. В которой, как всем известно, только доля шутки…

Вот и мой замок не стал исключением и возник впереди много раньше, чем я ожидал его увидеть.

Мой замок…

Забавно. Вкусное словосочетание. Никогда не думал, что когда-нибудь смогу произносить его всерьез и с полным на то правом. О квартире, машине, яхте — мечталось. Домик-теремок в красивой местности, так чтоб с одной стороны лесистое взгорье, а с другой — приятный и не очень бурный водоем, и вокруг никого — тоже порой грезилось. Но до владения собственным замком фантазия не долетала. С чего бы это? Умная потому что. Ответственности опасалась. Нутром, так сказать, чуяла, что замок — это не только три-четыре этажа оборонительных стен и прочих бастионов, а много-много людей. Разных вообще, но очень схожих в своих желаниях и требованиях — хорошо питаться, одеваться и всячески отлынивать от обязанностей.

И владелец замка — это не сибаритствующий барин, а прораб, надсмотрщик и еще много-много неприятных профессий в одном лице. Как когда-то председатель колхоза. Никто ничего делать не хочет, но если доведенный райкомом план по заготовкам сельской продукции не обеспечишь — сам пойдешь тайгу заготавливать. В общем, сутками не спи, из кожи наизнанку вывернись, но трудолюбие и рвение вверенного тебе коллектива обеспечь.

Кстати, сравнение с колхозом не само пришло на ум, наслышан от отца, успевшего до всеобщего краха еще покрутиться в этом колесе. До сих пор ни свет ни заря вскакивает…

Так что при взгляде на возвышающиеся над лесом верхние этажи донжона меня обуревало множество противоречивых чувств, два из которых были доминирующими. Первое: «Мужик, а оно тебе точно надо?», и второе: «Хорошо бы на крышу какой-нибудь флаг красивый присобачить, чтоб издали видно было — чей это замок!»

«Маркиза, маркиза, маркиза Карабаса!» — всплыла в памяти фраза из старого мультика о коте в сапогах. А чего? Если я спонтанно и периодически людоед, то и маркиз по сюжету пьесы нарисоваться должен. Раньше или позже…

Углубленный в высокие думы, я неторопливо мерил шагами обратный путь, не обращая внимания на едва различимые, но постоянные вздохи десятка воинов. Моей охраны, плетущейся позади и искренне недоумевающей, нафига им нужны лошади, если приходится идти пешком?

Вот и еще одна проблема из многих и многих. Верхом я передвигаться не умею, фехтованию не обучен, в геральдике и прочем политесе — ни в зуб ногой. А в завершение собственной безграмотности — я еще и в происходящих нынче в мире геополитических процессах совершеннейший профан. Более того, на сегодняшний день я даже со временем не определился. Не то что года — столетия точно назвать не могу. Все данные, ухваченные эмпирическим путем — вокруг меня примерное Средневековье, где-то между двенадцатым и пятнадцатым веком, а территориально — западное Порубежье.

Исчерпывающая информация! Не правда ли? Особенно для человека, страдающего географическим кретинизмом. Это я о себе… Странный выверт сознания. На природе — с завязанными глазами определю, где юг, где север, а карту в уме воспроизвести не могу, даже самую примитивную. Все объекты, как в сумасшедшем калейдоскопе начинают в чехарду играть, постоянно меняясь местами и наползая один на другой. И как ни старайся, в этом вопросе я вынужден вслед за Недорослем полагаться на извозчика.

И это уже совсем не шутка. Хватит профанации и игры слепого случая. Хочу я этого или нет, но все ближайшие дни, если только не вмешается капризная судьба, мне придется обложиться учителями и советчиками, как горчичниками при простуде. И до тех пор, пока мои умения и познания не шагнут хоть немного вперед — носа из замка не высуну. Слава провидению, что хоть в этом вопросе все путем. Круглей, Носач и Лис — вполне достойные наставники. Особенно если ученик сам знает, чего он хочет…

Кстати, а вот и подтверждение компетентности Носача. Не терял сотник времени, и охрана не дремлет. Мы только показались из лесу, а дозорный уже подал сигнал, и створки ворот поползли в стороны, гостеприимно распахиваясь перед хозяином. А мгновением позже из них вымахнули несколько всадников и во весь опор припустили навстречу. И почет, и предосторожность. Свои — и себе, и людям приятно, а если чужие — стража успеет снова закрыть ворота.

— Все в порядке, ваше сиятельство?! — птицей слетел с седла Носач.

— А были сомнения?

— Нет, что вы… — смутился сотник. — Я совсем иное хотел спросить… Просто уходила почти сотня, а обратно…

— Брось оправдываться. Это я так шучу. Привыкай.

— А-а-а, — Носач неуверенно улыбнулся.

Хорошие они парни, только с юмором туговато. Ну каждое слово буквально воспринимают.

— Всех победили, — подтвердил я еще раз, уже серьезно. — Фридрих остался в деревне порядок наводить. Ну, ты понимаешь.

— Да. А много наших полегло?

— Все целы…

Носач вопросительно посмотрел мне в глаза, усиленно пытаясь понять: а сейчас я тоже шучу или уже нет. Но заметив, как кивают и улыбаются мои телохранители, недоверчиво мотнул головой, словно муху отгонял.

— А как…

— Слушай, сотник… — я положил руки Носачу на плечи, чуток сжал, чисто по-дружески, а потом сдвинул его в сторону. — Давай ты потом меня расспрашивать будешь? Честное слово, устал так, что языком пошевелить лень. Мне б умыться да поспать.

— Прошу прощения, ваше сиятельство. Но — это вряд ли получится… сразу.

— Не говори загадками, — поморщился я. — Чего у вас тут стряслось?

— Ничего страшного, но пусть лучше Круглей объяснит. У него лучше выйдет. Да и вы сами, когда увидите — все сразу поймете.

* * *

Сперва послышался дробный перестук копыт, а следом на опушку вымахнул и затанцевал красавец конь. Судя по тому, как всадник пытался осадить коня и повернуть обратно в лес, он не собирался выезжать на открытое пространство, но не смог вовремя сдержать разгоряченного скакуна. Строптивец громко хрипел, норовил встать на дыбы, но вынужден был покориться власти наездника и смириться. Минуты не прошло, как он успокоился и послушно сдал назад.

Вернув власть над конем, всадник приставил козырьком ладонь ко лбу, чтоб садящееся солнце не так слепило глаза, и поглядел в нашу сторону. Какое-то мгновение мы рассматривали друг друга, а еще секунду спустя он спрыгнул с седла и со всех ног бросился нам навстречу.

— Ага, — только и пробормотал сотник, чей профессиональный взгляд явно был острее моего. Ну а дальше и мне стало понятно.

— Степан! Дядька Носач! — звонкий девичий голосок мигом свел на нет всю прежнюю таинственность.

Хороша… Я непроизвольно залюбовался стремительно несущейся девушкой. Из всех моих знакомых и подружек, в том числе спортсменок, которых мне доводилось застать за таким времяпрепровождением, Чичка первая бежала ровно, красиво и ни капельки не «косолапя».

— А где остальные? Мне сказали, добровольцев почти сотня набралась? — Чичка совершенно не запыхалась, только грудь вздымалась чуть выше, чем пристало скромной девице, да щечки пылали румянцем. — Вас разбили, да? Что с дядей? Он живой? Степан! Не молчи!

— Да живой Круглей, живой… — я чуток растерялся под неожиданным напором.

— Ох… Успела.

Девчонка то ли застонала, то ли взвизгнула, шагнула вперед и… бросилась мне на грудь. Только плечики задрожали.

Терпеть ненавижу клинч. Особенно вот такой его подвид. Одну из бесконечного арсенала женских уловок. Поди пойми, плачет она или смеется? Лица ж не видно, а все прочие звуки и телодвижения — совершенно идентичные. И стоять как истукан глупо, и вырываться — еще глупее. Да и бесполезно. Проще клеща оторвать, чем красотку, повисшую у тебя на шее…

Я растерянно оглянулся на Носача. Но тот только плечами пожал. Мол, поскольку прямой опасности для жизни патрона нет, значит, охране тут нечего делать. Сами разбирайтесь.

— Ну, ты чего? — я осторожно погладил Чичку по спине, напряженно следя за тем, чтоб ладонь даже не приближалась к опасному изгибу, за которым дружеское участие можно расценить иначе. В идеале лучше провести ладонью по волосам, но для этого сперва надо было снять с девушки шлем. — Я правду говорю. Носач, подтверди.

— Точно, — прогудел тот. — Можешь не сомневаться. Получаса не минуло, как турнул меня твой дядя из комнаты, чтоб со счета не сбивал. И велел без их светлости не тревожить.

Девушка отпрянула с не меньшим проворством и поспешностью. Кулачки сжаты, глаза полыхают яростью. Сухие, кстати. Значит — не рыдала. Хоть это хорошо… Как и то, что буравит ими не меня, а Носача.

— Их светлостью?! Ты что, теперь тоже?..

Неподражаемо. Ради справедливости не стану утверждать, что только женщины умеют задавать такие исчерпывающие вопросы, но у них это получается гораздо чаще и… непринужденнее.

— Тоже что? — не понял Носач.

— К барону нанялся? — топнула Чичка.

— Ну да, — подтвердил Носач.

— Сволочь!

— Почему?.. — удивился тот.

— Как ты мог?! Дядя считал тебя своим другом! А ты… Он в плену! Я скачу за помощью! А вы!.. Ну ничего. Еще к ночи сюда малая княжеская дружина прибудет. Тогда со всех спросим! Предатели! А ты? Ты, Степан? Как ты мог? Я же тебя… Я тебе!..

Чичка так разъярилась, что уже шарила рукой по поясу, нащупывая рукоять кинжала.

— Ваше сиятельство, хоть вы объясните этой полоумной, — усмехнулся Носач, на всякий случай делая шаг назад. — Прибьет ведь, ей-богу.

Девушка замерла. Поглядела на него, склонив голову набок, потом — с недобрым прищуром посмотрела на меня.

— Что? Кто тут сиятельство?

— Извини. Мы не нарочно. Так получилось… — я развел руками.

— Издеваешься?

— Клянусь, и в мыслях не было. Да, если б я мог предвидеть, то ни за что не отправлял бы тебя из замка, а дал возможность самой посмотреть.

— На что посмотреть-то? — энергично тряхнула головой Чичка. Как только шелом не свалился. — Совсем запутали. Погоди. Давай сначала?

— Давай.

— Дядя жив?

— Живее всех живых.

— И он свободен?

— Смотря от чего.

— От козней Шварцрегена?

— Совершенно.

— А сам барон где?

— Увы… — я состроил печальный облик. — Их сиятельство Отто фон Шварцреген безвременно покинул земную юдоль.

— Правда?

— Могу поклясться.

— А вот с клятвами я бы не стал торопиться, Степан… — хмыкнул вдруг Носач, озабоченно потирая переносицу и старательно отводя взгляд.

— Не понял?

— Я и сам озадачен. Но тебе лучше выслушать Круглея, а после и сам все увидишь.

— Носач, — я нахмурил лоб. — Что за глупые тайны?

— Ваше сиятельство! Степан, — начальник моей замковой стражи от избытка искренности стукнул себя кулаком в нагрудник, — тебе и в самом деле лучше самому разобраться.

— Ладно, может, ты и прав. У нас тоже говорят, что один раз увидеть лучше, чем десять раз услышать. Веди нас к Круглею… Вергилий.

* * *

Ай да Пушкин, ай да Александр Сергеевич. Я только дверь открыл, как из памяти буквально выпрыгнуло: «Тут царь Кощей над златом чахнет. Тут русский дух — тут Русью пахнет…»

В комнате, которую оккупировал Круглей, стоял густой полумрак, слегка разбавленный пятном света от трехрогого подсвечника на столе, и — такой ядреный аромат, что любой бомжатник отдыхает. Щиплющее глаза жутчайшего амбре не смогли перебить ни свечи, ни густые клубы табачного дыма, в которых, как мне показалось, спасались Круглей с Кузьмой. Наверно, именно так выглядит армейская палатка для испытания противогазов, о слезоточивых, но комических приключениях в которой любил рассказывать отец.

— Мама дорогая, — пробормотал я, дыша ртом.

Чичка сунулась следом и тут же попятилась. Да что там Чичка, закаленный казарменной жизнью Носач и тот не стал строить из себя невозмутимого и закаленного любыми невзгодами воителя, а демонстративно зажал пальцами нос и невнятно прогугнявил что-то явно матерное.

Зато Круглей и Кузьма настолько увлеклись делом, что в дополнительных средствах защиты явно не нуждались и никаких раздражающих обоняние запахов не ощущали.

А занимались они вот чем.

Купец по пояс периодически нырял в огромный сундук. Сопя, пыхтя и тяжело отдуваясь, вытаскивал оттуда какой-то продолговатый сверток, бряцал его на стол, придвинутый к сундуку, и изрекал: «И еще один…» Кузьма, сидящий в торце стола, кивал и старательно скрипел гусиным пером по лежащему перед ним листу пергамента.

— Готово! — спустя какое-то время изрекал писарь, после чего купец опять с головой погружался в необъятные недра сундука. А когда он наклонялся, мне становилась видна столешница, в несколько слоев заваленная этими непонятными свертками.

— Очуметь… Парни, я не знаю, из какого склепа вы притащили этот саркофаг, чей разложившийся труп тут расчленяете, но хотя бы окна открыть можно? Или опасаетесь, что душа в форточку вылетит?

— Я же сказал: нас не беспокоить! — гаркнул Круглей, даже не оглядываясь. — Если собьюсь со счета…

— Ничего, купец, пересчитаем заново. Не посрамим учителей своих… — я уже чуток приноровился к вредной атмосфере помещения и мог говорить, не воротя нос. — Но сначала — тут надо все хорошенько проветрить… Сюда же без нюхательной соли войти невозможно.

— Степан?!

Круглей вынырнул наружу и развернулся ко мне лицом.

— Наконец-то! Сколько можно воевать?! В следующий раз отправляй сражаться Носача с капитаном, от них и так никакой больше пользы нет.

Сотник хмыкнул, но смолчал. Видимо, у них с Круглеем эта тема была обсуждена давно, неоднократно и больше не вызывала эмоций.

— Ты даже не представляешь себе, кого мы нашли!

— Кого? — остановился я на полпути к окну. — Ты сказал: «кого»?

— Дядя! — в комнату наконец-то проскользнула Чичка и бросилась обнимать Круглея. — Ты живой!

— Здравствуй, егоза… — голос купца приобрел некоторую бархатистость. — Я тоже рад тебя видеть целой и здоровой. Когда тебя похитили, я думал, что с ума сойду… Спасибо Степану, если бы не…

— Друзья, давайте о нас после, — прервал я благодарственные речи, чувствуя, что если пустить их на самотек, то это будет надолго. Особенно если еще и Чичка станет подпевать дяде. — Право слово, тут слишком тяжелый дух.

— Да, это верно… — девушка, словно белка, метнулась к окну, взлетела на подоконник и подняла раму.

Чистый воздух полился в комнату буквально зримым потоком. Как спирт в молоко…

— Гм, и в самом деле… — ощутил разницу Круглей. — Только портьеру не отодвигай, — попросил он племянницу, которая уже спешила ко второму окну. — Там…

— Ой! — Девушка вскричала громко и испуганно, отпрыгнув назад с не меньшим проворством. — Тут кто-то еще есть… В кресле сидит.

— А я о чем говорю?.. — Круглей подошел ко мне и пожал протянутую руку. — Мы с Кузьмой его в одной из комнат подвала обнаружили. Рядом с сокровищницей. Иди, глянь…

— Интересно.

В отдаленном и самом темном углу комнаты в кресле сидел человек, одетый в просторную нательную рубаху. Его длинные светлые волосы были перехвачены широким пасом полотна, только не через лоб, а повязкой на глазах. И вонь застарелого пота, давно немытого тела и прочих малоаппетитных запахов исходила явно от него. Круто! И кого нам в этот раз судьба ниспослала? Предтечу графа Монте-Кристо или забывшего волшебное слово Али-Бабу?

— Он что, слепой?

Человек повернул лицо в мою сторону, на звук голоса.

— Нет, — Круглей встал у меня за спиной. — Просто он слишком много времени провел в темноте. Свет выжжет глаза, если переход окажется слишком резким. Вечером повязку можно будет снять.

— А вода тоже его убьет?

— Вода? — не понял купец.

— Помыть-то человека можно было?

— А-а-а… — Круглей немного помолчал. — Умыть, конечно, можно. Но это только тебе решать, что с ним делать. А до этого, я решил, что чем меньше народу будет знать о нашей находке, тем лучше.

— Терпеть ненавижу загадки и недоговоренности!.. Кто это, черт возьми?!

— Сам и спроси…

— Сударь… — я протянул руку и прикоснулся к плечу незнакомца, который по-прежнему хранил молчание, хотя явно прислушивался к разговору. — Не соблаговолите ли назвать себя?

Услышав прямой вопрос, тот сделал попытку подняться, но, видимо, был слишком слаб.

— Простите мою неучтивость… сударь, — голос незнакомца оказался не таким немощным, как тело. — И хоть не имею чести знать, с кем разговариваю, свое имя скрывать я не намерен. Позвольте представиться: Отто фон Шварцреген…

Примечания

1

Джеб (англ. Jab) — внезапный удар, тычок. В боксе — длинный прямой удар.

2

Клинч — запрещенный прием, захват с удержанием рук соперника.

3

«Удар, удар…» — стихотворение В. Высоцкого «Сентиментальный боксер».

4

Шишак — тип шлема. У восточных народов употреблялись довольно разнообразные шлемы в виде шишаков, полусферической формы с возвышением на макушке и навершием — шишечкой. Часто они были с совершенно открытым лицом, на которое иногда опускался лишь тонкий наносник. Иногда лицо закрывала личина.

5

Мисюрка, шапка мисюрская — тип шлема. Мисюрки делались из железа или стали и представляли собой небольшой шлем. К его краям обязательно крепилась кольчужная бармица, которая достигала большой длины и полностью или частично закрывала лицо, шею и плечи. Изредка к бармице могли крепиться науши.

6

Мизерикордия, или кинжал милосердия (фр. misericorde — милосердие, пощада) — кинжал с узким трехгранным либо ромбовидным сечением клинка для проникновения между сочленениями рыцарских доспехов.

7

Гигантопитеки (лат. Gigantopithecus) — род человекообразных обезьян. По оценкам специалистов гигантопитеки имели рост до 3 метров и весили от 300 до 550 кг, то есть были самыми крупными обезьянами всех времён. Однако эти оценки не могут считаться окончательными, потому что базируются на очень небольшом количестве окаменелых находок и были вычислены на основе пропорций, присущих строению скелета современных приматов.

8

Ursus maritimus (лат.) — белый медведь, или полярный медведь, или северный медведь, или морской медведь, или ушкуй, — хищное млекопитающее семейства медвежьих, близкий родственник бурого медведя. Латинское название переводится как «медведь морской».

9

Aut cum scuto, aut in scuto (лат.) — со щитом или на щите. Благословение спартанских жен и матерей уходящим в бой воинам. В смысле: «Поражения не примем, возвращайся или с победой, или мертвый».

10

Устройство (от англ. device) — искусственный объект, созданный для выполнения определенных функций. Наряду со словами «технический объект», «конструкция», «изделие», слово «устройство» обычно используется в тех случаях, когда отсутствует более точный общепринятый термин.

11

Полонина — безлесный участок верхнего пояса Украинских Карпат, который используется как пастбище и для сенокоса. Флора очень похожа на альпийские луга. В Крыму аналогичные участки Крымских гор называются «яйлами». Название полонина могло произойти от старославянского слова планина. В южнославянских языках слово планина часто означает горы.

12

Бейдж (англ. badge) — элемент униформы, амуниции, в виде значка, наклейки, карточки, предназначенный для предоставления информации о его носителе. Бедж содержит данные, которые позволяют идентифицировать лицо, которое его носит. Чаще всего это приспособление называют бейдж или бейджик.

13

Укрепленный район — район местности, оборудованный в инженерном отношении для обороны, в виде узлов сопротивления долговременных укрепленных позиций, предназначенных для выполнения оборонительных задач.

14

«Дон Сезар де Базан» — советский комедийный фильм. Тут намек на Застольную песню Сезана, когда ему перед казнью накрывают стол.

Сыр, паштеты, оленина

И вино в достатке есть,

Дело чести дворянина

Выпить это все и съесть…

15

Sapiens semper beatus est (лат.) — Мудрец всегда счастлив.

16

«Ночной колпак» (разг.) — старинная английская традиция принимать стаканчик спиртного на ночь.

17

Ботфорты (фр. bottes fortes) — кавалерийские сапоги с высокими голенищами, имеющие наверху пришивные клапаны (раструбы), закрывающие колено.

18

Из рассказа «Письмо к ученому соседу» А. Чехова. Автор этого письма — «Войска Донского отставной урядник из дворян» Василий Семи-Булатов — пишет своему соседу: «Вы сочинили и напечатали в своем умном соченении, как сказал мне о. Герасим, что будто бы на самом величайшем светиле, на солнце, есть черные пятнушки. Этого не может быть, потому что этого не может быть никогда. Как Вы могли видеть на солнце пятны, если на солнце нельзя глядеть простыми человеческими глазами, и для чего на нем пятны, если и без них можно обойтиться? Из какого мокрого тела сделаны эти самые пятны, если они не сгорают? Может быть, по-вашему, и рыбы живут на солнце? Извените меня дурмана ядовитого, что так глупо сострил! Ужасно я предан науке!»

19

Бугурт — рыцарский турнир, в ходе которого две группы рыцарей, вооруженных затупленным оружием, сражались друг против друга. Данное слово используется на турнирах по историческому фехтованию и среди лиц, занимающихся исторической реконструкцией и ролевыми играми, для обозначения боя «стенка на стенку».

20

Дастархан — скатерть прямоугольной формы, на которую выставляется еда, у тюркских народов Средней Азии.

21

Цитата из романа «Двенадцать стульев» — «Киса, я хочу вас спросить, как художник — художника: вы рисовать умеете?»

22

Вира — древнерусская мера наказания за убийство, выражавшаяся во взыскании с виновника денежного возмещения. Величина виры зависела от знатности и общественной значимости убитого.

23

Поды — шутка, обыгрывается антоним к слову антиподы.

24

Умбон — металлическая бляха полусферической или конической формы, размещенная посередине щита, защищающая кисть руки воина от пробивающих щит ударов. Под умбоном находится ручка, за которую воин держит щит. Также выступает в качестве украшения щита. Щиты с умбоном были широко распространены в Древней Греции, Древнем Риме, а в Средние века и на Руси.

25

Примерно — 2 м 85 см.

26

Чичек (хазар. čiček) — «цветок».

27

Мытарь — сборщик податей; в современном смысле — таможенник.

28

Ледовое побоище (нем. Schlacht auf dem Eise, лат. Prcelium glaciale — «Ледовая битва»), также битва на Чудском озере (нем. Schlacht auf dem Peipussee) — битва новгородцев и владимирцев под предводительством Александра Невского против рыцарей Ливонского ордена, в состав которого к тому времени вошел Орден меченосцев (после поражения при Сауле в 1236 году), на льду Чудского озера, произошедшая 5 апреля 1242 года (суббота). Генеральное сражение неудачной захватнической кампании ордена 1240–1242 годов.

29

Грюнвальдская (Танненбергская) битва — решающее сражение «Великой войны» 1409–1411 годов, произошедшее 15 июля 1410 года между союзным польско-литовским и тевтонским войсками.

30

Свинг (англ. swing) — в боксе боковой удар с дальнего расстояния. В основном применяется в английском боксе. Широко применялся в 1940–1950 годах. В современном боксе мало распространен из-за медлительности.

31

Кросс (от англ. Cross — крест) — в боксе разновидность прямого удара, относится к числу наиболее сильных ударов. Удар наносится в разрез, задней (доминирующей, более сильной) рукой, при котором бьющая рука проходит над рукой соперника.

32

Сайд-степ — защитный прием в боксе, шаг в сторону.

33

Мальборк (польск. Malbork), Мариенбург (нем. Marienburg) — город на севере Польши в дельте Вислы (на протоке Ногат), находится в 80 километрах от границы с Калининградской областью России. Основан в 1276 году как орденский замок Мариенбург. Замок Мариенбург — самый большой в мире кирпичный замок, служивший резиденцией магистров Тевтонского ордена. Занимает площадь свыше 20 гектаров.

34

Ad maiorem Dei gloriam или Ad majorem Dei gloriam, — в переводе с латыни девиз означает «К вящей славе Божией» и, как полагают, был придуман основателем иезуитов, Игнатием Лойолой, как фундаментальный принцип деятельности ордена.

35

Дежавю (от фр. déjà vu — нечто, уже виденное). Ощущение «уже виденного события», психологический термин.

36

Трагедия — жанр художественного произведения, основанный на развитии событий, носящем, как правило, неизбежный характер. Трагедия отмечена суровой серьезностью, изображает действительность наиболее заостренно, как сгусток внутренних противоречий, вскрывает глубочайшие конфликты реальности в предельно напряженной и насыщенной форме.

37

Фарс — комедия легкого содержания с чисто внешними комическими приемами. В современном русском языке фарсом обычно называют профанацию, имитацию какого-либо процесса.

38

Schwarz regen (нем.) — черный дождь.

39

Донжон (фр. donjon) — главная башня в европейских феодальных замках. В отличие от башен на стенах замка, донжон находится внутри крепостных стен. Это как бы крепость внутри крепости. Наряду с оборонительной функцией, донжоны обычно выполняли роль жилища феодалов. Также в нем часто располагались различные важные помещения — оружейные, главный колодец, склады продовольствия.

40

Сиеста (исп. Siesta) — послеобеденный отдых, являющийся общей традицией некоторых стран, особенно с жарким климатом.

41

Замок — здание (или комплекс зданий), сочетающее в себе жилые и оборонительно-фортификационные задачи. В наиболее распространенном значении — укрепленное жилище феодала в средневековой Европе.

42

Крепость — укрепленный оборонительный пункт. Как правило, это обнесенная крепостной стеной территория, в которой находится постоянный гарнизон, с большим запасом продовольствия и вооружения, для пребывания в долговременной осаде.

43

Машикули (от средневекового фр. mache-col, «бить в голову») — навесные бойницы, расположенные в верхней части крепостных стен и башен, предназначенные главным образом для вертикального обстрела штурмующего стены противника, забрасывания его камнями и т. п. В русском крепостном зодчестве употреблялся термин «бойницы косого боя» и «варницы» (от вар, варёная смола, крутой кипяток).

44

«Дыры-убийцы» — элемент средневековой фортификации. Представляли собой отверстия в потолках и сводах воротных проездов крепостей и замков, через которые защитники крепости, находящиеся в помещении над воротами, поражали ворвавшегося в воротный проезд противника камнями, стрелами, кипятком и т. д.

45

Кнехт — ландскнехт (нем. Landsknecht) — немецкий наемный пехотинец эпохи Возрождения. Термин впервые введен в употребление около 1470 года, летописцем бургундского герцога Карла Смелого. Ландскнехты нанимались в основном из представителей низшего сословия (бедноты), в отличие от рыцарей — дворян.

46

Фронт-кик — прямой удар ногой (фронт-кик, маэ-кири, ап-чаги), предназначенный для атаки соперника располагающегося прямо по фронту. Удар наносится подушечкой стопы, подъемом стопы, носком или коленом.

47

Поддоспешник или подлатник — разновидность одежды, надеваемой под доспех. Основными функциями поддоспешника являются смягчение удара, принятого на доспех, защита от холода и натирания тела доспехом или кольчугой. На Востоке в качестве поддоспешника использовался ватник (в Азии вата была известна еще в XIV веке), а в Европе использовали стеганку (стеганую куртку, прошитую из 8–30 слоев холста и набитую паклей, щетиной или другим подобным материалом).

48

Автор намекает на старый анекдот. «Штирлиц шел по Берлину, и что-то неуловимое выдавало в нем разведчика: то ли пристальный взгляд, то ли волочащийся за ним парашют».

49

В популярной литературе иногда приписывают Пифагору олимпийскую победу в боксе, путая Пифагора-философа с его тезкой (Пифагором, сыном Кратета с Самоса), который одержал свою победу на XLVIII Играх за 18 лет до рождения знаменитого философа.

50

«Губит людей не пиво» — песня из х/ф «Не может быть!». Сатирическая комедия по рассказам Михаила Зощенко.

51

Бельэтаж (фр. bel étage, «прекрасный этаж») — второй снизу этаж здания, считающийся более теплым, сухим, светлым; с отличным видом из окон, часто с балконами.

52

Балдахин — ткань, подвешенная на карнизе или колоннах, которая прикрывает кровать. Изначально балдахин над кроватью был предназначен для защиты от сквозняков и помогал укрыться от любопытных глаз. До XIX в. балдахины шили из тяжелой, плотной ткани.

53

«Где находится нофелет?» — советский кинофильм, лирическая комедия. Премьера состоялась, в январе 1988 года.

54

Домострой — полное название «Книга, называемая „Домострой“» — памятник русской литературы XV века, являющийся сборником правил, советов и наставлений по всем направлениям жизни человека и семьи, включая общественные, семейные, хозяйственные и религиозные вопросы. Наиболее известен в редакции середины XVI века на церковнославянском языке, приписываемой протопопу Сильвестру. Написан живым языком, с частым использованием пословиц и поговорок.

55

1 центал — 1 малый хандредвейт (нем. short hundredweight) — равен 100 фунтам или — 45,36 кг.

56

Бурнус (араб. Al'burnus, фр. Burnous) — плащ с капюшоном, сделанный из плотной шерстяной материи, обычно белого цвета. Первоначально был распространен у арабов и берберов Северной Африки, оттуда проник в Европу во время Крестовых походов.

57

Монсеньор (фр. monseigneur, итал, monsignore) — один из титулов высшего католического духовенства. Как правило, давался титулярным епископам и архиепископам, т. е. не имеющим епархии. Также — аббатам и прелатам за какие-либо заслуги.

58

Жмудь (отлит. Žemas — «низкий», «нижний») — этнографический регион на северо-западе современной Литвы; исторически — название страны между низовьями Немана и современной Вентой. Жмудью также называлось обитавшее здесь литовское племя.

59

Россиены — Расейняй является одной из древнейших общин в Литве — название населенного пункта упоминается впервые в 1253 году. Упоминается в летописях XIII и XIV вв. под разными названиями, в том числе Rushigen, Rossyen и Rasseyne.

60

Поприще — старорусская путевая мера для измерения больших расстояний, позднее появляется слово верста. Этими словами первоначально называли расстояние, пройденное от одного поворота плуга до другого во время пахоты. Известны упоминания в письменных источниках XI века. В рукописях XV века есть запись: «поприще саженей 7 сот и 50» (длиной в 750 саженей) (1620 м).

Верста — русская единица измерения расстояния, равная пятистам саженям или тысяча пятистам аршинам (что соответствует нынешним 1066,8 метра, до реформы XVIII века — 1066,781 метра). Упоминается в литературных источниках с XI века. В XVII веке окончательно сменила использование термина «поприще» в этом значении.

61

Шенкель и шлюсс. Этими терминами обозначаются внутренние поверхности ног шенкель — от ступни до колена, шлюсс — выше колена. Шенкель используется в первую очередь для посыла лошади, то есть для начала движения, изменения его темпа и направления. Движения шенкелем могут быть самыми разнообразными: от легкого надавливания на бока лошади до энергичных постукиваний. Шлюсс играет основную роль при перемещениях в седле — это основной упор и на него должна приходиться основная нагрузка как при езде облегченной рысью, так и при полевой посадке на галопе.

62

Баклер — маленький круглый щит.

63

Джура — самое распространенное значение — оруженосец у казаков и польской шляхты. А также помощник атамана, юноша, взятый ветераном в ученики.

Content

Степан Кулик
ВИТЯЗЬ В МЕДВЕЖЬЕЙ ШКУРЕ

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Примечания