Татьяна Успенская

Украли солнце

Часть первая

Сначала было детство

Истоки

Глава первая

1

Первый раз Будимиров ухнул в чёрную дыру, когда ему было шестнадцать лет. После скачек.

А сначала был отец. Мог, раскрутив кошку за хвост, размозжить ей голову о дерево. Не успевал войти в дом, начинал придумывать им с матерью провинности, оставлял без еды, нещадно бил обоих. Особенно жестоко, когда замечал, что мать пытается приласкать его. Часто ночами просыпался от материной маеты: тихих стонов и вздохов. Плакал от жалости к матери и кошке.

А сначала были граф Гурский с графиней. Они завели моду сами воспитывать малолеток от трёх до семи.

Доставляют их из обоих сёл, принадлежащих графу. Графиня лезет в печёнки. Сыграет что-то на рояле, расскажет о картине или скульптуре, которых много в громадном зале, где сидят в плохую погоду и зимой, прочитает сказку и пытает: что чувствуешь, о чём думаешь? Послать бы её подальше отцовскими словами, но под её добрым взглядом одолевает немота. Хочется уткнуться ей в колени, отдать свой мяч, что подарил граф. Совместить эти незнакомые чувства и желание накричать на неё, оттолкнуть руки, гладящие его, не может.

Контраст между двумя жизнями настолько разительный, что, попадая из своего в дом графа, Будимиров никак не может переключиться. Живыми монстрами населяют его слова, действия отца. Истошным криком поскорее выбросить из себя обиду, за своё избитое тело отомстить всем, кто рядом окажется! Отпихивает няньку Тасю, ласковыми руками умывающую его, сажающую на горшок, кусает Веронику, длинную, тощую, в круглых роговых очках, когда она тянет его в общий круг — играть, толкает и бьёт ребят. А его по голове гладят. А ему ласково объясняют: «Не других, себя разрушаешь, когда дерёшься, кусаешься, говоришь грубые слова!» «Себя пожалей!» — просят.

Часто приходит в зал граф. Расспрашивает, во что нравится играть, что читают. Каждый раз подводит к Будимирову сына Адриана, говорит: «Дружите, ребятки, пожалуйста!»

А в нём — раздвоение в отношении к Адриану. Хочется играть с ним. Но стоит к нему шагнуть, настигает крик отца: «Не смей якшаться с графским отродьем!» Останавливает и то, что Адриану никто не нужен: сидит себе в уголке с книгой, или строит дом из конструктора, или лепит. Порой точно такими же, как у графа, глазами разглядывает их всех по очереди. А вот Григорий, его ровесник из графского села, каждому радостно улыбается. Однажды рисовал, высунув язык. Будимиров схватил листок. Солнце и цветы. Такие яркие растут в саду графа. Хотел сказать, что Григорий — девчонка. Не сумел собрать слов вместе. Порвал листок. Григорий заплакал, а он засмеялся. Но с той минуты играл только с ним. На Адриана поглядывал издалека — тянет, да не сунешься. Все трое пришли в школу в первый класс. Учительница посадила его с Адрианом, а он испугался, пошёл к Григорию, плюхнулся рядом.

Отец заставлял много работать в огороде и дома. Стал ещё злее. Привязав к кровати, чтобы не сбежал, избивал до крови. И, если в доме графа Будимиров порой побеждал в себе злые чувства, то в школе принялся вытравлять из себя сантименты и добрые порывы. И, чем более жестоким и нетерпимым становился отец, тем более жестоким и нетерпимым становился он. Постепенно жалость к животным, над которыми издевался отец, к матери таяла в нём.

Теперь он не терпел душеспасительных разговоров, которые были сутью многих уроков: маялся, заставлял себя не слушать графа. Это всё он подстроил! С первого класса ведёт у них историю с литературой. Пристаёт: как относятся к тому или иному факту истории, литературному герою, какие чувства испытывают в той или иной ситуации. Много говорит о Боге. Сам лично провожает их в храм, что стоит между сёлами.

Священник в храме — отец графа. Ведёт у них Закон Божий. Не устаёт повторять: Бог — добрый и справедливый, живёт в душе каждого и, чтобы стать счастливым, нужно соблюдать заповеди и помогать другим. Будимиров вертится, как на раскалённой сковородке. И одного-то графа ему — под завязку, а тут ещё Бога с о. Петром придумали. Где же этот Бог в его отце расположился? Почему позволяет избивать их с матерью? Да и в себе Будимиров никакого Бога не ощущает!

Адриан же на отца и деда смотрит восторженно. Тоже блаженный! Почему ж тянет к нему? Они — одного роста, чем-то похожи и внешне, и по характеру. Оба — упёртые, целенаправленные, хорошо учатся. Казалось бы, сам графский Бог велит им общаться. Но почему-то Будимиров избегает Адриана. И, когда бросил школу, после работы спешил к Григорию, чтобы с ним провести свободное время.

Перед Григорием геройствовал: сидел под водой по пять минут, обчищал сады, мучил птиц и кошек. Григорий пытался отнимать их. Он сквозь зубы цедил «убью!» и обжигал взглядом. Каждый раз Григорий бежал прочь, и, когда в следующий раз Будимиров звал его на рыбалку или к развалинам крепости, отказывался. Но Будимиров обладал редким даром: умел поставить события с ног на голову. Так, кошку нужно было наказать: она разорила гнездо и пожрала птенцов, птица бросила своих детей. А вот есть пещера с сокровищами, туда не заходил ни один человек, и только Григорий способен проникнуть в неё. И только Григорий может залезть на отвесную стену разрушенной крепости. Каждый раз Григорий заново попадался на удочку лести, впутывался в новую авантюру и до следующей вспышки жестокости забывал, что хотел навсегда порвать с ним.

Видимо, какая-то неодолимая сила подавляла всех, кто с ним сталкивался. И люди от мала до велика, хотя он был ещё мальчиком, звали его «Будимиров» или «Бур», начисто позабыв имя.

Имел он странную власть и над животными. В самую горячую минуту конфликта, когда Григорий уже идёт прочь и зовёт «Дрём!», Будимиров преграждает путь псу, пристально глядит в глаза, приказывает «Дрём, за мной», и тот послушно плетётся за ним, а не за Григорием, хотя предан Григорию всей своей собачьей душой — Григорий растил его со дня рождения.

Больше всех в жизни Григорий любил свою сестру Магдалину и Дрёма, а потому страх потерять Дрёма заставлял его подчиняться воле Будимирова.

А ещё связывала их любовь к скачкам.

Скачки устраивал граф Гурский раз в год — для взрослых. И вот впервые допустил мальчиков. Произошло это так.

С Григорием набивались в ночное, уговаривали главного конюха Виныча поспать, обещали глаз не спускать с коней, а лишь тот засыпал, распутывали ноги самым быстрым и вместе с Дрёмом носились по степи. Лучшие часы жизни! Конь покорен жестким пяткам, горит ошпаренное ветром лицо, спину жжёт пот. Мчится рядом Дрём, то и дело взвизгивает от восторга. «Дрём, быстрее!» — приказывает Будимиров и рывком обгоняет пса, снова отстаёт и снова кричит: «Дрём, быстрее!» Только так и можно жить: нестись впереди Дрёма и Григория! Однажды Виныч догнал Будимирова, стащил с коня. Намертво зажав плечо, принялся хлестать плёткой. «Не возьму в толк… тощают! Отдохнуть не даёте! Стервецы!» Григорию повезло: сбежал. В ночное ходить перестали, но без скачек обойтись не могли. Стали воровать и объезжать жеребцов. Знали, раньше времени нельзя садиться на жеребца — слабым получится, да утешали себя тем, что оба лёгкие, авось, не попортят! Может, ещё долго воровали у графа подростков, если б не набрались храбрости и на одном из многочисленных праздников, которые тот устраивал, с соревнованиями, фейерверками, подарками, не подошли к нему.

— Мы с Будимировым можем объезжать жеребцов получше взрослых и укротить любого! — сказал Григорий.

Гурский вздрогнул и уставился на Будимирова своими детскими сине-зелёными глазами.

— Ты сильно вырос, узнать нельзя. Как живёшь? Почему бросил школу? — как-то очень поспешно и растерянно спрашивал граф. — Разве не хочешь получить хорошее образование?

Кому другому отрубил бы «А вам-то какое дело до моего образования!», но с графом было всё не так просто: гнал от себя, а под ложечкой часто сосало, настигало: рука графа касается головы — лаской. И сейчас ощутил её. Кроме того, от графа зависели скачки, и Будимиров угрюмо пробормотал:

— Отец велит работать. Мать восстала было, отец прибил её.

Граф снова вздрогнул, глухо сказал:

— Раз хотите, будете участвовать в следующих соревнованиях. Дам вам коней! — И чуть не бегом бросился от них прочь.

2

Граф коней дал, и началась весёлая жизнь.

С ними тренировался и Адриан. Скачки не любил — выполнял просьбу отца. Ему бы только заниматься да музыку слушать.

На своих смирных лошадках катались по степи и две девочки: Саша, дочка графа, и сестра Григория — Магдалина, обе на три года младше них. Будимиров внимания не обращал: мелюзга, бабы. А во время скачек пожалел об этом.

То, что с ними рядом мчится Дрём, — привычно. Но несётся с ними рядом, а вскоре и обгоняет их Магдалина на своей лошадке, каким-то странным образом из смирной превратившейся в скакуна. Время от времени девчонка кричит: «Гиша, я здесь!» И Григорий, как заворожённый, несётся за ней. И вырывается вперёд. Волосы Магдалины развеваются такие же длинные, как конский хвост, только пепельного цвета. Как ни старается Будимиров догнать Магдалину и Григория, у него ничего не получается: «Гиша, я здесь!» — магические слова, превратили Григория в ветер. И даже Дрём оторвался от Будимирова и понёсся рядом с Магдалиной.

Чем дальше уходил от него вперёд Григорий, тем тяжелее он становился. Плевать было на то, что он — второй (Девчонка перед финишем исчезла, отдав первенство брату), что остальные, в том числе и Адриан, сильно отстали, ему казалось: он сейчас рухнет — все побои, матерные ругательства собрались в нём и тянули к земле, злыми кошками бились слова «Меня. Обошёл». Одновременно ощущал: он — небо, он — солнце, он — степь. Как можно его, такого… как небо, как степь, обойти?! И почему он, такой беспредельный и могучий, не может справиться с заполняющей его воинственной тяжестью? Постепенно она залила его целиком, побеждённый ею, он потерял все живые чувства и рухнул камнем в чёрную дыру. Не осознал, что и ему граф подарил жеребца, ничуть не хуже, чем Григорию, и слов добрых наговорил, и, как всегда при встрече, погладил по голове.

Чёрная дыра. Солнце — чёрное. И небо — чёрное. И степь — чёрная. Нельзя сметь его — обойти!

Только убить. Лишь так выбраться из чёрной дыры. Лишь так избавиться от тяжести и боли, заполнивших его.

Не помнит как, оказался в доме Григория. Голыми руками убьёт! Вон какая сила в этих руках: к ним прилила вся тяжесть, скопленная за жизнь. Забыты игры в «дурака», авантюры, когда распутывали сложные лабиринты к «кладу» или ловили привидения, забыты скачки, когда неслись в едином дыхании: Григорий — враг, а врага надо уничтожить!

— Ты что не на празднике? — дрожащий голос бабки Григория. — Гиша сказал: в вашу с ним честь граф устроил пир.

До чего же мешают ему руки, налитые тяжестью отцовской злобы. Не руки — орудия возмездия. Как можно было его обойти?! Как смел Григорий его обойти?

— Магдалина искала тебя! — скрипит голос.

«Гиша, я здесь!» Вот кто виноват. Не Григорий — сопливая девчонка! Она сбила Григория с пути, затмила разум!

— Где? — спросил, едва ворочая не слушающимся языком.

— У графа в саду. Я не смогла пойти. Да вот — Дрём.

Только тут Будимиров услышал поскуливание пса.

— Воет и воет.

И Дрём посмел — обойти его. Посмел бросить его. Будимиров понёс свои руки к Дрёму, с трудом отвязал верёвку. Пёс запрыгал, стал лизать лицо, вертеться, и хвост Дрёма мягко и радостно стегал его.

Тяжесть Будимирова поволокла пса с подворья. Убить. Избавиться от этой немыслимой, к земле пригибающей его тяжести. Он стал бить, душить, уничтожать пса, вой, стон воспринимая как сладчайшую музыку избавления. И очнулся, и стал лёгким, стал самим собой лишь тогда, когда эта музыка замолкла. И увидел Дрёма. Задушенного, с вывалившимся языком, в крови.

Глава вторая

1

Почему-то так получалось: Магдалина никогда не была свидетелем жестокости Будимирова. Но только он мог забраться на отвесную стену разрушенной крепости, пролезть в пещеру через узкий и тёмный лаз и из-под груды камней вытащить матово поблёскивающий сосуд. Он — герой! Самый сильный, самый смелый, самый гордый. И он — друг Гиши.

Брат для Магдалины — первый, кого она увидела и осознала в своей жизни. Он носил её на руках, хотя сам был ещё хрупок и мал. Учил её говорить, и петь песни, и различать птиц. Играл с ней. Родители и бабка работали. Её нянькой и родителем был Григорий. Перед сном рассказывал о небесном и подземном царствах, о мучениках за народ и святых. Все истории были о борьбе добра со злом, любви с ненавистью, доброты с эгоизмом, и все кончались хорошо. Григорий сидел на краю кровати, держал её волосы в своих руках. Говорил всегда очень тихо, чтобы ни бабушка, ни родители, спавшие в других комнатах, не услышали. Засыпала Магдалина сразу, как только побеждали добро и любовь. Засыпала спокойно: Гиша рядом, всегда спасёт! Брат привёл её в школу, и каждую перемену они бежали друг к другу.

И то, что Будимиров и её Гиша всегда вместе в опасных делах, указало ей путь: она должна охранять их. Вместе с Сашей сторожит их возле пещеры. Вдруг засыплет? Они откопают. И на стену крепости научилась она залезать — обезьянкой повторяя каждое движение Будимирова и Гиши.

Дрёма искали три дня. Не нашли.

И опять получилось так, что ей даже в голову не пришло: в исчезновении пса виноват Будимиров.

Бабушка стала совсем стара, на улицу не выходила и не видела, кто сажал Дрёма на цепь, кто спускал с цепи.

Зато Магдалина видела, как подлетел к финишу Будимиров. Герой. Вершитель судеб. Да, никто не нужен ему. Ну что ж, его право.

Совсем другой тип человека — их граф. Вглядывается в тебя: чем помочь, о чём думаешь? О себе не помнит. Всё для людей. У каждой семьи свой дом. Водопровод провёл. Электростанцию построил. И фабрику. Там шьют одежду. И там обрабатывают мясо и молоко. И там самую необходимую сельскую технику производят. Фабрика кормит людей: стекаются они с окрестных сёл, всё, что зарабатывают, делят поровну. И графу достаётся столько же, сколько простому рабочему. По железной дороге подвозят оборудование и сырьё, отправляют продукцию. При фабрике есть и поликлиника, врачей выписывает граф из столицы. И в школе он собрал необыкновенных учителей.

Его урок — всегда решение важной задачи. На истории интересует графа не столько битва или захват территории, сколько почему началась война, почему возник конфликт, какова «психология нападающих», «психология жертвы». В истории, считает граф, — два среза: созидание и агрессия с убийствами. Произведения искусства, освоение новых земель, открытия вызывают в графе радостное возбуждение. Кажется, он открыл Северный полюс и написал картину «Возвращение блудного сына». А когда убивают людей или разрушают город, он становится несчастным и жалким, будто на нём лежит вина преступников!

— Стой! — как-то не выдержала Магдалина и побежала из класса. Одна за другой сменяются картинки: пытки, всполохи пожарищ, горят на крестах люди, плачут сироты…

— Что с тобой?

Мгновение… и вместо огня и мертвецов — лицо.

Адриан. Очень близко к ней сине-зелёные озёрца.

— Тебя обидели? Тебе больно? — спрашивает Адриан.

Магдалина смотрит на него.

— Сынок, что с ней? — К ним подходит граф. Глаза сына. — Что случилось?

— Не прошлое. Не с кем-то. — Она переводит взгляд с одного на другого, говорит неуверенно: — Я убила. Меня пытают.

— Это я виноват. Когда ты родилась, увидел твои странные глаза, много пережившие, и предложил назвать Магдалиной. Знаешь, что значит твоё имя?

— Магдалина — любимая Христа. Святая.

— Вот ты и видишь то, что другим не дано.

Удивлённая, повернулась к Адриану. Не граф, мальчик сказал эти слова.

— У тебя особый путь, — снова Адриан говорит.

— Мой сын прав, — улыбнулся граф.

Молча стояли они трое, пока граф не положил одну руку на голову сына, вторую — на её голову и не сказал:

— Завещаю вас друг другу, — и пошёл к ребятам.

А она никак не могла перестать смотреть на Адриана. И увидела: между ними чуть трепещет светящаяся серебряная нить.

2

Будимиров не вошёл, сквозняком ворвался к ним в дом. На виске — глубокая ссадина, распух нос, рубаха разорвана.

— Что с тобой? — Магдалина кинулась к нему.

Засуетились: смыли кровь, помазали раны йодом, сняли разорванную рубашку, надели Григорьеву, усадили за стол, силой напоили чаем, поставили перед ним тарелку с супом.

— Кажется, я убил отца. — Он встал. — Может, когда и свидимся! — Пошёл к двери.

— Стой! — Магдалина сорвала с крюка куртку брата, из буфета вынула полкруга хлеба, сунула в руки. — Поешь супу, успокойся, потом пойдёшь. Гиша, помоги ему!

Будимиров не смотрел на неё, ловил и никак не мог поймать взгляд Григория.

— Найдут меня, засудят, убьют!

— Пока не поешь и не успокоишься, не отпущу, — повторил Григорий то, что сказала она, так и не взглянув на Будимирова.

Магдалина тихо выскользнула из дома.

Сначала мчалась, но, войдя в село Будимирова, пошла медленно. Играли дети перед домами, сидели старухи, проносились велосипедисты. Магдалина не отвечала ни на «здравствуй», ни на взгляды. Сбито дыхание, одна фраза долбит дятлом: «Только бы жив, тогда не засудят!»

Дверь дома распахнута.

На цыпочках входит она в переднюю, следом в комнату. Посреди на полу — неподвижное тело. На диване, неловко подогнув ногу, лежит мать Будимирова. Разорвано платье, глаза закрыты. Волосы — лёгкие, мягкие, под рукой Магдалины послушно припадают к голове, но, лишь освобождаются, тут же снова встают дыбом.

Женщину зовут Марта. Вот она открыла глаза. Ужас, радость, страх… Магдалина всегда считала её самой красивой женщиной в их сёлах. Таких глаз и таких волос не было ни у кого. А ещё Марта необычно пела — казалось, тетива натянута. Один раз слышала её Магдалина, а слышит и сейчас.

То был праздник в школе.

Граф всё придумывал что-то необычное. И в ту весну сказал родителям: «Всегда мы вам даём концерты. Хоть раз покажите детям себя, кто что умеет. Фокусы, танцы. Случай из жизни расскажите. Принесите что-то, сделанное вами».

Вот вызвали Марту. Она вроде и не шла, но как-то вдруг оказалась на сцене: высокая, тоненькая, с лёгкими светлыми волосами. Какую-то минуту простояла молча, всем открытая, почему-то беззащитная, и запела:

Птица летит к солнцу,

Обжечься хочет, согреться хочет

Вспыхнуть хочет и — сгоре-еть…

Крыльев нет у меня —

Лететь к солнцу:

Обжечься, согреться, вспыхнуть и сгореть…

Молюсь: свети вечно, солнце,

Гори вечно, солнце,

Грей меня, сохраняй меня живой,

Чтобы молиться о тебе,

Чтобы видеть тебя!

Ни рифмы не было в той песне, ни мотива… речитатив. А и сейчас скребёт по коже чуть дрожащий голос, идущий из глубины Мартиной.

Почему-то Магдалина взглянула на своего учителя, как только Марта выронила последнее слово и ещё продолжала стоять перед всеми, прижав руки к груди, в эхе песни. Граф пристыл к ней взглядом и был очень бледен в ту минуту: словно в нём сосредоточилась боль всех несчастливых и вина за эту боль.

— Я скоро вернусь, позову брата, мы поможем.

Марта высвободила ногу и, словно потеряв опору, неловко ткнулась головой в подушку. Лежала в странной позе бегущего человека. И глаза снова закрыты.

— Скоро вернусь… — повторила Магдалина. Подняла с пола кофту, прикрыла Марту, тихо притворила за собой дверь в комнату, потом в дом.

Выйдя из села, обессилела. Ноги не хотели нести её. Прижалась к тополю, с него летел пух.

Чем поможет Марте Гиша? Скрыть убийство нельзя. Будимирова засудят.

Он же ушёл из села! Где найдёшь его теперь?

Найдут. Он ведь пешком. Куда денется?

— Что с тобой?

Опять этот вопрос. И этот голос. Магдалина открыла глаза.

Перед ней Адриан.

— Тебя кто-то обидел?

— Магдуша, что случилось? — подбежала Саша. — А мы с папой часто здесь гуляем. Папа нам сказки рассказывает. Мы с Адрюшей уже совсем взрослые, а он нам… сказки…

— Не сказки. Разве то, что человек не умирает, — сказка? Здесь, сейчас, с нами, небесные учителя и те, кто жили раньше: их открытия, их опыт. Разве они не делятся с нами своей мудростью? — улыбается граф.

— Что с тобой? — снова спрашивает Адриан.

— Случилось такое, что может изменить нашу жизнь? — И вдруг Саша заговорила быстро и тревожно: — Папа больше всех имён любит «Саша», так звали его отца, пока он не стал о. Петром. Вот тебе моё имя. Я папу зову Падрюша, знаешь почему? Дед велел звать его тоже папой. Получилось папа Саша, папа Адрюша. Маленькая, не могла выговорить раздельно, слилось в «Падрюша». А брата назвала мама: чтобы стал такой же, как папа. Лучше папы нет никого на свете… Правда же?

И неожиданно — под голосом Саши — она обрела дар речи:

— Будимиров убил отца. Марта лежит…

Не успела договорить, как граф и Адриан кинулись к селу Будимирова. И они с Сашей побежали следом.

Часть вторая

Потом была юность

Жизнь

Глава первая

Прошли похороны. Будимиров исчез. Будни теребили привычными делами. Но, что бы ни делала, с удивлением прислушивалась к себе. В ней происходили странные движения, будто все клетки, все кости пустились в рост. И больше всего изменений происходило в ощущениях. Коснётся ветер руки, вздрогнет. Неожиданно увидит на отвесной стене крепости Будимирова. Только так и можно жить — в свободном вознесении наверх! И тут же — улыбка и голос: «Что с тобой?» И дышать перестаёт: в себя та улыбка затягивает её. Плещет сине-зелёная вода в их речке, жжёт жажда — кинуться к кому-то с этим вопросом «что с тобой» и спасти. Она — без тела, позванивает, как позванивает воздух в солнце жаркого дня. А то картинки видит: много людей — под землёй; подлетает к ней самолёт не самолёт, корабль не корабль, распахивает своё светящееся пространство: зайди, не бойся. И она доверчиво идёт. И растворяется в свете. Объяснить даже корявыми словами, что с ней происходит, даже Саше и брату не смогла бы. Два лица возникают рядом: Будимирова и Адриана. Подростком считала: правы только сила и бесстрашие. А сейчас нужна лишь улыбка Адриана! Издалека на переменах ловит её. Не физическая сила, нет, вот этот пожар: скорее кому-то эстафетой передать его улыбку!

Магдалина бежала к Марте: опуститься рядом с ней перед грядкой, помочь полоть или сесть рядом за стол и вместе перебирать эскизы скатертей, полотенец — для фабрики. Марта всё время что-то выдумывала: то налепит фигурок из глины, обожжёт и раздаст детям, то из небольших камней и сухих цветов соберёт необычный рисунок, скрепит глиной — ставь украшение на этажерку и любуйся, то придёт к ним с Григорием и в летней кухне сделает лепной потолок с весёлым рисунком.

А то бежала Магдалина к однокласснице Григория Ирине — помочь ей возиться с младшими братьями и сёстрами.

Видит перед собой ту улыбку, и кажется: силы рождаются в ней немереные.

В тот день после уроков спешит домой. До возвращения брата успеет приготовить еду и убрать дом.

Догнал голос: «Подожди!»

Вздрогнула. Остановилась. Его дыхание коснулось волос, они вспыхнули. Адриан взял её сумку с книгами.

— Почему не смотришь на меня? — Взглянула и зажмурилась. Сквозь глухоту и звон пытается понять, что он такое говорит: — Придите вечером попрощаться. Решил учиться. Напишу из города. Ты расти пока. Но не очень спеши. Если выберешь меня, — запнулся, договорил: — приеду. — Свободной рукой взял её за руку и повёл.

Они шли и шли, и пальцы его чуть подрагивали и жгли.

А потом обрыв к реке. Сбегали к ней. В весенней воде отражались солнце и их лица. Казалось: так и останутся они навечно рядом, чуть колеблемые волной. Но вот он осторожно повернул её к себе. Теперь отражались друг в друге. И ей казалось: он так и останется в её глазах, она — в его. Но вот его губы коснулись её. Она совсем пропала. Он очнулся первый. Повёл её в нарождающуюся степь. Шли час, два. Скатывалось к ним по небу солнце, кричали птицы, почему-то солью пахла молодая трава. И не было между ними слов.

Слова пришли при всех, когда сидели за прощальным обедом. Адриан — напротив, между отцом и сестрой.

— Почему ты едешь весной, когда все занятия начинаются осенью? — смело ступила она в его улыбку.

— Есть интересные летние курсы.

— Зачем тебе ещё учиться? — наступала она. — Ты же хорошо знаешь историю!

— Ты тоже не хочешь, чтобы он уезжал? — спросила Саша.

— Далеко не всё из того, что вроде знаю, знаю, — не дал Адриан ответить на этот риторический вопрос. — История — не только даты сражений и разные социальные устройства. Уход от истоков, приход к истокам. Мой отец сам творит историю! Не назовёшь ни одного брошенного без помощи в наших сёлах! И даже из чужих к нам идут работать и в праздники…

— Сынок, ты уж слишком, — прервал его граф. — И умирают люди, и в любви многие несчастны.

— Ты же человек, а не Бог! — улыбнулся Адриан. — Бог призывает. Бог наказывает. Ты сделал всё, что может сделать доброго человек. Посмотри, как живут у других графов. Нищета, злоба, убийства…

— Как видишь, и у нас теперь есть убийство!

— Во-первых, это исключение, во-вторых, этого следовало ожидать. — Адриан не уточнил: того, что убили жестокого человека, или того, что убийцей оказался Будимиров. — Хочу создать мир моего отца во всей стране. Понимаешь, Магдалина?

— Может или не может властвовать одно лишь добро? — спросил Григорий.

— Ты сказал «властвовать», — удивилась Саша. — Там, где есть это слово, не может быть добра.

Косы обрамляют её лицо. У неё материны глаза. И материн характер: Саша любит возиться с детьми, помогать больным. Но после того, как мать парализовало, много времени проводит с ней: кормит, вместе с Тасей обмывает её, читает ей.

Саша — единственная подруга Магдалины.

Сейчас с ней что-то творится. Она говорит:

— Что-то творится, в воздухе что-то, почему-то тяжело. Может, не надо, Адрюша, заботиться о стране, а надо делать работу на участке, что определил тебе Бог. Дед, скажи ему, ты же учил: надо услышать Бога! — О.Пётр не отвечает. — Не Бог же зовёт тебя спасать всех. Тебя могут убить! А у меня один брат.

— Тебе ведь жалко голодающих, искалеченных, правда? — мягко спрашивает Адриан.

— Есть страны, в которых ещё первобытный строй. А в некоторых едят людей. Ты не можешь спасти несчастных всего мира! — Саша совсем не похожа на тихую и застенчивую девочку, с которой Магдалина дружит столько лет, чуть не кричит. — Я боюсь, я не могу объяснить…

— Саша права, каждому Богом задан свой урок. — Адриан удивлённо смотрит на неё, а Магдалина от страха смелеет: — Те, кто пытался взять на себя ответственность за всех, погибали. А Христос разве смог спасти всех? В одну и ту же минуту рождаются убийца и жертва, вор и даритель… И всегда идёт борьба. А любая борьба обязательно приводит… — С разбегу летит она в пропасть: Саша права, его могут убить! Под его подбадривающим взглядом продолжает говорить, но теперь еле собирая слова: — Я тоже не хочу, чтобы ты спасал весь мир. Разве твои отец и дед не борются со злом? Научить хоть немногих жить по заповедям… разве не в этом смысл жизни?

— Тебе не четырнадцать, — улыбается граф.

— Семена взошли, — шепчет она. Пытается проглотить слёзы, бормочет: — Вы сеяли, я услышала вас, только и всего.

— Поедем со мной учиться, — зовёт Адриан Григория. — Ты очень хочешь учиться!

— Ты слышал сестру и Сашу. Обе чувствуют: что-то происходит. А учиться смогу и здесь! Нельзя оставить их без защиты. Интуиция подсказывает: могу им понадобиться.

— Гриша прав: учиться можно и заочно. Не волнуйся, сынок, я помогу ему стать учителем. Он — учитель от Бога. По существу он вырастил и воспитал Магдалину, несмотря на небольшую разницу в возрасте.

— Саша, ты убедила меня. Обещаю тебе и Магде: не буду ввязываться в политическую борьбу, если меня лично не затронет, после университета вернусь к вам. Все станем учить детей! Ты этого хочешь? А ещё мечтаю создать театр. Представляешь, со всех сёл придут люди, чтобы услышать то, что мы с тобой любим! — Говорит Саше, смотрит на Магдалину.

— Сынок, пока ты учишься, я построю…

— Нет, отец, пусть это будет моё! Я тоже хочу хоть что-то создать сам. Пожалуйста, позволь мне.

— Решено! — улыбнулся граф. — Театр — твой ребёнок. Пойду, перескажу наши разговоры маме, скоро вернусь.

Очень скромен их граф и умеет встать на точку зрения другого.

— Сынок, благословляю тебя на учёбу. — Это были первые слова о. Петра за вечер. Он встал, положил руку на плечо Адриана. — Но помни, сынок, что сказали сестра и Магдалина. Они моложе, но мудры. Прости, мне пора, у меня неотложные дела.

После ухода графа и о. Петра долго молчали.

— А говорят: старших слушай! — сказал, наконец, Адриан. — Дожил: младшие указывают путь. Хочу стихов и песен. Можете побаловать меня перед отъездом?!

Странный был тот вечер. И странное раздвоение ощущала она. Весь мир для неё — Адриан. И глаз от него не оторвать! Но почему-то фон к их вкусному и острому сегодня застолью — Будимиров. Над застывшим на полу отцом и скорчившейся на диване матерью — его лицо. Он идёт по степи. Он — в чужом городе. Голодный, злой, бесстрашный. Никто в тот вечер о Будимирове не вспомнил. Только граф, как от боли, сморщился, когда она сказала «убийца и жертва». Но как-то связан Будимиров с этим их застольем.

Её детство, отрочество, ранняя юность — крепости и пещеры. Кони, несущиеся по степи. И мягкий свет над столом. Саша, брат, вернувшийся к ним граф. Адриан.

Почему же они, такие непохожие, такие несовместимые, — рядом: Будимиров и Адриан? И это «рядом» ползёт ледяной змеёй по хребту.

Они медленно идут с братом под звёздами своего доброго дома. И, как всегда, брат обнимает её зябнущие плечи. И в лунном свете его бледное лицо повёрнуто к ней.

— Не грусти, Магдуша, ты будешь с ним. Он предназначен тебе, ты — ему.

— Почему ты заговорил об этом?

— С той минуты, как он сел со мной за одну парту и стал делиться каждой мыслью, моя жизнь совершенно изменилась. Он как граф, как о. Пётр. И он любит тебя. До его возвращения я должен оберегать тебя и Сашу. Передам тебя в его руки и успокоюсь: ты в защите! А сам сделаю предложение Саше.

С первых слов Магдалина остановилась и с немым удивлением смотрела на брата. Она и не знала, что они так дружны. А брат рассказывал об их разговорах, планах, прогулках по степи.

— Ну, что ты молчишь? — спросил он.

— Спасибо, я рада, что ты остаёшься с нами, — пролепетала она, а хотела сказать «что вы так дружны». — Рада, что станешь учителем. Быть с детьми — оставаться всегда молодым.

— Похоже, ты тоже станешь учителем. Так?

Наконец она пришла в себя. Усмехнулась:

— Хочу до последнего часа оставаться молодой.

Звёзды и луна.

О.Пётр говорит: звёзды — живые. Раньше он был астрономом. Спросить: почему живые, почему ушёл из астрономов?

Глава вторая

Два года — большой срок, когда из девчонки превращаешься в девушку. Неделя — очень длинная, когда ждёшь письма. Оно приходит всегда в пятницу.

Два года — совсем немного, когда спешишь окончить четыре класса за два года.

По обыкновению, занимались за общим столом.

Вместе заниматься — это зачитывать друг другу важные или непонятные куски. Только теперь день ото дня брат на глазах превращался в учителя. Граф дал ему один класс. «Главное, не спеши, вместе с малышами спокойно учись», — напутствовал его. Брат и учится. И внешне сильно меняется. Во всём подражает графу: перестал сутулиться, улыбается. Даже на турнике стал подтягиваться: вдруг ученики попросят показать мускулы?

Они с братом всё любят делать вместе. Бабушка умерла, родители живут своей жизнью — трудятся на фабрике, потом бегут в другое село к парализованной сестре отца. Часто ночуют там, работают в огороде, чтобы обеспечить её едой на зиму.

Как-то Магдалина пошутила:

— Если б мы не родились братом и сестрой, составили бы образцовую семейную пару.

— А может, кто-то из нас — приёмный? — усмехнулся Григорий. — Просто родители нам не сказали об этом!

— Поэтому мы так похожи с тобой!

— Похожи?! Ты красавица, а я серый индивидуум.

— Не занимайся самоуничижением. Ты очень интересный, недаром Ира сохнет по тебе.

— Не понимаю!

— А ты и не замечаешь? Идём мы с тобой, Ира тут как тут: словно поджидает. Остановится и смотрит тебе вслед.

— Да ты что?! И как мне теперь быть? Чем помочь?

— Начнёшь проявлять внимание, больше запутаешься. Старайся не замечать. Она же не беспокоит тебя?!

— Жалко её. Она хорошая.

— Тут уж ничем не поможешь. Сказала, чтобы знал: ты у нас очень интересный, девушки засматриваются на тебя.

— Ведь я не виноват в этом, правда?

— Конечно, правда. Чего ты так растерялся?

В дверь постучали.

Пришла Марта.

Не спросила, знают ли они что-нибудь о её сыне. Просто переводила взгляд с одного на другого.

Они усадили её за стол пить чай, уверили:

— Сразу бы прибежали, если б услышали! — Магдалина обняла Марту. Та сморгнула слезу.

— Жив ли? Столько времени прошло! — И вдруг тихо спросила: — В кого он такой суровый и равнодушный, а?!

Они с Григорием промолчали. Разве неясно — в кого? О жестокости его отца и вспышках злобы знали все.

— От такого доброго… такого необыкновенного… — Марта переводит взгляд с одного на другого, — такой суровый!

Они с Григорием переглянулись: Марта сошла с ума?

— Обо всех печётся, всем готов помочь…

— Он же избивал и вас, и Бура…

— Кто?! — Она словно очнулась. Высвободилась из-под рук Магдалины, поёжилась, будто раздетая попала на мороз, хотя стояла щедрая теплом осень. — Спасибо, деточки, за ласку. Если услышите что, уж, пожалуйста, добегите до меня. А я всё-таки напишу в розыск. Да найдут ли? Столько времени прошло!

— Может, и найдут, если фамилию не сменил. Может, ещё и будет всё хорошо, Марта…

Недоумённо смотрели друг на друга. Но обсуждать её странные слова не стали, вернулись к прерванным занятиям.

Одно ясно: Будимиров пропал, и никто ничего не знает о нём. А Марта сорвалась. Срочно нужно придумать, как отвлечь.

Забегала к ним Саша. Она тоже пыталась сдать материал экстерном, но из-за того, что приходилось ухаживать за матерью, отставала от Магдалины на полгода. Сядет уютно, раскроет свои книжки, прозанимается пару часов и вдруг жалобно просит:

— Пойдём к нам попьём чайку!

Это значит — не выполнить намеченное на сегодня. Но и Магдалине хочется поговорить с графом. Она любит смотреть на него, слушать его. Адриан говорит — тоже вспыхивает как мальчишка. Слушать графа — слушать Адриана. Встретиться с графом — встретиться с Адрианом. И Магдалина идёт.

Адриан поступил работать. «Он — мужчина и сам должен заработать на театр», — объясняет Саша.

Дочитывать приходится ночью или рано утром. И следующий день — тяжёлый: Магдалина борется со сном.

За три года Адриан приехал однажды. Явился к ним ранним утром. Григорий собирал завтрак. Оба обернулись на шорох распахнувшейся двери. В проёме — граф, только много худее, без седых волос и морщин.

Никто ничего не сказал в это первое мгновение.

Григорий с Адрианом обнялись.

Не дыша смотрела Магдалина на склонившуюся к брату золотистую голову.

Адриан подошёл к ней, взял за руку, потянул к двери.

Шли и шли. Мимо фабрики. Мимо храма. Между деревьями.

Рука в руке.

Ещё год, и она закончит школу. И приедет к нему, и вот так, рука в руке, они будут всегда вместе. Выучатся, вместе вернутся домой, в школу.

Глаза. Губы. Запах солнца. Запах их речки. Всегда, когда она встречается с Адрианом, прежде ощущает вот этот детский запах солнца и речной воды.

Глава третья

Адриан приехал не один, с другом.

— Игнат будет создавать театр, — сказал за обедом. — Пока окончу университет, театр уже начнёт работать.

— Мы с Адрианом познакомились в театральной студии. Он играл Гамлета, я — его друга, — сказал Игнат. — Мы с ним оба сумасшедшие. Пишем пьесы по книгам и фактам истории.

— Почему вы всё время улыбаетесь? — неожиданно спросил Григорий, и в голосе его прозвучала напряжённость.

Магдалина подумала, Игнат обидится, а он тихо сказал:

— Я был мрачный субъект. Это всё он! — Кивнул на Адриана. — Взорвал, перекрутил, вытянул снова в жизнь. Жизнь — игра. Выиграешь? Проиграешь? Живу снова благодаря ему!

— От кого зависит выиграть или проиграть — от Бога или человека? — спросила Саша.

Игнат вскочил, поднял руки вверх на мгновение, покачнулся, словно сейчас упадёт, и встал перед Сашей на колени.

— Я прошу тебя стать моей женой!

— Это тоже игра? — спросила Магдалина, увидев лицо брата. — Жизнями тоже играете?

Игнат повернулся к Магдалине.

— Нет, Магдуша, — назвал её так, как звали близкие. — Не играю. В комнате Адриана в общежитии увидел это лицо. Она дарящая, как Адриан и граф. И ты с братом тоже. Адриан смотрел на тебя, я на Сашу, и мы всё могли: учиться, работать до изнеможения, играть в спектаклях, почти не спать. Мы высоко летали. Семьи у меня нет. Такими понятиями, как жена, не играют. Не с первого взгляда, Магдуша, это единственная моя жизнь.

— И Сашина?! — беспомощно пролепетала Магдалина, безоговорочно, сразу приняв в сердце этого человека. — Может, она уже любит кого-то?

— Я сама скажу. — Тоненькая, с косами на груди, Саша попросила: — Сядь, Игнат. — Подошла к отцу, обняла. — Мой отец — мой праздник. Мой учитель, — сказала чуть не шёпотом. — Чему он учит? Чтобы во мне было спокойно и чисто. Ты, Магда, захлебнулась от боли: Гиша! Но для меня, как и для тебя, он — брат. Я люблю его, как Адрюшу, как папу с мамой, как тебя. Вы моя единственная семья — все вместе и каждый по отдельности. — Саша стоит рядом с отцом и смотрит на Григория. — Прости меня, Гиша, что не сказала раньше. Игната знаю с первой его встречи с братом. Переписывались. Я согласна, Игнат, стать твоей женой. И вместе с тобой буду создавать театр. Университет закончу здесь, как Гиша. Я умею работать двадцать часов в сутки, мало спать. Только, пожалуйста, свадьбу сыграем завтра. Сегодня я очень устала. Ты согласен, Падрюша?

Граф встал и осторожно обнял дочь.

— Как я понимаю, ты благословляешь меня? — спросила Саша. — Теперь мы с Игнатом пойдём к маме и всё расскажем.

— С этого дня, сын, у тебя большая семья, дед, отец с матерью, два брата и сестра, — сказал граф Игнату.

Игнат постоял секунду у двери, словно в столбняке, и вышел следом за Сашей.

Когда тётя Алина просила для игры, танца выбрать пару, Саша и Магдалина всегда выбирали друг друга. Дуэтом читали стихи, пели песни. Магдалина думала: всё друг о друге знали.

Оказывается, не знала о главном. И как теперь жить Гише?

Тихо плакала она от саднящей боли за брата и беспомощности: Гиша — однолюб. Растерянно взглянула на Адриана: скажи, что делать. Он сказал о другом:

— Я бы, как Игнат, просил твоей руки, но мне учиться ещё два года. Не смогу оставить тебя одну. Не смогу пригласить к себе: заработал не все деньги для строительства.

— Сынок, я могу дать недостающую сумму.

— Мужчина не может жить за счёт отца.

— Это не точное утверждение. Всё наше с мамой — твоё и Сашино. Зачем мне деньги, если я не могу отдать их тебе? Я тоже хочу хоть что-то вложить в театр.

— Ты вложил в школу, фабрику, больницу, что мог. Теперь моя очередь.

Григорий встал и, как пьяный, пошёл к двери. Магдалина кинулась следом.

Она никак не попадала в ногу с братом. То большой шаг он сделает, то семенит, то спотыкается.

Вышли из села.

Вот и фабрика позади.

Григорий остановился, повернулся к ней.

— Это начало моего умирания, — сказал, давясь словами. — Ей было десять лет, я смотрел на неё и думал: «Бог послал мне сестру и Сашу». Жизнь пропала.

— Но мы же обе с тобой, обе преданы тебе! — лепетала она. — Просто у тебя теперь две сестры, ты богач. Разве обязательно жениться, если любишь? Саша любит тебя как брата.

— Ты, правда, не понимаешь? — спросил Григорий. — Ты хотела бы, чтобы Адриан был тебе только братом?

— Ни ты, ни я не знаем, будем ли мы вместе. Уже три года врозь. Но ведь разлука не мешает мне любить его! Это здесь. — Магдалина коснулась груди брата. — Мы не вместе, но мы всегда вместе! А ты будешь видеть Сашу каждый день! Саша любит Игната как мужчину. Что же теперь делать? Мы должны порадоваться за неё…

Григорий жадно слушал и жадно смотрел.

— Тебя любит как брата, — повторяет Магдалина. — Никто не сказал, какая любовь сильнее. Ты же меня любишь очень сильно, правда?

Он не подтвердил её слова, горько улыбнулся.

— Тебе нужно не учителем быть, а психиатром. — А когда уже подходили к селу, сказал: — Я люблю Бога, тебя, Сашу, графа и Адриана. Ты права, я богач. И клянусь: не женюсь никогда, буду жить для вас.

Теперь остановилась она.

— Нельзя, Гиша, так говорить. Ты гневишь судьбу. Бог знает, какой урок каждому выполнить за жизнь, — повторила то, что сказала у графа. — Суждено тебе жениться, женишься. Одно ясно: на Саше тебе жениться не надо, так хочет Бог.

Глава четвёртая

После свадьбы у всех них началась двойная жизнь.

Днём Магдалина, Григорий и Саша занимались (Тася полностью взяла уход за графиней на себя). Вечерами читали вслух пьесы, обсуждали, что будут ставить сначала, что во вторую очередь, что в третью.

Проект театра разработали вместе с Адрианом, но по ходу строительства требовались изменения. Каждое Игнат согласовывал с Адрианом по телефону и сам следил за работой. Время от времени приглашал графа и о. Петра осмотреть сделанное: что не так. Втроём ходили по стройке, говорили с рабочими, составляли списки необходимых материалов. А вечером Игнат любил отчитаться перед собравшимися на репетицию: «Из кирпича строим театр, потому что кирпич не горит, и летом будет прохладно, зимой тепло; около храма и фабрики строим, чтобы недалеко было идти после службы и работы». «Мы ведь все вместе строим, так?» — улыбался он до ушей.

На вечерние чтения приходило много людей: и те, кто желал стать артистами, и те, кто хотел просто послушать. Рассаживались за обеденным столом, кому не хватало места, пристраивались во втором ряду. Экземпляр текста приходился на двух человек. Игнату нравилась сама идея всё делать всем вместе. И нравилось подражать графу. Он словно каждому поверял свои мысли: хочет, чтобы люди заговорили стихами и языком хорошей прозы. В один из вечеров Игнат прочёл пьесу о патриархе большой семьи. Когда замолк, раздался мальчишеский голос: «Так ведь это наш граф!» И тут же откликнулся женский: «В точку попало!» В общий хор ворвался Игнат:

— А если мы все очень попросим вас сыграть моего героя?

Граф вспыхнул.

— Честно признаться, я в детстве хотел стать артистом. Да мой отец уговорил выбрать серьёзную профессию.

— Ну, вот я и виноват, — улыбнулся о. Пётр. — Дело-то совсем не так было. Ты хотел иметь пять профессий сразу! Или я придумал это? Чего смеёшься?

— Не придумал, отец.

— И что же вас сейчас останавливает? Почему бы ни попробовать? Сам Бог даёт возможность… И мы все хотим…

— Может, и в самом деле попробовать? — нерешительно сказал граф. Тут же возразил себе: — Но ведь вон сколько тут артистов!

— Для этой роли ни один не годится, только вы!

— Ответственность-то какая, детки! — сказал испуганно.

Все засмеялись.

— Не больше, чем учить нас, лечить и кормить…

Игнат посмеивался. В его планы входило — раздразнить людей. А сам спешил записать в тетрадку то, что заметил интересного. Каждого «цеплял на крючок»: завлекал задачей, которую может решить именно он. Григорию на ночь давал задание: развести мизансцены, ей — разработать психологию, разные планы ролей.

Саша глаз не спускала с мужа.

Сразу забеременев, ни на секунду не поставила себя в особое положение: с момента пробуждения и до провала в сон деятельна. Часто, как и Игнат, ни с того ни с сего начинает читать:

То жаворонок был, предвестник утра, —

Не соловей. Смотри, любовь моя, —

Завистливым лучом уж на востоке

Заря завесу облак прорезает.

Ночь тушит свечи: радостное утро

На цыпочках встаёт на горных кручах.

(Шекспир)

— Мне иногда кажется, Игнат сам всё это написал, — сказала как-то Саша. — Наваждение.

Граф так же восторженно смотрел на Игната, как дочь.

Все они без памяти влюбились в Игната. И Григорий.

И Игнат полюбил их всех. Особенно графа и о. Петра. Втягивал во все свои затеи, призывал в судьи: и в выборе пьес, и в отборе актёров, приходивших пробоваться на роли со всех сёл.

Когда сам Игнат успевал читать? Чуть не каждый день пересказывал им статьи, главы из книг. А однажды сказал:

— Хочу признаться и поставить все точки над «i»: пьеса о святом, ребятки, — моя. Судя по тому, что вы не раздраконили её, она имеет право на существование. Её написал здесь. А сегодня хочу прочитать первое действие той, что начал в университете. Если получилось, допишу. Нет, завяжу: больше никаких пьес! Поджилки трясутся: понравится или нет?

Конечно, понравится. Магдалина подалась к Игнату.

— Сначала — о ком и о чём. Мой главный герой — Любим. Мне нравятся значащие имена. У Любима младший брат — Джулиан. Поэт. Братья живут в обществе, где торжествует убийство. Я жил в таком… Вы-то счастливые, вашу жизнь определил необыкновенный человек. — Игнат поклонился графу. — Не только ваш, он и мой…

— Вот, Падрюша, что ты делаешь с людьми! — перебила мужа Саша. — Только бы ты долго жил!

Игнат стал рассказывать историю братьев. Прервал себя:

— Не знаю ещё, что с ними дальше. Пока они борются.

— Они победят! — воскликнула Саша. Сильно побледнела, словно эта история касалась лично её. — Они ведь победят, правда? Пожалуйста, пусть победят! — повторила. — Только не убивай их, пожалуйста!

Молодым граф построил дом почему-то рядом с Мартиным. Но они остались жить с родителями.

— Нам вполне хватает моей комнаты, мы же только спим в ней! Мы без тебя, Падрюша, не можем.

И после спектаклей всей гурьбой возвращались в дом графа.

Игнат дописал свою пьесу. Любим и Джулиан боролись с жестоким Властителем и победили.

Репетиции, спектакли, вечерние чаепития, невозможность расстаться на ночь… День, ещё день, месяц, ещё месяц.

Саша родила мальчика в одно из вечерних чаепитий. Назвала Любимом.

— Почему «Любим»? — удивился Игнат.

— Ты же сам придумал это имя! Мало ли как жизнь сложится, пусть в нашей семье живёт наш защитник. Может, когда-нибудь и спасёт всех?

Ни дня не отлёживалась. Продолжала сдавать экстерном экзамены, приходила и на репетиции — с сыном и Тасей, поручив графиню заботам Вероники. Тася укладывала Любима спать тут же, в зале, меняла пелёнки, отзывала Сашу, когда нужно было кормить. Сама глаз не сводила со сцены.

Любим рос в театре. Он рано заговорил.

Через два с половиной года Саша опять забеременела. И снова не пропускала ни репетиций, ни спектаклей.

Театр стал местом паломничества. Со всех сёл шли, ехали сюда люди. Не все спектакли получались удачными, и актёры порой не справлялись с ролями, и сами пьесы не всегда выбирались точно, но зрителям нравились: они хлопали, вскакивали с мест, подавали свои реплики, когда с чем-то были не согласны, долго не расходились и не отпускали участников.

Особенно бурно принимали пьесы Игната. Графа качали в фойе, с трудом артисты отнимали его. А после спектакля о братьях люди не хотели уходить: пришедшие из других сёл кричали «спасибо» и просили освободить их от деспотов.

Глава пятая

Как-то плохо стало графине, и граф остался с ней. После спектакля, когда, наконец, отпущенные зрителями, они собрались идти домой, подошла Марта. Поклонилась всем, погладила Любима по плечу и стала смотреть на Сашу. А говорила Игнату:

— Возьми меня, сынок, играть. Петь могу не уставая.

— Помнишь, ты хотел на стихах и песнях построить спектакль? — спросила Саша мужа. — Может, попробуем? У меня три тетради стихов. Не один год собираю! — А когда Марта, приглашённая на следующую репетицию, отошла, удивлённо спросила: — Заметил, как она смотрела на меня? Словно без памяти любит. Как дочку.

— Ты хорошо её знаешь?

— Совсем не знаю, Игнат. На одном из праздников она спела потрясающую песню. До сих пор помню и мотив и слова. Но она — мать Будимирова. С ним дружил Гиша. Бур — отчаянно смелый и мрачный субъект. Я терпеть его не могла. От него шла злая сила. Он убил своего отца. Папа помог Марте похоронить мужа, утешал её, даже плакал от жалости, назначил ей ежемесячное пособие. Нас попросил никому не говорить, что это Бур убил… Заключение врача: «Был пьяный. Падая, ударился об угол железной кровати». Никто Бура не искал. А ты чувствовала, какой он злой? — Саша обернулась к Магдалине. — Странно, мы с тобой никогда о нём не говорили. Тоже чувствовала? И оберегала Гишу от него, да? — настойчиво спрашивает Саша.

Вспыхнувшее жизнью лицо Марты. Перекошенное ненавистью лицо Будимирова. Не забытый голос: «Я убил своего отца».

Оберегала Гишу?

Тайна от самой себя. Что так сильно в отрочестве влекло её к Будимирову? То, что с братом дружил? Или то, что был независим и мужественен? А может, из чувства сострадания?

А почему брат так много времени проводил с ним? Он же с детства лишь с Адрианом хотел дружить. Нравилось лазить и прыгать? Адриан терпеть этого не мог. Что же получается: Гише книги менее интересны, чем пещеры и скачки? И вдруг поняла — брат боялся Будимирова.

— Ты чего молчишь? — тревожно смотрит на неё Саша.

— Не знаю, что ответить. Должна подумать.

По дороге домой спросила брата:

— Что связывало тебя с Будимировым? Почему свободное время проводил с ним? Ты же любил Адриана!

Григорий остановился. Смотрел мимо неё. Наконец сказал:

— Одни просыпаются в десять, другие — в шестнадцать, третьи ещё позже. Я опоздал с развитием.

— Вот это да! — засмеялась Магдалина. — А кто учил меня всему? Ты же очень много знал…

— Для этого нужны умные книжки, хорошая память и хорошо подвешенный язык! — вздохнул Григорий. — Это всё у меня в наличии. А вот проснулся я не так давно. Когда Будимиров убил своего отца. Проснулся, и завертелось всё в башке. И наконец, прояснело: стал соображать.

— Ну и что сообразил?

— Боялся я его. Шёл за ним, как баран на верёвочке. Нет, не так всё однозначно, конечно. Хотел соответствовать. Уж очень я завидовал ему: он всё мог, сама знаешь. Я рос хлипким.

— Ты?!

— Ну да. Когда совсем пацаном был. А ведь заело меня. Могу, и всё. Вот и пёр на рожон: себе и ему, да ещё тебе с Сашей доказать — тоже смелый, тоже ловкий, тоже всё могу.

— Ты доказал. Но что-то ещё было между вами.

— Боялся я… — повторил Григорий. — Всё время хотел сбежать от него и не мог. Он убил бы меня, как отца.

Магдалина обняла брата, прижалась к нему.

— Не убил, слава Богу. Ты со мной. И ты с Адрюшей.

Григорий гладил её по спине, волосам. И долго стояли они так, уверенные, что, наконец, навсегда избавились от страха.

— С его помощью я прошёл хорошую школу, но только бы он сюда никогда не вернулся! — сказал Григорий.

— Только бы никому больше не причинил зла! — эхом откликнулась Магдалина.

— Слава Богу, ничего не слышим о нём, и, надеюсь, не услышим.

Но о Будимирове услышали все.

Он собрал таких же злых и бесстрашных и пошёл крушить старую жизнь. Никого не щадил: ни сирот, ни графских детей.

Ясным утром, когда солнце сквозь распахнутые окна помогало им репетировать и видеть друг друга, раздался топот множества коней и крики. Сначала приглушённые, они быстро приближались. Все кинулись к окнам.

Большой отряд всадников вылетел на площадь перед фабрикой и пронёсся мимо театра, не останавливаясь.

— Долой графьёв! Волею Будимирова смерть графьям и их отродьям! — врывалось в окна.

— Свобода и земля народу!

— Да здравствует Будимиров!

— Да здравствуют «бойцы Возмездия», «справедливые»!

Уже после слов «смерть графьям» Саша стала оседать. Игнат с Григорием еле успели подхватить её.

— Падрюша! — едва слышно пролепетала она.

Магдалина бросилась за водой.

— Помоги, Господи! Спаси графа! — повторяла, поила Сашу, трясущимися руками пыталась удержать её ходуном ходящие плечи.

— Скорее, Игнат, бежим! — приказал Григорий. — Машина графа у двери.

— Мама, что случилось?

— Куда нам бежать?

— К тебе! Скорее! Все уходите! Из домов ни шагу! — жёстко говорил Григорий остолбеневшим людям. — Игнат, помоги жене.

С трудом тот поднял Сашу на руки. Если бы не Григорий, поддерживавший его и Сашину голову, Игнат не смог бы идти.

Магдалина несла Любима. За ними едва семенила нянька.

В жилье Игната не было даже кровати. Сашу положили на пол. Григорий вышел и через минуту вернулся с дрожащей, словно под током, Мартой и большим количеством одеял, подушек.

— Она поможет, — сказал строго. — И о ней позаботьтесь!

— Гиша, он жив?! — едва шевеля губами, спросила Саша. Ей никто не ответил. Тогда она жалобно сказала: — Магдуша, спаси папу! Уведи его, спрячь. Я без него жить не буду.

— Запрещаю выходить! — сказал Григорий. — Ждите меня здесь. Игнат, понял?

Магдалина никогда не слышала такого тона у Григория и не видела таких бешеных глаз.

— Тебя тоже могут убить!

— Меня, единственного, не убьют. Из меня сделают пугало. Ты забыла? Будимиров считает меня своим другом и потребует, чтобы я служил ему. Марта, принеси, пожалуйста, воды!

— Папу спаси, привези сюда папу, умоляю тебя!

Григорий выскочил из дома.

Эти часы, что они, припав друг к другу, сидели на одеялах, расстеленных Мартой, и ждали Григория, растянулись на жизнь. Няня держала обе руки на Сашином беспокойном животе.

— Не думай, доченька, о плохом, — просила она.

— Почему мы уехали из театра? Куда побежал Гиша? Что они кричали? — громко спрашивал Любим всех по очереди. — Почему тебе плохо, мама? Почему ты, папа, молчишь? Почему мы не едем к деду? А скоро будем обедать? Почему Гиша такой сердитый?

— Ты лучше почитай нам стихи! — не выдержала Магдалина.

Любим откинул голову, прижал руки к сердцу, как делал это Игнат на сцене, и сказал громко: «Быть или не быть? Вот в чём вопрос».

Саша вздрогнула.

— Господи! Что же это?! За что же это? Деду сказать, чтобы вымолил у Господа…

Няня подхватила Любима, прижала к себе, запела:

Птичка под моим окошком

Гнёздышко для деток вьёт…

Марта пошатывалась, как пьяная, никак не могла унять дрожь, но стирала со стен пыль, поила всех по очереди из большого блестящего ковша. Принесла еду. Есть никто не мог.

— Ой, няня, я рожаю!

— Господи! — воскликнули все трое.

— Рано же ещё, Сашенька?! — испугался Игнат.

— Бог не спрашивает нас, когда пускать в мир человека! — торжественно сказала Тася. — Марта, есть у тебя простыни? Со словами «сейчас, принесу!» та кинулась из дома, через две минуты вернулась с ними и горячей водой. Тася погладила Сашу по голове. — Рожай с Богом, доченька!

Саша не кричала и не хваталась за живот, тужилась и дышала, как приказывала ей няня. Марта обтирала пот на её лице, меняла простыни.

Игната, как и Марту, била дрожь. Он с Любимом на руках пошёл в другую комнату.

Когда Григорий вернулся, Саша уже родила. Послед и кровь убрали. Няня в подоле держала младенца. Марта мыла пол. Но, едва Григорий вошёл, уставилась на него расширенными от ужаса глазами.

Увидев лицо брата, Магдалина поняла: графа больше нет. И матери у Саши больше нет.

Солнце внезапно впало в комнату и осветило кричащее лицо, обрамлённое влажными волосами. Саша села. Ни звука не произнесла, а все кинулись к ней. И остановились.

Эти глаза…

Григорий взял на руки младенца, долго пристально вглядывался в него, осторожно положил Саше в колени, приказал:

— Обними его крепко! И слушай внимательно. Твой отец говорил: душа ушедшего входит в родившегося. В этом мальчике душа твоего отца. И внешне он похож. — Никогда граф не говорил таких слов. И никогда Григорий не был так напорист и властен. — Граф — в нём, запомни это, — строго повторил он. — Ты рожала, когда Бог отпускал душу графа жить дальше.

Марта сидела на мокром полу, смотрела на Григория мёртвыми глазами. Игнат, крепко прижимая Любима к себе, стоял с закрытыми глазами у двери.

— И маму тоже?

— Они были рядом, — тихо ответил Григорий. — Всех в доме, не разбирая. Медсестру графини, Веронику. Девушку, что пригласил граф возиться с детьми, приняли за тебя. О.Петра… тоже застрелили. И говорившего с ним приняли за Адриана. Пытались поджечь театр. Не получилось. Ворвались на фабрику, собрали всех во дворе, приказали работать на великого Будимирова. За нарушение дисциплины расстрел.

Саша, не отрываясь, смотрела в лицо сына. Григорий простынёй укрыл мальчика и Сашины руки.

В эту минуту Марта потеряла сознание. К груди прижимала мокрую тряпку. Григорий и Игнат положили её на матрас, ею принесённый для Любима. Пытались привести в чувство, она не подавала признаков жизни. Григорий стал делать искусственное дыхание. Наконец она приоткрыла глаза и снова закрыла.

— Вот тебе ковш с водой и полотенце, — сказал Григорий Любиму, — смачивай ей губы и дай напиться, когда откроет глаза. — И жёстко остальным: — Сейчас подключу воду и поеду за необходимыми вещами. Ваша задача: терпеливо ждать меня, я знаю, как это трудно.

— Я помогу! — Магдалина тяжело, как старуха, поднялась.

— Из дома никому не выходить. Бережёного Бог бережёт.

— Но они могут ворваться и сюда, — сказала Магдалина.

— Не могут. Будимиров запретил им селиться в этом селе: его родина должна быть неприкосновенна. Игнат, пожалуйста, помоги женщинам. Марта должна быть здесь, с вами! Помогите ей! — сурово сказал Григорий.

— Подобное уже было… — Игнат беспомощно привалился к косяку двери. — Только тогда убийцей выступил мой родной отец. Он убивал людей, да ещё и издевался над ними. Убил мать. Я навсегда ушёл из дома. Как и Будимиров, я ненавидел графов. А здесь граф… стал мне отцом. Как же теперь жить без него?!

— Пожалуйста, брат, возьми себя в руки, сейчас надо помочь Саше и детям, — Григорий кладёт руку на его плечо.

Но Игнат в столбняке, только жалко кривится.

— Папа, тебе страшно? — Любим подходит к отцу, гладит ногу. — Я же с тобой! Я защищу тебя. — Идёт к матери, склоняется над младенцем. — Мама, это мой брат, да? Видишь, папа, нас теперь двое, и мы защитим тебя от твоего отца.

— Он всем нам отец, но надо жить, — мягко говорит Григорий. — И другим тоном: — Будимиров велел им слушаться меня с первого слова. Мой первый приказ им: никакого насилия и самоуправства, за убийства или оскорбление любого расстрел. — Добавил горько: — Если бы я успел… так неожиданно…

— Ты не спас бы отца… — сказал Игнат.

— Я пошёл! — Григорий взялся за ручку двери.

— Гриша, я с тобой! — сказала Тася. — О.Петра в дом перенесём. Обмоем наших, подготовим к похоронам, как положено. И возьмём, что сможем, сюда. Прав, доченька, Гриша, жить надо: тебе сыновей поднимать! Поплакала бы ты, доченька. Идём, Гриш. Дел у нас с тобой много. Магдуша, на тебя оставляю всех!

Саша сухими глазами неотрывно смотрела на ребёнка и никак не отреагировала на нянины слова.

Марта, казалось, снова потеряла сознание. Магдалина взяла её руку, стала считать пульс. Сердце билось еле-еле.

— Помоги, Игнат, растереть руки и ноги. И давай отнесём её в другую комнату, ей нужно заспать известие.

Лишь к ночи устроили жильё и поели.

Игнат совсем пришёл в себя. Хлопотал больше всех: устанавливал мебель, кормил всех, вместе с няней купал новорождённого. А когда тот уснул, сказал:

— Назовём сына именем твоего отца?

Саша словно не услышала.

Игнат уложил её, сел рядом и стал рассказывать сказки: одну за другой, без перерыва.

Саша не слушала. И вдруг зашептала:

— Именем папы назвать нельзя, его убьют. Он — Джулиан. Ты сам ввёл двух братьев в нашу жизнь и сделал их защитниками людей. Они всегда будут вместе и будут бороться с Будимировым. Вот увидишь, они спасут всех! А ты как папа. Папа нам, взрослым, любил рассказывать сказки! — Она заплакала.

— Слава Богу! — сказал Григорий.

— Слава Богу! — эхом откликнулся Игнат и, забыв об оборванной сказке, со свежим воодушевлением начал новую.

Уже спал, раскинувшись в своей кроватке, Любим. Уже спала в своей комнате на своей кровати Тася. И Саша уже спала, а Игнат всё рассказывал сказки.

И Магдалина заплакала.

Плакала навзрыд. Её никто не успокаивал. Григорий сидел, повиснув на стуле, без сил. Голос Игната бередил Магдалину, мучил, словно пытали её. И, только когда он замолчал, она встала, потянула брата.

— Пойдём, пожалуйста, накормим Марту, поможем ей добраться до дома. И самим хорошо бы хоть немного поспать.

Григорий с трудом поднялся.

Только через час они смогли пойти к себе.

Шли медленно, как тяжело больные.

Звёзды. Луна. И тишина. Ни голоса, ни скрипа калитки, ни шороха шагов. Не сговариваясь, свернули к храму.

Григорий прижался к его стене. Тоскливо смотрел в небо.

— Был о. Пётр. Был граф. И можно было жить. Как жить теперь?

— Они убьют Адрюшу, как только он появится здесь.

— Не появится. Я говорил с ним по телефону. Он лучше нас с тобой знает, что происходит. Давно знал, оказывается, и предупреждал отца, умолял вместе со всей семьёй уехать, нашёл безопасное жильё. Тот отказался. По словам Адриана, был готов к смерти. Оставил мне письмо. Адриан сказал, где найти. Тебе запретил уезжать из села.

— Что в письме?

— Последняя просьба: спасти Сашу и Игната с детьми, беречь тебя. В письме — деньги, всё, что у него есть. Но Адриан говорит: деньги скоро изменятся, эти надо срочно истратить. Обустроим на них жильё Игната и Саши.

— Зачем? Можно же перевезти из дома графа мебель, книги!

Григорий осторожно погладил стену храма.

— Я поеду к Адрюше, — говорит она.

— Ты его не найдёшь. Похоже, он организует сопротивление Будимирову. Тебя просил ждать от него вестей. Здесь я могу оберечь тебя. Но как мне жить, не знаю. Я не друг Будимирову. Он разрывал кошек и птиц на части. Он убил нашего Дрёма.

— Откуда ты знаешь?

— Нашёл тело Дрёма. Будимиров задушил его.

— Почему ты не сказал раньше?

— Зачем? — Брат тоскливо смотрит мимо неё. — Как бы ты жила с этим? Надеялся: никогда не увижу его. Знал, он кому-то другому портит жизнь, но, грешен, радовался: не нам. А вышло… Впереди убийства и разруха. Боялся его, когда он был мальчишкой. А сейчас… Даже со мной подл: сделал главным и тут же подсадил ко мне надсмотрщиков — следить.

— Так ты при этих надсмотрщиках говори, что надо!

— Я не умею врать и хитрить.

— Но ты хочешь, чтобы мы все выжили. Уберут тебя, уберут и нас. Ты, Гиша, прекрасный актёр. Хочешь, чтобы мы все жили, играй. Жизнь, оказывается, театр. Никто не должен знать, братик, что мы с тобой плачем или боимся. Мы с тобой начинаем большую работу. Теперь в школу пусть сносят малышей, найдём людей, которые станут возиться с ними. Окончу университет, стану учить детей, как граф. Помню все его уроки. Мы с тобой остались жить, чтобы сохранить их, чтобы помочь выжить всем, кого любили граф и о. Пётр. Будем ставить спектакли…

— Кто разрешит?! И как теперь жить без о. Петра? Как я понял, верить в Бога мы не имеем права. В храм они ходить запретили. И на фабрике замучают людей, а платить им не будут.

— Прекрати истерику. Бога они запретить не могут. Твоя вера — в тебе. Спектакли не обязательно ставить в театре. Не станут же твои надсмотрщики приходить на каждый мой урок. Буду приглашать родителей вроде как на собрания. Мы с тобой оставлены здесь Богом, братик, чтобы люди выжили и сохранили традиции графа и о. Петра, так ведь? Они оба — здесь, с нами, ты ведь чувствуешь это? Но мы должны быть очень осторожны. Случится что-нибудь с нами, Будимиров пришлёт своих убийц, и людям станет совсем плохо, — убеждала она брата. — Одного боюсь: они могут убить Сашу и детей, если кто-то донесёт!

Григорий словно проснулся.

— Не успеют! Своей волей завтра на рассвете выставлю бандитов из наших сёл под предлогом, что родина Будимирова священна: здесь он жил и учился в школе. Наблюдателей нейтрализую. Отберу у них оружие, пригрожу: за любой самовольный поступок их расстреляет сам Будимиров. Сашу не выдадут, она всегда помогала кому могла. Ты права, мы спасём… — Он заплакал. Всхлипывал, как ребёнок.

Звёзды, луна, золотистые купола на золотистом храме.

— Почему я не убил его в детстве? — тоскливо спросил Григорий.

— Ты не мог убить его, братик. В тебе — Бог. Ты не можешь убить ни человека, ни зверушку. Выплачься сейчас. — И вдруг она засмеялась. — Знаешь, а мне кажется, это я старшая, не ты. Раскис как! Собирай части, Гиша. Граф и о. Пётр видят нас. И Адрюша с нами. Я знала, нам не быть вместе, слишком уж он тоже особенный! Поплачь, братик, здесь, сейчас, при мне, а с завтрашнего утра начнём играть.

Часть третья

И жизнь продолжалась

Глава первая

Ему шесть лет. Мама сидит на лавке. Он пытается залезть к ней на колени, не может, так она к ним пригнулась. Кричит: «Тася». Тася не бежит к нему. Идёт искать её и Любима. В комнатах их нет. В огороде, сарае тоже. Лезет на чердак. Брат сидит точно как мама: пригнувшись головой к коленям. И возле него Тася.

— Что, Джуля? Кушать хочешь? — спрашивает Тася.

— Когда папа придёт домой?

Любим берёт его на колени, начинает качать.

— Хочешь погулять?

— Хочу.

— Тогда спускайся первый.

Они идут рядом, как равные, и Любим не берёт его за руку. Рассказывает сказку про смелого и умного мальчика, который победил великана.

Дома их ждут тётя Магда и дядя Григорий.

Тётя Магда — школьная учительница, для него «Мага». Это он назвал её так, потому что в детстве не мог выговорить «Магда». Дядя Григорий — начальник над двумя сёлами, для него — Гиша. Он — толстый, с круглой лысой головой, с Магиными глазами, всегда грустный и больше молчит.

— Садитесь ужинать! — зовёт Мага.

Джулиан и её спросил:

— Когда папа придёт?

— Папа далеко уехал, — говорит Мага. — Но это не значит, что нужно объявлять голодовку. Ну-ка покажи, как ты уплетаешь за обе щёки картошку!

В тот вечер не мама с папой — Мага читала ему сказки, подряд целых три, а потом сама помыла его и уложила, потому что Тася, как и мама, заболела. И каждый день стала приходить укладывать их с Любимом спать.

Однажды никак не мог он уснуть, пошлёпал к двери, хотел открыть её, услышал мамин голос:

— Не могу без него.

— У тебя дети. Его не вернёшь, а их надо вырастить.

— Доченька, сыны-то его, их поднять надо! — вторит Тася.

Но маму словно заморозили, как мальчика в сказке. А Тася, обычно улыбчивая и спокойная, теперь часто плачет. Прижмёт его крепко к себе и, глотая слёзы, начнёт нараспев рассказывать:

— У короля было три дочери… — Или: — Жили-были два брата, они спасали тех, кого обижал злой Властитель.

Стучит ему в ухо Тасино сердце. Он пытается вывернуться — почему нельзя рассказывать как всегда, нормальным голосом. Так и попадают в него Тасины рассказы вместе с торопливым стуком и плачем.

Тася умерла внезапно — сердце остановилось. Спешило, бежало, вот и остановилось. Он всё прикладывал ухо к её груди: вдруг застучит снова?

— Няня, вернись! — звал Любим. — Няня!

— Она — Тася!

— Няня, няня! — не слышал брата Любим.

— Мама, почему «няня»?

— Тише, Любим, нельзя, не произноси это слово!

Хотя ему было уже десять лет, он никак не мог понять: стучало, стучало и перестало.

Прошло много времени, прежде чем мама немного разморозилась: он уже в пятом классе учился. Как-то спросила, что на уроках проходят, с кем он дружит, о чём думает. Прижала к себе, как прижимала Тася, и шёпотом стала рассказывать о жизни до Великого Возрождения: в каждом доме было электричество, у кого-то и телефоны, дома всем ремонтировали. Таких врачей, такого хирурга и в городе не найдёшь! Сейчас в больнице сидят две медсестры, умеющие перевязывать раны, и всего один бестолковый врач, присланный откуда-то, а прежних врачей, инженеров и учителей заставляют работать в поле.

Он не захотел слушать, как у мамы бежит сердце. Вырвался.

— А нам говорят, графья плохие! — сказал обиженно.

Мама кивнула: конечно, не особенно справедливо, что у графа — вся земля большой области, а у трудолюбца (тогда его называли «землепашец») совсем нет, вынужден арендовать у графа. Но только почему-то из маминого рассказа не возникло ощущения несправедливости, граф получился вовсе не страшный, а добрый и любимый людьми, рачительный хозяин.

В тот же вечер мама и Мага устроили день рождения деда, маминого отца. Общественных праздников в их доме не отмечают. Только дни рождения. Сразу окна закрывают. И Мага выступает! Мама слушает тётку, опустив голову, как и дядька. Лишь иногда тот или другой смахнёт слезу.

С ним происходят странные вещи, когда Мага «выступает»: он сразу оказывается в солнечной люльке. Многое уже знает — из Шекспира, Пушкина, любит повторять следом за Магой. Стихи звенят и растревоживают в нём собственные строчки, а те словно на небо попадают и там вспыхивают, как молнии в грозу. Рождаются новые. Их в нём собирается так много, что перекрывается дыхание. Он не выдерживает, спешит выплеснуть их, затяжелевшие светом, из себя. И сразу становится легче: начинает, всхлипывая, дышать.

— Спасибо, — говорит Мага.

— Спасибо, — вторят ей мама и Гиша. А Любим краснеет и раздувается от гордости, будто сам сочинил их.

А он почему-то бежит из дома и начинает носиться вокруг, как их коза. Только козу верёвка не пускает бежать далеко, а он носится и визжит. Потом возвращается, садится на своё место и смирно ждёт, что ещё прочитает Мага, о чём начнут говорить.

Маленького его Мага всегда брала на колени, а Любима обнимала. Когда они с братом выросли, брать на колени перестала, но смотрит на них так, точно обнимает.

В тот вечер Григорий поставил перед мамой стакан с наливкой. И мама выпила весь. Неожиданно выпрямилась, распахнула молодые глаза и тихо спросила: «А помнишь?» С этого «а помнишь» начались чудеса. Теперь все трое наперегонки спрашивали друг друга: «в каком же году это было», «почему ты мне тогда не сказала», «неужели я так и выразилась», «и это я играла»? Как мячики, заскакали по комнате незнакомые слова: «фабула», «кульминация», «соната», «карнавал», «фейерверк». Мама раскраснелась, неловко, будто стесняясь, улыбалась. И он увидел ярко освещённую библиотеку, книги от пола до потолка, несущихся по степи коней с весёлыми мордами, а на конях — мама, тётка и дядька. А вот все они, а ещё дед и отец, на сцене, выступают перед зрителями. Увидел: много людей схватились за руки и несутся по кругу в шальном танце. Незнакомая жизнь вершилась в их комнате. И ткалась атмосфера оранжевая, тёплая, словно все, кто жили тогда, только и делали, что радовались и преподносили друг другу подарки.

Им в школе твердят, что только сейчас справедливая жизнь: абсолютно всё принадлежит самим трудолюбцам.

Его дядька такой же трудолюбец, как и все, но целый день сидит в большом зале графского дома. Он самый главный, это он раздаёт распоряжения: кому полоть, кому косить, кому окучивать картошку, кому строить сараи.

Он очень любит собрания — мол, надо жить коллективом! Сначала долго ждёт тишины, потом каждому старается заглянуть в глаза. На собраниях может высказаться каждый, даже ребёнка надо слушать, не перебивая, потому что «все трудолюбцы равны, все — любимые дети Будимирова, а для Будимирова главное — уважение к личности», как написано на плакатах. Но почему-то выступать никто не хочет, и приходится делать это дядьке. Начинает он говорить так, словно никогда в школе не учился: спотыкается тихим голосом, тянет и повторяет слова, и слова странные — «значит вот», «тэк сказать», «туды-сюды», «вся эта канитель». А когда переходит к рассказу о Будимирове, чуть не кричит: это Будимиров поднял народ за землю, обещал раздать поровну, но перешагнул через переходный период — соединил трудолюбцев общим землепользованием. Сразу государство поднялось на высшую ступень развития и вот уже много лет идёт в авангарде сильных стран мира. Что касается нищеты, что ж, сначала нужно перетерпеть переходный период, который почему-то затянулся. Эту фразу дядька произносит шёпотом. И тут же снова громко: «Правда, если идеалы — высокие, душа — богатая, а тело подчинено духу, вовсе не тяжело переносить трудности». И то, что пришлось пожертвовать людьми, — тут дядька чуть не на каждом собрании зачитывает имена погибших в революцию и войну, в том числе называет и отца Джулиана, — трагическая необходимость! — Каждый раз просит почтить память. При этом всегда плачет, и мокрые дорожки долго блестят на его щеках. — Воспитывать себя на примерах пожертвовавших собой ради счастья людей, — дело каждого, — повторяет ежедневно. А дальше снова чуть не кричит: — И, если придёт час испытаний, дело каждого — отдать жизнь за идеалы! Будимиров первый живёт для счастья людей! Будимиров — национальный герой, а родина его здесь!» — торопливо заканчивает этой фразой известную до вздоха речь.

Людей дядька не донимает, никого не наказывает — ходишь на собрания, слушаешь его раз в день и хватит с тебя общественных дел.

Стены в графском зале голые, потрескавшиеся, грязные. Говорят, книги, скульптуры и картины графа растащили в революцию и попрятали. У них тоже есть на чердаке, заваленная тряпьём, одна картина, с подписью А. Гурская. На тёмном, почти чёрном фоне — чем-то неуловимо знакомое лицо. Цветом волос и густыми косами девушка похожа на Степь, его одноклассницу. Когда никого дома нет, Джулиан вытаскивает картину и разглядывает. Как-то застал его за этим занятием дядька. Долго держал портрет в руках, долго смотрел. И вдруг сказал:

— Ну, зачем мама прячет это? Неси, сынок, молоток и большой гвоздь. — Пристроил портрет над его письменным столом, прошептал: — Любуйся, сынок!

— А кто это? — спросил Джулиан.

Дядька не ответил.

Что Джулиан знает о своей матери?

То, что её сильно любят Гиша и Мага.

Гиша матери в глаза заглядывает — чем помочь? То масла принесёт, то муки. Заходит на «огонёк» вроде поговорить, а сам молчит. И мама молчит. Сидит подперев голову. Что-то знают они вместе такое, о чём можно вот так часами молчать. Не о фейерверках же с библиотекой?!

Любим говорил, мама была весёлая, пока жили дедушки и папа, много смеялась. А когда не стало дедушек, её оттаивал папа. Джулиан и сам помнит: голова к голове до ночи сидят, разговаривают! С тех пор однажды оживилась — во время застолья с наливкой. И снова слова не выжмешь!

Тётка тоже часто приходит к маме. Но, в отличие от дядьки, всё время говорит. Из её рассказов Джулиан узнаёт, кто из ребят что читает, кто какие вопросы задаёт, с кем успела Мага что-то обсудить…

В школе тётка совсем другая. Улыбается так же, как дома, но Шекспира, Пастернака не читает, говорит громко, как дядька в правлении. На её уроках, как и в правлении во время собраний, сидит инспектор и записывает каждое слово.

Два мира: в школе с правлением и дома. Они с братом легко переходят с языка на язык. Мага — их проводник в осторожность: учит двойной жизни.

— То, что здесь, — она касается головы и груди, — нам пятерым. В школе повторяйте за учителем всё, что говорит он, ни слова лишнего, и никаких вопросов.

На маму Мага однажды закричала:

— Подними голову, открой себя детям. Подари детям Игната и отца с дедом, начни говорить!

— Зачем? Чтобы подставить их? Чтобы их тоже…

— Они с детства знают, где и что сказать, — прервала маму тётка. — Пожалуйста, Сашенька, родная… начни жить.

Мама разговор не поддержала.

Чем старше становится Джулиан и чем больше времени проводит в школе, тем тусклее краски вокруг. Он растворяется в какой-то большой лжи, которую ощущает кожей и остывающим нутром. Стихи разбредаются непослушным стадом. Но Мага любит читать их. Лишь она имеет над ним власть: творит вокруг светлое пространство.

В тот вечер, когда тётка замолчала, заговорил вдруг дядька:

Гул затих. Я вышел на подмостки.

Прислонясь к дверному косяку,

Я ловлю в далёком отголоске,

Что случилось на моём веку.

На меня наставлен сумрак ночи

Тысячью биноклей на оси.

Если только можно, Аве Отче,

Чашу эту мимо пронеси.

Я люблю твой замысел упрямый

И играть согласен эту роль:

Но сейчас идёт другая драма,

И на этот раз меня уволь.

Но продуман распорядок действий,

И неотвратим конец пути.

Я один, всё тонет в фарисействе.

Жизнь пройти — не поле перейти.

— Не могу больше. Саша, выйди из депрессии. Мы пока живы! Стань моей женой, и мы оба выздоровеем. Выживем. Ты перестанешь работать на этой идиотской работе! И я приведу, наконец, себя в порядок.

— У тебя есть жена, Гиша, и дети! Как же ты женишься на маме? — вмешался Любим.

— Разведусь.

— Нет, Гиша, нет, родной, прости. Я радоваться жизни не могу. Когда работаю как каторжная, я грех искупаю — что осталась жить.

Дядька пошёл к двери. Мага быстро заговорила:

— Ты не права, Саша. Пока жива, надо жить. — Но больше слов не получилось, и она вышла из дома следом за дядькой.

Любим позвал:

— Пойдём, мама, погуляем или сходим к папе.

Но мать только головой качнула.

Глава вторая

Второй раз Будимиров попал в чёрную дыру, когда ему было далеко за тридцать.

Теперь никому не пришло бы в голову хоть на сантиметр вырваться вперёд него. Теперь сёла и города, реки и поля, и всё живое принадлежало ему и зависело лишь от его воли, во всей стране был установлен строгий порядок, который никто не смел нарушить. Порой случались беды: то взорвалась шахта, то бунтовщики объявились. От него требовались быстрые решения, и ему нравилось это ощущение — на острие бритвы, когда от одного его неверного постановления может возникнуть очаг болезни, и болезнь разрушит так точно устроенное государство! Нравилось и ощущение собственного могущества: он сидит перед громадным экраном и видит, что происходит на центральных площадях или в зале заседаний суда, изучает выражение лиц, слушает речи — решает, кто друг, кто враг?! Главы городов и сёл исправно докладывают, кто посмел не выполнить его приказа, и расправляются с вредителями. Письмо матери нарушило распорядок, выбило из ритма: «Надумала умирать. Напоследок хочу посмотреть на тебя и кое-что открыть тебе».

О матери он забыл. Сбежав из дома, перестал нуждаться в её услугах и вычеркнул мать из памяти. Ей не было места ни на полях сражений, в которых он завоёвывал власть, ни в той, полной сурового труда жизни, которой жил теперь. Получив её письмо, разозлился: нет того, чтобы всё обстоятельно написать, что такое она хочет открыть, к себе вызывает! И, по-видимому, если бы просто проститься позвала, не поехал бы, а тайны он любил. И умел выпытывать у других.

Получил он и вторую записку — от учительницы школы его имени: «Вам, наверное, очень важно проститься с Вашей матерью. Она ждёт Вас, чтобы открыть тайну. А мне хотелось бы поговорить с Вами».

Пришлось бросить дела и лететь.

Как мог он жить в таком захолустье? — удивился, ступив со ступеньки самолёта на жёсткую землю степи. Сухие бесцветные травы и цветы. Уродливое жильё, осевшее от старости, в него нужно входить — согнувшись. А раньше казалось: двери высокие, дом добротный.

— Ну, — сказал он матери, — выкладывай!

В доме сумрачно, и стоит затхлый нежилой запах.

— Дай попить! — попросила мать. Приподнявшись, из тёмных впадин смотрит выцветшими глазами незнакомая старуха.

Будимиров кивнул одному из своих спутников.

Похожие друг на друга, двухметровые силачи, в элегантных спортивных костюмах, не сводили с него глаз. Один из них подошёл к самовару — ни капли воды, к вёдрам на лавке — пусты.

— Нет и не надо, — сказал ему Будимиров и требовательно — матери: — У меня секунды считанные, говори, и мне пора.

Но охранник взял ведро и вышел. А неузнаваемая мать вглядывалась в него из тьмы глазниц.

— Что молчишь?!

— Пусть уйдут твои сторожа, скажу.

— Никак нельзя мне без них, — покачал Будимиров головой. — А если у тебя под кроватью или в подвале — мои враги?

Ещё какое-то время мать, приподнявшись, смотрела на него и откинулась на подушку.

Вошёл охранник с водой, зачерпнул кружку, поднёс ей. А она не шевельнулась. Он постоял перед ней, не зная, что делать, поставил кружку около кровати на пол.

— Чего молчишь? — нетерпеливо повторил Будимиров.

— Иди себе! — сказана мать.

— Смеёшься надо мной? Я специально прилетел, а ты — «иди»?! Говори, что хотела сказать.

В эту минуту вошёл мальчик лет четырнадцати с раздутой холщовой сумкой. Сказал звонко: «Здравствуйте!»

— Что надо? — жёстко спросил Будимиров.

А мальчик весело глядит ему в глаза!

— Учительница прислала бабушке еду, просила покормить, сама зайдёт попозже. — Вынул из сумки котелок и, совсем освоившись, пошёл было к больной.

— Стоять! — свистящим шёпотом осадил его Будимиров.

Мальчик удивлённо повернулся. Совсем не походит этот подросток на тех, кто идёт на демонстрациях мимо трибуны, работает на фабриках и заводах, приветствует его в лагерях и на слётах. Ни страха, ни жажды исполнять приказание. Да он — сам по себе, никак не зависит от него, Будимирова. И вызывает недоумение: как это возможно, почему кто-то живёт по-своему и не боится его?!

— Бабушка — голодная, — стал растолковывать ему подросток. — Я и так опоздал, мы ходили в поход, и не успел принести воды, убрать тут и помыть бабушку Григорий Семёнович будет недоволен, что не накормили вовремя, Магдалина Семёновна расстроится. — Мальчик не понимал. Ничего не понимал.

И он разозлился.

— Она поест, когда я скажу! И еда у нас получше твоей. Видишь три короба на лавке? Ты же выйди за дверь, стань прямо и жди, я тебя вызову.

На лице мальчика появилось недоумение и, наконец, тревога, он поставил котелок на стол и вышел из дома.

Мать села в кровати, спустила тощие жилистые ноги на пол.

— Ребёнка не трогай! — сказала строго, совсем так, как только что он мальчику, и неожиданно этот строгий тон подействовал отрезвляюще: не подчинённый перед ним, не трудолюбка — мать его! Если бы не эта высохшая старуха, и на человека-то уже не похожая, его, Будимирова, не было бы на свете, и ничего не было бы: ни покорных трудолюбцев, ни вот этих, наводящих на всех ужас охранников.

И как же сейчас быть? Старуха упряма. Ей не понравилось его поведение, привыкла молчать, клещами не вытащишь теперь из неё тайну.

Он совсем отвык от нормальных отношений с людьми. Мать равна ему?! Это ощущение — кто-то равен ему! — никак не вяжется с его уже привычным осознанием себя: он над всеми!

— Иди, — сказала мать.

— Покушай, мать. — Будимиров кивнул тому же охраннику, что принёс его матери воду, видно, раньше него сообразившему: мать — это мать.

Охранник вынул из короба каравай окорока, ловко отрезал несколько кусков, положил в чугунок, чугунок поднёс больной, но та даже не взглянула на еду.

Будимиров вышел из дома.

Куда подевался мальчишка? Как посмел уйти?

Григория помянул: мол, недоволен!

И сразу кожей лица вспомнил горячий, стегавший его воздух, когда они с Григорием неслись на графских конях. И впервые за все годы проявилось перед ним лицо графа.

Бойцы Возмездия честно и чётко выполнили свой долг: уничтожили и самих графов, и их жён, и детей, под корень! От их выстрела вместе с отцом, женой и детьми погиб и Гурский, как личный, его, Будимирова, враг.

Всех под корень! Чтобы духу графского не осталось!

Почему же сейчас, ощущая на лице жгущий воздух степи, пожалел: «А зря я его — в расход! Пусть бы подивился самолётам и заводам, любви народной!» Это мальчишеское чувство — похвастаться тем, что у тебя есть. Но для хвастовства нужно, по крайней мере, два участника: тот, кто хвастается, и тот, перед кем хочешь похвастаться. Нужно удивление и восхищение слушателя, иначе хвастовство бессмысленно.

Будимиров пошёл по знакомой тропе в село, в котором жил граф Гурский. Он шёл, и тихо шли с ним вместе все его ночные спутники — риск, кони, Григорий и Дрём.

Когда-то граф насадил между двумя сёлами оливы, акации, кипарисы. Сейчас роща разрослась, превратилась в лес. Лес задерживал ветер и охлаждал лицо.

Услышал сначала едва различимый, потом всё громче звучащий женский голос:

— «Вот вышел сеятель сеять. И, когда он сеял, иное упало при дороге и налетели птицы, и поклевали то. Иное упало на места каменистые, где немного было земли, и скоро взошло, потому что земля была неглубока. Когда же взошло солнце, увяло и, как не имело корня, засохло. Иное упало в терние, и выросло терние, и заглушило его. Иное упало на добрую землю и принесло плод: одно во сто крат, а другое в шестьдесят, иное же в тридцать».

Их было человек десять — женщина и мальчики с девочками. Они шли по тропе сквозь рощу, отгороженные от него деревьями, навстречу ему. Кто же проложил эту тропу, откуда и куда ведёт она, что это за сеятель, почему так неэкономно разбрасывает общественное зерно — на камень, в терние, позволяет клевать его птицам? Пошёл было через рощу к женщине — заставить её замолчать, не говорить загадками, дать указание, о чём надо рассказывать юным трудолюбцам, открыл было рот — окликнуть и не окликнул.

К женщинам он был равнодушен. С самой первой своей сознательной минуты ощущал особое своё назначение: он пришёл в жизнь повелевать, пришёл разрушить старый мир и построить новый по своему плану. И на пути его — в периоды войн, Великого Возрождения, Строительства и непрекращающейся борьбы — мало встречалось женщин. Они не допускались до тех высот, где решались судьбы страны и его народа. А он… он не опускался до «кухонь», где женщины претворяли в жизнь его распоряжения: наводили чистоту, ткали, носили кирпичи, шпалы, рыли траншеи и растили трудолюбцев. А тут уставился, позабыв обо всём на свете.

Тонкая, дотронешься — переломится. Волосы — ниже поясницы, пепельные, пушистые. Полуулыбка. Прячет радость или тайну? Несоразмерно с лицом большие, подтянутые к вискам глаза, из них свечение. Невозмутимое спокойствие ни от кого не зависящего человека. И будто он летит на коне, против ветра, ошпарен, ветром иссечён.

Она шла очень медленно, точно не шла — плыла. И продолжала говорить, не замечая его, будто он — пустое место, о том, что посеянное на камне не имеет корня и гибнет, посеянное в тернии — бесплодно, ибо обольщение богатства заглушает слово, посеянное же на доброй земле означает слышащего слово и разумеющего… приносит плод во сто крат… Она шла, окружённая своими телохранителями — мальчиками и девочками, и говорила непонятные вещи.

Бойцы Возмездия, самые преданные и смелые, готовые голову сложить за него, исполнить любое его желание, бессильны были помочь ему: объяснить смысл того, о чём толкует Детям женщина, заставить её замолчать, не говорить о вечном — душе, мироздании и суетном, сиюминутном — жажде быть первым, жажде власти. Не могли приказать и обратить внимание на него!

Незнакомые чувства обжигают нутро, как спирт.

Под сомнение ставится мир, который в течение стольких лет он создавал: есть люди, не знающие и не желающие знать о нём, они живут не так, как повелевает он, а по своим, не известным и не понятным ему законам. И есть женщина, о существовании которой он до сих пор и не подозревал. Вот что значит женщина: ты горишь в огне, ты сбит ветром с ног, и не ты — над людьми, над городами и сёлами, а она — над городами и сёлами, над всеми людьми и — над тобой!

Плыла земля под ногами, и целая жизнь уместилась в нескольких минутах, когда от него неизвестно куда уходила женщина: и первая по его вине смерть верного существа — Дрёма, и смерть тех, кого он убил, чтобы подняться над всеми, и спровоцированная им война, разлившая реки крови, унёсшая тысячи жизней. Из мертвецов сложен фундамент для нового общества. Впервые, в эту минуту, когда, точно как со змеи, спадала с него задубевшая кожа, недоумённо подумал: неужели это он собственноручно душил Дрёма, стрелял в людей?! А что, если женщина права и в самом деле жажда быть первым, жажда власти — не главное, а главное — вот эти деревья, которые женщина называет природой, вот это состояние пожара в душе?!

Непривычные ощущения и мысли, чуткая оголённая кожа вызвали желание вернуться к матери, покормить её с ложечки, что значило пойти вслед за женщиной с детьми — она ушла в ту сторону, где живёт мать. Но что-то даже сейчас оставалось в нём его, будимировское: псом — за женщиной?! И он не пошёл за ней, пошёл в противоположную сторону, к графскому селу — к Григорию.

Глава третья

Бунт случился в двенадцать лет.

На каждом уроке сидел инспектор. Записывал каждое Магино слово. С ними никогда не говорил. Лишь иногда крякал, словно прокашливался.

То ли возраст, когда невозможно просидеть долго на одном месте, то ли скука урока, от которой сводит челюсти и хочется нестись куда-то и кричать во всю глотку, то ли неожиданная фраза тётки — «Жестокость рано или поздно будет наказана», то ли резкий голос инспектора «Что ты себе позволяешь?», а может, и всё вместе, только Джулиан вскочил и закричал: «Это почему вы нашей учительнице замечание делаете?!»

Тётка побелела, подбежала к нему, усадила. Глядя на него умоляющими глазами, еле выговорила: «Как ты посмел такое сказать?» Он снова вскинулся было, она чуть сжала его плечо.

Со следующего урока Джулиан сбежал.

После уроков Мага пришла к ним. Была очень бледна.

— Мальчик мой, что же ты наделал? Я же тебе объясняла, мы с тобой — артисты, должны жить двойной жизнью.

— Я не хочу больше терпеть! Почему он командует? Почему мы должны мучиться на уроках? — кричал Джулиан. — Почему не можешь говорить в школе то, что говоришь дома или когда мы гуляем? Почему мама всё молчит? У многих умирают родители и мужья! Я больше так жить не хочу! Не хочу такой игры. У меня всё внутри сохнет.

И тут Мага рассердилась.

— Если бы ты был дурак, я поняла бы. Инспектор имеет полномочия отправить тебя в Центр. Ты этого хочешь?

— Что это значит?

— Это значит — разлука и вероятность того, что мы с тобой больше не увидимся, — тихо ответила она.

— Но кто-то должен был защитить тебя! — в тон ей, так же тихо, сказал Джулиан.

— Только не ты. И до твоей выходки мне ничего не грозило. А теперь он так это не оставит.

Никогда не видел тётку такой испуганной. И не за себя она боится, за него.

Хорошо, мамы и Любима нет дома.

Мага прижала его к себе, зашептала:

— Слушай, мой родной мальчик, внимательно. Ты не просто ты. Ты — наша надежда, в себе несёшь весь наш прошлый мир. Не сейчас, позже поймёшь почему. Пожалуйста, побереги себя. Да, мы не можем на уроках говорить о наших с тобой мыслях и чувствах, о жестокости правителей, но после уроков говорим же! Я думала, ты чувствуешь меня. Пожалуйста, будь осторожен, ты можешь нас всех погубить! И себя.

На другой день инспектор встретил его словами:

— После уроков явишься в правление.

Страха не возникло и тогда, когда он оказался в комнате инспекторов с большим столом, на котором чернели телефоны.

Допрос начал Жук — тот, что сидит на собраниях дядьки:

— Отвечай, как посмел нахамить представителю власти?

Не успел ответить, вошёл дядька.

— Что здесь происходит? — спросил грозно.

— Я вынужден отправить Клепика в Центр. Он недопустимым образом говорил с инспектором, — ответил Жук.

— Сколько нарушений совершено учеником? — Инспектора переглянулись. — Отставить! — рявкнул дядька. Никогда не видел Джулиан его таким, никогда не слышал такого тона. — Сам разберусь с Клепиком. А вам запрещаю без моего разрешения наказывать кого бы то ни было! Вы, кажется, забыли: я Единственный Друг Будимирова. Не позволю бесчинствовать на его родине! Достаточно того, что портите мне нервы своим присутствием. Чтобы этого больше не повторилось! Доведёте меня: вызову Будимирова! Он приедет и загонит вас туда, куда вы попасть не хотите!

— Но… — заикнулся было Жук.

— Никаких «но»! — гаркнул Григорий. — А ты, молодой человек, отправляйся в мой кабинет. Я сам накажу тебя.

Что-то происходит, чего Джулиан явно не понимает. Оставшись с дядькой вдвоём, жалобно спросил:

— Почему вы оба так сорвались? Чего так испугались? В какой центр они хотят отправить меня?

Дядька сделал то же, что Мага: прижал к себе его голову, зашептал в ухо:

— Мальчик мой родной, ты — наша надежда. Пожалуйста, будь осторожен. Никогда не говори ничего лишнего. Никогда ни за кого не заступайся, твой час придёт, поможешь всем. Прошу тебя! Ты ведь не хочешь погубить маму и брата?

— Почему вы так испугались? Что вы с Магой от меня скрываете? — обиженно повторил Джулиан.

Но Григорий стал кричать:

— Чтобы этого больше не повторялось, слышишь меня?! — Он жалко смотрел на Джулиана. И Джулиан громко сказал:

— Больше этого не повторится.

В тот день он вырос из детства.

Вечерами буквально накидывался на тётку: «Говори, что я должен знать», «Давай книги, которые я должен прочитать, чтобы хоть что-то понять».

Несколько раз пытался растормошить мать — чтобы рассказала о себе. Но она приходила такая подавленная, что, встретив её мученический взгляд, сбегал к себе в комнату.

И почему-то часто стал вспоминать Тасю. Прошло два года с её смерти, а ему не хватало её ласковых рук, голоса нараспев, историй, что рассказывала она. Читая книги, принесённые тёткой, он с удивлением узнавал в них нянины истории.

— Как это может быть? — спросил как-то у матери. — Откуда Тася знала содержание книг? Разве она грамотная?

— Её учил мой папа! — сказала мама гордо. — А вот откуда знала Шекспира, ума не приложу. — И поспешила уйти к себе. Он пошёл следом.

— Мама, зачем она умерла? Она столько мне всего рассказывала!

— Я постараюсь, мальчик… я буду рассказывать…

Двенадцать лет — перелом жизни.

Он увидел Степаниду.

После уроков на берегу реки устраивались импровизированные спектакли.

До того дня Степь была маленькая девочка. В тот день Мага сказала: «Теперь ты прочитай этот монолог!» Начала Степь вроде обычным голосом, но неожиданно засмеялась, тряхнула головой, заговорила низким: «Смотрю на тебя и удивляюсь: ты всё спешишь и спешишь. А ты остановись и взгляни вокруг. Вот истина и моё «я»: эта вода, трава, это небо — высоко. Услышь: песня вдалеке, незнакомая музыка, люди говорят».

Немо смотрел на Степаниду. Ребята захлопали. А тётка сказала: «Ну что ж, начинай свою жизнь. Ты можешь стать большой актрисой, девочка. И я обещаю тебе: сделаю всё возможное, чтобы это случилось».

Он увидел её. И теперь сидеть за одной партой стало трудно: что там говорят учителя, какие задачи…

В двенадцать лет произошло ещё одно событие в его жизни.

Храм стоит чуть в стороне от дороги к школе. В него ходить нельзя, потому что Будимиров считает религию вредной для народа, и вокруг храма поднялся чертополох. Лишь одна тропа тянется к нему от его села. Интересно, кто ослушался строгого запрета? В двенадцать лет, замирая от страха, ступил на эту, хорошо утоптанную тропу. Летнее солнце, а он дрожит. Мама часто Бога поминает, к месту и не к месту, то с отчаянием, то благодарностью. Её Бог в храме живёт? Перед дверью забуксовал, готовый бежать, не оглядываясь, прочь. Всё-таки на негнущихся ногах вошёл. Сначала лишь птичий гвалт. Не сразу стал видеть. Тьма птиц. К стенам прилипли сонные летучие мыши. Сверху свет. Он обливает пляшущую пыль, и кресты, и одежды, и лица с золотыми нимбами над ними. Эти женщины и мужчины не похожи на односельчан, невозможно представить себе, что они могут копать землю или вырывать сорняки. А вот на кресте распят человек. Он мучается.

— Это и есть мамин Бог? — спросил вслух Джулиан.

Ему кажется, кто-то ещё есть в церкви, и он сейчас ответит.

— За что с Богом так жестоко поступили? — спрашивает этого невидимого Джулиан.

Ответа нет.

И маму не расспросишь, она таится от него. Может, нельзя — об этом?!

— Ты Бог? — спросил он распятого человека.

Плеснуло тёплым светом в лицо.

Показалось?

Этот тёплый свет зазвенел и распахнул какие-то, до сих пор закрытые створки внутри. К Джулиану склоняются лица с золотыми обручами над головами. «Сынок» — шуршит, шепчет, звучит. И потоком, сами собой, без всякого усилия с его стороны вырываются из него строчки. Не беспомощным разбредающимся стадом, как обычно, а в строгой рамке рифмы и ритма.

Тётка, услышав их вечером, сказала:

— Даже не знаю, что поправить здесь. Это уже стихи.

С тех пор в любую горькую минуту, стоит закрыть глаза, он ощущает поток тёплого света, промывающий его, слышит шуршащее слово «сынок».

Глава четвёртая

Григорий сильно изменился. Расползся вширь. Может, поэтому выглядел много старше Будимирова.

— Бур?! — Он вышел из-за стола и, тяжело переваливаясь с ноги на ногу, поспешил навстречу.

Был бы Будимиров в своём обычном состоянии, не сносить Григорию головы, но в тот час он не услышал своего детского имени, не увидел напряжённости в лице, увидел улыбку и безыскусную радость Григория. И выслал охранников. И позволил Григорию забросать себя вопросами: какой смысл был в войнах, унёсших миллионы жизней, почему на уроках сидят надсмотрщики, почему выброшены из программы лучшие произведения и нельзя верить в Бога, почему не работает железная дорога, нет электричества и с каждым годом жизнь становится хуже? Будимирову казалось, не Григорий, эта женщина задаёт вопросы, за которые любому полагался бы расстрел, а ей можно. И он, глядя в знакомые до каждой крапинки глаза, спросил о женщине:

— Тут ходит… с распущенными волосами… кто?

Григорий переменился в лице, взгляд уплыл в сторону.

— Играть с ней не позволю! — сказал резко.

— Твоя жена?!

Будимиров замер: что сейчас произойдёт, если это окажется так? И вдруг, совершенно неожиданно для себя, откуда только возникла эта способность, встал на место Григория и понял: а ведь Григорий наверняка знает, что он убил Дрёма. И лишь сейчас за Григория ощутил, каким горем для того явился расстрел о. Петра и графа и как трудно ему здесь сидеть: это же дом графа, тот самый зал, в котором они оба выросли! И услышал голос: «Сынок, дружи с Адрюшей. Вырастете вместе, станете помогать друг другу!», «Сынок, почему ты бросил школу?»

— А ведь не Дрёма, ты меня хотел убить в тот день, Дрём просто под руку подвернулся, да?

Голос Григория не уводит из зала графа, звучит одновременно с его словами: «Сынок, тебе надо учиться, ты способный».

— Почему ты убил графа? Он был таким добрым!

— Ты меня не боишься? — с удивлением Будимиров прислушивается к себе: где гнев его? Странное чувство потери… щемит сердце…

— Убей меня, Бур! Ты убил тех, кого я любил. Ты разрушил жизнь тех, кого я люблю. Я устал от роли, которую ты мне навязал. Больше не могу так жить. Мне стыдно…

— Чего ты боишься? Ты мой единственный друг. Несмотря на то, что ты нагородил тут, ни один волос не упадёт с твоей головы. Только скажи, кто эта женщина!

— Сестра моя, — цедит Григорий. И резко: — Её не тронь!

Будимиров облегчённо вздохнул.

— Что ты так испугался? Ни за себя, ни за неё не бойся. Вы оба — под моей защитой. Она в твоём доме живёт? — спросил, подавляя лихорадку. — Идём скорее.

— Я не могу бросить правление!

— Можешь. Идём, — нетерпеливо Будимиров шагнул к двери. — Посади вместо себя кого-нибудь!

— Играть с ней не позволю! Ты не пощадил даже святынь.

— Я возьму её замуж. Сегодня. Сейчас.

И вдруг Григорий захохотал. Захлёбываясь, как ребёнок.

— Ты что? — опешил Будимиров. — Я сделаю её счастливой!

Григорий отсмеялся, пошёл к двери.

— Идём, раз требуешь.

— Нет, постой! — остановил его Будимиров.

Граф словно скребком провёл внутри — словно в мальчишку превратил его: начало жизни! Именно граф дарит ему Магдалину. И ничто больше не нужно и не интересно.

— Ты что хохотал? Ну?!

— Сам поймёшь, — сухо ответил Григорий и пошёл к выходу.

— Да что же ты в игры со мной играешь, смеешься, что ли, надо мною, ну?! — вырвался из него он обычный. Взялся обеими руками за полы Григорьевой куртки, потянул.

— Не над тобой, над ситуацией! — Григорий сбросил его руки с себя. — Магдалина — не вещь, её нельзя взять.

«Сынок, давай поговорим. Чем я могу помочь тебе?»

И снова он за Григория ощутил его муку. Сказал поспешно:

— Не возьму. Женюсь. — И тихо добавил, как бы самому себе удивляясь: — У меня, Гиша, никогда не было женщины. В первый раз увидел.

Странное чувство испытал он, назвав Григория «Гиша» — так когда-то, в своём детстве, Магдалина звала брата. И, лишь произнеся это «Гиша», Будимиров простил Григорию ту победу, он не мог проиграть скачки — его вела к победе Магдалина и ему кричала: «Я здесь, Гиша!» Теперь она будет вести к победе его, Будимирова, и ему кричать: «Я — здесь!»

Умиротворённый, с тихой душой, шёл Будимиров за Григорием. Магдалина родит ему сына. И будет всегда рядом. Он пришлёт сюда строительные бригады — произвести ремонт в домах, как делал когда-то граф, взамен развалившихся построит добротные, восстановит электричество, уберёт из сёл наблюдателей — пусть Григорий хозяйничает сам, восстановит во всей красе дом графа, вернёт сюда картины и скульптуры! Ведь это его Родина! И когда-нибудь станет его музеем! Случается такое и при жизни. И свой дом он превратит в музей. И Магдалинин! От её дома до города проложит дорогу. И, когда Магдалина захочет, сможет на машине приезжать сюда погостить. Или прилетать на самолёте.

Пахло сухими цветами, и впервые в жизни Будимиров ощущал запахи их, и запах земли, и эти запахи кружили ему голову и мягким теплом обнимали сердце.

Дом у Григория, как и у всех в селе, был неухоженный, с покосившейся крышей, сараи на подворье рассыпались, и печь, на которой стояло два чугунка, дымила.

— Чем же я всех накормлю?! — Неясно, кого спросила жена Григория, мужа или гостей. Видно, догадалась, что за гости пожаловали, потому что на её лице застыл испуг.

Будимиров и не мигнул даже, а охранники достали из коробов продукты: окорок, рыбу, запечённое мясо, бутыли с вином.

Из-за стола поднялись навстречу гостям дети-погодки, мальчик и девочка. Оба, как две капли воды, похожи друг на друга и на мать: на рыхлых, круглых лицах — испуганные глаза совят.

Нетерпеливо Будимиров поглядывал на дверь.

Бутыли раскупорены, закуски нарезаны. Но на сбитых досках стола, хотя и чисто выскобленных, всё это богатство кажется бутафорией.

Будимиров не слышит напряжённой тишины, повисшей в комнате. Кажется, и дети, и хозяйка дышать боятся. Не видит и тоски в глазах Григория, собачьей, безысходной тоски. Магдалина вошла, когда тишина сгустилась, как масло.

Глава пятая

— У нас гости! — сказала приветливо. — Вот уж не думала, — она лишь на мгновение замешкалась, решая, как ей называть его, и легко остановилась на безопасном «вы», — что вы к нам зайдёте.

— Ты раньше звала меня на «ты», — хрипло сказал он.

Магдалина улыбнулась.

— Я была мала и глупа.

Плыла комната, плыли Григорий с женой и детьми, плыл он сам, в мягкой качке волны, не понимая, что с ним, почему так слабы ноги и руки, почему так колотится сердце.

— Меня ведь учили, — улыбаясь, говорила Магдалина, — к людям старше себя нужно обращаться на «вы». Садитесь, пожалуйста, — пригласила она охранников. — Вашего начальника никто не обидит в нашем доме!

— Они мешают тебе? Прогнать? — спросил Будимиров.

— Нет, что вы?! Они, наверное, тоже проголодались. Пусть отужинают с нами. Тем более, вижу, не мы вас, а вы нас угощаете! И потом… в нашем быте гости — большой праздник и почёт.

Он с утра ничего не ел, и давно прошёл час привычного обеда, но не чувство голода испытывал при виде вкусной еды, а одну лишь жажду — разговаривать с Магдалиной. И придумал вопрос, который заставит её говорить:

— По твоей речи можно судить о том, что ты получила хорошее образование! Где ты училась?

— Здесь. Заочно. Окончила педагогический институт. Надо сказать, еле поступила, — она усмехнулась. — Не понравилось что-то в моих работах. Гиша даже подумывал побеспокоить вас, чтобы вы помогли, да в последний момент устроилось всё как надо.

— Я помог бы.

— Спасибо. Как видите, не понадобилось. Учительницей я работаю, — сказала. — Из трёх сёл ходят в нашу школу ребята. Правда, здание вот-вот рухнет.

— Я прикажу произвести ремонт! — воскликнул он. — Или построю новое! — И тут же засмеялся легко, над собой. Зачем это он будет тратить государственные деньги на новую школу, если Магдалина уедет с ним? Нет, всё равно построит, ведь школа носит его имя!

Есть он не мог, смотрел в её улыбающееся лицо, и впервые за всю его жизнь в душе было просторно. И только она и он.

— Чему ты учишь детей? — спросил, чтобы увидеть, как морщится в улыбке её нос.

Но она вместо ответа сказала:

— Ваша мама тяжело болеет. У нас нет врача.

Да, мать. Мать не встаёт.

— Это ты та учительница, что приказала мне встретиться с матерью? Это тебе понадобилось поговорить со мной?

Григорий в ужасе уставился на неё. А она повторила:

— У нас нет врача, чтобы вылечить вашу маму.

Он повернулся к одному из охранников, недоверчиво буравящему всех по очереди острыми маленькими глазками.

— Немедленно вызови бригаду лучших врачей! И вы все не нужны здесь. Отправляйтесь в самолёт отдыхать.

Охранники вышли, а Магдалина улыбнулась.

— Ваша мама — редкий человек, — сказала.

Он удивлённо посмотрел на неё, ожидая разъяснения, но она ничего больше не прибавила. После долгой паузы спросил:

— Ты не сказала, чему учишь детей?

— Пытаюсь помочь им не погибнуть в созданном вами довольно неуютном обществе!

— Я построил счастливое общество! — воскликнул он.

— Смерть, страх, нищета не есть счастье. — Она вздохнула. А он опешил. Смеётся над ним? Но нет, в её лице ни улыбки, ни насмешки.

— Магдалина! — испуганно воскликнул Григорий.

— Правда, лёгких времён не бывает. — Магдалина смотрит на него, как на тяжело больного. — И в любой обстановке человек должен научиться быть счастливым.

— Какие смерть и страх? — спросил Будимиров. — У меня счастливый народ! И нормальные заводы и шахты!

— В той стране, где экономика и политика важнее человека, никто не может быть счастлив. Шахты? Пожалуйста, поговорим о них, они отражают суть системы. В шахтах часты несчастные случаи, гибнут люди.

— Это вредители орудуют! Каждое дело расследуется, виновные несут наказание.

— Не виновные…

— Магдалина! — снова воскликнул Григорий. Ни к еде, ни к рюмке не притронулся. Губы дрожали. И его жена и дети сидели вытянувшись, как истуканы.

— Ну что ты, Гиша, так за меня боишься! — ласково сказала Магдалина. — За себя не боишься. Наверняка сам уже наговорил, не вытерпел, о том, что наболело. Не надо за меня бояться, Гиша. К нам приехал наш старый друг, правда же? — обратилась она к Будимирову.

А он всё больше восхищался ею. Никто никогда ни о чём подобном не говорил с ним. И так открыто и бесстрашно, глаза в глаза, смотрел только её ученик и вот — она. И уж никто никогда не возражал ему!

— Правда! — сказал он порывисто, сам не понимая, что с ним творится. Чёрт с ними, заводами и шахтами, плевать на все завоевания и покорное послушание миллионов, пусть Магдалина говорит, что хочет, а он будет исполнять её волю, сделает всё, что она прикажет, лишь бы рядом была!

— Откуда ты знаешь, что наказанные не виновны? — спросил и поспешно сказал: — Я освобожу их и накажу виновных!

— Поздно, — пожала плечами Магдалина. — Невиновные расстреляны, а виновные никогда не будут наказаны.

— Почему не будут наказаны? Кто они?

Снова она пожала плечами.

— Откуда мне знать? Знаю лишь то, что в шахтах не хватает кислорода, рушится плохо закреплённая порода, засыпает людей. — Магдалина говорила спокойно, разделяя каждое слово.

— Магда! — Казалось, Григорий сейчас упадёт в обморок.

— Не бойся, Гиша, за меня! Родной мой, успокойся!

— Не бойся за неё! — эхом повторил Будимиров. — Ей ничего не грозит. Она под надёжной защитой!

— Понимаю, Гиша, для тебя мои речи так же неожиданны, как и для всех сидящих за столом! — Магдалина ласково смотрит на брата. — Но, пойми, другого случая может не представиться! — Она повернулась к Будимирову. — Если бы я была главой государства и пеклась о его благе, прежде всего о людях подумала бы! Это выгодно государству! На восстановление шахты после обвала, на больницу, суд, тюремные заключения невиновных уходит средств гораздо больше, чем на строительство добротной шахты.

— Откуда ты всё так хорошо знаешь? — спросил Будимиров. Оказывается, это даже интересно, когда высказывают, не боясь, своё мнение! Но тут же подумал: а не его ли Магдалина считает виновным во взрывах и прочих бедах?

— Смерть людей, болезни, аресты невыгодны для государства. Невыгодно, и когда выгоняют хороших специалистов: вместо прибыли получается убыток. Очень выгодно — думать о людях, беречь людей!

Да она заботится о государстве! «Убыток», «выгодно», «невыгодно»…

— Ты не отвечаешь на мои вопросы: какой предмет преподаёшь и откуда знаешь всё, что происходит в нашей стране? По-моему, шахт и заводов здесь поблизости нет.

Магдалина смотрела на него, словно решая: говорить всё как есть или врать. И он понял, о чём она думает.

— Ничего не бойся, — сказал, — говори правду. Тебе и твоим близким ничего не угрожает.

— Я очень много лет ждала, когда вы сюда приедете. Мать всё-таки. Одна, больная, не сегодня-завтра умрёт, жизнь уходит из неё. Вы не ехали. Когда я предложила вызвать вас, она сказала: «Не приедет!»

— А о тайне приписать ты посоветовала ей? — Магдалина кивнула. — Значит, тайны никакой нет?!

— У каждого, кто пожил на свете, обязательно тайна есть.

— Ты знаешь тайну, о которой написала мать?

Магдалина пожала плечами.

— С каких пор вы с Григорием заботитесь о моей матери?

— Она слегла в день, когда вы убили графа и о. Петра, когда запретили верить в Бога и закрыли наш театр, в котором она выступала. Улеглась умирать. Мы с Гишей пытались уговорить её жить. Она сказала: жизнь кончена. И что она не сможет теперь смотреть людям в глаза. Силой кормили её. Она жаловалась: Бог не берёт. Вы спрашиваете, чему учу детей? — перевела разговор Магдалина. — Истории, литературе.

— Истории нашей революции и нашего грандиозного строительства?

— А вы думаете, до вас жизни не было и после вас не будет? — мягко спросила Магдалина. И грустно сказала: — К сожалению, при ваших доносчиках приходится говорить лозунгами. — Она усмехнулась. — Хорошо, есть занятия с отстающими, иначе совсем смерть. Правда, не сразу я решилась на двойную жизнь, за Гишу боялась. Но Гиша сказал: он хочет, чтобы у меня была жизнь полноценная. Иначе совсем смерть, — повторила она.

— Почему ты такая отважная?

— В худшем случае вы убьёте меня. На самом деле это вовсе не худшее, что со мной может случиться.

Вот чего не было в течение всех этих лет — равных отношений и взгляда на его правление со стороны…

Может, Магдалина права, и ослабить вожжи не повредит.

«Сынок, почему ты бросил школу? Выучишься, станешь большим человеком». Граф смотрит на него.

«Мать слегла, когда узнала, что вы убили графа»…

— Гиша, успокойся, видишь, твой друг вовсе не такой, как мы думали. Посмотри, как мягко он улыбается. Посмотри, какой он красивый и добрый. Чего же ты так боишься?

— Пойдём, пройдёмся! — позвал Будимиров Магдалину. — Здесь душно.

Глава шестая

Она идёт гулять с убийцей. Идёт по тем же тропам, по которым ходили граф и о. Пётр.

У неё три разных жизни.

Первая — ученики.

Её задача: научить их не верить урокам. Рассказывает она о завоевателях и убийцах, заселивших программы, называет их героями, голос поднимает чуть не до крика, а глазами просит: «Не верьте!» И чем больше пафоса в её голосе, тем хитрее мордочки у ребят. Зато отстающих весь класс! Шепчет им о подвижниках, заповеди повторяет, куски из Библии объясняет. Учит их двойной жизни. «Артисты вы. Не попадитесь». Кто-то из ребят после окончания школы остаётся здесь, работает, а вечерами спешит к ней — почитать вслух. Кто-то уезжает из села и где-то создаёт свой и её очаг жизни.

Вторая жизнь — письма Адриана. Приносят их странницы. Как добираются, не говорят. Кто они, не говорят. Адриан коротко перечисляет подвиги Будимирова. На её просьбу рассказать о том, что делает он, ответил коротко: «Тебе спокойнее, если ты ничего не знаешь». В каждом письме просит выдержать, не обнаружить себя, изо всех сил играть роль послушной трудолюбки, не выезжать из села, ибо всё, что не родина Будимирова, — смертельно опасная зона. Пишет, что жив благодаря ей, её письмам. Она тоже жива письмами Адриана.

Но проходит год, ещё три, ещё три… много лет проходит. И от письма к письму всё больше слабеет уверенность в их встрече, и всё чаще является вопрос: а любит ли он её и что это за любовь, если они не виделись столько лет. И не монах же он… Почему не позовёт к себе? Есть же там женщины, живут же там свою единственную жизнь. И она нашла бы, что делать. Погибнуть можно и здесь. Узнают о её дополнительных занятиях надсмотрщики, отправят в столицу, а там превратят в робота, и всё. Неизвестно, сумеет ли Григорий спасти. Неприкосновенен он до тех пор, пока играет роль друга Будимирова. Разве это любовь — не видеться столько лет? Не выдержала, написала однажды: «Моё терпение кончилось. Решай: или еду к тебе, или всё между нами кончено. Погибнуть вместе с тобой не боюсь. Есть же возле тебя женщины!» Адриан написал: «Будешь рядом, не смогу безоглядно работать». И пространные рассуждения — почему.

Не любит он её. Вон сколько слов! Когда любят, слов нет.

Столько лет — пустая жизнь, без ребёнка, без ласки.

Но всё равно жива — от письма к письму, от ночи до ночи. А утром — игра: скрыть слёзы от брата, невестки и племянников, надеть маску довольного человека и носить весь день.

Будимиров идёт рядом.

Третья жизнь — сохранить Сашу и её сыновей, внуков графа, до победы Адриана. Любим рос в доме графа, и заповеди — в его памяти, в его душе. Рос Любим на репетициях, и в его памяти, в его душе — и пьесы, что ставили они, и стихи. Стихи писать начал не Любим — Джулиан. Но с ним сложнее, базы нет. Нашёптывать ему пропущенное! Мальчики бежали к ней, едва она входила в дом. В школе смотрели недоумённо. И как-то не Любим, а только что усевшийся за парту Джулиан спросил: «Что с тобой? Ты в школе болеешь?» Ей очень понравилось это слово. «Болею, мой мальчик. Не верь мне в школе, дома всё как надо тебе расскажу». Саша вроде и не слушала их разговоры, а как-то растревожилась. «Мальчики, скажете кому-нибудь, о чём Магда говорит с вами, больше не увидите её: убьют злые люди». «Те, что на уроках сидят?» «Могут», — коротко сказала Саша. Пришлось учить и мальчиков двойной жизни.

А Саше помочь не получалось.

Игнату стоило большого труда снова повернуть её к себе после гибели отца и деда. Не скоро, но на её лице затеплилась улыбка. Когда же Игната убили, жизнь оборвалась. Сгоряча побежала Саша в степь, с трудом отыскали её и мальчиков. А вошла в свой дом и потеряла сознание. Пришла она в себя, осознав, что Григорий при смерти. Доплелась до больницы, сменила измученную Магдалину.

Григория пулями изрешетили, когда во время боя он собой закрыл Игната. Но не спас: Игната застрелили в спину «справедливые». Смерть Григория, единственного друга Будимирова, могла стоить надсмотрщикам жизни. Они выволокли из небытия графского хирурга и стояли над его душой, пока тот проводил одну за другой несколько операций. Выхаживать посадили одну из медсестёр. По странной случайности ею оказалась Ирина.

Влюблена она была в Григория чуть не с детства. И теперь не отходила от него. При Саше и Магдалине отступала в сторону и смотрела на всех: не нужно ли воды подать, пот вытереть. Решительно воспротивилась она идее дежурить по очереди: «Вы достаточно намучились, операции позади, опасности для жизни больше нет! Сейчас нужен обыкновенный уход, а это моя профессия! У вас мальчики на руках. Пожалуйста, доверьтесь». Неожиданно Саша отвела Магдалину в сторону, зашептала: «А ведь это единственный шанс для Гиши построить свою жизнь!»

На другой день Саша вышла работать в поле.

Слабый, прямо из больницы, Григорий поплёлся к ней.

— Твоё место — в школе или в правлении, — сказал твёрдо.

— При Игнате я могла тихо сидеть дома. Ты предлагаешь мне мозолить людям глаза. Рано или поздно донесут: за годы лжи и страха многие изменились! Детей не выращу. И сам посуди: о чём буду думать в папином доме, много ли наработаю?! А если в школу… чему научит детей графская дочь? Актриса из меня не получилась, не смогу, как Магда, всем улыбаться! В поле до меня никому дела нет. Спасибо, Гиша, не беспокойся.

— Но ты же не приспособлена к этой работе, — умоляюще смотрел на неё Григорий.

— Приспособлюсь, братишка. Одна просьба: умоли моего Адрюшу беречь себя.

Григорий вздохнул.

В каждом письме Адриана к нему лежала записка Саше. Ей писал: «Хорошо ем, спокойно работаю». Но она чувствовала: брат в опасности. И заранее тосковала.

Саша относилась к числу тех натур, у которых всё внутри. Давно простила ей Магдалина молчание четырёх лет: переписку с Игнатом. По пальцам можно пересчитать внешние проявления Сашиной внутренней жизни: стихи, что начала писать, когда вышла замуж, и обмороки в экстремальные моменты.

И сейчас взгляд в землю, слова не вытянешь. Трудолюбка и трудолюбка: на голове платок, под ногтями черно. Как бы ни старалась Магдалина расшевелить её, ничего не получалось: Саша не жила, отрабатывала долг.

Ещё одна жизнь — в доме Григория.

В благодарность за то, что выходила, и за терпеливую любовь Григорий женился на Ирине. Он жалел жену, заботился о ней, но брак не был счастливым: говорить им было не о чем. Ирина слепо обожала Григория, служила ему и в любую минуту готова была за него погибнуть.

Магдалина любила Ирину и племянников. Пыталась и с ними говорить, как с Джулианом и Любимом, но Ирина, потерявшая в братоубийственной бойне родителей и двух братьев, с молоком передала детям непобедимый страх перед властью: все трое слепо повторяли лозунги газет, слова учителей.

Магдалину Ирина любила нерассуждающей преданной любовью, освободила от всех домашних дел, старалась подсунуть кусок повкуснее, звала сестрой и порой робко подходила и гладила её плечо.

Наверняка сегодняшнее застолье привело Ирину в ужас. Закаменела, лишь взглядом перебегала с одного на другого: вдруг прямо сейчас её любимых погубят? Соединить крамольные речи Магдалины и реакцию Будимирова на них она явно была не в состоянии.

С братом Магдалина словно из одной клетки: его страх, боль живут в ней кровью. У него, как и у Саши, каждое мгновение должна вершиться жизнь внутренняя. Даже в правлении брат умудряется читать то, что присылает Адриан. В ответ отправляет свои размышления. Подбирает для Адриана людей, не смирившихся, готовых идти до конца. Он хрупок и раним, её брат. Беды разрушают его. После расстрела о. Петра и графа облысел за несколько дней. Разрушался и сегодня, когда она плясала на лезвии ножа. Но сделать она ничего не могла. Лишь за кулисы вывела из-под его мученического взгляда первое действие той пьесы, которую начала разыгрывать.

Несколько минут молчания. Дань брату. Дань Ирине.

Ирина так и сидит, глядя на дверь: когда придут забирать мужа? В том, что её, Магдалину, увели на смерть, не сомневается и не может пережить это.

Григорий тоже смотрит на дверь, которая стала магической: впустит ли когда-нибудь ещё его сестру в дом?

«Хорошие мои, терпите. Я постараюсь выжить. И постараюсь помочь…»

Кому?

Магдалина покосилась на Будимирова. Сколько погибших по его вине! А она идёт рядом с убийцей, преступником, разговаривает и даже улыбается.

«Помоги, Господи, сыграть этот акт! — молит она. — Пьеса идёт под Твоими Небесами. Зрители — Ты и Твои святые. Ты видишь меня. И мой граф, и о. Пётр, и Игнат видят меня. Я знаю, они верят в меня. Я не могу подвести их. Помоги! Кто знает, может быть, именно Ты дал мне этот шанс — спасти и сограждан, и учеников, и Сашу с мальчиками, и моего несчастного брата с семьёй, и Адрюшу. Взойдёт зерно, Господи, брошенное Тобой! Помоги мне!»

Глава седьмая

Очутившись наедине с Магдалиной, он оробел. Глаза и волосы излучают свет в темноте. Её лёгкое дыхание…

— Я хочу жениться на тебе, — сказал хрипло.

И словно ждала его слов — выплыла из тучи яркая луна.

— Допустим, вы не такие слова произнесли, вы спросили меня: соглашусь ли я стать вашей женой?! — мягко поправила его Магдалина. — Допустим, вдруг согласилась бы. А что бы я, со своей профессией, своим мироощущением, могла делать в вашем «царстве»?

Он удивлённо уставился на неё и вдруг сказал, сам не очень хорошо понимая, что говорит:

— Ты будешь помогать мне управлять нашим государством!

Она пошла от дома к степи. Он — следом.

— Почему ты не отвечаешь?

Она остановилась, повернулась к нему.

— Это невозможно, — сказала как бы нехотя.

— Почему? — И тут же сам себе задал вопрос: а зачем, собственно, она вызвала его? Очевидно же, не только из-за матери! В её большеглазом, немного асимметричном лице (одна бровь чуть выше другой) ничего не мог прочитать, кроме сосредоточенности. Вряд ли ей в голову приходило, что, увидев её, он позабудет обо всём на свете и кинет ей под ноги созданную им страну. И, судя по её странным речам о сеятеле и ложных ценностях, вряд ли ей нужна власть над страной, и вообще власть над чем или кем-либо! Но зачем-то она решилась проявить, с его точки зрения, дерзкую активность?! С новым любопытством он разглядывал её. Кроме того, что его безотчётно влечёт к ней, перед ним — непонятное, не встречавшееся ему до сих пор, явление. Пожалуй, это тот случай, когда обоими больше всего ценится откровенность, и он спросил в лоб: — Ты зачем вызвала меня? Какие цели преследовала?

Она улыбнулась.

— Решить один сложный ребус.

— Какой же? — с любопытством спросил он, смутно ощущая странную родственность между ними: уж не эксперимент ли она собралась провести над ним? Эксперименты — его прерогатива.

— Хочу понять, как мог у доброй, религиозной, скромной матери родиться сын — жестокий, тщеславный безбожник, родства и добра не помнящий, утопивший в крови и горе страну? — Бесстрашно глядит на него Магдалина.

Он оторопел. Никто ничего подобного не посмел бы сказать ему! А ей, похоже, и в голову не приходит, что она сказала нечто чудовищное. И самое непостижимое заключалось в его собственной реакции на её слова.

— И понята? — спросил он участливо.

— Честно говоря, пока не очень.

— И в чём же затруднения? — Поймал себя на желании помочь ей разобраться в них.

Она улыбнулась, и чуть асимметричная, доверчивая улыбка вышибла все мысли из головы. Коснуться ямки на щеке и угла губ и почти незаметной щербинки между зубами! Шагнул к Магдалине, но от страха перед своей дерзостью отпрянул. Почувствовал, что и сам, как дурак, глупо улыбается, улыбается первый раз в жизни, и лицу в этой позиции неловко, незнакомо. В нём бродит вино, бурлит, жжёт, дурманит голову.

Магдалина ошалело смотрит на него.

— Что же ты молчишь? Почему молчишь? — повторяет он.

— Растерялась, — как бы сама своим словам удивляясь, бормочет Магдалина. — Ожидала увидеть палача с руками в крови. А тут чудо… Не понимаю… Никак не соединю вас вот такого и того, который… — Она не сказала, договорил за неё он: «утопил в крови и горе нашу страну».

— Ну же! — торопит он её.

— Никогда не видела, как вы улыбаетесь… Улыбнулись… и… черты лица… глаза… вы на одного человека похожи… Вот почему в юности вы… мне… я…

Она запиналась. А он не понимал. Незнакомые чувства… жалость к графу, его детям, зачем убил… Вдруг голос графа: «Вот вышел сеятель сеять…» Не графа, не о. Петра, свыше! Вот откуда эти слова! Он не выносил проповедей о. Петра. Не выносил, когда граф говорил о Боге. А сейчас Божеские слова зазвучали! И словно светом плеснуло в лицо.

Как мог он приказать убить графа, о. Петра, Адриана?

Ещё была девчонка лет четырнадцати, в самодеятельности, всё смеялась… сам лично превратил в робота…

Вереницей… те, с кем расправился лично… глаза…

— Что со мной? Ты смотришь, ты говоришь… и я словно на исповеди… я никогда не чувствовал ничего подобного… так много всего… — Он коснулся своей груди.

— Это всё было заложено в вас, от природы вы такой, какой сейчас. Что же с вами произошло, почему стали убивать? — Он снова шагнул к ней. А она отступила. — Честно говоря, для меня полная неожиданность вот это… — Магдалина неопределённо повела рукой. — Вы такой… вы улыбаетесь… вы способны видеть другого человека. Живые чувства… Почему же стали убивать? — повторила она растерянно. — Почему стали превращать людей в роботов?

— А ты откуда знаешь? — удивился он.

— Все знают.

Он никак не может поймать себя, собрать в фокус. В нём словно два человека. Один хочет немедленно начать чинить людям дома, отдать им их урожай. Другой исхлёстан отцом, лежит на животе и давит в себе жалость к матери, и буквально силой вызывает в себе ненависть к окружающим.

На него смотрят убитые им люди, кошки и птицы, и Дрём. И мать, молодая, красивая, смотрит на него со сцены и говорит: «Птица летит к солнцу…»

— Я хотела высказать вам всё, что думаю о вас, каждое слово продумала. — Магдалина замялась и всё-таки продолжила: — Кто-то когда-то должен сделать это. Наверняка все льстят вам. Я была готова… я знала, если выскажу всё, что думаю, вы не пощадите… была готова погибнуть.

— Зачем? — спросил скорее машинально. Он не понимал, о чём она. Позвала, чтобы — погибнуть? Чушь какая-то. В любой другой ситуации подумал бы: дура, сумасшедшая, истеричка. Но никак не могли возникнуть подобные определения под ослепительной луной, в оргии стрекочущих, щёлкающих звуков, в запахах степных, оказывается, сохранённых подсознанием и сейчас сладко кружащих голову, щекочущих ноздри. Он смятён загадочностью, непредсказуемостью Магдалины, непостижимостью того, что происходит с ним и чего он в себе даже не предполагал, потому что давно уничтожил в себе того, маленького, который припадал в страхе и любви к материнской груди. И не осознавал он, а смутно чувствовал: Магдалина — у истока его жизни, заодно с ним и в единении с лунным светом, разлившимся по всему небу, запахами и звуками, которые родиться могли лишь здесь, на его родине, и только она, Магдалина, откроет ему… подскажет. Что подскажет, он не знал, но ждал от неё иной, не случившейся с ним жизни.

— Я к смерти приготовилась. Всё равно при той системе, что вы создали, не выжить тому, кто способен чувствовать! Так, чего себя жалеть? Днём раньше, днём позже. В медленных муках или сразу? Сделать-то всё равно ничего нельзя. Я же не Дон Кихот, чтобы драться с ветряными мельницами. Разве с вашей хитроумной властью над людьми подерёшься: её не потрогаешь, не увидишь глазом, она в воздухе, перемалывает жизни, как мельница — зёрна.

— Ну, уж ты сильно преувеличиваешь. Бывает, перестараются на местах рьяные начальники, но не такой уж я кровожадный! — сказал и замолчал, растерянно глядя на Магдалину. Да ведь именно так он и задумал: чтобы в каждой поре человека и общества был он. Оказывается, достиг цели. Магдалина разгадала главную тайну его замысла. — Я готов разрушить эту машину власти, — произнёс неожиданно для себя. — Ты сказала: невозможно выйти за меня замуж? Почему? — спросил робко, прячась в эту робость, а на самом деле скрывая разгоревшуюся в нём жадность: немедленно, прямо сейчас, вывернуть всю её наизнанку — до последней мысли и понять!

Впервые в нём такая жадность к чужой душе. И впервые — нежелание причинить боль. И впервые — удивление: есть люди, которых он победить не может. И убить не хочет. Такую, как Магдалина, ни приказом, ни насилием не возьмёшь. Помрёт, а не подчинится.

Свистит ветер, летит грива коня, и маленькая девочка обгоняет его. Звенит воздух любовью: «Гиша, я здесь!» Только сегодня он узнал, он вдохнул это чувство. «Гиша, я здесь!»

Что сделать, чтобы ему она крикнула эти слова? Что сделать, чтобы всегда была рядом, чтобы говорила непредсказуемые, дикие, с его привычной точки зрения, вещи, чтобы повторила ещё хоть раз слова — «под гипноз попала», «вы интересны мне», которых никто никогда не говорил ему?!

Все, с кем он встречался, боялись его. Эта не боится.

Покорно склонялись перед ним. Эта не склонится.

Выполняли все его приказания. Эта не станет.

Он жадно вглядывается в её лицо, а оно расплывается. Что же он, слепнет? Не может выхватить ни одной черты, лишь свет.

— Ты почему молчишь? — лепечет он.

— Вы так похожи!.. Теперь я понимаю, почему в детстве… вы улыбаетесь… вы такой… Вы сейчас не в себе. Сами не осознаёте… родину почувствовали, да? Наша степь… простор… невидная жизнь. Слышите? Стрекочет, свистит, пищит! Наши цветы. Вроде сухие, незаметные, а прямо в сердце. Раньше вы всего этого не замечали, а сейчас попались в капкан. Вот этого, честно говоря, я и не ожидала, думала, холодный прагматик, чуждый жизни. Это-то и ввергло меня в растерянность. Вы — живой и способны чувствовать. Но ведь и все остальные — живые и тоже, как вы сейчас, хотят чувствовать… — Она оборвала себя. А он терпеливо ждал, когда она заговорит снова, не в силах снова спросить «почему ты молчишь?» — Мне кажется, это лишь вспышка. Вернётесь на свой трон, оборвёте связь со всем этим, и приступ сентиментальности пройдёт, всё расставится по своим местам: снова возобладают ложные ценности. Я-то там зачем?

Сквозь оглушительный стук сердца, живым существом слившийся со звуками степи в ладный хор ночи, хрипло сказал:

— Ты нужна мне. Ты мне поможешь продолжать видеть всё это… как видишь ты. Я постараюсь сохранить… Я буду считаться с твоим мнением.

— Хотите провести очередной эксперимент? Вы же любите эксперименты! А тут экспонат — у ноги. — Она тяжело вздохнула. — Скажите, что вы обычно делаете с человеком, который не соглашается с вашей точкой зрения, с вашими приказами?

— Уничтожаю, — честно сказал он. — Я очень долго обдумываю свои приказы.

— Тогда первую меня, ведь ни в одном вопросе я не могу согласиться с вами. И, прежде всего, в том, что вы судите и убиваете людей. Не вы создали человека, не вам его убивать! А если осмеливаетесь делать это, значит вы — «слепой вождь слепых», так как «из вашего сердца выходят злые помыслы, убийства…» Ну и что же нам делать теперь? — Она беззащитно улыбнулась. — Расстреляйте меня!

— О тебе сейчас речи нет. Но как же быть с убийцей? — спросил он удивлённо. — Из-за него произошёл взрыв на шахте, по его вине погибло много людей! Разве можно прощать халатность? Нет, конечно. Я постараюсь убедить тебя!

— Нет вашего права — лишить человека жизни! — тревожно повторила она.

— А кто имеет это право?

— Вы Его для своего государства отменили! — Она поёжилась, обхватила себя руками за плечи, повернулась и пошла.

Он двинулся за ней. Пытался собрать разбегающиеся мысли.

Может, в самом деле, он погорячился, и это — безумие советоваться по политическим и экономическим вопросам с кем бы то ни было, тем более с женщиной! Всю жизнь считал: женщина создана для того, чтобы выполнять чёрную работу и служить мужчине. Тягловая сила. Вроде лошади. Женщина не должна иметь права голоса, потому что не способна думать и уж тем более анализировать происходящее.

Но, следуя за Магдалиной, укутанной волосами, как плащом, повторяя то, что она наговорила ему, и прислушиваясь к себе, чувствовал: гораздо больше интереса испытывает он к ней как к личности, способной думать, анализировать, чем тяги к ней как к женщине, и больше желания обладать ею как женщиной желание разобраться в том, что она говорит.

Нет, он врёт себе. Смотреть на неё, ощущать её рядом, служить ей… — какие новые, не знакомые доселе чувства! Он знает: бойцы Возмездия женщин берут силой и вовсе не интересуются ими как людьми! Но Магдалина не нужна ему насильно — с гримасой боли и покорности на лице, без улыбки, без спокойствия и гордости её, без её мыслей и странных суждений. Она нужна ему любящая, искренно восхищающаяся им.

— Ты говоришь, не получилось счастливое общество, — обиженно заговорил он. — А ведь я всё делаю для того, чтобы получилось: забочусь о людях — настроил санаториев и стадионов, на производствах довольно приличные столовые.

— В которых людей кормят препаратом, превращающим их в роботов.

— Откуда ты знаешь об этом?

Она словно не услышала. Сказала:

— Счастливое общество не строится на насилии.

— У людей рабская психология, они нуждаются в твёрдой и умёлой руке, как в вожаках дикие животные, как в матке пчёлы.

— Это потому, что он забит, не развит, невежествен.

— Значит, ты согласна со мной?! Да, он невежествен!

— Но ведь это вы не даёте ему знаний!

— Я?! Не так. Прежде чем я составил программы в школах, я долго изучал психологию людей и понял: им нравится подчиняться, быть рабами. Я захотел помочь им. За них думают лучшие их представители! Я заметил — люди любят сбиваться в толпу, вот и приказал строить большие квартиры — на несколько семей. — Вдохновенно говорил он о своих бессонных открытиях и был уверен: Магдалина, такая разумная, поймёт его и согласится с ним! — А за провинность нужно наказывать. Иначе как же тогда поддерживать порядок? Хорошо подумаешь, согласишься со мной. — Он долго говорил в том же роде и, наконец, волнуясь, спросил: — Ну как, можно примирить наши противоречия?

— Думаю, нельзя. Абсолютно ничего из того, что и как вы делаете, принять не могу, не согласна с вашей моделью общества. Но предлагать вам свою смысла не имеет. Думаю, вы не изменитесь, — добавила она мягко. — И я тоже. Можете убить меня, изменить — нет.

— А когда-нибудь, пусть не сегодня, ты смогла бы полюбить меня?

Всеми силами он пытается сейчас удержать в себе маленького мальчика, жалеющего мать, избитую отцом, жалеющего кошку, убитую отцом. Каким добрым он был тогда и, наверное, такой он понравился бы Магдалине!

— Не знаю. — Магдалина долго молчала. Наконец заговорила: — Странный у нас получается разговор, очень откровенный. Хочу, чтобы вы знали. Много лет я люблю одного человека. Это он и его отец научили меня понимать и меня самоё и то, что происходит. — Она говорит, как бы жалея о том, что не может полюбить его, Будимирова! — Он живёт тяжёлую жизнь. Хочет помочь людям.

— А если он умрёт, ты всё равно не полюбишь меня? — жёстко спросил Будимиров.

Она пожала плечами.

— А почему бы вам не полюбить другую женщину?!

Он удивился.

— Меня никогда не интересовали женщины. Ты — первая. Вряд ли подобное, ну вот это всё, — он махнул рукой, — может повториться.

Магдалина засмеялась.

— И он у меня единственный. Всё, конечно, бывает в жизни, но, думаю, я не смогу полюбить никого другого. Впрочем, мы с вами в одинаковом положении — он не любит меня.

— Тебя?!

Лицо её было очень печально.

— Если бы любил, позвал бы меня к себе, и мы бы с вами не встретились, я бы всегда, каждую секунду, была рядом с ним. Мы не виделись очень много лет.

Она снова пошла и шла легко, будто земли не касалась. А он еле ноги волочил. Ещё минуту назад полный надежд на неизведанную жизнь, на обновление, на радость, сейчас он стал беднее самого бедного и несчастнее самого несчастного. От отчаяния, от незнакомой острой боли, которую не умел перенести, сказал:

— Ну хорошо, ты не любишь меня, он не любит тебя, а почему бы нам не провести эксперимент?

— Я же говорю, вы любите эксперименты! — Магдалина повернулась к нему, и снова беспамятно он смотрел в её облитое лунным светом лицо и на волосы, которые полоскал в воздухе ветер. — Я знаю, вы любите эксперименты, — повторила она.

— Пока ты сама не захочешь, я не трону тебя, но поедем со мной, чтобы вместе есть, вместе лететь в самолёте, вместе… — Он запнулся, сказал решительно: — Попробуем. Я разрешу тебе присутствовать на советах, буду прислушиваться к твоему мнению. Ты постараешься понять меня, я — тебя. Может, и не приму твою точку зрения, но очень постараюсь понять! Мы заключим с тобой договор.

— В самом деле будете прислушиваться к моим словам, и я смогу хоть кому-нибудь помочь?

Он понял, почему его так тянет к ней. Для Магдалины смысл жизни в чём-то другом, чем для него, она видит и чувствует то, чего не видит, не чувствует и не понимает он. И так доверчиво относится к нему, что ей даже в голову не приходит, как легко совершить над ней насилие!

— Ничего не обещаю, — честно говорит он. — Но я попробую учесть твою точку зрения.

— Но если вы сделаете так, как попрошу я, получится совсем другое правление.

— Посмотрим. Я попробую. Ты согласна?

Она смотрела на него задумчиво, ему показалось, с симпатией. Лился лунный свет по её лицу. Он чувствовал, она не договаривает главного, того, что делает её не похожей ни на кого, поднимает над всеми и — над ним.

— Ты согласна поехать со мной? — спросил он нетерпеливо. Ещё какое-то мгновение она помедлила и сказала — «Да». — Я пойду к матери, ждать врача. А ты собирайся. Учителя сюда найдём. И школу построим новую, как обещал. И восстановлю электричество, как было при графе. И дома починю. Ведь это наша с тобой общая родина, Магдалина, правда?

Сказал и продолжал стоять. А потом снова они пошли, словно какая сила не хотела разлучать их. Ступили в рощу.

Глава восьмая

В двенадцать лет — обрыв жизни.

Несмотря на обещания, данные тётке и дядьке, он взболтан, как яйцо: хочет драться непонятно с кем, хочет добраться до тайн, которые от него скрывают. В храме кто-то говорит с ним. Человек распят на кресте. Каждую минуту нужно контролировать себя: что можно сказать, что нельзя… Мать молчит.

Никак не получается уснуть. Спит мама. Спит Любим. Тихо Джулиан выбирается из кровати, выскальзывает из комнаты и дома. Сегодня, сейчас ему нужна тётка. Она ничего не объяснила ему. Лишь выудила обещание терпеть и молчать в школе. Пусть скажет, что сделать, чтобы уснуть.

С детства слияние запахов, цветов, звуков во что-то общее, чего он не мог понять, трепало его изнутри, как лихорадка, вихрем крутило в нём чувства и строчки. И сейчас, очутившись в степи, как губка, он вбирает в себя усыпанное звёздами, высветленное луной небо, запахи, шорохи, стрёкот невидимого мира, и сам становится частью его. И жажда познать тайну этого мира и того, что происходит в нём самом, несёт его над степью, подносит к роще, где степь и деревья вместе, и бросает в накалённую стихию голосов. Один — тёткин, второй — незнакомый, мужской, буром въедается в праздничную ночь:

— Ты, правда, поедешь со мной? И выйдешь за меня замуж?

— Поеду. — Голос тётки печален, но наэлектризован, звенит, — А насчёт «замуж»… я же вам сказала: поговорим позже. Я вас не видела много лет. Из села никогда не выезжала. Должна же сначала разобраться в том, что вы в нашем государстве понаделали! Выполните ли свои обещания, смогу ли помогать людям? Смогу ли выжить…

Сам Будимиров?!

Джулиан спрятался за дерево. Голоса приближались.

— Я своё слово держу. Я серьёзный человек. Но сколько времени тебе надо? Я хочу, чтобы ты вышла за меня замуж как можно скорее. — Тётка молчит. — Это твоё «нет»? Или ты обдумываешь мои слова.

— Я обдумываю ваши слова. И, как только буду готова, отвечу. Дайте мне месяц, хорошо?

— Моей воли нет, когда я рядом с тобой. Пока будешь думать, я должен переварить то, что ты мне наговорила. За сотую часть сказанного тобой я жестоко наказываю.

— Весьма вероятно, мне тоже уготована эта участь.

Будимиров какое-то время молчал, а потом сказал:

— Нет, Магдалина. Ты… благодаря тебе… никогда ничего подобного я не испытывал. Во мне хозяйничает кто-то другой, совсем не я. Он видит твои звёзды, слышит столько звуков… хочет понять, как всё это сливается в единое целое. Он хочет помочь людям. Он умеет прощать. Он очень сожалеет о том, что нет в живых графа и Адриана. Если бы сейчас вернуть…

— Спасибо, — тихо говорит, наконец, Мага.

— Тебе спасибо за то, что я узнал себя другого, вот же он… живёт. Никак не могу понять, откуда этот другой во мне взялся. Я ведь из всей жизни в селе только свою злобу и помню.

— Почему только злобу? Разве на вас не действовало обаяние графа? Вы забыли, какой он был добрый? И к вам! Он очень любил вас! Я помню.

— Сильно действовало. Иногда так хотелось подойти к нему… Бежал от него. А сам обеими руками удерживал в себе это желание… пытался донести до дома, а там… Тебя били когда-нибудь до синевы, держали на коленях по полночи? — Он резко оборвал себя, сказал едва слышно: — Не хочу об этом. Сейчас нет во мне злобы. Хочу подержать в себе такого, которого ты из меня вызволила. И тебе никогда ничего плохого не угрожает, даже если не захочешь… Спасибо тебе за эти странные чувства.

— Вы говорили, вы хотели посидеть рядом с вашей мамой? Вы столько лет её не видели! Найдите для неё добрые слова!

— Да, да! Пойдём, я ещё раз провожу тебя. Никак не могу расстаться… вдруг ты приснилась? Но ты права… надо идти к матери, помочь ей…

Они пошли обратно — к дому тётки и дядьки. Голоса звучали всё тише, и, наконец, их совсем забили треск, писк невидимых обитателей степного мира, бессонных и активных ночью. А он на подгибающихся ногах поспешил домой. Нет, не может тётка бросить их с Любимом! Как тогда жить?

В полной темноте на цыпочках подошёл к своей кровати, упал ничком, накрыл голову подушкой, чтобы заглушить настырные голоса, повторяющие одно и то же.

«Не может она бросить нас!» — прорывался мольбой сквозь них. Но голоса звучали всё громче. И вдруг пропали.

Глава девятая

Долго он стоял под её окнами, а потом долго и медленно шёл по степи. А потом сидел, прижавшись спиной к дереву, в роще, посаженной графом Гурским.

Зачем расстрелял графа? Он всегда так был добр! И Адриан ничего не сделал ему плохого! В лунном свете дробятся листьями их лица. В ушах звучит Магдалинино «да»!

«Да», «да»… — трещат цикады. Но Будимиров знает: это «да» не победа, договор, подписанный на время противниками. Между ним и Магдалиной — граница, через которую не перейти. И ещё неизвестно, чем кончится попытка совместно решать государственные дела, сумеет ли он отказаться от власти, к которой привык и без которой ещё вчера не представлял себе жизни. «Да» Магдалины и граф Гурский — в связи. Лунный свет шарит в прошлом. Маленький мальчик лежит избитый. И прямо из детства словно возносится в воздух. Уцепиться не за что, и под ним — пропасть, в которую в любой миг он рухнет! «Мама» — позвал он ту, из детства, молодую, так сильно жалевшую его!

Вскочил и чуть не бегом бросился домой. В дом ворвался. Позвал «Мама!» Склонился над ней.

Перед ним незнакомая старуха. Непривычно потянулась рука к материным волосам, слипшимся и серым, — погладить, испугался незнакомого порыва, отдёрнул руку.

— Сейчас к тебе прилетят врачи, мама, — с удовольствием повторял он позабытое слово, будто ещё можно было вернуть ту, что прижимала его к груди, смотрела на него со сцены любящими глазами. — Они вылечат тебя. И я увезу тебя с собой, и буду заботиться о тебе. Буду разговаривать с тобой, попрошу тебя ответить на все мои вопросы. И попробую загладить свою вину. Постараюсь дать тебе всё, что недодал. Прости меня, мама. Открой глаза, скажи, что ты слышишь меня.

Но мать не открыла глаз ему навстречу. Впадины их казались глубокими чёрными ямами.

— Мама! Я пришёл к тебе один. Скажи, что ты хотела сказать. — Синие губы тесно сомкнуты. — Мама!

Всё-таки неумело провёл рукой по волосам. И дотронулся до лица. И отдёрнул руку — он пришёл слишком поздно.

Вспышка. Как в фильме. Отец швырнул его на койку, стал бить вожжами. Мать закричала, кинулась под вожжи, закрыла его своим телом. Отец отшвырнул её и теперь хлестал их обоих. Мать выскользнула из-под вожжей, подхватила его на руки и побежала к двери. Отец бил, не разбирая, и попал ей по щеке. Хлынула кровь, щека вспухла.

В тот раз ей удалось вырваться из дома. Она пробежала совсем немного и осела на землю, крепко прижимая его к груди.

— Мальчик мой, несчастный мой, — повторяла бессчётно мать, а на него капали слёзы и кровь с её щеки. И волосы, лёгкие, пышные, касались лица. И запах… ромашек.

Сейчас он видит её глаза. И лишь сейчас, через пальцы ощущая холод её отмучившегося тела, понимает, какой необыкновенной красотой она была одарена и как много выстрадала!

Словно материна боль проникла в него, он чувствует её муку: горло скрутила, душит.

Ни разу не защитил мать! Убивал отца, защищая себя, не её. От отца заразился злобой, и сквозь неё, разместившуюся между ним и матерью, не мог видеть материных мук. Сейчас смотрит в те её глаза, и её боль затопляет его. Он словно тот, пятилетний, когда она раз в жизни сумела защитить его. И сейчас чувствует любовь матери к себе!

Это Магдалина проявляет её лицо в миг, когда мать бросилась спасать его, в миг, когда со школьной сцены смотрит на него любовью, в миг, когда в последний раз отец поднял на него руку. Мать крикнула: «Берегись!» Отец подскочил сзади с топором в руках. Её «берегись» спасло его, погубило отца. Будимиров поднырнул под отца, свалил его и вырвал топор.

В ту минуту оборвалась последняя нить связи с матерью — никогда больше он не встретился с ней!

Как получилось, что она превратилась в старуху за такой короткий срок?

Магдалина склонила его над матерью. И крушит его безразличие к ней, листая и листая увиденные картинки, озвучивая её голос.

Всё-таки они вернулись в ту ночь домой, и отец так потрудился над матерью, что она не могла встать с постели два дня.

Вот она, безответная материнская любовь к нему: взгляды издалека, робкие мольбы не становиться злым, а когда нет отца, жаркие её руки, рвущийся шёпот: «сыночек!» И запах ромашек.

Это Магдалина заставляет его увидеть то, чего не видел тогда: рисует мать молодой и красивой, любящей и несчастной.

Почему отец так ненавидел мать и его? Изначально так относился к матери, или мать что-то сделала такое, за что он возненавидел её? Какую тайну унесла с собой? О своей вине или вине отца? Почему так просила отправить из дома охранников?

Иссякала минутами и часами ночь.

А когда совсем рассвело, Будимиров снял руку с материной щеки, рассечённой вожжами, и вышел из дома.

Надо позвать Григория и Магдалину, без них он не справится, и телохранителей, чтобы помогли с похоронами. Еды на поминки, он понял, здесь не достать.

Жалость к матери — острое чувство. Она попросила, он не отослал охранников, не нашёл для неё ни одного доброго слова. Он всё трогал грудь, не понимая, что в нём такое происходит. Никогда не вставал на место другого человека. А тут чувствует хрупкость своей матери, хрупкость Магдалины, и словно они обе в нём поселились.

Глава десятая

Джулиан ещё толком не проснулся — услышал голос тётки:

— Забежала по дороге, умерла Марта.

Мама тут же откликнулась:

— И жалеть не должна, родила убийцу, а жалко её. Странно.

— У меня к тебе трудный разговор, сядь. Пожалуйста, постарайся понять. Ты знаешь, ты мне сестра, и вся моя жизнь связана с твоей.

— Что случилось? — пролепетала мать.

— Хочу принести себя в жертву.

— Ты решила погибнуть?!

— С одной стороны, да. С другой, только я могу попробовать спасти всех… Я уезжаю с Будимировым.

— С кем?!

Тётка коротко рассказала о приезде Будимирова, его странном состоянии и странном отношении к ней, повторила то, что Джулиан подслушал вчера. Он боялся дышать, обнаружить себя.

— Только не молчи, Саша. Хочу остановить его жестокость. Ещё вчера это звучало бы несуразно, сегодня, после того, что услышала, после того, как увидела… у него было доброе лицо! Улыбка, глаза… напомнили Адриана, — осторожный голос Магдалины. — Скажи хоть слово. Не веришь, что смогу изменить? Или боишься за меня? Или боишься, что мы с тобой расстаёмся?

И вдруг мать заплакала.

Никогда не плакала. Чуть не кинулся утешать…

— Успокойся, родная. Есть шанс изменить… Вдруг сумею убедить… кому-то помочь… вернуть людям Бога.

— Не сумеешь, — едва выговорила мать. — Погибнешь тоже. Или пропадёшь, как Адрюша. Где он? Ещё и без тебя…

Джулиан скорее угадывал слова, чем слышал. Давно уже он стоял у двери и дрожал. Впервые обнажаются перед ним чувства матери. Кто такой Адрюша?

— Обещаю, найду Адрюшу, — бормочет тётка. — Сразу напишу. Прости меня. Не я, то кто… единственный шанс остановить… спасти… — бормочет, как беспомощный ребёнок. — Нужно срочно идти. Забегу перед отъездом.

— Он убьёт тебя… как убил всех…

— А может, наконец, очнёшься и попытаешься что-нибудь сделать со своей жизнью, как-то помочь мальчикам? Ты раньше была сильная!

— Что, Магда, могу?!

Ещё долго после ухода тётки мать горько плакала, а он малодушно отсиживался в своей комнате.

Мать была на работе, когда тётка пришла проститься с ним отдельно, с Любимом отдельно. Совсем на себя не похожа: неуверенная улыбка, озноб… Хотела обнять его, он не дался.

— Я с тобой всегда, — сказала. — Постарайся не забывать наших разговоров, сохранить внутри нашу с тобой жизнь.

— Почему ты меня бросаешь? — спросил угрюмо.

— Не бросаю. Никогда не брошу. На время должна уехать. Хочу помочь…

— Кому? — перебил он, прекрасно зная — кому.

Но тётка не сказала громких слов, она сказала:

— Тебе. Только я могу помочь тебе.

— Зачем же тогда от меня уезжать? Ты здесь помогаешь мне!

— Всё, что могла тебе объяснить, объяснила. Здесь не спасу!

И ему стало стыдно. Зачем мучает её? Не может она сказать то, что он услышал ночью. И как смеет мешать ей?

— У тебя две задачи: любой ценой сбереги мать, брата и Григория, оставляю их на тебя, и не растворись в болоте: сохрани своё «я». — Не поцеловала, не обняла, лишь коснулась пальцами его щеки и выбежала из дома.

…Похороны собрали людей с обоих сёл. Мало кто шёл к старухе, много лет пролежавшей в своей берлоге, шли — под приказом охранников — выразить любовь к Будимирову.

Процессия молча двигалась к кладбищу, молча возвращалась к дому Будимирова. Люди стояли чуть не по стойке «смирно» вокруг накрытых для них столов, расставленных в несколько рядов перед домом.

Будимиров произнёс благодарственную речь.

Ничего зверского в его лице нет. Улыбается детской улыбкой. И глаза чистые, как вода в их речке.

— Пожалуйста, ешьте, — сказал Будимиров. Бережно взяв Магу под локоть, повёл к машине, где уже сидел за рулём дядька. Машина медленно двинулась по дороге.

Сейчас зайдёт Мага в самолёт, и всё! Чтобы не видеть, как самолёт с его Магой взлетит, поспешил домой.

Мать на похороны не ходила. Сидела, пригнувшись к коленям. Сел рядом, обнял её. Для него непривычное ощущение — быть сильнее кого-то.

— Мам, пожалуйста, — стал осторожно подбирать слова, — поверь: Мага что-то сделает такое, что всё изменит к лучшему, и вернётся к нам. Только нужно совсем немного потерпеть. — Он гладил выпирающие лопатки матери. — Не бойся, я с тобой. Я знаю, у тебя много горя. Я знаю, ты потеряла надежду, — он нарочно выбрал это слово, а не слова «любимых людей», — но надежда всегда должна оставаться, даже когда кругом так плохо… Мам, пожалуйста, не бойся, — повторил, — я с тобой, и Любим с тобой, и Григорий. И Мага вернётся. Вот увидишь!

Часть четвёртая

Хочу быть матерью для всех!

И чёрная дыра

Глава первая

Чёрная дыра. Второй раз ухнул в неё Будимиров, когда ему было за тридцать. Несправедливо. И когда меньше всего ожидал. Когда расслабился. Когда поверил, что, наконец, начинается его настоящая жизнь, когда признал в другом человека.

Чувство родства — неожиданное, новое. Вдруг перестало существовать «я», явилось «мы»: вместе выбирали участок для могилы, вместе готовили поминки, вместе разговаривали с людьми. За эти несколько дней он привык зависимо взглядывать на Магдалину — как реагирует она?

Рядом с ним она летела в самолёте, рассказывала о матери: как та выступала в их театре, какие роли играла, как искала его — всюду письма рассылала, как слегла после расстрела графа — не захотела больше жить.

В городе он сначала пытался утешить и развлечь её. Интуиция подсказала, что может ей понравиться, и стал знакомить её с Интернетом, компьютером, электронными книжками. Её удивление вызывало в нём восторг. В порыве радости он был готов и тайны управления раскрыть. Магдалина отрезвила его:

— Почему вы не подарите это всем?

Он не понял и ждал разъяснений. Но она больше ни о чём не спросила. Сказала:

— Вы обещали познакомить меня с жизнью людей.

— Зачем тебе рутина? Хочешь, покажу город науки? Со всей страны я собрал учёных в одно место. Проводятся исследования неизлечимых болезней, психики…

— А где их семьи?

— Чьи?

— Учёных.

— При чём тут семьи? — не понял он.

— Но ведь учёные — живые…

— Они служат государству. Работают на него.

— Но им нужна и личная жизнь. Тогда работать они будут во много раз лучше, если их любимые будут с ними!

— Ты имеешь в виду жён?

— И детей. И родителей. — Магдалина смотрела в окно.

— Ты хочешь?! Я прикажу. — Нажал кнопку, и вспыхнуло на экране лицо Варламова. — Немедленно доставить учёным их семьи.

— Простите? Как…

— Выполняй приказание. Доложи о результатах. — Он отключил испуганное лицо. — Я никогда не думал об этом. Человек всегда один…

— Смотря какой человек…

— Ты всё поворачиваешь незнакомой мне стороной, — усмехнулся он. — Это даже интересно! Посмотрим, как теперь они будут работать… Почему не хочешь пройтись по лабораториям? А вечером премьера спектакля Восхваления!

— Вы обещали показать мне жизнь людей.

— Хорошо. Пообедаем и поедем, если так хочешь!

И всё-таки он не повёз её на фабрику и завод, стал знакомить с тем, что, по его разумению, могло ей понравиться: с проспектами, дворцами, жилыми комплексами.

— Разве не величественно, не монументально это?! — допытывался он. Она не отвечала, отрешённо смотрела на уходящие вверх галереи стадионов, массивные, на века выделанные двери, расписные стены многоэтажных домов. Пытался поймать взгляд, не мог. — Представляешь, меня не будет, а стадион и дворец останутся жить на века! — Хотел похвастаться, а получилось: оправдывается. Попытался представить себе, как воспринимает его создания она, не смог.

В детстве, помнит, мучили тайны. Как туча зарождается, куда исчезает, как человек думает, дышит? Это похоже на чесотку: чешешь, раздираешь кожу до крови, а всё равно чешется и раздражает. С годами жажда понять «как», «почему» таяла и совсем пропала, когда он бежал из дома. И вот снова явилась — тем же чувством: немедленно понять и, наконец, выйти из напряжения, которое держит в неудобной позе вопросительного знака. Но сегодняшнее состояние и отличалось от детского: эта жажда сделала его чутким уловителем чувств Магдалины. В сидящей рядом с ним в лимузине женщине — все его рассветы и планы… он так хочет объяснить это ей, порадовать её и косноязычно говорит: «Тебе дарю». Ему жарко, и его знобит. Он сам плохо понимает, что же он ей дарит?! Дома, страну или себя самого — вместе с неожиданной, пробудившейся жаждой открыть тайны?!

— Смотри, дворец талантов! Танцы, песни, декламация, вязание-вышивание, полезные поделки… Зайдём?

Она кивнула.

Мальчиком бежал он впереди, распахивая перед ней массивные двери, за спиной ощущая плюющийся искрами огонь.

— Это — цех моделей.

Ступив в него, она вздрогнула.

Что удивило её? Или раздражило? Один из самых любимых его цехов, его гордость: много людей в одном зале, все вместе!

— Здесь мы создаём модели наших будущих кораблей, самолётов и рассылаем по всей стране. Я усовершенствовал, смотри, каждый делает одну деталь. В другом зале — сборка. Собирают блоками. Это очень удобно.

— А вы захотели бы? — сказала первые слова за долгий день Магдалина.

— Что? — не понял он их.

— Это добровольно? — не отвечая, задала новый вопрос.

— Что? — спросил. И тут же понял, о чём она. — Конечно, добровольно. Хочешь, делай модели, хочешь, пой, танцуй.

— А если не хочу?

— Чего?

— Петь, танцевать, делать модели. Добровольно или обязательно я должна проявить, как вы говорите, свой «талант»?

Это же очевидно: человек, кроме работы, должен интересоваться чем-то ещё. Опять вывернула всё шиворот-навыворот!

— А вы захотели бы? — повторила Магдалина.

— Что «захотели бы»? — машинально переспросил, не уяснив для себя, в чём же вышла ошибка с талантами?

— Изо дня в день всё своё свободное время делать киль или борт? Второй рабочий день? Чем ваша «самодеятельность» отличается от тупой и тяжкой работы на фабрике или заводе?

— Что ты такое говоришь?! — удивился он. — Это прекрасный отдых.

Магдалина кивнула.

— Лишь в одной мелочи. На фабриках и заводах, как я думаю, сыро или душно, мрачно, а здесь — тепло и светло. В остальном — то же рабство. Вглядитесь в лица!

— Что ты такое говоришь?! Ты ошибаешься! Пойдём! Я тебе покажу! — засуетился он, обиженный на неё, чуть не бегом стал подниматься на следующий этаж. — Я тебе докажу. Сама увидишь. — Распахнул дверь в зал. — Смотри!

На сцене стоял хор.

Слова песни звучали чётко, каждое отдельно: вождь сплачивает народы и ведёт их к светлому будущему, люди любят петь и смеяться…

— Как поют! С каким подъёмом! Посмотри, какие вдохновенные лица! Разве им не нравится?! Ну-ка, скажи?!

Магдалина напряжённо переводила взгляд с лица на лицо.

— Видишь, улыбаются. Они довольны. Разве нет?

— А они всегда поют только хором?

— Конечно! — поспешил ответить, не заметив подвоха. — Признаюсь тебе, это ностальгия по нашим с тобой праздникам. Граф любил, когда все вместе поют. С детства люблю, когда все вместе поют.

— Не так, — грустно сказала она. — И не такие песни.

— Все вместе пели, — упрямо повторил он. — Я помню. Я возродил наши с тобой традиции.

— Убил.

Неожиданно Магдалина идёт к сцене. Длинная юбка, такой ни у кого не видел, скрывает шаги, кажется: Магдалина плывёт. Хочет подойти к поющим, значит, приняла то, что он создал.

— Как вас зовут? — Скорее догадывается он, чем слышит. — Где вы работаете? Что привело вас в хор? Какую песню больше всего любите?

Ответов не слышит и не видит, к кому обращается Магдалина. Лишь её видит и слышит. Вот из толпы она выводит за руку худенькую девушку с косой на груди.

— Пожалуйста, спойте ту песню, которая нравится вам больше других.

Девушка смотрит на дирижёра, тот отводит глаза.

— Я не могу. — Девушка смотрит на Будимирова. Он идёт к ним.

— Надеюсь, вы разрешите?! — спрашивает его Магдалина.

— Конечно! — спешит он выполнить её просьбу. Он плохо понимает, что происходит, понимает лишь одно: ей чего-то хочется, и пусть будет так, как ей хочется.

— Видите, можно. Пойте.

И та поёт.

Так может петь только Магдалина. Это она и поёт! На её лице отражается всё, о чём говорится в песне: об исчезнувшем любимом, о ветре, который, один, мечется по пустыне. Магдалина поёт о себе? Или о нём, если бы он вдруг остался без неё?! Костью в глотке — жёсткий воздух. Брошен. С каждым словом он тает, истекает кровью — уходят из него силы. Как жить, зачем, если он останется один?! Последний звук.

Тишина, в которой не по себе.

Он хочет спросить «Ты не исчезнешь, не бросишь меня одного?» и нем под её взглядом. Спрашивает она:

— Вы слышали? Любимый исчез. Лишь работа.

Она говорит ему. Он больше не один. Незнакомое чувство.

— Можно, они будут петь не только хором?

Он кивает. Он согласен со всем, что она говорит. Он разрешает всё, о чём она просит. Пусть будет так, как хочет она.

Они идут из зала рядом, плечом к плечу, и его плечо горит.

— Главное — человек, — её голос. — Каждый — особый.

Может, Магдалина права?!

— Я не хочу ехать в машине, хочу пешком.

И они идут под солнцем. Никого в мире. Он и она. И речка. Быстрая, шумная, струится по городу наискосок, среди домов вырывается движением, непослушанием. Она не в стиле города. Но к ней по рыже-зелёному склону сбегает Магдалина. Смеётся. Никогда не слышал, как она смеётся. Словно ребёнок. Захлёбываясь. Сбросила туфли, подхватила юбку, вошла в воду.

— Живая, — говорит.

Он не понимает, о чём она. Она брызгается ногами и руками. А потом, босая, смеющаяся, идёт к нему. Щурится от солнца, морщит нос, спрашивает:

— Почему вы не повели меня на фабрики и на заводы?

— Думаю, тебе не понравятся условия там, не захотел тебя расстраивать, хотел радовать, — честно говорит он.

— Я тут, — она махнула рукой на речку, — радуюсь, а они, не разгибаясь, целый день… во тьме, сырости или жаре.

Она морщит нос. Она щурится.

Она хочет, чтобы он улучшил им условия? Разве ему трудно? У него есть Ярикин и Варламов, и ещё много ярикиных и варламовых. Вызвать, приказать… Оказывается, совсем не трудно выполнять её желания! Только пусть ходит босиком, смеётся, морщит нос, ладонями гладит траву и рыжую землю склона.

— Я улучшу им условия, — обещает он ей. Ощущает странную невесомость. — А ты говорила, в городе я сразу изменюсь. Как видишь, я такой же, как дома. И чувствую то же.

— Не спешите, — говорит она. — Мы здесь всего несколько дней. Вы ещё изменитесь…

Вполне вероятно, её предсказания и сбылись бы — в привычной обстановке расслабленность прошла бы и обещание советоваться с ней осталось обещанием, если б не это её, странное, поведение, усугубляющее любопытство к ней и чувство родства. Буквально физически он ощущал непостижимую связь с ней и не мог, вернее, не хотел утерять на четвёртом десятке обретённое неодиночество. Интуитивно чувствовал, она считает главным совсем не то, что он, и помимо воли повторял её рассказ о сеятеле, втянувший его в детскую память добра, и мельком ею брошенные слова: «слепой вождь слепых». Впервые в жизни он зависел от другого человека и жадно вглядывался в Магдалину, пытаясь уловить малейшие изменения в её состоянии, и придумать, как снова вызвать её, замолчавшую, на разговор.

Они обедали, когда позвонил Ярикин.

Сидеть друг против друга, совсем вдвоём, есть одну и ту же еду, делиться с Магдалиной своими планами… Он ли это обещает — улучшит условия на предприятиях и в шахтах, разрешит добровольное участие в кружках?!

Ярикин сказал: не хотел беспокоить — такое горе, но раскрыт заговор, а преступники вот уже несколько дней молчат.

Находись Будимиров в нормальном состоянии, сначала пригласил бы её на заседание экономического совета, но… новизна не знакомых ранее чувств, жажда разделить с Магдалиной каждое мгновение своей жизни, её загадочность совсем затмили разум, он не нашёл ничего лучшего как повести её на допрос. «Я покажу тебе моего врага. Сама увидишь, кто подрывает основы государства. Хочу всё вместе!» — объяснил он свой порыв.

Повёл её не по сверкающим залам и коридорам своей резиденции, а путём подземным, соединяющим его квартиру с «сердцем» цитадели — тайной канцелярией. В узком светлом туннеле он защищён от любых опасностей!

Кабинет полутёмен, узок, похож на гроб. Стены скользки и серы. Небольшое окно на север. Слева — пыточная. Справа — пыточная. Раньше гордился этими совершенными камерами, теперь соседство их вызвало чувство досады. Чёрт бы побрал этого Ярикина, решившего провести допрос здесь!

Когда-то, несколько лет назад, Будимиров побывал на одном из процессов самого демократического государства мира и перенял манеру поведения обвинителей и защитников. Спектакли стал устраивать по всем правилам: вёл «расследование» дружелюбно, отеческим тоном, как бы проникаясь судьбой преступника, внимательно слушал оправдания. Приговор «расстрелять» или «десять лет строгого режима» воспринимался подсудимым как противоестественный, невозможный!

Порой и хотел бы пощадить того или иного диверсанта, заговорщика, раскаявшегося и готового из последних сил работать на благо государства, но щадить было нельзя по политическим соображениям: мягкотелость дурно влияет на народ и на соратников тоже! Что делать, вези свой тяжкий воз как положено.

Глава вторая

Дни без тётки скатывались в громадный чёрный ком.

Его ломало и корёжило, разрывало на части. И он не выдержал, решил пойти в город искать её. Он не станет ей мешать делать дела, станет помогать: он тоже способен принести себя в жертву. В то утро встал пораньше. До автобусной остановки четыре километра, иди и иди по дороге, никуда не сворачивая.

Но не успел пройти и четверти пути, как его догнали Григорий с Любимом. Резко осадив лошадь, Любим приказал:

— Садись! Сам не можешь жить, тебе нужны подпорки!

Джулиан сначала остолбенел — брат никогда не говорил с ним так, но тут же вспылил в ответ:

— Это ты сам не можешь жить! Миришься со своей судьбой, научился притворяться, такой же раб, как все! — Показал в сторону села, куда медленно ехали.

— Нет, Джуль, ты не прав, — уже спокойно возразил брат. — Прежде чем что-то делать, я должен созреть. Если вот такой, не готовый, поеду спасать тётку, погибну, и никакого прока от меня никому не будет.

— Это правда, Джуль, — сказал свои первые слова дядька. — Тебя убьют, и всё. А о матери ты подумал?

— Я не нужен ей. Она всегда молчит и смотрит в одну точку. Что можно сделать?

— Помочь ей перестать молчать. Тебя на это не хватает.

— Я пробовал говорить с ней, ничего не меняется.

— Прости за резкость, но ты только себя видишь! — Любим был угрюм. — Я тебе никогда этого не говорил, но ты возомнил себя особенным.

— Он и есть особенный, — вздохнул дядька. — И ты, мой мальчик, тоже особенный. А то, что он пошёл искать Магду, я понимаю. И я бы… — оборвал себя. — Но тогда на моё место поставили бы такого же инспектора, какие везде, и у нас стали бы гибнуть люди, как гибнут в других областях!

— Я не знаю этого, — удивился Джулиан.

— И я ничего не слышал, — признался Любим.

— Вот и плохо, что вы ничего не знаете! Я бы первый бежал. Но мы все по очереди погибнем, если убежим отсюда. Прежде чем искать тётку и подключаться к тем, кто в столице пытается бороться, вы должны, как сказал Любим, созреть. Мы с вами, мальчики, актёры. Актрисой была ваша мать.

— Но сейчас она никакая не актриса. За жизнь не борется.

— Борется, Джуль, как умеет. Думаешь, легко работать в поле? И вас растит, как умеет.

— Да, но почти не говорит с нами.

— Твои стихи любит. Записывает их. Готовит вам, стирает… Увидишь, мама очнётся! Помог бы ей! — Когда подъехали к селу, едва слышно сказал: — Встать на ноги вы сможете лишь здесь, дома, рядом с мамой и со мной. И только тогда победите! А ты больше глупостей делать не будешь, договорились, сынок? — Он угрюмо молчал, но жжение внутри, злость растворялись под голосом дядьки, раскладывались по полочкам ощущения и мысли. — Постарайся снова начать писать, и ты выздоровеешь. Мне очень нужно, чтобы ты навёл внутри себя порядок!

Видимо, дядька поговорил и с матерью. Теперь иногда она рассказывает, что делала в поле, спрашивает, как в школе дела, робко просит его почитать, что он сегодня придумал. Но, когда он бурчит, что — ничего, спешит уйти к себе.

Изо всех сил он пытается заставить себя не думать о Маге. Идёт туда, где получались стихи. Вот аллея… сколько раз по ней вместе шли из школы! Вот тропинка от школы в степь… сколько раз гурьбой спешили по ней уйти из села! Речка… сколько раз сидели возле неё с тёткой вдвоём! А сейчас тётки нет нигде: ни в школе, ни в их укромных местах.

Историю и литературу теперь ведёт Хорёк. Хищное выражение лица, вкрадчивый голос… словно и голосом, и буравчиками взгляда Хорёк хочет внедриться в них, заполнить чем-то, что убьёт всё живое. Не урок, слоёный пирог штампов и деклараций: «Будимиров — национальный герой», «принеси себя в жертву»… Казалось бы, те же слова, что талдычит дядька, но ты чувствуешь его к ним ненависть, тут они искренни и агрессивны, поселяются в голове.

Вытягивать его из тины взялся Любим.

Когда умер отец, Джулиан долго не мог осознать этого, всё искал отца. А как-то, за одним из воскресных завтраков, тётка сказала Любиму:

— Посмотри на брата, сынок, он ещё очень маленький, и ему нужен отец. Давай-ка сыграй эту роль!

— А что я должен делать? — спросил Любим.

— А что делал с тобой отец? Играть, читать, дружить.

Тогда Любим взял его за руку, повёл в степь.

Только кончилась война — дрались с соседями, но она ещё везде. Щедро напилась кровью земля, изрыта, истоптана сапогами, пропорота орудиями. Игрушки — котелки, гильзы. Однажды Любим нашёл винтовку, дал ему, сказал: «Ну-ка отомсти за отца!» С винтовкой наперевес Джулиан побежал навстречу врагу: сейчас убьёт того, кто убил отца! И взрыв. От жаркой боли в ноге потерял сознание. Брат отнёс его в больницу. Отделался Джулиан сравнительно легко — лишь два пальца оторвало.

Старше всего на три года, Любим, в самом деле, стал играть роль отца: учил бороться по-честному, лазить по деревьям, орать песни во всю глотку, скакать на коне, принимать решения. Стал включать его во все хозяйственные дела: чинить хомуты для лошадей, пропалывать грядки в огороде. Учил быть внимательным друг к другу. Вот надевает ей на плечи новый платок, купил из первой зарплаты, говорит: «Братик, смотри, какая наша с тобой мама красивая!» Вот делает ему запруду на реке, щурится от солнца, зовёт: «Иди-ка, помоги. Не бойся!»

Любим мечтал попасть в город, рассказывал ему о высоких домах, под небо. «Поедем к Маге и поселимся в таком доме!» — дразнил его. Мечтал никогда не разлучаться с ним. И свадьбы сыграть в один день!

Теперь, после бегства, каждую свободную минуту Любим стал снова уводить его в степь: как и в раннем детстве, заставлял прыгать, орать во всю глотку. Однажды привёл к стене разрушенной крепости. Из щелей между кирпичами нагло пёрла зелёная трава.

— Полезли! — сказал Любим.

— Стена отвесная!

— Вот и хорошо! Мужики мы с тобой или нет? Должны научиться перемахивать через стены, пролезать сквозь них, как эта трава!

— Думаешь, нам придётся когда-нибудь делать это?

— Кто знает! Должны же мы спасти тётку и других!

И вдруг Джулиан помчался прочь.

— Ты куда?! Почему?! — закричал Любим.

А за ним гнались духи прошлого, за ним гнался Будимиров.

Будимиров царит здесь! Его крепость. Его степь.

Ветер свистит в ушах.

И внутри — Будимиров. Сюда-то как попал?

Задохнулся, остановился. Хватает воздух ртом.

При чём тут Будимиров? Тётка бросила его!

Когда была рядом, и в голову прийти не могло, что вот так бешеным псом он будет носиться по степи. Она — для него! Как посмела бросить? Её голос назойливо звучит в ушах: страну хочет спасти! Как сможет сделать это? Обида простудой треплет его: сушит глотку, заливает глаза, стучит в висках. Он гонит её прочь, как злую мачеху: всё о себе, особенном! И вдруг закидывает голову к небу и посылает тётке свои напутствия: «Не верь Будимирову», «Береги себя», «Будь осторожна!» И вроде слышит в ответ: «Буду беречь!»

При чём тут Будимиров? При том. Он украл тётку. Он может убить её!

— Ну и горазд ты бегать! Впрочем, и это пригодится! — Теперь Любим побежал от него. — Догоняй, брат!

Жизнь Любима резко изменилась из-за него: после его бегства Любим бросил школу и по требованию Григория стал работать в Правлении. В его обязанности теперь входило составлять на каждого трудолюбца характеристики, а для этого нужно было выезжать на фабрику и в поле, изучать людей, следить за тем, как выполняются планы, спущенные сверху. Режим свободный!

Джулиана школьный инспектор определил в столярный цех. Брат и дядька устроили его на курсы шофёров. «Закончишь, будешь возить на грузовике мешки с овощами. Дорога, воздух, глядишь, стихам поможет!» — сказал Любим. Договорился с инструктором, что сам натренирует его. Учил объезжать ямы, потихоньку сбрасывать газ, когда приближалась глубокая лужа или покрытый льдом участок, разбираться в шумах машины. «Она, конечно, не лошадь, но тоже живая, — сказал, — ты должен понимать её!»

Вообще Любим принялся контролировать каждый его шаг. Уроки заставлял делать при нём или Григории, а часто за него писал упражнения и изложения. «Нечего тебе эту ахинею читать, я уже защищённый, ты ещё нет. Советую: болтает что-то твой Хорёк, а ты не слушай, представляй что-нибудь такое, что поднимает тебя над этим маразмом», — советовал брат. «Но как же я повторю его рассказ, когда он спросит меня?» «А ты скажи, хочешь ответить письменно, так, мол, намертво запоминается сказанное, а я за тебя напишу ответ!» Обязательно в конце дня Любим вёл его пройтись по степи. Рассказывал о детстве: как папа катал его на плечах, как подкидывал, о чём говорил с ним.

— Ты только родился, — вспоминал, — а отец читает тебе, спящему, или поёт. Мама как-то сказала: «Он же ничего не понимает и не запомнит!» Отец усмехнулся: «Ещё как понимает и всё сохранит в подсознании! Вот увидишь, станет поэтом!»

— Откуда он знал? — удивился Джулиан.

Часто приводил его Любим к театру, рассказывал о спектаклях, актёрах и требовал полного отчёта о дне.

Джулиан бормотал, что не помнит. Любим мрачнел.

Глава третья

Сегодня Будимиров не был готов к спектаклю.

И кабинет, и все прошлые допросы увидел глазами Магдалины.

Возникла неловкость, будто виноват именно перед Магдалиной. Он должен доказать ей, и ещё раз себе: восставший против его правления — враг народа, враг тех самых трудолюбцев, которых он соединил в содружество.

Ярикин недоумевающе уставился на Магдалину, но под его взглядом склонил голову в приветствии.

Красное сукно, графин с водой, один стакан, бойцы Возмездия — в каре за стульями судей.

По данным Ярикина, организация насчитывает около сотни человек, а в руках правосудия — двое: старик Назаров, которого доставить по техническим причинам пока нельзя, и сам главарь банды — Адриан Колотыгин.

Будимиров удивился: Адриан — его имя. То, что сейчас мальчишек называют в его честь, — естественно, но этот… похоже, ровесник. Странное совпадение! Графа звали Адрианом. Сына графа звали Адрианом. И этого зовут Адриан. Понятно, в их селе могли дать это имя в честь графа, но имя-то — редкое!

— Колотыгину тридцать четыре года, — докладывает Ярикин. — За трое суток не удалось собрать о нём сведений, есть лишь запись выступления перед толпой в зале дворца талантов.

— Откуда же ты взял, что он — Колотыгин, что ему тридцать четыре года, если он не отвечает?

— Паспорт! Но, видно, фальшивый, ибо Колотыгин Адриан нигде не значится. Ещё при нём была бумага с его подписью: «Прошу выдать подателю сего сорок книг. А. Колотыгин». Вряд ли по записке рядового будут что-то выдавать!

— А откуда ты взял, что организация насчитывает сотню человек?

— В зале было четыреста. Наверняка сотня — его.

— Глубокие проведены исследования, — усмехнулся Будимиров. — Ну, давай твоего главаря!

На Магдалину он не смотрел, но горела вся правая сторона: от Магдалины шла не подчиняющаяся никаким соображениям и приказам энергия, разрушала его постулаты, совершала над ним насилие, а до сих пор никакого насилия он не терпел.

Ввели Колотыгина. Едва ступая на левую ногу, он долго шёл от двери к столу. На лбу — синяя опухоль.

— Это ещё что за самоуправство?! — спросил Будимиров у Ярикина. Сколько раз учил не оставлять следов!

Ярикин стал объяснять, почему перестарались:

— Улыбается и молчит, молчит и улыбается. Никакого терпения не хватит.

И вдруг — глаза графа, глаза Адриана. Чушь. Их обоих расстреляли: графа — дома, Адриана — в храме вместе с дедом. Да и не похож вовсе: у того — золотые волосы, у этого — чёрные, у того — губы пухлые, у этого — нормальные. Но какая-то непонятная сила заставляет смотреть в его глаза ребёнка. И почему-то щиплет в носу.

И Колотыгин въедается в него взглядом, точно подследственный — он. Будимиров хрипло говорит:

— Подать стул! Не видите, человек стоит на одной ноге?!

Слова обрывают нелепый поединок изучения друг друга.

Колотыгин взглянул на Магдалину. Будимиров понял его удивление: что делает такая необычная женщина здесь, в застенке?! Покосился на неё — ни кровинки в лице! И разозлился на Ярикина: устроил зрелище! Как раз для Магдалины — избитый мученик!

— Садись, пожалуйста, — сказал, когда перед Колотыгиным поставили стул. — Извини, я был в отъезде, без меня тут нарушили закон. Тебе окажут медицинскую помощь. — Колотыгин улыбнулся. — Быть может, вообще совершена ошибка: тебя обидели напрасно. В таком случае виновные понесут наказание. Попрошу ответить на несколько вопросов: имя, фамилия, место работы, образование, история твоих отношений с Назаровым, задачи и деятельность вашей организации?

Старался говорить мягко, но отеческий тон не давался. Важнее государства и власти, важнее разоблачения врага — испуг Магдалины. И больше всего хочется вернуться к прерванному обеду, включить музыку и смотреть на Магдалину.

Только вот зачем он ей, если потеряет своё государство? Нельзя сейчас думать о ней. Стал листать дело Колотыгина. На Колотыгина не смотрел. Странное ощущение: его глазами с того света смотрят на него граф и Адриан.

— Здесь написано, ты распространяешь лживые слухи о тоталитарности нашего государства, о демократичности других. — Вроде фразы чёткие, а ему кажется: расползаются в воздухе лужицей. Что-то не так сегодня. — Скажи, пожалуйста, почему же в этих хвалёных странах столько безработных, несчастных, так часты самоубийства, так много забастовок и тюрьмы переполнены? Может, потому, что все по одному! А наши трудолюбцы едины в трудовом порыве и в праздники, небось, видел гулянья на улицах!

— Самое демократическое устройство не может защитить человека от одиночества и несчастной любви, болезни и смерти, — сказал свои первые слова Колотыгин. Он будто за обедом сидел, равный с равными. И что-то в его голосе послышалось знакомое, хотя Колотыгин явно старался голос изменить. Где и когда слышал его? — Что касается забастовок. Они — проявление воли свободного человека. Попробуй у нас устрой! Что касается гуляний. Куры и свиньи, хотя ежеминутно их жизнь под угрозой, тоже гуляют в своих загонах и находят какие-то радости! У наших же трудолюбцев радости нет.

— Как это нет? — возмутился Будимиров. Стал рассказывать то, что говорил Магдалине: о соревнованиях, праздниках, о том, что люди любят жить вместе. Ему казалось, не согласиться с ним невозможно! Каково же было его удивление, когда в ответ на его пылкую речь бунтовщик усмехнулся:

— Жильё — клоповники, тараканники, а о праздниках наш трудолюбец и слыхом не слыхивал!

— В левую или в правую? — спросил Ярикин.

За подобные слова, не думая, в любой другой ситуации отправил бы и в левую пыточную, и в правую, а сейчас, увидев в глазах Ярикина холодное бешенство, даже не понял, о чём тот.

— А санатории, а дома отдыха?! — спросил обиженно.

— Армейские казармы! — отвечал спокойно Колотыгин, словно это не он побывал и в левой, и в правой. — Кто-то кашляет, кто-то сморкается, у кого-то недержание мочи, чуть не каждую минуту выходит, шаркая неудобными тапками. Полет-обработка, несъедобная еда, разве не похоже на тюрьму?!

Будимиров ошалело смотрит на улыбающегося человека и не может поверить, что слышит и, главное, добровольно слушает всю эту чушь! Даже Магдалине должно быть ясно: Колотыгин замахивается на самое дорогое!

— То, что наговорил тут, подтверждает обвинение: ты расшатываешь систему! Из твоих слов следует: тебя многое не устраивает в нашем правлении?!

— Практически всё.

Колотыгин бросает ему вызов, а смотрит дружелюбно: ни ненависти, ни злобы!

— В санаториях можно сделать комнаты и на пять человек. Можно придумать развлечения, — чуть не оправдывается перед ним Будимиров. — Что тебя не устраивает конкретно? — спрашивает мягко. И прикусывает язык. Совсем рехнулся — сантименты развёл! Ясен же Колотыгин: в расход без разговоров. Но от Магдалины — волны, окатывают его, путают мысли, и что-то такое витает над всеми ними, словно граф присутствует, и обычная игра не получается: не может Будимиров победить интерес к врагу, к его, вражескому, мнению!

Странная неловкая тишина.

Колотыгин смотрит на Магдалину.

Неужели и его она лишила здравого смысла: заставила откровенничать — высказать весь этот несусветный бред?!

Будимиров вдруг встаёт, обходит стол, загораживает Магдалину от Колотыгина и говорит, глядя в детские глаза:

— Ты знаешь, что значит управлять огромной страной и держать народ в повиновении, что значит развитие совершенно новых отраслей хозяйства? Ты знаешь, что такое мечта? Я с детства мечтал построить такое общество, в котором все будут вместе, всем будет хорошо, а труд определит смысл жизни.

Кому он старается что-то доказать — Колотыгину и Магдалине или самому себе?

Колотыгин встаёт.

— «Всем хорошо?» — спрашивает тихо. Будимиров выворачивается из-под его взгляда, сбегает на место. — Миллионы лучших, думающих, добрых, талантливых людей погублены: замучены в пыточных, психушках, лагерях, казнены без суда и следствия, многие застрелены в спину на бессмысленной войне. По вашему приказу! И соседей вы позвали: своих убивать! «Всем хорошо»? Трудолюбец лишён самых минимальных прав и каких бы то ни было возможностей проявить себя. Легко заменим: убили одного, на его место, как болт в машину, воткнули другого. Человек ничего не стоит!

— Наконец я понял. Тебе не важен престиж государства на мировой арене?! Впервые за всю историю наша страна на равных с самыми крупными державами! Благодаря развитию промышленности…

— Военной, в основном, — тихо вставляет Колотыгин.

— Не только военной! В большинстве отраслей мы впереди! Государство — вот главное. Каждый должен думать о его благе, а не носиться со своей персоной! — горячится Будимиров.

— Но ведь вы со своей носитесь, себе ни в чём не отказываете?

— В левую или в правую?! — повторил Ярикин.

— Не ношусь! — обиделся Будимиров. — Я сам вынужден во всём разбираться, сам допрашивать, ибо без меня могут быть совершены непоправимые ошибки. В своей памяти я держу все объекты и цифры, всех героев… Я сплю по четыре часа в сутки, я не знаю, что такое отдых, праздность. Для меня существует только моя страна.

Что происходит? Почему он оправдывается перед бунтовщиком, поставившим под сомнение смысл всей его жизни? Почему щурится под его взглядом? Почему всё время ощущает присутствие графа?!

— Государство состоит из людей, и развивать промышленность прежде всего нужно для них.

— Не понимаю, что такое промышленность для людей? Для государства. А люди должны работать…

— Неужели человек рождается только для того, чтобы работать? — Колотыгин словно нависает над ним: смотрит в упор.

— Почему же у меня есть только право работать?

— Человек рождается, чтобы быть счастливым, — улыбается Колотыгин. — Вы отрицаете значимость личности… но вместе с человеком умирает весь мир! Каждый живёт лишь раз. Вы перевернули всё с ног на голову, уничтожаете живую жизнь.

— Ты — мой враг! — жёстко сказал Будимиров. — Всё, что ты говоришь, — чушь!

— В левую или в правую? — громко спросил Ярикин.

И повисла тишина, в которой ни муха не летит, ни мышь не шуршит. Мёртвая тишина. Не живут в этой каменной ловушке ни мухи, ни мыши, ни даже пауки.

Будимиров кивнул. Ярикин встал. И сразу шагнули к Колотыгину и встали с обеих сторон бойцы Возмездия.

Глава четвёртая

Иногда Джулиан сбегал от брата и один бродил по степи. Почему возле крепости ему примерещился Будимиров? Что же, и степь — будимировская? Всё чаще ощущал нежить внутри: словно кто-то из него его тянет, как тянут проглоченный уже кусок, больно и задыхаешься.

Какая-то сила однажды подвела к храму.

Вошёл и тут же отпрянул: нищенкой стояла на коленях мама перед распятым на кресте человеком. Голос её был зыбок. То ли она говорила, то ли ему казалось, что говорит:

— Помоги, Господи! Помоги, Падрюша, помоги, деда! Силу дайте. Поднять детей, спасти детей. Сохраните Адрюшу и Магду живыми. — Голос мамы рвался, звучал нереально. Может, слов и не было вовсе?!

Если бы он мог бухнуться рядом с мамой на колени! Если бы смог в свою пустоту впитать странный свет, струящийся от распятого человека и золотистых ликов на стенах, он бы ожил. А он не в силах с места сдвинуться и не в силах в себя вобрать ту жизнь, которую чувствует здесь!

Вот кто протоптал сюда тропу! Это мамин храм. Невольно сложились сами слова:

— Помоги, Господи, моей маме.

Вслух не сказал их, а они загремели.

Ему стало легче, словно вес свой потерял. Попятился и очутился на тропе. И побежал прочь. Бежал и бежал, пока не оказался в роще.

Тётка всё время толковала о Боге, вечной жизни. Мама верит в Бога, раз ходит в Храм и так истово молится, почему же, если Бог есть, Он не помогает ей, почему не пробудит её от горя? Отца убили давно, столько лет прошло, а мама до сих пор не живёт.

Что значит — «отец умер»? Есть вечная жизнь? Не живут ведь те, без кого мама не жива. Не только сами совсем умерли, но и маму умертвили.

Или это и есть любовь: умирает один, и сразу гибнет связанный с ним человек!

Наступит день, и мама умрёт. И Мага. И Любим. И он.

Помчался прочь от своих мыслей. Обжигал ветер лицо, ширилось в нём пустое пространство. Вот что такое смерть.

— Нет! — закричал он. — Не хочу! Бог, верни папу! Бог, не забирай маму, Любима, меня! Не хочу!

Куда бежал сначала, куда потом, как снова очутился в степи, не помнит: его била дрожь…

В ту ночь не мог уснуть.

На цыпочках под ровное дыхание Любима выскользнул из их комнаты, подошёл к материной. Щель. Тусклый свет. Мама читает. Снова не сам, какая-то сила подвела к матери.

— Ма, я хочу сказать тебе спокойной ночи, — пробормотал он. — Ты только не умирай. Ты только береги себя.

Мама села в кровати, взяла его руку в обе свои и долго держала.

— Тебе тоже спокойной ночи, ты тоже береги себя.

Последнее перед сном: мамина хрупкая фигура на коленях перед человеком, распятым на кресте.

С этого дня он желал маме и Любиму спокойной ночи, а утром — доброго дня.

Он не умрёт. И сделает так, чтобы не умерли все его родные. Страх смерти тает в закате.

Ранние сумерки причудливо меняют реальность. Ему кажется, несёт его в себе облако, ветер, серо-мутный цвет подступающей ночи, звёздный свет — луна, наконец, размела облака. Несёт то в одну сторону, то в другую, крутит на месте, взмётывает вверх, низвергает к драчливым колючкам. Он пытается вслух кричать слова. Стихи не получаются. Внутри пусто.

— Господи, помоги! — шепчет он.

Глава пятая

— В левую или в правую? — громко спросил Ярикин.

И повисла тишина, в которой ни муха не летит, ни мышь не шуршит. Мёртвая тишина. Не живут в этой комнатной ловушке ни мухи, ни мыши, ни даже пауки.

Будимиров кивнул. Ярикин встал. И сразу шагнули к Колотыгину и встали с обеих сторон бойцы Возмездия.

— Назад! — рявкнул Будимиров. — Эт-то что за самоуправство?! — И, когда Ярикин сел, а бойцы заняли свои места, сказал: — Ты противоречишь сам себе. Человек умирает, а заводы стоят! Я вижу, ты привык агитировать против меня. Похоже, в самом деле, возглавляешь организацию!

К чему продолжать этот нелепый, противоестественный разговор — в расход бунтовщика, и дело с концом!

Сбивает улыбка Колотыгина.

Лихорадочно перелистывает тощее «дело».

— Какая организация? — пожимает плечами Колотыгин. — Я — один. И могу отвечать только за себя. Борюсь ли? Не знаю, как это назвать. Пишу свои записки.

— Где публикуешь?

— А где можно? Для себя пишу.

— Пишут для людей, для себя не пишут. А старик Назаров как оказался рядом с тобой? Если вас даже только двое, это уже организация! — сказал сердито Будимиров и прикусил язык: обещал Магдалине доказать виновность врага, а вот с доказательствами как раз и туго. Разве не может вылезти на трибуну наглец-одиночка и тут же найти отклик? Разные явления: руководитель организации и чудак-одиночка, нашпигованный знаниями и дурацкими идеями.

— Не знаю никакого Назарова, только от вас услышал его фамилию, человек подошёл ко мне с вопросом.

— А кому адресована записка? — Будимиров цепляется за единственную реальную улику против Колотыгина.

— Какая? Я много пишу записок. — Будимиров протянул. Колотыгин прочитал, пожал плечами. — Разве не может у меня быть знакомого библиотекаря? И разве не главное моё дело — просветить как можно больше людей?

— Номер библиотеки, имя-фамилия библиотекаря?

— Чтобы вы применили к нему полный набор своих методов воздействия в левой пыточной и правой?! Ни за что! Меня добивайте!

Будимиров любил сильных, мужественных людей. Запутался парень, не понимает, где зло, где добро, не знает, как жить правильно. Может, не казнить? Приблизить к себе, дать власть, все блага, откормить и посмотреть, захочет ли бунтовать?!

— Хочу спросить. Почему ты так смел? Разве не знаешь, что бывает за бунт и желание низвергнуть существующий строй?

Колотыгин снова пожал плечами.

— Пытаюсь найти с вами общий язык.

— Мы враги и никогда не найдём его.

— Похоже, ничто человеческое вам не чуждо, — кивнул он в сторону Магдалины. — Если бы не это, неожиданное для меня открытие, я не сказал бы ни слова. Кто знает, — он снова посмотрел на Магдалину, — быть может, теперь вы и сумеете встать на место нашего несчастного трудолюбца?!

Опять, не к месту, вспомнил рассказ Магдалины о сеятеле. На кой чёрт ему сдался этот сеятель?! И при чём тут граф? Словно тут он! Какое отношение парень имеет к графу? В сыновья годится, но они оба мёртвы, кости сгнили… Что тут происходит? Почему так саднит внутри? Почему он не может приказать Ярикину «расстрелять»? Так просто. Одно слово. А он словно под гипнозом.

— Я лишь теоретик, — как ни в чём не бывало говорит Колотыгин. — Изучаю прошлые и сегодняшние социальные устройства, ищу для нашей страны такую модель, которая поставит интересы человека выше государственной политики. Как можно низвергать старое, ничего не предлагая взамен, не имея хорошо продуманной альтернативы?! Один мир уже «разрушен до основания». И вообще не революция, уничтожающая тысячи людей, нужна, а медленный переход к новому строю.

Будимирова резануло слово «модель», от Магдалины слышал! Посмотрел на неё и сразу позабыл обо всём.

— Почему ты так бледна? Может, врача позвать? Чего ты так испугалась?! — Но тут же позабыл о её бледности, разгорячённый первым в его жизни спором с достойным противником, спросил: — Ну, теперь ты видишь сама: он — мой враг?! Или тебе он кажется жертвой, и ты веришь в его болтовню, что он — одиночка, а не руководитель большой организации?! Скажи, что делать, когда сталкиваются два врага? Кому из них жить? Я хочу услышать твоё мнение.

— Вопрос не так стоит: кому жить, кому нет. — Невольно Будимиров переводит взгляд на Колотыгина и, злясь на себя, слушает его: — Смерть одного из нас никак не разрешит наших противоречий, ибо речь идёт не о вас или обо мне, а о том, прогрессивно ли в историческом процессе ваше правление? Суд, способный вынести приговор: над вашей сегодняшней властью!

— Что же это за суд?!

Всеми силами Будимиров пытается возвести между собой и Магдалиной преграду, чтобы, наконец, сосредоточиться и понять то, о чём говорит Колотыгин: врёт он, что один, или не врёт, опасен ему со своими «записками» или нет?

— Всем нам, к сожалению, отпущено немного, и очень трудно судить об историческом моменте лицом к лицу с ним…

— Время, что ли, суд? Почему не отвечаешь, чей суд имеешь в виду?

— Высший! — улыбнулся Колотыгин. — Зачем призывать в судьи время, чтобы увидеть вещи, и сейчас видные невооружённым взглядом?

— Какие? — резко спросил Будимиров.

— Разве можно оправдать гибель миллионов какими бы то ни было высокими целями? — говорил Колотыгин без эмоций, а слова получались тяжёлые, били по темени, и темя заболело, как рана. — Очень жаль, что вы сами себя потеряли, и знать ничего не знаете о высшей истине, что не можете себя поставить на место тех, кого пытаете или превращаете в слепых рабов.

«Слепой вождь слепых», — говорила Магдалина. Ещё одно странное совпадение.

Колотыгин стоит на одной ноге. Видно, вторая болит, но он даже не морщится. И снова Будимиров отдаёт должное мужеству бунтовщика. Редко, но порой он щадит сильных людей, им поручает выполнение сложных и оперативных заданий.

— Сядьте, пожалуйста, — просит он, впервые называя своего подследственного на «вы».

Всего несколько дней назад, до болтовни этого парня и до встречи с Магдалиной, был уверен — вытянул страну из отсталости, и пожалел о том, что граф Гурский не может увидеть его преобразований. И вдруг понял: да для Гурского, как для Магдалины и этого парня, его новации вовсе не достижения. Почему-то они похожи — избитый, измождённый парень и холёный граф Гурский: не только взглядом, улыбчивостью и мягкостью, манерой разговаривать, но и отношением к жизни. И напрямую с Гурским и о. Петром связаны рассуждения парня о высшем суде, рассказ Магдалины о сеятеле!

Гурский любил разговаривать с ними, детьми, о Боге.

Григорий спросил, почему он, Будимиров, отменил Бога?

Разве Бог был в прошлой жизни Будимирова? Были скачки, бесконечная работа и жестокий отец, Бога не было. Кого ж отменять? И за все годы его правления Бог никак не проявил себя: не наказал, не поощрил! Выдумали люди от страха перед смертью! А он смерти не боится, встретит её, как подобает воину. Но при чём тут Бог? Разве кого-нибудь Бог спас от смерти? Даже графа с Адрианом не защитил, хотя те верили в Него!

Будимиров спорил со всеми сразу — и с Григорием, и с Магдалиной, и с Колотыгиным, подбирал аргумент за аргументом, пытаясь отогнать непрошеного гостя — Гурского, и не мог: видел улыбающегося графа. Его школу не закончил — отец считал: науки делают человека лодырем и болтуном, а чтобы молоть языком, вовсе не нужно столько лет просиживать портки! Сам отец состоял при общественных амбарах, куда ссыпалась часть урожая с графских полей, должен был выдавать всем поровну, а если возникали конфликты, ловко умел отбрить односельчан, не стесняясь в выражениях.

Чего это папаша вспомнился? И граф торчит перед глазами: «Я так хочу, чтобы ты учился! Разве тебе неинтересно? А может, тебя кто обидел? Давай я с тобой одним позанимаюсь».

Зачем граф загнал его в сопливое детство?

Нужно что-то ответить Колотыгину, а он не знает что. Проще всего разыграть перед Магдалиной привычный спектакль всепонимания и всепрощения, а потом — в расход! И нечего Магдалину посвящать в сугубо мужские дела!

Почему же двойная игра сегодня не получается?

Тишина — странная, словно сейчас произойдёт взрыв. Воздух — тугой.

Выручил Ярикин. Видимо, наконец, сообразил, глава государства не в себе, и, хорошо зная годами отработанные спектакли, заговорил елейным тоном:

— Конечно, можно подождать десяток лет и посмотреть, чья выйдет правда?

Будимиров кивнул и, пробиваясь сквозь преграду, образовавшуюся между ним и Колотыгиным, спросил:

— Ну, допустим, правы вы, каким-то чудом вам досталась власть, что вы сделаете прежде всего?

— Дам каждому возможность выбора, свободу, детям верну детство, да мало ли что?!

— И, знаете, чего добьётесь? — спросил насмешливо Будимиров. — Разгула преступности, беспредела мафии, пьянства, озверения, всё это сопутствует так называемой демократии. Народ не умеет быть свободным, он или разнузданная толпа или, если его направляет жёсткая рука, — организованная сила.

— Мы с вами одно и то же видим настолько по-разному и настолько на разных языках говорим, что, похоже, вы правы, не сумеем друг друга понять. — Колотыгин мельком взглянул на Магдалину. — Конечно, на первых порах проявиться могут и отрицательные явления, естественные в переходный период, но главная установка — человек — очень скоро всё расставит по своим местам. Может, и десяток лет…

— За этот десяток лет, — перебил его Ярикин, — вы со своей организацией много чего разрушите из того, что создали мы!

— Неизвестно, кто и что разрушает, — тихо сказал Колотыгин. — У каждого своя роль в истории. Вы губите страну, а нам в этот трагический период, может, свыше предначертано: сохранить живой душу нашего…

— Хватит! — не выдержал Будимиров игры. — По-моему, вы перешли все границы. Это я гублю страну?!

Магдалина встала и вышла из кабинета.

Будимиров любил сложные ситуации, любил находить выход из них. А сегодня — ни тропки в лабиринте, ни просвета. И не понять, что тут, в его цитадели, происходит?

Магдалина вовсе и не бежит от него, ничего не стоит догнать, а он едва ноги переставляет. Зовёт её, просит остановиться, но слова его тихи, она не может услышать их.

Нет ни государства, ни могущественного Ярикина, способного перемолоть любое непокорство, ничего и никого на свете нет, лишь эта невесомая невиданная птица, улетающая от него. Поймал было и не удержал!

Он сам показал ей этот потайной ход. И сейчас они с Магдалиной соединены в единое целое им, проложенным за кулисами праздничной помпезности его резиденции, они вдвоём и одни в целом мире.

Почему же она улетает от него?

Будимирова охватила паника: никогда больше не увидит её! Побежал было. Чего всполошился? В конце туннеля лифт, возносящий к его жилью. Облегчённо вздохнул, вытер пот и пошёл спокойно. Никуда она от него не улетит.

Магдалина стояла в столовой у окна.

Столовая — неточно сказано. Комната для приёмов, больше графского зала. Вдоль одной стены — серванты с сервизами. Обеденный стол персон на пятьдесят. В углу, около небольшого стола, — его кресло, в котором он любит сидеть, когда сильно устаёт. Окна — намертво закрыты. С детства боится открытых окон и дверей, должен быть уверен: никто не войдёт в его жизнь неожиданно.

Подошёл к Магдалине, встал рядом.

Окно — во двор, посреди которого громадное дерево. Сверху кажется: шатёр раскинулся. На дереве — птицы.

— Почему ушла? — спросил, заранее зная, что она ответит: «Эксперимента не получилось, ничего я решать не смогу, мы должны расстаться».

— Спасибо тебе, — сказала она, впервые называя на «ты», и повернулась к нему.

В её лице произошли изменения: она резко осунулась, потеряла улыбку, наполнилась горестью, такой, какая скапливается только за целую жизнь — в старом человеке.

— За что «спасибо»?

— За твоё желание поставить меня рядом с собой. За терпение к врагу — ты слушал врага. За желание примирить, — она запнулась, — наши с тобой противоречия! За твоё терпение по отношению ко мне!

Он снова школьник перед ней. Её слова — не те, что он сказал за неё. И это её — «ты»…

— Я видела, как ты хотел понять и его, и то, что я тебе говорила. Не твоя вина, что не можешь.

— Почему не могу?

— Длинная история. Началась сразу, как ты родился. Твоя мама рассказала об издевательствах над тобой. В тебе накопилось много злобы, ты не можешь разом избавиться…

— От злобы, что ли? — перебил он по сложившейся за долгие годы привычке — перебивать собеседника.

Почему именно сегодня он вспомнил и об отце, которого не вспоминал ни разу со дня убийства?! Зачем-то отец побеспокоил его, а столько лет не беспокоил!

— На жестокости стоит твоё правление. Но и не только в ней дело. Ты, — она снова споткнулась на слове, продолжала решительно: — невежественен. Вот и уничтожаешь живое. Не вина, твоя беда. Ты не можешь править иначе. Ты и… он говорите на разных языках, и, как ни старайся, не сможешь понять его.

— Я совершенно не согласен с моделью, предлагаемой Колотыгиным. — Не заметил, как сам употребил слово «модель». — Прочно лишь государство, построенное на неукоснительном повиновении трудолюбца правителю! И, получи власть Колотыгин, он понял бы это очень быстро и запел бы по-другому!

— Есть люди, которым не нужна власть. Мне кажется, ему не нужна…

— Власть нужна всем!

— А разве в нашей с тобой степи один цветок властвует над другим?

— Не знаю, может, и властвует! — сердито сказал Будимиров. — Что же ты предлагаешь? Анархию?

— Нет, конечно. Парламент, выбранный народом, подчиняющийся не человеку, законам. — Мягко смотрит на него Магдалина. — Я зря говорю это, Адриан. Ты себя не изменишь и не изменишь устройства своего государства.

— Ты решила уйти от меня?

Она покачала головой.

— Зачем? Куда я уйду?

— Ты останешься со мной?! После того, что поняла: я — тиран и могу управлять страной только так, как управляю?!

Она кивнула.

Судорожно заметались мысли в поисках её хитрости. Не может она не хитрить. И с его жестокостью примириться не может. Не может она остаться с ним! Вглядывался в неё, пытался найти разгадку и не находил. Выгоды ей не получается. Она не требует от него править по-другому, ни о чём не просит его, не ставит никаких условий.

— Ты остаёшься со мной?! — спросил снова. — Что это значит? Ты станешь моей женой? — Спросил и ощутил нежность в своих руках — провести по её волосам, коснуться щеки.

— Пока нет. Пока не могу. И не знаю, смогу ли, — сказала она торопливо.

— А как же… Ты собиралась советовать мне… вместе управлять… — Сразу понял нелепость своего вопроса — она уже ответила. В который раз удивился её честности — «не знаю», «пока не смогу» и сказал неожиданно для себя: — А хочешь, я отпущу этого, Адриана? Возьму и отпущу. Пусть нас с ним рассудит время.

Пристально вглядывался в неё, пытаясь разгадать хитрость, а видел лишь скорбь, которая печатью стояла на её лице.

— Спасибо. Хочу, — сказала Магдалина просто.

И в который раз он поразился её безыскусности и честности! Вот она вся, на ладони. Поднял трубку:

— Ярикина ко мне.

В тишине прошло, наверное, минут десять. Наконец Ярикин появился. Будимиров смотрел на него с удовольствием. Он подбирал помощников на себя похожих, чтобы в них как бы видеть себя. Этот высокий подтянутый мужик, чуть моложе его, с тем же типом лица — чуть удлинённым, рельефным подбородком, волевыми губами и острым взглядом — нравился ему. И походка — лёгкая, половица не скрипнет. Ярикин угадывал его желания, мысли и чётко выполнял все распоряжения.

— Почему Колотыгин оказался избитым? — Ответа слушать не стал, сказал: — Отпустите его. — И добавил: — На самом деле отпустите.

— А старика? — спросил Ярикин, никак не выражая своего отношения к происходящему.

— И старика. Конечно, и старика.

Когда Ярикин ушёл, Будимиров налил себе воды из графина и долго пил. Городская вода совсем не походит на их колодезную, пахнет мылом. Пожалуй, Магдалина такую пить не захочет. Надо найти для неё хорошую и подвести к резиденции.

— Спасибо! — сказала Магдалина. — Ты поступил так, как учит Христос. Дословно не помню, а смысл такой: «Не убивай», кто же убьёт, подлежит суду… Просящему у тебя дай и от хотящего у тебя занять не отвращайся. Любите ближнего своего. Любите врагов ваших… Не судите да не судимы будете. Ибо каким судом судите, таким будете судимы, и какою мерою судите, такою и вам будут мерить… Прости за неточность.

Где, когда он слышал эти слова?

А Магдалина снова бросила его одного — отвернулась к окну, глаз не спускает с разросшегося над двором дерева, волосы мягко укутывают её чуть не до самых ног.

Мать сказок ему не рассказывала, отец не разрешал. Магдалина же наверняка — из сказок, рассказанных графиней, в реальной жизни такая родиться не может.

— Скажи, есть у тебя заветное желание? — спросил он. Кажется, именно в сказках рыцари и принцы исполняют желания своих возлюбленных!

— Есть! — сказала Магдалина.

— Говори! — попросил он. — Я выполню любое.

— Нет, мне не нужно, чтобы ты его выполнил. — И сказала доверчиво: — Я хочу быть матерью.

— Почему же… — начал было и замолчал. Она глядит на него, как глядит сестра на любимого брата или мать — на сына.

— Чтобы стать матерью, нужно хоть раз родить, тогда поймёшь, как созидается человек. — Хотел сказать, это желание легко выполнимо, и он очень хочет наследника, она не дала перебить себя. — Да, очень важно самой родить ребёнка. Но, когда я сказала — хочу быть матерью, я не это имела в виду. Понимаешь, человек беззащитен перед болезнью, извержением вулкана, перед твоей жестокостью. Кто поможет, утешит, собой укроет? — она вздохнула. — Бога-то ты у людей отнял! Только мать. В её распоряжении самая великая сила — бескорыстная любовь и жалость. Только мать умеет прощать. Мне так жалко людей, я хочу стать матерью для них.

— Не всякая, наверное, может простить! Моя, наверное, ненавидела меня — я же бросил ее! Наверняка прокляла меня!

— Нет, — покачала головой Магдалина. — Она жалела тебя. Не тебя, себя считала виноватой: не вложила в твою душу Бога и доброту! Так и не узнала, что ты вовсе не жестокий, что способен… вот же, полюбил! Она мучилась своей виной!

— Что ты говоришь?! — ошеломлённо спросил он, не понимая, как можно мучиться виной, не понимая, как можно вложить в душу Бога.

— Привыкла терпеть. И задуматься боялась, что тебе нужно помочь: научить любить людей. Опоздала. Несчастная она женщина, — вздохнула Магдалина. — Всё молилась: просила у Бога прощения за то, что выпустила жестокость в мир, уж очень она переживала и расстрел нашего графа, и разруху, и смерти по твоей вине…

— Что же за тайну унесла с собой? — спросил он.

— Может, ту, что, по её разумению, Бог есть? А может, ту, что ты — сын графа Гурского. А может, о своей вине…

— Что-о?! Она тебе что-нибудь говорила такое?! Я — сын графа? — Сквозь шум, гул в голове обрывки мыслей: вот почему отец ненавидел их с матерью, вот почему граф приставал к нему… Он слышит свой лепет: — Как же это?! Он что, любил мать или поиграл с ней? Он что, любил меня?! Это что, я убил деда, отца, брата и сестру?!

— Твои глаза на графские похожи, и на глаза Адриана. Похожа улыбка. Любила она графа, и он любил её! Потому и легла умирать, когда ты его убил.

— Что же, я собственного отца убил?! И брата? И сестру? И деда?

— Никак не могла понять природу твоей жестокости…

— Что же, я отца убил? — повторяет, не в силах осознать сказанного.

— Мне, Адриан, власть не нужна, я хочу быть матерью для всех, понимаешь? И для тебя. И для твоих министров. И для моего единственного брата. — Она подошла к нему и сделала то, чего не осмеливался сделать он: провела рукой по его волосам. И он ослаб без воздуха. — Иди, делай свои дела. А я пойду, пройдусь. Встретимся через два часа. Хорошо?

Даже когда она убрала руку, продолжал ощущать её, и очень тепло было голове. По голове его гладил только граф. Отец?

Никто никогда на его памяти не хотел быть матерью для всех. И никто никогда не говорил ему ничего подобного. И никто никогда не был так беззащитно искренен с ним — он привык к тому, что все так или иначе себе на уме.

— На тебе ключи, — сказал тихо. — Мне нужно встретиться с Варламовым. Надеюсь, ты уже будешь дома…

— Да, — сказала Магдалина. — Спасибо.

С трудом переставляя ноги под камнепадом «ты сын графа Гурского», «убил отца, деда, брата, сестру» поплёлся к двери.

Глава шестая

Не успела закрыться дверь за Будимировым, как Магдалина без сил рухнула в кресло. Одновременно столько противоречивых ощущений!

Страх. Узнал Будимиров Адриана или нет? Не видел его с их ранней юности. Адриан возмужал после того, как Будимиров бежал из села. И волосы — парик. И лицо — изуродованное. Только глаза никуда не спрячешь! Правда, один — в чёрном окаймлении. А что, если всё-таки узнал и поспешил отменить приказ? Что, если Адриана застрелят в спину, как Игната?!

Растерянность перед недоумением Адриана — как она могла оказаться вместе с Будимировым?!

Чувство отчаяния и беспомощности перед презрением Адриана к ней, оборвавшего все связи между ними!

И тут же — радость: он жив, он смотрел на неё, он победил сегодня Будимирова! И нет в нём ни к кому презрения, тем более к ней, он знает её!

Срабатывает привычное: ощутить его собой. Тело болит, избитое. Не болит. Адриан не помнит о теле, не замечает боли.

И, наконец, только сейчас, она понимает, почему он не звал её к себе. Его лично нет: ни плоти, ни страха. Есть избитый до смерти старик Назаров, которого не смогли даже на допрос доставить. Есть девочка из хора, исчезнувший её любимый, тысячи пропавших, униженных и измученных — в поле и на заводах. Адриан отказался не от неё — от себя.

Когда-то прочитала в Записных книжках Цветаевой: «Тебя уже в тебе нет, ты уже целиком во мне. Пропадаю в собственной груди», «Я тебя люблю тобой».

Все те, кто — в Адриане, оказались сейчас в её душе: распирает грудь от боли.

Она здесь ни к месту. Она предала Адриана.

Нет, не тем, что явилась перед ним сообщницей Будимирова, за это он, может, её и не осудит, а тем, что осмелилась не поверить ему, когда решила: он не любит.

Только что «пропадала в собственной груди» — Адриан целиком был в ней, и сразу — пустота: он исчез. И забрал с собой энергию, державшую её в будимировском мире столько лет.

Какой у неё выход?

Вернуться в село? Там её ждёт смерть — Будимиров не простит бегства.

Остаться здесь, с убийцей миллионов людей, убийцей графа и, возможно, убийцей Адриана? Весьма вероятно, именно в эту минуту догоняет Адриана пуля, посланная Будимировым.

Сын графа убивает сына графа. Брат — брата. Адриан убивает Адриана.

Сон Марты был нарушен в течение многих лет. Часто Марта тяжело спала днём, а к ночи начинала метаться по дому.

— Доченька, не уходи! — попросила как-то.

Луна сквозь окно освещает полубезумное лицо Марты с горящими глазами. Магдалина вернулась от двери, поспешила затянуть окна занавесками, зажгла свечу.

В чуть покачивающемся свете сидит Марта на краешке кровати, ссохшаяся, ноги не достают до пола. Волосы, когда-то лёгкие и пышные, опали сырыми липкими прядями.

Магдалина придвинула стул, руки положила на Мартины острые колени.

— Я любила его с той минуты, как увидела в храме.

Не спросила — кого «его»? Давно поняла: графа.

— Это был первый день, когда его отец стал священником. Совсем мальчишка, а стоял как взрослый — знающими глазами смотрел на отца, читавшего свою первую проповедь. Каждое слово было ему известно и понятно. И все они — для жизни: «милосердие», «прощение», «служение», «о душе думать, не о теле, душа уйдёт жить дальше». Сколько лет прошло, а каждое слово помню — через его глаза. Не о себе. Не для себя. Нам улыбался, как его отец. С детства — святой, как и его отец. Мы часто встречались. Посмотрю ему в глаза и бегу уроки делать или огород растить. Алина всегда была с нами. Тоже смотрит на него, а он на неё. Он, хоть и ровесник наш, все мы ещё в школе учились, а рано стал хозяином сёл и университетскую программу изучал.

— Не надо, Марта, пожалуйста, — почему-то Магдалина испугалась сильно и всё не знала, куда руки деть. Коленки Марты жгли их, а прибежища им не было: на свои колени положить боялась, словно могла заразиться от Марты жаром и сгореть.

— Надо, доченька. Умру скоро. С собой уносить не хочу. Бумаге доверить не могу. У меня был насильный жених. Его родители решили меня взять Будимирову в жёны — работяща и молчалива. А молчалива была, ясно, почему: в себе такую ношу таскала неподъёмную! Всего Адриана целиком, с проектами, музыкой, книжками, жалостью к людям. Считай, вместе с ним проводила электричество, и фабрику запускали вместе, и врачей в больницу подбирали, и деревца насаживали между сёлами. Как-то осенью уехала Алина к бабке в город, бабка растила Алину и время от времени вызывала к себе. И вот та ночь. Шли мы с ним между прутиками, а он и обними меня. Страстный был. Сам сколько раз жаловался: «Слепну от света, становлюсь беспамятный». Такой беспамятный он и творил свои добрые дела: ничего не видит, кроме дела или человека, которому помогает. И тут закружилось всё для нас обоих, я такая же, как он.

— Не надо, Марта, пожалуйста, я боюсь почему-то.

— Надо, доченька. Нет о. Петра, ему хотела б исповедоваться. Ты одна у меня. Мой священник. Простишь, уйду с миром. Два пьяных, два сумасшедших, как хочешь называй. Очнулись мы через несколько дней в его комнате. Отец в храме. А матери с детства не было, рано умерла. Дом словно вымер — неизвестно где няньки, мамки, растившие его. Вдвоём мы с ним в белоснежной комнате с голубыми занавесками, на балконе, друг с друга глаз не сводим. Как во сне слышу голос: «Пойдём к отцу, Марта, венчаться. Жить с тобой будем целую жизнь как единое существо, так задумал Бог — мужчина и женщина в одном!» Не успел договорить последних слов, голос в прихожей: «Марта!» Будимиров?! Я и позабыла о его существовании.

— А вы ему слово давали? — спросила Магдалина.

— Какое там… Я обмерла, словно всю свою будущую судьбу узрела. Адриан вышел к нему.

«Ты зачем пришёл сюда?» — спрашивает его.

А тот так скрежещуще говорит:

«Если ты граф, то можешь у меня моё отнять?»

«Я у тебя ничего не отнимал. Нет понятия «моё», «твоё», всё Божеское, и Бог решает, кого с кем сводить, кому что давать».

«Шибко умный ты, граф. А того не понимаешь, что человеку Бог дал право самому решать свою жизнь. Ты, граф, имеешь всё, я одну Марту».

«Разве ты имеешь её? — спрашивает граф. — Ты её спросил: согласна она жить с тобой?»

«Кто же о таком бабу спрашивает? Родители решают, за кого ей идти».

Долго молчал граф, а потом тихо сказал:

«А вот я её попросил за меня замуж выйти».

— Теперь молчит Будимиров, а я не знаю, как сердце угомонить.

«Поздно, граф, — сказал Будимиров. — Её родители Марту мне отдают. Так что кончились твои блудливые денёчки, граф, пусть отправляется под венец».

Марта не плакала, и не было в ней жалости к себе, но от неё такой шёл жар, что Магдалина со своим стулом отодвинулась.

— Граф не отпустил меня. Пришёл о. Пётр, позвали мамок-нянек, стали обсуждать, как устроить нашу свадьбу. И, словно подгадала, к нашему пиршественному столу явилась Алина: с поезда сразу сюда. Сказали ей: видели нас, молодой граф потерял голову. Не к графу, ко мне кинулась Алина: «Не отдашь его мне, жизни себя лишу. Он мне тоже в любви объяснялся». Смотрю на Адриана, а он с меня на Алину, с неё на меня взгляд переводит. И вижу: её-то он тоже любит. Говорят, не бывает. Ещё как бывает: можно двух сразу любить. Стою перед ними, будто кипятком облита. Знаю: а ведь погибну, если выйду сейчас из этого дома. И ещё понимаю: сам Адриан выбрать не сможет, любит нас обеих равно, просто так обстоятельства сложились. Алина дрожмя дрожит. Говорит: «Тут жизнь и смерть, Марта. Без него смерть. Спаси, Марта. Я знаю, он и тебя любит, и меня. Мы с тобой и должны решить между собой».

— Но ведь вы уже были с ним близки, как же он и о. Пётр могли отпустить вас?

— О.Пётр смотрит на сына, и единственный раз в жизни я увидела его растерянным. Он не знает, что делать. А домашние все смотрят на о. Петра.

— Ну и что решили?! — лепечет Магдалина.

— Что видишь, доченька. — Марта потухла, устало откинулась на подушку. — Не стала я дожидаться, когда они что-то решат, ушла. Адриана любила больше себя, не хотела мучить.

— И он не пошёл за вами?

— Как не пошёл, пошёл. Да только я его спросила у двери: «Сможем мы с тобой жить, если Алина с собой покончит?» А то, что для меня разлука с ним — смерть, не сказала, нет. Зачем мучить его? Он и так потом увидел это: вся моя жизнь развернулась перед ним. Приходил ко мне, деньги на жизнь давал, уговаривал вместе с сыном перейти жить к нему в дом. — Марта тяжело вздохнула: — Алина через себя погибла. Сколько раз приходила, прощения просила, деньги и подарки приносила, тоже уговаривала перейти к ним. Совсем совестью измучилась. И не выдержала: слегла. Никому жизни не получилось. Зато дети у них хорошие родились. У меня — урод, у них — настоящие люди. Значит, должен был он на Алине жениться, а не на мне.

— Жили бы вы с графом, и ваш сын был бы другим. Разве нет? — Марта не ответила. — А зачем пошли за Будимирова? — всё-таки спросила Магдалина.

— Кто меня спросил? Родители приказали. О.Пётр уговаривал не делать этого. Да они отрезали: «Наша дочь, наша воля. Твоё дело — венчать или хоронить, а не лезть в нашу жизнь, хоть ты и наш граф. Ты можешь дать или не дать нам кусок своей земли, место на фабрике, но мы не твои рабы». С тем и ушёл о. Пётр, а меня повели в храм. До свадьбы уговаривал забыть графа, его полюбить. До тех пор по-своему обхаживал, пока не узнал, что я графского сына под сердцем ношу.

Остальное Магдалина знала сама.

Забылась Марта под утро и всё вздрагивала во сне, словно кто пугал её, а Магдалина так и просидела возле, сторожа её сон, пока не пришло время идти на уроки.

Звучит голос Марты в доме её сына. И, кто знает, может, прямо сейчас исполняется приказ: брат убивает брата.

Пройдёт час-два, вернётся домой Будимиров. Убийца всех, кого любили его мать и она. Разрушитель живой жизни.

Изо дня в день сидеть с ним за общим столом! Дышать одним воздухом!

А ведь изменить его не сумеет. И перестроить общество он не даст. Остаться с ним — стать соучастницей его преступлений, его убийств. Она будет есть еду Будимирова, улыбаться ему, пока он будет охотиться за Адрианом, чтобы убить, если сегодня Адриан каким-то чудом и останется жить.

Нет, игра кончена. И жизнь кончена. Тупик. К Адриану пути нет. С Будимировым остаться невозможно. Ей сто лет. Она познала любовь, дружбу, братскую нежность и заботу, прекрасную профессию, в которой не смогла состояться, так как не имела возможности учить детей тому, что считала важным. Ничего нового будущее не принесёт, пока Будимиров у власти… а он вечно будет у власти. Адриан — герой, да. Но это избитый герой. Одиночка. Что он может? Разве один одолеет хитроумную систему, созданную Будимировым?

Достала из сумки ученическую тетрадку, вырвала листок.

Письмо писалось само, и под каждым словом Магдалина словно кровью подписывалась: кончена игра — кончена жизнь. И с последним словом вся кровь вытекла из жил, и вся энергия вытекла из души.

«Смерть страшна только телу. Душа её не мыслит. Поэтому в самоубийстве тело — единственный герой», — снова Цветаева. «Героизм души — жить, героизм тела — умереть».

Душа умерла, а тело, словно разумное, влекло её куда-то.

Ноги сами пересекли комнату, вывели из квартиры, ввели в лифт, мимо стражей пронесли её на улицу.

— Господи, помоги! — творили губы. — Господи, укажи путь ухода! Куда Ты ведёшь меня, Господи?

Слепая, глухая.

Почему же слышит стон? Почему же видит воспалённый взгляд, обращённый к ней? И сила, что увела её от Будимирова, буквально бросает к старику, распростёртому на тротуаре.

— Встать можете? Отсюда надо скорее бежать. — Осторожно приподнимает старика. — Обнимите меня за шею.

Старик виснет на ней.

Сумка с вещами, старик… — непомерна ноша, и вдруг слова: «Иди, мать». Кто произнёс их?

Чуть не падает под тяжестью старика. «Ещё шаг», — просит себя.

Дома тянутся без просвета справа и слева. И лишь голубой прямоугольник неба, сжатый домами.

— Вы знаете город? — спрашивает Магдалина.

И неожиданно сквозь хлюпающее дыхание связная фраза:

— До поворота налево, сразу направо в узкий проём между домами, люк.

У люка чуть не упала, задыхаясь.

Старик буквально сполз по Магдалине на землю и обеими руками ухватился за крышку.

— Чуть надавите вот там, — кивнул на противоположный конец. Секунда, и крышка приподнялась. — Сначала вы, — прошептал старик. — Осторожно, там лестница.

Глава седьмая

Слишком много обрушила на него Магдалина. Самому трудно было разобраться. Будимиров спешил к ней, чтобы она разложила всё по полочкам: и про тайну его рождения, и про Бога, и про их общее будущее, и про новую экономическую политику — её глазами.

Магдалины дома не оказалось. На столе — ключи и письмо. Не мигая смотрит на них.

Обманула? Оказалась хитрее самых хитрых? Прикинулась агнцем? Мать — для всех?

Осел в кресло. Заранее известно, какие слова написала: прости, что пришлось пойти на хитрость, прощай!

Ухнул в чёрную дыру прежде, чем дотронулся до её письма.

Ни руки не поднять, ни век. В нём пульсом бьётся страх жертв, в него свалены камни, засыпавшие в шахтах людей, и станки, которым жизнь дал. Выбраться из чёрной дыры можно, лишь убив Магдалину. Обезоружила, расслабила и предала. Более коварного удара никто никогда не наносил! Своими руками, как когда-то Дрёма…

Но сначала нужно её найти. В детстве ни от кого не зависел. Знал, где живёт Григорий, и, не подвернись под руку Дрём, убил бы его. А где в громадном городе искать Магдалину? Сам не найдёт! Скорее вызвать Ярикина, и сразу сотни «справедливых» кинутся на поиски! Он же не может протянуть руку к кнопке. Даже крикнуть не может. Мутится сознание. Белеет письмо на столе рядом с ключами.

Много прошло времени прежде чем, упершись в кресло налитыми тяжестью руками, он рванул к себе трубку. Стал раскручивать телефон, как аркан, будто собрался набросить на зверя. Зазвенели стёкла шкафов с посудой, люстра. Бросил телефон на пол. Сквозь черноту угадал Ярикина.

— Что прикажете? Что случилось?

— Убью! Расстреляю! Доставь! — обрушился на него. — Перекрой все выходы из города, все автобусы выпотроши, самолёты, машины. Все подъезды…

— Я понял, — раздался спокойный голос. — Доставлю живую или мёртвую.

— Живую!

Сам, своими руками… Сначала намотает на руки волосы и будет возить её по полу, пока все до единого не вырвет.

Швырял рюмки, тарелки на пол, а осколки, словно живые, проникали в него, раздирали плоть. И, чем больше бил посуды, тем больше тяжелел горечью. И стало невмоготу в огромной, чёрными огнями сверкающей столовой. Всей своей тяжестью повиснув на ногах, ожогом ощущая письмо в кармане, двинулся к двери — прочь отсюда. От Ярикина нет вестей, значит, успела сбежать.

Четырьмя одинаковыми глазами едят его стражи: что повелит? Они последние видели её. Торопливо вышла из квартиры? Не спеша? Какое было лицо? С трудом формулировались вопросы. И пропали. Поднял было руки — сокрушить часовых, уронил, нужна только она. С трудом дотащился до лифта, всей тяжестью навалился на палец, давящий кнопку.

Вышел во двор и остановился.

Уставился на дерево, как на нечто диковинное и противоестественное в его жизни. На это дерево глядела Магдалина, когда он вошёл в столовую. Небось, понравилось. Ветви падали до земли и поднимались до неба, укрывали весь двор. Всё сокрушающая сила, заполнившая его, кинула к дереву: стал ломать ветви. Они не поддавались — оказались жилистыми, лишь гнулись. Принялся выкручивать их, и казалось: ей руки выкручивает, и сейчас раздастся хруст!

— Что с вами? — Сквозь черноту с трудом узнал Варламова. — Я к вам с известием — переговоры о поставках… — Опустил кулаки на голову Варламова, а когда тот упал, стал избивать его ногами. И вдруг не увидел Варламова. Рухнул на колени.

Обжигающая горечь, боль укола, белый цвет халатов… Лечащий врач, сёстры. А Варламова нет.

— Пойдёмте, вы ляжете. После укола нужно лечь.

Сейчас он снесёт этих белых людей с лица земли! Попытался поднять руки, а они повисли беспомощные. По-прежнему наполнены тяжестью, но она не активная. Сознание гаснет.

— Дерево срубить. Солнце из города убрать. Траву убить камнем. Даю несколько часов. Мне подать самолёт, — костенеющим языком приказывает он. Называет село Магдалины и, поддерживаемый с обеих сторон, движется к машине.

Из черноты вызволил его звук. Ровный, спокойный гул мотора. Он летит? Куда он летит?

Медленно проясняется сознание. Магдалина. Её хитрость. Её ложь. Её предательство.

Он знает, её нет у Григория, она не захочет подставить под удар братца. А ему зачем Григорий? Убить? Но злобы, он чувствует, не хватит, она уже тает.

«Погибли невинные», «Вы — слепой вождь слепых», «Но кто ударит тебя в правую щеку твою, обрати к нему и другую», «Любите врагов ваших» — звучит её голос. И он понимает: Григорий ни при чём. Григорий не мог научить её коварству. Григорий не виновен. А невиновного нельзя казнить.

Проклятье! Что с ним? Почему, как попугай, он твердит её слова? Он избрал свой путь: чем больше убьёт врагов, тем меньше опасности будет подстерегать его: нужно предупреждать хитрость и предательства. Как это Григорий ни при чём? Он воспитывал её, это он сделал её такой хитрой и коварной. Расправиться с ним немедленно! Снова его заливает злоба. Жжёт сквозь пиджак письмо. Суёт в карман руку и открывает глаза.

Качается пузатый человечек на брелоке. Кто повесил здесь этого зелёного шута?

Кроме гуда моторов, никаких звуков. Он один — на своём диване.

Решительно достаёт письмо. Какую придумала хитрость?

В первое мгновение не может ничего разобрать — мелким почерком сплошь заполнен листок в клетку. Почему в клетку?

Он садится.

Не хочет видеть, гонит её, а она перед ним. И голос звучит:

«Разрыв между моими возможностями, Адриан, и тем, что хотелось бы мне сделать для людей, — пропасть, не смогу ничего: я буду пытаться спасать, ты — уничтожать. Ты оказался прав, жалость — не в помощь, во вред. Моя жалость, моя любовь не спасут никого. Только расслаблю людей.

Когда ты ушёл, представила себе день за днём. Я привыкла учить детей. А теперь вместо полной жизни четыре стены?!

Просто удрать от тебя не могу. Ты был другом Григория, самый смелый и сильный, ты — моя первая любовь. Мы с Сашей Гурской всюду следовали за вами, повторяли ваши «подвиги»: и крепость брали, и речку переплывали, и в овраг скатывались, и на лошадях скакали. Я хотела быть такой же, как ты: ничего не бояться и всё уметь. А потом узнала, ты убил нашего Дрёма. А ещё поняла: я не могу не бояться.

Мой путь подходит к концу. Вернуться домой, к Григорию и ученикам, нельзя: рано или поздно ты меня, а заодно и всех, кого люблю, уберёшь. Никому не прощаешь самостоятельности.

Колотыгин — тот, кого люблю. Но он не любит меня. А теперь увидел рядом с тобой и презирает. С ним не буду никогда. И он обречён: всё равно рано или поздно ты убьёшь его!

Остаться с тобой? Какой в этом смысл для тебя? Иметь в доме бессмысленную игрушку, до которой не дотронуться? Скоро я начала бы тебя раздражать, и ты взял бы меня силой! В твоей политике я — враг тебе. Зачем враг дома? Еду тебе готовят слуги. Какая роль отводится мне? Наблюдать, как ты уничтожаешь живую жизнь? А ты остановиться не сможешь никогда. Поверить в Бога, даже если захочешь, уже не сумеешь. Жить по Его заповедям тем более! Около тебя погибну. Поняла это, оставшись у тебя дома. Ухожу не от тебя — из жизни. И, хотя решение моё противоречит учению Христа и самоубийство — великий грех, я не сумею дальше жить, потому что от меня не зависит ничего. Я знала, мне жить — мало. Твоё самолюбие, твоя гордость не порушены. Умереть — не предать. Просьба одна: не мсти никому, главное — Григорию. Помоги ему пережить мою смерть. У него я единственный, близкий человек в жизни.

Твоя Магдалина».

Её голос замолк.

Шум мотора — тоже тишина. Он — в могиле.

Куда летит? Зачем?

Может, она ещё жива? Говорят, большинство самоубийц с первого раза не погибают. Лежит где-нибудь, мучается.

Срочно назад. Спасти. Служить ей. Он готов изменить политику. Чёрт с ней, властью. Лишь бы она была рядом. Не игрушка. Как же он не подумал?! Он построит ей школу, пусть учит детей. Он сделает всё, что она скажет. Быстрее в город!

Позвать кого-нибудь…

Нем. Бессилен. Не дотянуться до звонка, не выйти к людям. Чувствует, её уже нет, иначе почему он не может крикнуть, нажать кнопку? И ему без неё жизнь не нужна.

Позвать.

Опять Бог!

Однажды, когда отец сильно избил их с матерью, мать прижала его к себе, зашептала: «Помолись, сынок, прошу, тебе полегчает. Обратись к Богу, сынок, и Он спасёт тебя!»

Мать мучилась виной.

«Не судите да не судимы будете. Любите врагов ваших». «И кто захочет судиться с тобою и взять у тебя рубашку, отдай ему. Просящему у тебя дай!» Он знал всё это от графа Гурского и о. Петра. Только прочно забыл. И сеятель из Библии! Вот почему свет. Вот в чём её сила. Вот почему он не мог, не смел прикоснуться к ней. Как же без неё теперь жить?

Самолёт пошёл на снижение.

Наконец о нём вспомнили. Лечащий врач. Озабоченная физиономия. Охранники.

— Пожалуйста, выпейте кофе.

Он послушен. Пьёт кофе. Съедает бутерброд. Что прикажет?

Он не знает. Из него вместе с тяжестью и злобой вытекла жизнь.

«Григорию помоги», — просит она. Всего одна просьба — не мстить, помочь. И прежде всего — Григорию.

Самолёт бежит по земле. Сядет он где хочешь, хоть на тропе в лесу; откуда хочешь — взлетит. Бежит, подпрыгивает. И останавливается.

Да, он прикажет. Доставить сюда Григория. Нет, сам не выйдет. Магдалины в селе нет. И графа Гурского нет. Магдалина сказала, граф — отец? Ерунда какая-то. Приснилось. Глаза, сказала, похожи, улыбка. Теперь это не имеет значения: узнать не у кого. Мать могла придумать.

Спинка дивана покорна, прижалась к нему. Какая тишина!

Как хорошо, что сюда не проникают степные запахи и благодаря плотным шторам он не видит ни сухих трав с цветами, ни домов-развалюх!

Когда Григорий окликнул его, вздрогнул.

Избегая жалкого взгляда Григория, кивнул на кресло против себя, протянул письмо.

Нужно попросить у Григория прощения.

Григорий смотрит мимо него глазами Магдалины.

— Чем я могу помочь тебе? — спросил Будимиров.

— Помоги себе.

— Убей меня, — попросил.

Григорий встал, положил на стол письмо.

— Я могу уйти?

В эту минуту вошёл Ярикин.

— Зря вы прилетели сюда. Ни в самолёт, ни в автобус она не садилась, случилось непредвиденное. — Ярикин разделяет слова резко, точно рубит воздух шашкой. — Ваш приказ не был выполнен сразу, потому что старик не мог стоять на ногах. И выполнен неточно: его просто выбросили за ворота, за что виновный уже понёс наказание. Выбросили, когда проходила…

— И что?! — воскликнул нетерпеливо Будимиров. И Григорий впился взглядом в Ярикина.

— Тот, кто выбросил старика, видел: женщина с длинными волосами едва шла, опустив голову. Когда я забил тревогу, было уже поздно. И она, и старик исчезли. Я прилетел к вам.

— Так, может, она жива? Старик остановил самоубийство?! Она обязательно захочет помочь ему! Я отпущу её домой. Я построю ей школу. Пусть живёт как хочет. Какого чёрта ты молчишь? — Григорий не сводит глаз с Ярикина. — Куда они делись? Ты нашёл их? — нетерпеливо спрашивал Будимиров.

— Я перешерстил весь город… — Ярикин развёл руками.

Глава восьмая

Прежде всего запах — мочи, пота, крови. Сырость.

Ступенек оказалось одиннадцать.

Зыбкий колеблющийся огонь свечи. В его причудливых изломах — испуганные лица детей и взрослых. Магдалина переводит взгляд с одного на другое, но разглядеть не может — слишком скуден свет.

— Ты принесла поесть? — тонкий детский голос.

В эту минуту старик тяжело опустился на землю рядом.

— Она меня спасла! — сказал в темноту.

— У меня нет еды, — растерялась Магдалина.

— Мама! — ткнулась ей в ноги девочка лет трёх.

Ещё минуту назад готовая умереть, сейчас, выронив сумку, жадными руками подхватила тощее, в острых рёбрах, тельце. Девочка тут же вцепилась всеми пальцами в её шею.

— Мамку убили, а где отец, никто не знает, — сказал звонкий мальчишеский голос из темноты. — Окса ревёт и ревёт.

И снова раздалось давешнее: «Иди, мать».

Они с Адрианом стоят над рекой. «Я рожу тебе много детей, — говорит Магдалина, — и все вместе будем сидеть за столом и смотреть друг на друга». «Я тоже хочу, чтобы у нас было много детей», — его живой голос. Отражаются их лица в воде.

Сколько раз потом приходила к реке, смотрела в воду!

Мельтешат в солнечной ряби рыбёшки, возникают лица — её, Адриана, детей, исчезают, снова проступают. Она — мать.

Странное имя — Окса. Прижала девочку к себе, не оторвать.

— У Ганьки тоже нет родителей! — тот же голос.

Сжавшись в комок, лежит на земле ребёнок. Ещё несколько детей сидят, прижавшись друг к другу, еле видны их очертания.

Мокрая земля. Сочится по стене вода.

И для себя неожиданно Магдалина говорит:

— Как нет мамы? Иди, Ганя, к нам!

Мальчик поднимает голову, роняет.

— Помирает! — комментирует смелый голос.

Магдалина, боясь споткнуться и уронить Оксу, чуть не ощупью идёт к мальчику. Смутно различает пушистую голову, говорит громко, словно мальчик глухой:

— Ганя, ты скоро поправишься, и мы с тобой будем играть. Теперь и у тебя есть мама! — шепчет она мальчику.

— Мою маму убили, а папы никогда не было.

Дети обступают её.

— Во что ты будешь с нами играть?

— Ты сказки знаешь?

— Ты не бросишь нас? Ты будешь и моей мамой?

— Ты принесёшь нам поесть?

Шея ноет от Оксиных пальцев, но боль эта сладка: впервые со дня смерти графа Магдалина ощущает себя живой, самой собой, может говорить, что хочет. И она говорит:

— Давайте для начала все по очереди расскажем друг другу о себе. Называйте имя. Должны же мы познакомиться?!

Шаги, шарканье, шорохи. И вот она — в кольце затруднённого дыхания, покашливанья, хрипов, запахов немытого тела.

— Меня с другими диверсантами привели убивать, а я жив! Упал раньше, чем раздался выстрел. Зовут Афанасий.

Свеча — за спинами. Магдалина силится разглядеть, но видит лишь широкие плечи да валик волос.

— Я есть хочу!

— Ты найдёшь моего брата?

— Дай хлеба!

— Я инженер с шахты, удалось сбежать, когда стали всех арестовывать. И я, и те, кого расстреляли, не виноваты, порода рухнула. Сюда добирался несколько недель, — слабый голос.

Невысок, худ. Зовут Ив. Маловато для знакомства.

— Меня зовут Саломея. Фамилия рядовая — Макина. Убили мужа и двух сыновей. Последнего, младшего, превратили в робота, я должна отомстить.

Только насыщенный ненавистью голос да библейское имя.

— Я был учителем географии и биологии, да не смог работать так, как требовали, ушёл из школы. За мной явились — определить на завод, я сбежал.

— Как же это ты, Эдик, смог сбежать? От них не убежишь, тем более, ты вон какой фигурный! — злой голос. — Меня зовут Карел. Я, вот, сбежать не смог.

— Тебя сюда на руках принесли?

— Можно сказать и эти слова. Очнулся в луже какого-то отсека. По мне крысы шныряют. Голову поднять не могу. Стал на себя кричать в голос: «Сопля, ленивый урод, приходи немедленно в норму!» Так кричал, что крысы разбежались. Ощупал голову, а она и не голова вовсе, а какой-то скошенный вправо кочан. Гематома. Не внутрь прёт, мозги не придавила. Значит, не помру. В юности собирался идти на врача, для начала взялся учить все интересные слова в медицинском справочнике. Решил избавиться от опухоли: намочу руку в луже, приложу к опухоли, скорее снова в воду. А как смог поднять голову, злостью поставил себя на ноги и пошёл искать выход. Услышал голоса, вот и оказался здесь. Так что ты не ври, что убежал, от них не убежишь. Кто, как, когда меня сюда принёс, понятия не имею!

— Факты, Карел. А врать никак нельзя, большой грех.

— Кто уж тут врать станет, Карел, тут не до вранья, тут душу спасаем, так я говорю, мать?

Магдалина вздрогнула.

Голоса слабы, чувствуется, сколько сил и мужества нужно людям, чтобы вступить в этот, видимо, первый общий разговор.

— Собирался когда-то стать большим человеком: в университете занимался сразу на двух факультетах, экономическом и философском, да с приходом Будимирова ученье кончилось, подался торговать лампами. Весёлое занятие!

— Какими ещё лампами, Троша, чего врёшь? Лампы нынче дефицит! — Откуда силы у Карела — столько эмоций!

— Керосиновыми, какими ещё?! Или у тебя дома были электрические? — пытается парировать Троша.

— Представь себе! Жил в самом центре.

— А что же ты такой сердитый, если вечерами сидел при свете?

— Не сердитый я, Троша, сильно злой. Доброта, Троша, нынче только вред приносит. В пацанах добрый был, а потом, как начала меня жизнь мутузить по мозгам да по сердцу, так доброта-то быстренько выветрилась!

— Всех нас, Карел, в этой стране жизнь потрогала, да не каждый, Карел, позволил себе разозлиться. Вон сколько нас тут, не из всех же злость вылезает!

— А ты, Троша, случайно не поёшь? — раздался женский голос. — Такой сочный бас! У моего отца такой был. Когда он пел, посуда звенела, мебель ходуном ходила.

— Как зовут тебя? — спросил Троша.

— Розой. Да на розу я совсем не похожа. Зато, как и ты, духом не падаю. Люблю петь. Отец заставлял: «Почаще пой, Роза, лёгкие и мозги чистишь, гонишь ипохондрию».

Голоса сразу родственные. Припавшая к ней Окса. Непонятно как очутившийся у ног старик, что привёл её сюда, со свечой в руке. Бледен, глаза закрыты. Огонь свечи мотается из стороны в сторону, освещает измождённые лица.

Карел оказался невысоким, сухоньким старичком, с ёжиком волос, похож на сердитого кота. У Саломеи — собранные в узел волосы, непримиримое выражение лица. Ив курнос, кареглаз.

— Я — оттуда! — Человек взглянул вверх. Лицо аскета. Красив южной яркой красотой, но сейчас походит на растерянную истощённую птицу со встрёпанными перьями. — Зовут Роберто. Меня схватили прямо в университете, привезли в большой дом, посадили в лабораторию и велели делать препарат. В напарники дали парня. Мне казалось, он следит за мной.

— Вас хорошо кормили? — едва слышный женский голос.

Роберто пожал плечами.

— Мне всё равно, ем без разбору. Наверное, нормально. Попался я в другом. Могу делать только то, во что верю, а когда понял, что от меня требуют, потерял и сон, и аппетит. Первая нерешаемая задача в жизни.

— И как же из положения вышли? — жадно спросила Магдалина.

— Я не дипломат, но тут сообразил: показать свои чувства нельзя — убьют, и я обязан изучить состав препарата, его действие на людей, чтобы попробовать найти ему противодействие.

— И нашли? Ты спасёшь моего сына?! — Саломея чуть не трясёт Роберто. — Обещай, что спасёшь.

— Пока не нашёл, — вздохнул Роберто, — но кое-что понял. Препарат отшибает память. Жизнь начинается как бы с чистого листа. Что-то типа сильной анестезии: отключает нервную систему полностью, а вместе с ней и большинство болезней. Известно, разрушают здоровье нервы. Главное его действие: чёткое исполнение приказаний. Большинство компонентов знаю. А те, с которыми работал напарник, всегда были под замком. Чтобы найти их и создать противоядие, так я назвал его, нужны условия: лаборатория и люди. К сожалению, время идёт. Боюсь, в голове не удержать! Увидел вас, — смотрит он на Магдалину, — и понял: мы все спасены, вы поможете!

— Как помогу? — удивилась Магдалина. — Я одна из вас!

— Я ждал тебя все эти годы! Родители погибли во время войны, жены, детей нет. Ты одна у меня…

— Меня зовут Тиля. — Толстая женщина, с ребёнком на руках, протиснулась между Роберто и Карелом. В совиных глазах треплется пламя свечи, чёрная шаль с бахромой прикрывает ребёнка, за неё с двух сторон цепляются мальчик и девочка. — Мой сын только что умер от голода. Вот старшие, они тоже умрут, если ты сейчас же не поможешь. Ты — мать Оксы. Наверное, ты мать и Гани, так?

— И моя, — сказал детский голос.

— И моя.

Она не понимает, что тут происходит.

Часто снилось: у неё много детей. Но слишком реальны запахи мочи, плесени, давно немытых, слабых от голода людей, сгрудившихся вокруг, онемевшая от боли шея, вода капает.

— Видишь, кто ты, — снова Роберто. — Ты для нас посланница. До тебя мы все лежали и умирали. А сейчас, смотри, головы подняли, даже встали! Каждый однажды прозревает. Вот я… долго мучился в той ловушке, терпел и стал бороться со своей отрешённостью от жизни. Изучал обстановку. Научился хитрить. Разработал план бегства. Скитался, прятался, голодал. Совсем стал доходягой. Нашёл меня Владим на свалке, привёл сюда. Но и здесь живу затаившись, в город не выхожу, повторяю и повторяю то, что никак нельзя забыть. И вот ты словно чудо. Ты поможешь мне создать противоядие, и мы расколдуем роботов. Ты должна осознать своё назначение.

— При чём тут я? Что могу? — Её бьёт дрожь под электричеством взглядов, сошедшихся на ней.

И вдруг… или кажется: яркий свет? Поток сверху. И слова: «…Да святится имя Твоё…» Так было в прошлой жизни, когда о. Пётр начинал вслух молиться и просил их повторять за ним. Она видела слова. И сейчас!.. «Господи, спасибо! — шепчет. — Наконец ты со мной! Наставь меня на путь: что делать?» — И слышит свой голос:

— Что будем делать? — И в свете видит о. Петра и графа. Этот свет тушит грязь и запахи. Магдалина облегчённо вздыхает и говорит уже уверенно: — Наверное, сначала нужно достать еду и помочь больным и раненым. Есть у нас врач?

— Есть-то есть. Зовут меня Жора. Ухом слышу болезни, точно ставлю диагноз, делал сложные операции. Да какой от меня прок здесь? Нет возможности промыть и дезинфицировать раны, даже йода нет. Сюда бегут голяком…

— У меня кое-что есть… перекись, болеутоляющее…

— Что же ты столько дней молчал?! — Жора пробрался к Роберто. Пшеничные волосы и ресницы, глаза почти прозрачные. И веснушки. Как они-то выжили в подземелье?

— Могу делать лекарства! — говорит Роберто.

Старик открыл глаза, но тут же снова на них упали веки. Магдалина погладила его по голове. Сказала:

— Надо бы добыть необходимые компоненты для лекарств. Где и как?

— Я работал фармацевтом, — подходит к ним немолодой, крупный человек. — Меня зовут Наум Гудков.

— Сейчас напишу, что надо в первую очередь! — Роберто с надеждой смотрит на Гудкова.

— Меня обвинили в том, что травлю больных. Если схватят, тут же превратят в робота!

— Есть выход, Наум! Сам не пойдёшь!

Наконец Магдалина увидела Владима, чётко отвечавшего на все её вопросы и спасшего, видно, не одного человека. Это был худенький, невысокий мальчик с радостными и дерзкими глазами, чем-то напоминающий Джуля.

— Скажешь, к кому идти, и дашь мне записку, Роберто напишет, что нужно, я и схожу.

— Не так сразу, я должен вспомнить, не знаю, кому можно доверять, кому нет. Вдруг тебя схватят и превратят в робота?

Владим засмеялся.

— Меня?! Да я не дамся.

Наум вздохнул.

— Я видел… одна минута, и всё, ты не человек. Пожалуйста, дайте мне время, я должен порассуждать сам с собой, проанализировать ситуацию. Как я понял, это единственный шанс, нельзя ошибиться…

— У меня знакомая работает в аптеке, она… мы… не важно. Там есть фармацевт…

— Сходишь к ней, Ив? — обрадовался Роберто.

— Я вспомню, потерпите немного, я вспомню, — тревожно говорит Наум. — Я обязательно вспомню. Чтобы наверняка! В аптеку тоже идти опасно. Этот фармацевт… не предаст ли…

— Успокойтесь, пожалуйста, — слышит Магдалина свой голос. — Я знаю, что такое страх… Он не в помощь, с ним надо бороться. Мы должны рискнуть. У нас нет другого выхода. — Она говорит, или её голосом — граф? — Страх парализует, а мы должны работать. Вы все тут до одного, и вы, Наум, — герои: не смирились, сопротивляетесь гибели, терпите…

— Как зайцы! — перебила её Тиля. — Мы — трусливые зайцы, умеем шибко бегать, вот и всё наше геройство. Хороши герои: залезли в яму, сидим и подыхаем.

— Вот и нет! Роберто повторяет то, что знает, чтобы не забыть, Владим спасает людей!

— Я верю, мы выживем! — восторженно говорит Троша. — У меня остался ключ от магазина. Принесу лампы и канистры с керосином.

— Представляешь, сколько ламп сюда нужно? — спрашивает Жора. — Ну, четыре, ну, шесть возьмёшь. А ещё керосин… как дотащишь?

— А ты со мной пойдёшь! И ещё смельчаков приглашаю. Чем больше людей, тем больше ламп и керосина.

— А где потом будем доставать керосин?

— Да на базе!

— Подожди, Троша. Допустим, вы толпой благополучно доберётесь до своего магазина, что уже сомнительно, улицы просматриваются! А как бойцы Возмездия воспримут исчезновение ламп? И где же это такое количество ламп понадобилось? Да не иначе как под землёй, где ж ещё?! И всех нас загребут!

— Что же ты, Наум, предлагаешь: подыхать?

— Подумать надо, я подумаю.

— Нельзя сидеть во тьме и голодать, из-за трёх-четырёх шума не будет!

— Всё равно это воровство! — тревожный голос Наума.

— Воровство?! — взревел Карел. — У нас отняли всё, скажи, своровали. И мы не можем вернуть себе хотя бы сотую часть своего?

— Не воровство — справедливость!

— Скажи ты, мать!

Она вздрогнула. Слово — магическое. Сразу рушится реальность, исчезают тело, жажда, она всемогуща и невесома. Все эти люди… — близкие! С удивлением слышит свой голос:

— Это ваше. И лампы, и лекарства. Больные должны выздороветь, голодные — наесться, униженные — осознать себя нужными. Хорошо бы достать тряпки, мыло, воду… Ночь святых действий. Бог благословляет вас! — Не она, во плоти, говорит, она передаёт людям волю Бога и произносит Его имя и на мгновение погружается в тишину. И тут же словно слышит голоса, повторяющие короткое, запрещённое слово «Бог», эхо возвращает его к ней. — Бог будет беречь вас в эту ночь! Каждый сделай, что можешь. Но только нельзя идти по одному, давайте подумаем, кто с кем…

— Я решил. Я знаю, на кого могу положиться, я иду! Мать объяснила. Я больше не боюсь. Мне поможет Бог!

Под взглядами людей она говорит:

— Спасибо, Наум. Спасибо всем! Но прежде, чем уйдёте, давайте дослушаем тех, кто ещё не рассказал о себе. Нам много чего нужно: тряпки, щётки, чтобы убраться тут, хоть какие лежаки, пока только бы для больных и детей, доски, чтобы построить уборные. Прошу говорите, кто что может достать.

— Я делал матрацы. Мне бы изменить внешность, попробовал бы пригнать сюда машину.

— И кто ж тебе разрешит?! — скептический голос.

— Так это фабричная! Мой кореш развозит матрацы по общежитиям и санаториям.

— Я могу менять внешность людей, так изменю, никто не узнает. Только для этого кое-что нужно, — говорит Роза.

— Я могу много еды принести. С кладбища!

— Взорвёшься, Владим! — Но в голосе Тили надежда.

— Не сможешь всех накормить!

— Я ж не один раз схожу! Не волнуйся, мать, всех накормлю! Уж я такой. — Мальчик вдруг погладил её по плечу. — А ты меня подержишь на руках? — спросил жадным голосом.

— Да разве мать удержит тебя? Ты вон какой у нас!

— Постараюсь покачать и тебя, — тихо говорит Магдалина. — Только, пожалуйста, будь осторожен, хорошо? А ты в школе учишься?

Он засмеялся.

— Ещё как! Родителей превратили в роботов, живут при заводе. Меня поместили в детский дом. А там старшие у младших всё отнимают, младших бьют. Воспитатели тоже нас лупят, наказывают — без еды оставляют. Я и убежал. А как нашёл кладбище, стал сыт. Там один подорвался, так я теперь прут вперёд себя пускаю. Принесу столько, сколько в мешки поместится.

Не успела ничего сказать, Владим растворился в темноте.

О кладбищах еды писал Адриан. Со всех сёл свозят мясо, яйца… гнить. Лишь бы людям не досталось.

«Господи, побереги мальчика!» — молит она и с удивлением слышит свой голос:

— Мы с вами проведём здесь электричество, найдём растения, которые смогут жить без света и кормить нас кислородом. Построим город. — И она рассказывает, какой. — А ещё мы теперь одна семья, давайте все на «ты»!

Разглядеть лиц не может, лишь дыхание — хриплое, рваное. Никогда её не слушало так много людей сразу. И никогда не жило в полной беспросветности столько надежды! Что же, в самом деле, сверху ей ниспослано назначение: она — мать и должна спасти всех этих людей? Она улыбается и, как граф, ищет взгляда каждого. Пусть не видит многих, но надежда стольких людей превращается в веру: все они выживут.

— Говорите, — просит она. — Почему замолчали?

— Ты говорила!

— Ты и правда думаешь: мы не погибнем?

— И нас никто не найдёт здесь?

— Так, есть желающие идти за лампами и лекарствами? — спрашивает Магдалина.

— Я иду в аптеку. Роберто, давай список. Я попробую!

— Я с тобой, Ив! Может, увижу что-то, очень нужное!

— Нет, Роберто! Категорически нет, — пугается Магдалина. — Кто найдёт противоядие? И Жоре нельзя, один врач на столько больных! Ив попросит девушку…

— Ха, жди! — усмехнулся Карел. — Как только поймут, что пропали лекарства, твою девушку, Ив, того!

— Что «того»? — пугается Ив.

— В робота превратят или расстреляют без суда и следствия! Не будет никакого второго раза! Раз — один, вы что, все дураки здесь? Или ты, мать, осознанно приносишь в жертву людей? Но тогда не лицемерь. Или мы должны сидеть здесь тихо, как мыши, и подыхать, или играть в героев!

— Я приведу её сюда! Я спасу её.

— Ха! — В это «ха» Карел вложил всё своё ехидство. — Побежала! Ты её спросил? Какие у неё обстоятельства? Больные дома или учится? Что это вы так легко решаете чужие жизни?!

— Вроде ты едва дышишь, откуда силы на агрессию?!

Лишь теперь Магдалина ощутила усталость и слабость. С той минуты, как улетела с Будимировым из села, бросив на произвол судьбы свою семью, она словно угорелая неслась, чуть не падая, головой вперёд, на возбуждении, на пределе всех своих сил. И вдруг сил нет. Что вообразила? С истощёнными людьми построила город?! Карел прав: этих спасать, тех — губить? Ведь погибнут все до одного, кто хоть чем-то им поможет! Напарник Наума, знакомая Ива, тот, кто возит матрацы. Никак нельзя жертвовать людьми! Карел прав.

Дышать стало трудно: воздух — влажный, спёртый.

— Есть только один выход, — говорит Карел, словно радуясь, что так помучил её. — Ночные действия представить бандитским нападением: стёкла разбиты, двери взломаны.

— Нет! Нельзя привлекать к себе внимание. Брать надо понемногу. Ни один директор, ни один начальник сам на себя не донесёт властям: что-то пропало во вверенном ему учреждении! А о бандитских нападениях Будимиров узнает сразу и начнёт выяснять, кому это сразу столько всего понадобилось? Прав Наум: быстро доберётся до нас!

— А как же быть? Нам всего надо много.

— Не получится сразу много.

— Как раз матрацы можно оформить на какое-нибудь учреждение! Вопрос: как их сюда перетащить, чтоб никто не увидел?

— Все поможем, а служителей порядка отвлечём, это мы умеем!

— Сначала надо проверить напарника. И ночью никак матрацы не привезу, только днём, в этом сложность.

— Ну, мать, мы пошли! — говорит Ив. — Роберто, жди!

— Я не боюсь, мать! — уже издалека голос Наума.

«Господи, помоги им!» — молит Магдалина, говорит:

— Будут лампы, можно будет завтра с утра открыть школу. Вон вас сколько не учится. Учителя есть. Эдик — географ и биолог, я — литератор и историк. Ещё математик нужен.

— Я знаю математику. — Черноглазый, очень худой мальчик заговорил быстро и тревожно: — В университете мы организовали сопротивление Будимирову. Пришли арестовывать нашего преподавателя, мы его отбили, застрелили одного из их банды. Нам тоже крепко досталось, меня в живот саданули.

— Как у вас оказалось оружие, Вить? — спросила Саломея.

— Это целая история: достали прямо с оружейного завода.

— И где же сейчас ваш преподаватель?

— Не знаю. Пока мы дрались, он исчез.

Магдалина с удивлением смотрит на хрупкого мальчика: как мог он с кем-то драться? Наверняка бойцы Возмездия — такие же, как инспектора в их селе и служители Будимирова: громадные и сильные. Но спрашивать не стала. Пусть будут возможны в их городе чудеса!

— Нам нужно оружие здесь! — сказала Саломея.

— Как же вы живы остались? — спросил женский голос.

— Разбежались. Я сюда попал, сам не понимаю как.

— Наверное, тоже Владим привёл? — неожиданно усмехнулся старик. Он совсем слаб, веки падают на глаза, говорит с трудом: — Ганю спас. И Оксу. Он у нас большой человек. Не он бы, все давно передохли бы: подкармливает!

— Ваша фамилия Назаров? — спрашивает вдруг Магдалина. Только сейчас до неё доходит: это не просто старик, раз нашла его возле Учреждения. Наверняка связан с Адрианом и может о нём рассказать. Версия, которую выдал Адриан Будимирову — на сцену старик вылез случайно, абсурдна. С жадностью, изо всех сил пытаясь сдержать нетерпение и надежду, ждёт ответа.

— Помоги, мать! — слабый голос, и к её ногам буквально падает девочка лет двенадцати-тринадцати.

Магдалина с трудом отдирает пальчики спящей Оксы от своей шеи, кладёт её на колени к женщине, сидящей рядом, склоняется над упавшей девочкой. Но та без сознания. Крупные губы, длинные ресницы, вьющиеся волосы, истощённое лицо, цыплячья шея.

— От голода, — говорит Жора.

Магдалина гладит девочку по щеке, по голове.

— Есть у кого-нибудь еда? — спрашивает.

— Похоже, любая еда ей не поможет. Нужны сок, фрукты… — Жора щупает пульс.

— А питьевая вода есть?

— Мы пьём эту…

И уже тянется к Магдалине рука с консервной банкой. Магдалина разжимает губы девочки. Жора держит голову.

Девочка открывает глаза. Но Магдалину не видят, кажется, смотрят сквозь.

— Маму приведи! Маму спаси!

— Где твоя мама?

— Дома.

— Где твой дом?

Девочка говорит адрес.

— Этого адреса больше нет, а всех людей отправили на фабрику. — Старик жалостливо смотрит на девочку. — Да, я Назаров. — Снова закрывает глаза.

Но Адриан сейчас так далеко, что Магдалина лишь кивает.

— Ты прав, я вижу, маму тоже отправили. Но мне нужна моя мама, я не умею жить без неё. Всё, что знаю, рассказала она. История может помочь сейчас. — С трудом собирает слова девочка. — Спаси маму!

— Как узнаю, где фабрика, как попаду туда, как найду её? — беспомощно лепечет Магдалина. — Я не могу выйти отсюда.

— Скоро появится возможность. Обещай привести мою маму сюда! Её ещё не превратили в робота. Фабрика имени Будимирова. Маму зовут Регина. Меня Марика. — Говорит девочка медленно, с трудом. — Я вижу, ты сможешь помочь мне.

— Что значит «видишь»?

— Я вижу, ты спасёшь всех нас, ты — посланница, Роберто правду сказал. Ты скоро получишь помощь.

Бедная девочка, как же она больна, совсем потеряла рассудок!

— Успокойся, Марика. — Руками Магдалина пытается согреть её. — Владим принесёт поесть. Постарайся поспать. Скоро станет легче…

— Не жалей меня, я не потеряла рассудок. — Магдалина вздрогнула. — Я в своём уме. Я вижу. Но у меня нет сил. Назаров — большой человек, связан с тем, кого любишь. А ещё ты хотела и не успела спросить учителя, сможет ли он завтра начать заниматься с детьми? Спрашивай.

Не с ней происходит. И она совсем не чувствует себя, она — без формы и тела, она — какое-то пространство, в нём Марика, Назаров, все эти люди. И, в самом деле, чувствует: сверху идут к ней сила и ощущение, что она спасёт их.

Она не спрашивает учителя, а Виктор отвечает:

— Как же заниматься математикой без книг и тетрадей?

— А где можно достать? — слышит Магдалина свой голос.

— Могу залезть в школу, в которой училась. Школа не охраняется, — девчоночий голос из темноты.

— Отпусти Леру, мать. Она принесёт, — шепчет Марика. — Делай, что тебе говорят Там! — Марика смотрит вверх.

— Лера, можно пойду с тобой? Я юркий и сильный, дотащу сколько надо. Все ходы-выходы знаю.

— Спасибо, Коль, идём!

— Вам нужен защитник! — говорит она. — Нельзя одним…

— Взрослый привлечёт к нам внимание.

— Отпусти их, мать, с ними ничего не случится!

«Господи, помоги им!» — Она смотрит вслед детям и говорит неуверенно:

— Давайте пока подумаем, где будут спальни, классы, мастерские…

— Какие мастерские?

— Столы, стулья, полки, электрические приборы нужно делать, полы настилать?

— Но у нас нет электричества.

— У нас есть люди, и каждый найдёт себя. Изобретатель будет изобретать, художник — рисовать, садовод — растить сад, дети — учиться.

— Слушайте её, мать говорит то, что здесь будет! — Марика приподнимается и снова теряет сознание.

— Жора, пожалуйста, помоги ей! — умоляет она и шепчет: — Господи, спаси Марику, сбереги всех ушедших, пусть все вернутся! Пусть все эти люди выживут!

«Ты поможешь им, мать!» — звучит голос.

«Тебя уже в тебе нет, — вспоминается Цветаева, — ты уже целиком во мне. Пропадаю в собственной груди…» Эти голодные люди, окружившие её плотным кольцом, никому не нужные дети, Назаров и Марика, умирающий Ганя — в её груди. Это её дети. Она отвечает за них. И здесь, в подземелье, будет жизнь такая, какую когда-то создал в их сёлах граф Гурский. За такую жизнь борется Адриан, дай Бог, спасшийся от Будимирова.

«Господи, помоги мне! Помоги мне, мой граф! О.Пётр, святые, помогите!» — молит она, продолжая держать руки на худеньких плечах Марики, спокойно уснувшей, и в себя собирает тихие голоса. Увидеть всех своих детей пока не может, но она слышит их. У неё есть дети, и их много, как они с Адрианом и мечтали.

Глава девятая

Состояние невесомости. Он лежит в своей кровати и не хочет вставать, день, два.

Над ним склоняется граф.

— Вставай, мой мальчик. Мы с тобой будем идти и идти. Я расскажу тебе, как я любил твою маму.

— Почему ты бросил меня?

— Я никогда не бросал тебя. Твоя мама не сказала, что ждёт тебя. Она вышла замуж. И только много позже я понял, что ты — мой сын. Я старался заботиться о тебе, но твой отец… он не отец… не позволил. Я просил отдать тебя мне, он не отдал. Из-за тебя столько времени уделял школе: чтобы ты узнал как можно больше.

— Почему ты не сказал мне, что я твой сын?

— Хотел сказать, но ты всегда убегал от меня, а мне запретили приходить к тебе. Почему ты ненавидел меня, разве я сделал тебе что-нибудь плохое? Ты убил меня. Твоя мать…

— Замолчи! Я не хочу слушать, какая хорошая и красивая была у меня мать. Когда она узнала, что ждёт меня, она должна была сказать тебе. Почему не сказала?

— Это сложная история…

— А то, что я убил тебя, это не сложная история? Я бы никогда не убил тебя… я рос бы с тобой… и вырос бы другим.

Чуть учащённое дыхание, запах свежести, голос из разных встреч:

— Почему ты всегда убегаешь от меня? Я обидел тебя?

— Я так хочу, чтобы вы с Адрюшей дружили! Почему ты никогда не придёшь к нам? Почему отказался сидеть с Адрюшей за одной партой?

— Ты очень способный и умный. Почему бросил школу? Хочешь, я с тобой позанимаюсь, и ты всех быстро догонишь!

— Поговори со мной, расскажи, что ты читаешь, о чём думаешь? — И эта чёртова улыбка…

У него был родной отец. Отец любил его! И любит сейчас. Вот же, он здесь, повторяет то, что говорил давно, в прошлой жизни, и что, оказывается, сидит внутри всегда, как хроническая болезнь. Детство — сейчас, и всё ещё можно поправить! Не убегать от отца, млеть под его горячей, чуть дрожащей рукой, ощущать энергию незнакомых чувств. Непривычно кривится лицо в улыбке — не тогда, сейчас отец положил руку на голову.

Как получилось, что он превратился в Будимирова? Откуда в нём взялась душащая его злоба, если она не могла быть генетической? В нём текла добрая кровь. Разве злоба и ненависть заразны, как корь?

Он — сын Будимирова.

Он — сын графа!

Они теснятся в нём оба.

Один заставляет его швырять в стены и в окна ботинки, стаканы, стулья. Другой выдавливает из него «папа» — слово незнакомое и слезами застилает день.

Один велит диктовать приказы: заковать в камень город, затянуть небо с солнцем пологом. Другой прижимает к груди руки с клочком клетчатой бумаги, молит:

— Прошу, скажи: «Адриан, я здесь!»

Случившаяся жизнь и не случившаяся.

Убить, задавить, уничтожить.

Не сметь позвать робкими губами «папа!», «Магдалина!». Не сметь дотронуться до волос единственной за жизнь женщины.

Сколько суток длится это раздвоение — «я» против «я».

За «я» Будимирова — город без солнца и деревьев.

За «я» графа лишь голос из небытия, лишь раскосый взгляд Магдалины. Не предполагал даже, что существует нечто такое, не материальное, что нельзя потрогать и уничтожить.

Зашторил окна, отключил телефон: боится оборвать своё вознесение в прошлое.

Они сидели друг против друга много часов, дней. Они говорили друг с другом. Он слушал её, и проявлялся день за днём, прожитый в селе без него. О чём он мог рассказать ей? О том, как его уничтожал Будимиров и как он стал мстить миру за пережитое. Считал: перед ней должен вынуть себя из себя — на её суд. Ни одному человеку в мире не говорил о себе. И тем более не жаловался. А тут жаловался, как жалуются Богу: не может понять, что с ним? Его словно взболтали, в нём сумятица, суета. И только она способна спасти его. Он ждал чуда.

Тот их разговор прервал Ярикин. Привёл к Колотыгину.

Если б не Колотыгин, чудо произошло бы: спасла бы его Магдалина?

— Вернись! — зовёт он её. — Объясни, что со мной случилось в жизни, что сейчас со мной, могу ли всегда видеть открытый тобой свет? Я буду очень внимательно слушать тебя, вот увидишь, я пойму. Если граф — мой отец, значит, он есть во мне, и его много, я хочу познакомиться с ним, какой он был, и с собой, каким я был при тебе. Помоги! Вернись! Объясни! Положи руку мне на голову, улыбнись мне!

— Что прикажете? Вы больны! Врач у двери.

— Приведи её, найди! Живую! Только она поможет…

— Мы обыскали и город, и пригороды, сторожат её и в селе.

— Найди! — Сам себя не узнаёт: просительные ноты.

Граф распахнул руки, зовёт: «Иди ко мне, сынок». Улыбается: «Ты мой сын!», «Ты добрый!»

— Прочь все! — кричит Будимиров. Никто не должен слышать голоса его отца. — Папа! — зовёт он.

Первый раз в жизни он произносит вслух это слово. У него есть отец, папа. Дар Магдалины.

— Ты убил его! — слышит он голос Адриана. — Ты убил нашего отца! Такого отца!

— Нет! — Будимиров вскакивает и несётся в беспамятстве в конец столовой. Он теперь и спит здесь — здесь они с Магдалиной сидели за общим столом, здесь смотрели друг на друга. — Нет! — кричит. — Не убил! Нет! Папа! Вернись!

Кому кричит он: отцу, Магдалине?

Он был богачом. На старте жизни — мать, отец, дед, брат, сестра, Григорий и Магдалина. Его семья. Он мог сидеть с ними за общим столом, радоваться решённой задаче, учиться вместе с ними в университете. Он бы научился улыбаться!

И тётя Алина любила его. Часто приходила к ним, приносила ему и матери подарки. Приглашала в графский дом, говорила, что выучит его музыке, расскажет о картинах. Умоляла его и маму приходить к ним в праздники. А он не шёл.

Сейчас таращит глаза в прошлое и представляет себе, как идёт по залу его отца. Голоса из прошлого: «Рафаэль», «Леонардо да Винчи»… Имена и голоса остались, а что говорят ему отец и тётя Алина о картинах и скульптурах, не помнит, был слишком мал, когда рос там. В его собственном доме.

Однажды тётя Алина пришла к ним, когда он лежал носом к стене и думал, как убить Будимирова. Принялась уговаривать мать: «Пусть живёт с нами, пусть растёт вместе с Сашей и Адрюшей, будешь приходить, когда захочешь, а может, и вообще к нам переедешь?» «Он убьёт нас!» — сказала тогда мать. Но тётя Алина всё равно подошла к нему, попросила: «Пойдём со мной! Мы не дадим тебя в обиду, ты будешь жить с нами!» Он хотел сказать «Пошла на…», как часто говорил Будимиров, но неожиданно хлынули слёзы, и он, чтобы не показаться смешным, стал давить их вместе с привычными грубыми словами.

Если бы согласился, отец и тётя Алина подарили бы ему комнату с письменным столом.

Помнит, тётя Алина просит мать разрешить привезти письменный стол для него, а мать смотрит на дверь и вжимает голову в плечи. «Прошу, пожалуйста, уйди, — бормочет она. — Не вздумай ничего дарить, убьёт!» Но подарки всё равно были. Лучший — фотоаппарат. Будимиров искал отвёртку и почему-то заглянул под кровать. Как налились краснотой его глаза, как он закричал! Швырнул фотоаппарат об стену, ещё раз. А потом принялся за них.

— Нет! Я не убил!

Все живы — отец, тётя Алина, брат, сестра (её помнит плохо — Будимиров научил презирать женщин), мать и он! А ещё о. Пётр. Родной дед. Его семья. По крови. За общим столом.

Их нет?

Он бегает по столовой. Ложь. Он не убил. Он не приказывал убивать. Дурной сон. Они живы.

Их нет.

Зовёт Магдалину спасти его.

И вдруг исступлённо колотит стену.

Бросили. Его все бросили.

Выдворить из себя графа, выдохнуть, выбросить из себя то, что плещется в нём теплом, то, что разваливает его на части.

Кулаки горят, кровь цедится из ранки.

— Папа, вернись! — кричит он. — Магдалина, вернись! Помогите! — зовёт он. И брызжет злобой в лица Варламова и Ярикина: — Из-под земли! Бездари, уроды!

Глава десятая

Капает вода. Пахнет мочой.

Магдалина идёт от человека к человеку. Сейчас её работа — разговор: в каждом пробудить желание жить, рассказать, как видит она их будущее: здесь, в подземелье, собраны скульптуры и картины, которые Будимиров выбросил на свалку, звучит музыка, до самого потолка — стеллажи с книгами, смеются дети.

— Картины? Да они погибнут в этой сырости! И мы тут все по очереди сдохнем!

— Как могут дети смеяться? Почти все сироты, истощены!

— Подняться не можем, кто будет всё это делать?

— Меня не троньте, — плачет женщина. — Жизнь кончена.

— Какая у вас была профессия, Ксения? — настырно спрашивает Магдалина. — Вы будете делать, что любите!

— Верьте! — неожиданно и громко звучит голос Марики.

Магдалина бросается к ней.

— Наконец ты пришла в сознание.

— За мамой идти не надо, маму превратили в робота. Мама больше не мама.

— Откуда ты знаешь?

— Вижу. И ты поможешь мне вернуть маму. Не скоро, пройдёт несколько тяжёлых лет. Роберто соберёт противоядие.

— Все слышите?! Роберто соберёт противоядие, вернёт всех погибших! Мы будем жить так, как я говорю! Марика, спасибо!

Но Марика уже снова отключилась. Магдалина растирает её руки, ноги. И снова идёт от человека к человеку.

— Поспите. Всем нужно отдохнуть.

— Ты тоже должна лечь, мать!

— Обязательно. Вот только все вернутся. И врачи помогут раненым, Гане, Марике.

Хотела умереть, родилась жить.

Тащила на себе Назарова, чуть не падала под его тяжестью. Тротуар помнит. Он был близко: без трещинки, без ям. Шли они с Назаровым вдоль больших домов, шли недолго.

Если над ними — здания, откуда вода?

Но вода — не по всему потолку. Между домами?

Ноги больше не держали. Села, и тут же вокруг сгрудились люди. Свечка колышется. Постанывают во сне дети.

Она слышит свой голос:

— Завтра надо похоронить сына, Тиля. И надо переписать всех с пожеланием каждого: кто чем хочет заниматься. Кто будет с детьми нянчиться, кто учить нас петь. Роза, слышишь? — улыбается Магдалина. — Завтра начнём петь песни!

— Прежде всего навести чистоту, — женский голос.

— У меня под кроватью остались гвозди, инструменты…

Господи, отведи от них опасность, помоги им!

Господи, верни всех живыми!

Ночь надежды и восстановления справедливости.

— Оружие надо достать! — снова Саломея.

И говорит Роберто, словно подслушал графа:

— Нельзя им уподобляться.

— А нас убивать можно?

— И нас нельзя.

Господи, помоги! Верни всех живыми!

Они все словно замерли.

Но вот в одном из отсеков подземелья раздаётся звонкий голос Владима: «Помогите!»

Схватив свечку, первая кинулась к нему Тиля. Её грузное тело оказалось проворным. Хватает из рук Владима один из мешков, прижимает к груди.

— Делите зерно, жуйте долго. — Из другого мешка Владим высыпает на землю яблоки. — Я пошёл.

— А поесть? — окликнули его.

— При еде и не пожрать? Смеётесь! Овощи принесу. — И он убегает в темноту.

— А почему все уходят и приходят не через люк? — спрашивает Магдалина.

— Люком пользуемся редко, близко к резиденции.

— Кто будет распределять еду?

— Я! — восклицает Тиля. И тут же растерянно: — Не я.

— Почему? — спросили её.

— Видите, опухла от голода — троих детей кормила. Буду пихать в себя и пихать, давиться буду, а возьму лишнее. И своим лишнее буду совать, не удержусь. Лучше перепишу всех!

— Давайте я распределю поровну! — В колеблющийся свет попадает бледное немолодое лицо. — Привыкла всем поровну, в детском доме работала.

— Пусть делит Раиса!

— Давай, Раиса, не тяни время.

— А как зерно делить?

— По пригоршне. Подставляйте карманы, платки, руки.

Магдалина вынула из сумки шаль, расстелила на земле.

Капает вода, дрожат голоса, повторяющие одно слово: «спасибо».

Тиля разбудила своих детей, суёт им в рот по куску яблока. «Ешьте!» Плачет её сын. Бессильно, заснув с куском яблока во рту, валится в Тилины колени дочка.

Магдалина, следом за Тилей, вкладывает в рот Гани небольшой кусок. Но Ганя выплёвывает. Чуть приоткрывает глаза, жалобно смотрит, снова закрывает.

— Он умирает! — пугается Магдалина. — Спасите!

Роберто подходит, встаёт перед мальчиком на колени, кладёт что-то ему в рот. Шепчет:

— Глотай, Ганя. Это твоя сила, твоя еда.

— Не спеши, медленнее! — голос Наума.

— И так едва иду.

— Слава Богу, вернулись!

— Прочёсывали район вокруг резиденции. Власти забавляются. Поджигают дома, которые им не нравятся, а выскочивших людей расстреливают. Роберто, помоги, человек истекает кровью, девочка сильно обгорела, зовут Гулей. Этого парня нашли на трупах жены и детей, еле оторвали.

— Ты плачешь, Наум? — женский голос. — Меня зовут Вера. Я люблю тебя. Не плачь!

— Мы принесли то, что ты просил, Роберто, и чистой воды.

— Не плачь, Наум. Неизвестно, кому легче: живым или мёртвым? — снова звенящий голос Веры. — Берегу твою долю, на, поешь. — И в свет свечи попадает маленькая, похожая на подростка, женщина с короткими волосами. — Была медсестрой и акушеркой, Роберто, могу ассистировать.

— У нас есть ещё свечи? — голос Роберто. — Дайте скорее сюда то, что вы принесли! Ганя умирает. Вера, поверни его. Жора, набери в шприц из этой ампулы.

— Гуля сильно обгорела.

— Идите, поешьте, — голос Раисы.

Три свечи. Раненые, старик Назаров, Ганя, мечущаяся от жара Гуля, Марика, время от времени приходящая в сознание… — их восемь человек на грани жизни и смерти.

Плачет Тилин сын. Тонкий звук пробирает насквозь. Он, капающая вода, стоны раненых, нездоровое дыхание спящих, снующие тени… — начало жизни.

— Я вижу, Роберто создаст противоядие, — голос Марики. Она снова закрывает глаза.

— Не волнуйся, мать, — говорит Жора. — Марике и Гане ввели питание. Теперь им нужно долго спать.

Ив подходит к Магдалине.

— Мать, могу помочь с вентиляцией и электричеством. Это решит сразу несколько проблем.

— Разбежался: вентиляция, электричество. До этого ещё далеко, — ворчит Карел. — Начнём проводить электричество, нас откроют! Выжить бы!

— Можно взять из подвалов.

Первый совет из желающих: с каких дел начать завтрашний день.

— Наконец с уроков! — просит Магдалина. — Лера и Коля принесли учебники и тетради.

Из детей на совете один Владим, двенадцатилетний мальчик. Кормилец. Пристроился рядом с ней, прижался к её боку.

— Я учитель истории и литературы, но историю поведёт Марика, — говорит Магдалина. — Виктор — математику, Эдик — географию и биологию. Роза, научишь людей петь?

— Мы вместе с Трошей. Хочешь, Троша?

— Я всегда хочу петь, — смеётся Троша.

Над моргающими, мечущимися язычками свечей — робкие неуверенные улыбки, робкие возражения:

— С уроками не получится. Даже столов нет.

Два часа длится первый совет.

Один отсек — больные. И возле каждого — сиделка. Тиля стирает пот с лица Назарова. Её сын лежит рядом с Назаровым, но он уже улыбается.

Окса ходит за Магдалиной по пятам.

— Мама, на ручки! — ноет она.

— Ну-ка, держи одеяло, мы с тобой сейчас укроем Марику.

— Я сама, да, мама?

Бледные лица, зыбкие тени в зыбком свете, отрепья, лохмотья. Но вон сколько их вместе — лицами друг к другу!

Сон — вполглаза, пока больные забылись.

Ночь, утро неотличимы. Солнце не разбудит.

Жалобный плач ребёнка. И голос Владима:

— Я принёс яйца!

И ещё утро. И ещё.

Через марлю цедится в вёдра вода. Выбирается место для спален и классов, роются ямы для уборных. Дети стругают рубанками доски, помогают сбивать уборные, первые столы и табуретки. Через два дня должны привезти матрацы. Их выложат в сумерки прямо к широкому раструбу в подземелье, и нужно будет очень быстро затащить их внутрь.

Магдалина разносит лампы и свечи по подземелью. Из своих рук кормит детей. Много времени проводит с больными.

Человек, у которого погибли жена и дети, лежит без движения. Несколько раз пыталась заговорить с ним, не отвечает. Ставила около него миску с едой, банку с водой, не ест и не пьёт. Как-то села рядом, положила руку на закаменевшее плечо.

— Легче всего умереть, — говорит она. — Мы и так мало живём. Знаю, нет слов утешения. Я потеряла самого любимого человека в жизни, его расстреляли по приказу Будимирова, он был мне как отец, и он был мой учитель. И я потеряла любимого. Мы не виделись с ним много лет. А несколько дней назад его пытали в тюрьме, выжил или убит, не знаю. Мои мальчики, моя сестра, мой брат могут погибнуть без меня — в любую минуту им отомстят за моё исчезновение. Мы все по одному. Но мы пока живы. И мы люди.

И человек повернулся к Магдалине. Сел. Огромный лоб, влажные глаза, ёжик волос, как у Карела, только более высокий, словно от ужаса волосы встали дыбом.

— Она всё смеялась. Утешала меня. «Вот увидишь, кончится этот кошмар. А пока мы вместе, ничего не страшно». — Голос у него оказался низкий, тихий, мурашки побежали от него по коже. — Она в детстве жила в Индии, занималась йогой. Никогда не болела. И меня, и детей научила всему, что знала сама. Мы могли долго не дышать, умели останавливать сердце. Нам нравилось медитировать. В медитацию уходили из того ада, в который нас погрузил Будимиров, созерцали мир, выдуманный нами: в нём яркие краски, блаженная музыка, святые. Я жизнь посвящу борьбе против Будимирова, создам отряд сопротивления. Противопоставим Будимирову силу много сильнее его силы, потому что мы способны любить. Это моё слово, и ты, мать, слышишь его. За всех нас отомщу. Меня зовут Поль.

Звучат два голоса — Поля и графа:

«Что он сделал с нашей страной?!»

«Ты умный и добрый, сынок!»

Два голоса, словно в объятии, переплелись.

И в языках ламп и свечей смотрит на неё осиротевший Поль. И Будимиров улыбается ей. Улыбка — неумелая. Нет в его лице ни одной морщины от улыбки. «Мы будем с тобой вместе править, и я постараюсь слушать тебя».

— Я слышал Марику. Ты, мать, построишь здесь государство в государстве. А я буду защищать его, всех научу задерживать дыхание, выполнять йоговские асаны… всё, что узнал от жены, отдам! И сам кое-что умею. В детстве был драчун. Но жена восстала против бокса и всяких силовых приёмов, её друг детства научил нас карате. Японская борьба отличается от обычной тем, что каждая клетка работает, и организм быстро и легко реагирует на агрессию. У них — оружие, у нас — умение владеть своим телом.

— Как видишь, с Будимировым это не помогает, — раздался громкий мужской голос.

Желваки заходили по щекам Поля. Какое-то время он молчал, потом с некоторой растяжкой сказал:

— Мы скинем Будимирова. Об этом позабочусь я.

— Поешь, пожалуйста, Поль, и начинай работать. У нас девять мальчиков школьного возраста и тринадцать мужчин.

— А почему девочки не могут участвовать?

Оказывается, люди слушают их разговор.

— И я хочу, мать! — говорит Раиса. — Явились в детский дом, всю мою группу забрали на фабрику, ребятам всего четырнадцать. Не знаю, превратили в роботов или нет.

— Нет пока, — звонко говорит Марика. — Они должны вырасти, иначе проку от них не будет. Но с ними проходит работа.

— Какая? Их, надеюсь, не бьют?

Марика не отвечает.

— А где мой отец, Марика?

— Простите, я не должна ничего говорить. Давайте просто жить. Верьте матери, прошу.

— Значит, нет его больше, да?

— Раиса, я мясо принёс, нашёл железный бачок и решётку. Вот уголь. На первый котёл хватит. Иди, вари суп.

С каким усердием сгребают люди грязь с земли, настилают на неё картон и доски, отмывают кастрюли с помойки, ложки!

Люди обретают имена, прозвища.

Она хочет оказаться сразу во всех точках подземелья. Звучит робкий смех.

И, наконец, её первый урок.

— Ты расскажешь нам сказку?

— Мама! — Окса влезает к ней на колени.

— Жил-был маленький мальчик. — Перед Магдалиной на ящиках, первых табуретах и досках сидят дети. — Ни папы, ни мамы не помнил. Его заставляли долбить камень. И он своими слабыми руками поднимал и опускал отбойный молоток. Даже плакать не мог — сил не было. Жил в тёмном подземелье. Иногда, когда злой хозяин начинал храпеть, выбирался наверх. Хватал ртом воздух. Однажды к ногам свалился пушистый комок. Мальчик поднял. На него смотрело незнакомое существо. «Кто ты?» — спросил мальчик едва слышно, чтобы не услышал хозяин. «Я — птица, — отвечало существо. — Твой хозяин украл у нас солнце, убивает всё живое, и мы улетели от него, но ты здесь, меня послали за тобой. Летим скорее». «Я не знаю, кто я, но я точно не птица, у меня нет крыльев. А если б и были, он догонит…» — уныло сказал мальчик. «Нет! — засмеялась птица. — И ты тот, кем считаешь себя. И у тебя есть крылья. Расправь их и лети за мной. Именно ты сорвёшь полог с неба, вернёшь солнце и всех нас, посадишь деревья!» «Но хозяин поймает и меня, и тебя…» «Нас много, а он один. Зажмурься и скажи: «Я могу лететь. Я могу сорвать полог с неба. Я могу посадить деревья. Вместе с птицами…»»

— Мама! — оборвал сказку Владим. — У дальнего люка тебя ждёт Конкордия.

— Не пущу. — Гуля хватает Магдалину за руку. — А что дальше? Я боюсь без тебя. — Давно уже дети не сидят — окружили её плотным кольцом, виснут на ней, говорят все разом: — Я хочу лететь… А мы можем сорвать полог? Не уходи!

— Мама, не уходи, — плачет Окса. — Хочу сказку!

— Обязательно доскажу, — обещает Магдалина. — А сейчас у вас урок математики. Сегодня Учитель хочет решать с вами задачи. — Она мягко высвободилась из объятий детей и поспешила за Владимом.

На лестнице, ведущей к одному из дальних люков, сидела девочка лет двенадцати. В свете лампы, что держал Владим, проявилось худое лицо и непропорционально большие глаза.

— Ты — Конкордия? И ты пришла к нам?

— Владим сказал, ты — мать всем. А мой шеф назвал тебя другим именем. Он очень просит прийти к нему.

— Кто «он»? — испуганно спросила Магдалина, но тут же улыбнулась своему страху: у Будимирова не может быть такой девочки, и не девочку послал бы он за ней, а своих палачей.

— Шеф спас меня, поместил в школу, кормит. Он — добрый, обидеть не может, — торопливо говорит Конкордия. — Сказал: тебя ищут. Очень просил прийти! Вот надень, чтобы никто не узнал. Только не заставляй его ждать, у него мало свободного времени.

— Откуда он знает, что меня ищут?

Конкордия улыбнулась.

— Вся страна знает об этом. Шеф сказал — ему нужна помощь, и только ты можешь спасти его!

Эти слова как пароль: ни о чём больше не спрашивая, Магдалина надела тёмный плащ с капюшоном и стала подниматься к люку следом за Конкордией.

Идти оказалось недалеко: два переулка.

— Этот подъезд, седьмой этаж, дверь прямо.

— Что он делает в таком доме?! Если ему нужна помощь, приведи его к нам! — всё ещё сопротивлялась она.

И снова Конкордия засмеялась.

— Под землёй ему делать нечего! Поможешь ему, мать, и я приду за тобой! — Конкордия побежала от подъезда прочь.

Зачем ей человек, живущий в таком доме?! Но как она смеет не верить маленькой девочке, на которой тоже лежит печать изгойства? И Магдалина открывает дверь подъезда.

Лифт. Разъезжаются его створки. И — глаза.

— Ты?! — лепечет она.

Столько лет он был её пробуждением. Энергией каждого дня. Саша, мальчики — он. И племянники — он. Он — в учениках. В речке. Он — в доме Будимирова. Он с ней в течение долгих лет. И вдруг его нет совсем, есть только изгои, выброшенные Будимировым из жизни. Впервые забыла об Адриане. Не об Адриане — о себе. Никогда не думала, что вместо одного в душе может поместиться столько людей!

Детского его запаха — солнца не было. Но запах чистоты и речной воды остался. Только у него такой!

Они стояли прильнув друг к другу. И вдруг зазвучала тихая музыка. Симфония соль-минор Моцарта — тётя Алина часто играла, с Моцарта начинались субботние вечера. А когда она заболела, стала играть Саша, в той же мягкой, чуть раздумчивой манере. Распахивала двери в доме — чтобы мама слышала.

Может, всё так и осталось? В креслах — граф, о. Пётр. И Саша играет. А она под защитой Адриана.

Замолкла последняя нота. Раздался тихий незнакомый голос:

— Пожалуйста, дети мои, подойдите ко мне.

Магдалина открыла глаза.

Он был чуть старше Адриана. Он был священник.

— Откуда в этой стране священники? — спросила заикаясь.

— Венчать нас с тобой должен был о. Пётр. Когда-то ты сказала мне «да». Ты говорила: со мной хочешь иметь много детей. Прошло столько лет, и ты вправе отказаться от своего «да».

— Да, — вырвалось раньше, чем он закончил фразу, и совпало с его «да».

— Прошу тебя стать моей женой. О.Пётр может обвенчать нас.

— О.Пётр?

— А разве не совпадение то, что Будимиров привёл тебя именно на встречу со мной, а не с другим преступником? Он допрашивает в день десятки людей, это одно из самых любимых его занятий! Вообще мог не взять тебя на допрос. Нет случайностей. Есть судьба. Мы встретились. Довольно странным образом, но, наконец, встретились. И ты спасла меня. Почти никто после его спектаклей не выходит живым. Ты хотела пожертвовать собой, а стала матерью многим людям.

— Откуда ты знаешь?! Раньше ты не умел читать чужие мысли.

— Во-первых, это моя профессия — знать всё, что происходит в нашей стране, не важно над или под землёй. А во-вторых, я прошёл долгий путь. Мне нужно было научиться читать чужие мысли. Но всё это потом. Сейчас мы с тобой, наконец, вместе.

Он смотрел на неё глазами графа и по-прежнему был похож на него, хотя вместо золотых волос — парик, и чернота ещё сохранялась вокруг глаза, и шрам на щеке.

— Я могу начинать? — спросил о. Пётр.

— Она сказала «да», — ответил Адриан. — Ты слышал, она сказала «да»?

— Я слышал.

Запах их речки, запах чистоты… Робкие руки. Забытьё.

И — резкий звонок.

Только не открыть глаз. Только не потерять себя, наконец, обретённую.

Не сон. Она сегодня родилась. В его шёпоте, в его запахах.

Тихий голос: «Буду не раньше, чем через час. Очень занят». И тёплое дыхание на её лице.

Она открывает глаза.

Не сон.

«Помоги мне, Господи, помилуй Адриана, спаси Адриана». Он сидит на краю кровати, смотрит на неё.

— Не волнуйся обо мне, — говорит, едва дотрагивается до её щеки. — Теперь я неуязвим. Теперь мы с тобой одолеем его. Составь список вещей первой необходимости. И список людей, готовых помогать! Выяви учёных. Проблема номер один: нейтрализовать препарат Ц. Сумеем сделать это, вернём много жизней. Постараюсь наладить между нами связь: проведу телефон.

Он говорил слова. И он смотрел. И он улыбался.

— Почему ты не разрешал мне приехать?

— Побывав в застенках, ты ещё не поняла?

— Я думала, ты влюбился.

Он разглаживает её морщины у губ, глаз, и затягивается рана за раной. Бессчётно их скопилось, оказывается, за эти годы. И как бы расширяется пространство внутри. И вся она прорастает зелёной травой их детства.

Ему надо идти. И ей надо идти.

Сколько прошло часов, дней, веков?

Как Окса, мёртвой хваткой вцепилась она в него.

Внутри не должно больше болеть. Блики по воде, два лица рядом, запах степи.

— У Роберто есть тайна противоядия, — наконец вспоминает она очень важное. — Нужны условия. Есть люди, которые хотят бороться. — Но больше слов нет.

Они смотрят друг на друга. Уже очень долго стоят у двери. Обоим надо скорее идти. Наконец он грустно говорит:

— Вот тебе телефон, пока такой. Сделаю стационарный.

«Господи, спасибо, — бессчётно повторяет она. — Спаси Адриана. Дай нам силу вместе выполнить Твою волю!»

Глава одиннадцатая

Магдалина не даёт заснуть, а как только под утро он забудется, снится ему.

И снятся покои графа. Белоснежная комната с балконом и голубыми занавесками. Смеющиеся мать и граф. Не граф, отец. Покачивает его на руках, говорит: «Сынок!»

Никогда не был в этой спальне, почему же видит балкон и голубые занавески?

Снится зал. Граф раздаёт им подарки. Ему — коричневого медведя. «Спи с ним, — говорит. — Он тебе вместо меня будет сказки рассказывать, согреет тебя!»

Отец разрубил медведя на части, выбросил в помойку. Увидел в его руке клочок медвежачьей шерсти, с которым так тепло было спать, отнял, а его выдрал. Не отец — Будимиров.

В зале — Магдалина. Не девочка, лица той девочки не помнит, а та, которую увидел на тропе. Идёт к нему навстречу, протягивает руки: «Наконец ты здесь!»

Срывается с кровати. Где она? Только что была!

В руках — столько тоски! Гладить её — на всю жизнь хватит нежности! Тяжелы руки нежностью. Держит их вытянувши. Что теперь делать с ними?!

Незнаком собственный голос: «Прости её. Спаси её».

Неизведанно пространство внутри — кто ещё в нём живёт? Из этого пространства вырывается голос:

— Папа, я не хотел убивать тебя, прости! Вернись!

Странное чувство, никогда раньше не возникавшее: он ощущает себя разодранным на части котёнком, замёрзшей в смерти птицей, убитым ребёнком с поникшей головой. Это чувство сдирает защитную плёнку, делает его слабым. Это он разодрал на части котёнка, убил птицу, убил ребёнка. Он — жертва самого себя.

«Я» против «я». Они стоят друг против друга, насупившись.

Если вернётся к нему отец, вернётся Магдалина, победит «я» с кровоточащим нутром, руками, затяжелевшими нежностью.

Не вернутся… будет ещё одна разодранная кошка, ещё один убитый ребёнок… и ещё… — бессчётно.

Мечется по столовой, не в состоянии собрать свои чувства воедино. И ловит себя на том, что новое чувство — жалости к своим жертвам — ему нравится. Чтобы оно сохранилось, нужны отец и Магдалина, они вытолкают из него Будимирова, они соберут в нём Гурского. Он — Гурский. Это он кормит людей в своих сёлах, это он возится с детьми в зале своего дома, это он устраивает праздники. И вместе со всеми поёт… прошлые песни, не те, что со сцены его дворца поют покорные трудолюбцы. Он учится в университете вместе с братом и сестрой.

Листается неслучившаяся жизнь. Жадно он подступает к ней. Да он бы… отцу подарил не те два села, что были у него, всю страну: владей, отец. Не владей… создай в ней такую жизнь, какую ты создал в наших сёлах! Да он бы… отцу служил! Зачем отцу сёла? Пусть отец сам решит, что ему нужно. Может, отец открыл бы много школ и университетов. Брат, говорили ему, создал в селе театр. Ему подарил бы…

Что подарил бы?

Вместе с братом и отцом… рядом бы шли… друг против друга сидели бы… И дед у него был бы. И сестра. И Магдалина.

Не Колотыгина полюбила бы Магдалина, его. Сына ему родила бы: внука отцу.

Отцу отдал бы всю власть над страной. Брату отдал бы…

Мысли путаются.

Магдалина сказала: «Ему не нужна власть». «Ему» — тому, кого любит она. Что в нём?

С разбегу останавливается. Глаза. У Колотыгина глаза графа. Глаза отца.

Он трёт виски. Этого не может быть!

Магдалина говорила: из села не выезжала, училась заочно. Полюбить она могла только того, кто в селе. Из всех, кто жил в селе, полюбить она могла только Адриана. Адриан — Гурский. При чём тут Колотыгин?

Но Адриана застрелили в храме!

Кто сказал, что застрелили Адриана? У него жив его родной брат?!

Изо всех сил он выжимает кнопку звонка.

— Немедленно самолёт и эксперта по ДНК… — приказывает он и начинает судорожно одеваться.

У него есть брат. Родной брат по отцу. Он жив. Вот почему хотелось говорить с ним и убедить его. Вот почему возникло ощущение равенства. Вот почему невозможно было произнести слово «расстрелять». И полюбить Магдалина могла только его.

Нет, её первой любовью был не брат… «Она говорила: на меня хотела быть похожей, на меня!» — убеждает себя. И если бы он не стал убивать… если бы рос у отца, в семье отца… могла бы?.. Она полюбила его брата, его двойника, тоже Адриана. Избитый, брат улыбался. Тоже презирает боль и слабость.

Давит грудь кулаками. Что же это с ним… откуда это в нём такое, с чем он справиться не может. Конечно, она любит его брата, Адриана, сына его отца. Кого ещё она может любить? И у него есть брат.

Не гул мотора, грохот.

Что же это с ним случилось? Он не сирота. У него есть брат.

Графу не нужна была власть. Не графу — отцу. Понятно, и брату не нужна власть, у них, у Гурских, другие ценности и другие интересы. Просто брат вышел навстречу ему: остановить жестокость. Брата тоже зовут Адриан. А как ещё можно было назвать их с братом. Его мать любила графа. И тётя Алина любила графа. Назвали в честь графа.

Зачем он летит домой?

Брата там нет. И к чему ворошить могилы? И так ясно: брат жив.

Брату, как и графу, власть не нужна, — повторяется назойливо.

И отец, и дед, и брат не могут принять его жестокость.

Кровоточит внутри. Он ощущает запах крови, слышит его, осязает на вкус, чуть сладковатый, звенящий запах крови. Кровоточит разодранная Будимировым плоть и Гурским данная от рождения разодранная жалостью душа. Он — не Будимиров, он — Гурский, — повторяет и повторяет.

Как же получилось, что чужая фамилия, чужая жестокость определили жизнь, отравили его, заразили жестокостью?

Очиститься от Будимирова, отречься. В его крови от матери и Гурского-отца не может быть жестокости. Он надел чужую одежду. Скинуть! Найти брата и ему отдать власть. Пусть брат правит страной, как отец, произошедший от отца-священника, правил своими двумя сёлами.

Он летит домой, чтобы удостовериться: Адриана нет в могиле, Адриан жив. Они — два Адриана — сыновья графа Гурского, и они оба — Гурские. И остаётся всего лишь несколько минут до дома: чтобы сбросить ненавистную чужую одежду, чтобы выдавить из себя Будимирова, пропитавшего дух и плоть.

— Гиша, — шепчет он в трубку, так как голос пропал, и даже трубку держать сил нет. — Магдалина сказала, я сын графа. Гиша, я подлетаю к тебе. Раскопай могилы. Хочу удостовериться, что мой брат жив, что я не убил его! Его глаза… — Но сил объяснять нет, и он лепечет: — Мне нужен мой брат, у меня есть брат, он жив, я хочу удостовериться в этом. Я ему отдам всё. Помоги, Гиша! Скажи, что ты здесь, Гиша!

Обеими руками намертво прижимает трубку к уху и ловит:

— Сколько лет прошло, истлели даже кости!

— Я хоть пыль от них возьму! В лучшей лаборатории исследую. Твоё дело — подвести меня к могиле, Гиша.

— Я не хоронил и понятия не имею, кто хоронил. Я лысел и умирал от горя, я ничего не знаю.

— Кто хоронил?

— Ты всех их перебил в войну, никого не осталось.

Грохочет мотор в голове.

— Я видел брата, он жив! Где он?

— Он не жив, — едва слышный, испуганный голос Григория, — иначе я знал бы, где он.

— Ты врёшь! Я видел его! У него мои глаза. Почему ты молчишь?

— Я сижу в правлении от зари до зари, никуда никогда не выезжал. Я ничего не знаю.

— Поведёшь к могилам. — Будимиров швырнул трубку.

А потом ходили от могилы к могиле, большинство их были безымянны.

— Где похоронен отец? Где дед? Где те, кто расстреляны в храме?

Григорий был бледен и жалок, пожимал плечами, разводил руками. И по его щекам текли слёзы.

— Расстреляны все, — твердил беспомощно.

Он и сам был, наверное, бледен и жалок. Вспотела спина, дрожали ноги.

Глава двенадцатая

Джулиан всё ждал: вернётся. Засыпал плохо, прислушивался к каждому скрипу и шороху.

Прошло сколько-то дней.

И вот однажды…

Ночь. Голос Григория:

— Магда сбежала от Будимирова, как и следовало ожидать.

Они с братом подходят к двери.

— Написала ему: не будет жить. Я сам читал её письмо.

— Нет! — перебивает его мама. — Она не может сделать такое! — Но тут же тревожно говорит: — Правда, мы с тобой не знаем, что ей пришлось пережить. А вдруг у неё другого выхода нет, всё равно он её убьёт?! Гиша, успокойся!

— Ты права, она не может совершить самоубийство! — наконец подаёт голос дядька. — Бросилась помогать избитому старику, вместе с ним исчезла. Найдут её, не пощадят! Да ещё поиздеваются… Я помню… он мучил…

— Не надо, Гиша, об этом. — Но голос матери тоже пляшет.

Любим кладёт руки на плечи Джулиана, чуть сжимает.

— Что теперь будет, Гиша?

— Не найдёт её, устроит террор. Разошлёт своих монстров повсюду, чтобы даже дыхание убить. Захочет воспитать поколение послушных рабов, вытравить всё живое.

Прошло ещё несколько дней. Джулиан плохо спал, не мог есть, не понимал, что происходит вокруг, словно окоченел. Просил Господа: «Спаси её, пожалуйста! Помоги!» Обеими руками охранял тётку: зажал в груди и так носил. «Я спасу тебя, Мага, ты только держись, пожалуйста. Ты только ничего с собой не сделай плохого!»

Однажды встал ни свет ни заря. Какая-то сила повела из дома в степь — по тропе, проложенной тёткой.

Послышался приглушённый гул, и Джулиан с удивлением закрутил головой — откуда? Машина так не гудит. Не сразу понял — с неба. Один раз садился самолёт в их степи — Будимирова. И унёс от него тётку. К тому самолёту им, мальчишкам, подходить запретили, а что издали увидишь?! А сейчас вот он, с выпуклыми глазами, несётся прямо к Джулиану.

Может, дядька ошибся, и самолёт возвращает ему тётку?! Вот он коснулся земли, побежал в сторону от Джулиана. И в эту минуту наперерез, виляя, как пьяный, к нему кинулся «газик» дядьки. В него уселись вышедшие из самолёта Будимиров и ещё два человека.

Какое-то время смотрел вслед машине. И побежал.

Прилетел убить дядьку за то, что Мага сбежала?

Нёсся сломя голову — вот-вот упадёт.

— Господи, спаси дядьку! — шептал исступлённо, повторяя мамину интонацию.

«Газик» свернул к кладбищу. Оно стояло на взгорке и было раскрыто всем ветрам.

Задыхаясь, пытаясь схватить сухим ртом воздух и, не умея проглотить его, мчался к кладбищу. И вдруг остановился. Со словом «террор» связано слово «расстрел». Оно в памяти взрывается миной, на которой он когда-то подорвался. Обжигает, кидает в невозвращение отца.

Дядьку повезли расстреливать на кладбище, чтобы сразу сбросить в могилу.

Кинуться, закрыть собой — пусть его расстреляют вместо дядьки!

Но он не успеет добежать — они уже там!

Будимирова убить! С ним всего двое охранников!

Оружия нет. Задушить!

Да он не успеет и рук протянуть к ненавистной глотке, как сам рухнет расстрелянный.

Всё равно надо бежать… сказать, чтобы тётку вернул, дядьку не обидел… А сам шевельнуться не может.

Зачем они могилы разрывают? Разве можно делать это? Никто не говорил, но он чувствует: никак нельзя.

Долетают голоса, не связные.

Сквозь тело течёт время.

— Господи, помоги! — шепчет Джулиан. — Не убивай моего дядьку. Спаси. Дай мне силы сдвинуться с места!

И сделал шаг. И второй. Третий. И вздохнул наконец.

Медленно шёл к кладбищу, неся в себе веру в чудо исполнения его мольбы, и уже в голос твердил:

— Господи, спаси дядьку. Спаси дядьку!

Так, с верой в чудо, подошёл к ограде. Сельчане разрывали могилы, один из тех, кто прилетел с Будимировым, по лестнице спускался в каждую и, вылезая, отдавал другому пакеты с чем-то. Дядька вместе с Будимировым переходит от могилы к могиле.

Час, два… Джулиан потерял счёт времени. Ноги затекли.

Наконец Будимиров вместе со своими людьми и сельским шофёром садится в «газик», не тронув дядьку. Господь помог — дядька жив!

Сельчане засыпают могилы и уходят. Дядька чуть не падает на один из свеженасыпанных холмиков. Джулиан садится рядом, прижимается к дядьке. Тот вздрагивает.

— Ты?! — едва слышно говорит белыми губами.

Только что готов был закрыть дядьку собой, а теперь дыхание потерял: здесь и ему лежать.

Кого просить, кому молиться навеки сохранить жизнь?!

— Это ты?! — Видно, дядька не в себе, иначе спросил бы: почему не в школе? — Спасибо, это ты.

Совершенно ясно: ни на один вопрос дядька не ответит, вон как его скрутило.

Похоже, жизнь так устроена: нельзя получить ответ ни на один свой вопрос.

«Помоги, Господи, моему дядьке! — третий раз в этот день просит Джулиан о чуде. — Спаси нас всех!»

Несколько дней прожил как во сне. Ходил в школу, потом брёл в правление. Усаживался рядом с дядькой и делал уроки. Во второй половине дня в правлении пусто. Дядька сидит при телефонах и бумагах, которые аккуратно должен заполнять: какие приказы отданы, как выполнены, что сделано за день. Но в бумаги он не заглядывает. То бегает по правлению, то сидит глухой и слепой.

— Ты ждёшь чего-то? — не выдержал Джулиан.

Дядька остановился в своём беге, подошёл к нему. Воспалённый взгляд, бескровные губы.

— Ты слышишь тишину?

— Не понимаю.

— Ни листок не дрожит, ни птица не летит, — шепчет дядька.

— Не понимаю.

— Он ищет.

— Магу? Почему он разрывал могилы?

— И Магу тоже.

— Объясни, не понимаю, а ещё кого? А если найдёт?

— Два варианта. Или расстреляет, или…

— Что «или», Гиша? Что? — чуть не кричит Джулиан.

— Не знаю. Может быть… — Григорий широко открыл глаза. — Может быть, весь этот ужас, наконец, кончится.

— А если не найдёт?

Григорий снова побрёл по правлению в один его конец, в другой, натыкаясь на скамейки и стулья.

— Гиша! — истошно кричит Джулиан. — Мне страшно. Объясни. — Бежит к дядьке, обнимает его.

Дядька норовит вырваться.

— Успокойся, я с тобой, Гиша! Объясни. Я помогу. Я сильный. Что хочешь, сделаю. Что будет, если не найдёт?

— Террор, мой мальчик. Месть, мой мальчик. Не знаю, что он придумает ужасное. Не простит, если не найдёт. Не захочет остаться один. Победит опять Будимиров.

— Я ничего не понял, Гиша, — огорчённо признался он.

— И не надо, сынок. Очень хорошо, что не понял.

— Может, ещё обойдётся? Пойдём к нам. Мама волнуется, почему не приходишь. Тётя Ира спрашивала, почему ночуешь в правлении.

— Не говори маме то, что видел. Не говори Ире. Никому ни слова, сынок. Мой родной мальчик, тишина! Такая тишина… Никаких звонков сверху.

— Я боюсь, Гиша.

— Мы вместе, сынок. Потерпи. Может, Бог поможет нам!

— Господи, помоги нам всем! — воскликнул Джулиан.

В ту ночь снова он проснулся от голоса дядьки.

— Она жива. Она в порядке. Они оба живы, и они вместе.

— Слава Богу! — прошептала мать.

Этот голос живой водой напоил его. «Она» — «Мага». «Он» — неизвестно кто, но тоже очень важный для дядьки и матери.

Наконец Джулиан смог уснуть. И утром проспал бы школу, если бы брат не разбудил.

— Господи, соверши чудо, чтобы не было террора! — попросил Джулиан, едва открыл глаза.

Но в этот раз Бог не совершил чуда.

В предгрозовой тишине прошло три с лишним недели, и начался террор. Дядька оказался прав. Прислали надсмотрщиков из города. Теперь они везде. Нельзя читать книги, ходить в гости. Для школьников обязателен полезный каждодневный труд — ни минуты не оставляют на отдых.

Первое время ребята ещё ходили к реке, играли пьесы, что ставила Мага, но их выследили и наказали: заставили стоять по стойке «смирно» несколько часов и смотреть в одну сторону. Один мальчик потерял сознание. Его привели в чувство и снова поставили.

Ясно, Магу Будимиров не нашёл. Кого ещё искал?

Вопрос риторический, остаётся без ответа.

И стихи не читаются.

Хорёк, ясно, тоже получил приказ. Чеканит слова, заставляет повторять их, и эти слова въедаются в голову.

— Ты не винтик, не раб, не слушай, когда он что-то говорит, сочиняй стихи, — наставляет его утром брат. Даже дома они теперь говорят шёпотом. — Мага жива, слышишь, и мы с тобой рано или поздно найдём её, вот увидишь.

Ни стихи, ни воспоминания о Маге не помогали: стремительно улетучивались живые слова и ощущения.

Единственное чувство — страх. Не сказать лишнего, не выдать взглядом ненависти.

Зыбкий остров жизни — дом.

Можно говорить, о чём думаешь. Но всё чаще ловит себя на том, что не думает ни о чём.

Любим как-то попросил:

— Прочитай нам с мамой новое стихотворение.

— Я не пишу больше стихов.

Любим рассердился, закричал шёпотом:

— Не смей поддаваться. Повторяй за мной: «Поэт, ты — царь, ты — Бог!» Нельзя, Джуль, зависеть от обстоятельств!

С этого вечера, с двенадцати лет, Любим окончательно заменил ему отца. Словно нянька, стал приходить за ним в школу, вёл к дядьке делать уроки. А потом — в степь. Читал монологи из пьес, стихи. «Начни, брат, снова сочинять, и ты выздоровеешь!» За него чувствовал его страх, успокаивал: «Вот увидишь, братишка, всё будет хорошо!»

Любим занялся обустройством их жизни. Оказалось, у него золотые руки. Смастерил водонапорную башню, подающую воду прямо в дом. Стал ловить солнце в специальное приспособление, и по дому расползалось тепло: теперь в солнечные дни не надо было топить. Из металлолома мастерил хитроумные машинки и игрушки, раздавал малышам. Помогал и соседям.

Вечерами рассказывал о таинственной жизни в космосе, подводном и подземном мирах, о передаче информации зверей и насекомых.

— Всегда есть чудо, — сказал как-то. — Ты только верь в него. И, пожалуйста, не слушай Хорька и других.

Джулиан пожаловался: не получается не слушать Хорька.

— Странно. Я думал, ты можешь отключаться. Помню, папа на репетиции сказал новеньким: «Что же вы за актёры, если не умеете войти в образ? Так просто сбежать из реальности, забыть о себе, вызвать дух нового «я», сотворить внутри другого человека!» И дед подтвердил: «Забыть о себе легко: сколько людей гораздо интереснее меня!» Тогда я, конечно, не понял, о чём они говорили, а теперь учусь с собой работать. Несчастные копошатся в земле или хлеву, головы не поднимут, моя задача: внушить им, что издевательства над ними — не навечно, что они должны сохранить в себе себя!

— Ты умеешь, я — нет. Меня тоже всё время тянет голову склонить, и я только себя вижу.

— Тётка единственная из всех нас усвоила уроки деда и отца: сохранила себя и людям помогала. Почему же ты не слышишь её?

— Иногда слышу. Но я не могу.

И вдруг Любим стал читать стихи, сложившиеся когда-то в храме! Оборвал на полуслове, заговорил возбуждённо:

— Это же ты написал, Джуль! Очнись. Ты должен прожить свою жизнь, а не ту, что тебе навязывают. Ты не смеешь погибнуть. Пусть сейчас страшное время, оно кончится. И тётка вернётся, вот увидишь! Но ты должен выстоять, иначе какой смысл в том, что столько лет она с тобой возилась? Разозлись на себя. Только ты сам можешь спасти себя!

Этот вечер оказался переломным.

Утром во время урока Хорька, преданно глядя на него, усилием воли вызвал перед собой Магино лицо.

«Говори со мной, читай мне. Сейчас твой урок! Мы с тобой у реки. Ты любила приводить меня на пляжик под обрывом. Я вижу траву, чувствую запах её, цветов, воды!» И поползли друг к другу робкие слова, собрались в строку: «Сыплются мелкие камни с обрыва…» И следом, словно шлюз открыли, хлынул поток лиц, красок… они с ребятами ставят папину пьесу о необыкновенном человеке.

За ужином прочитал рассыпающиеся стихи.

Дядька громко хлопнул ладонью по столу, а сказал тихо:

— Слава Богу.

Эхом откликнулась мать:

— Слава Богу. — И тут же: — Можешь ещё раз прочитать?

А Любим смотрел на него и улыбался.

Теперь он часто уходит в степь один.

Слова не всегда слушаются его. Но сверху кто-то собирает их вместе, вовсе не считаясь с его желанием, и Джулиан с удивлением проговаривает законченное стихотворение.

Что-то в нём происходит еще: тетка исчезла, а работу в нём производит, тоже каким-то странным способом — сверху. Почти физически он ощущает… не сердце, не мозг, он не знает, что это такое и где живёт… но властвует над ним вовсе не тело и не окружающая реальность, а нечто непознаваемое, необъяснимое, что-то пытается ему объяснить.

Но перекати-полем он метался по степи не только по воле Маги и из-за страха перед смертью. Отъезд Маги оборвал надежду на общение со Степанидой. Сначала совсем потерялся. А с первой победы над собой снова стал видеть её. Тётка просит её прочитать монолог, и прямо на глазах из маленькой девочки, младше его на год, Степанида превращается в загадочное светящееся существо. А он снова впадает в состояние невесомости, по лучу поднимается во взрослые, и вверх! Сейчас поймёт её!

Может, и мама то же чувствовала к отцу, что он — к Степи? — подумал неожиданно.

С любопытством разглядывал мать за ужином.

— Ма, расскажи про папу! — решился попросить.

Словно спичку поднёс к бумаге. Мама вспыхнула, растерянно посмотрела на Любима.

— Что ты чувствовала к папе? — настойчиво спросил он.

— Похоже на яркий свет, — робко сказала мама. — Ослепляет, греет. Не человек, божество. Я ему поклонялась. Рядом с ним была такая… — Она замолчала. — Он всегда улыбался.

От удивления Джулиан потерял дар речи. Хотел расспросить подробнее — о каждом их общем дне, но каким-то странным даром провидения сам увидел их вместе, услышал разговоры. Любим поспешил на помощь: стал задавать маме вопросы. И мама отвечала!

Странное совпадение ощущений…

В эту ночь Джулиан почти не спал: видел маму и папу, Степаниду и себя в свете. Может, Мага права: и смерти нет?

Прошло ещё несколько странных дней.

Часто теперь он подходил к матери и гладил её по голове.

Издалека смотрел на Степаниду, а ему казалось: нет между ними расстояния! И, когда не видел её, казалось: она рядом. Однажды пошёл к ней. Раньше и представить себе не мог, что решится на такое: это возможно было лишь с тёткой и ребятами, но чтоб один… Стал смотреть в её окно. И, наверное, так и не осмелился бы постучать. Дверь распахнулась, и Степанида вышла.

— Что случилось? — спросила тревожно.

Смотрел в её глаза и не мог слово молвить.

— Ты пришёл позвать меня погулять? — спросила она и тоже замолчала.

Свет обливает её. И невмоготу: так много в него вместилось! Не выдержал напряжения, пошёл прочь. Шёл медленно, боясь расплескать свои ощущения. Она словно плыла рядом. И всё шире расплёскивался над степью золотистый свет.

Проводив Степаниду, долго стоял под её окнами.

Отсел от неё, изо всех сил стал учиться: решал задачи зубрил формулы по физике и химии. Он должен хорошо окончить школу. Тогда, брат сказал, можно будет поступить в институт в столице и увезти Степаниду отсюда — к Маге.

Вечерами ходили по степи. Про себя повторял строки, прочитать их Степаниде не решался. Видел её лицо, поднятое к нему, и солнечный окоём степи.

Мама в храме, стихи, брат, заходящее солнце, Степанида оказались в тесной связи с ним.

Часть пятая

Прошло семь лет

Глава первая

Никогда не думала, что можно жить без солнца и улыбаться.

Семь лет прошло, а кажется: один праздничный день, каждое мгновение которого растянулось навсегда. Последние горькие ощущения из прошлого — у люка. Счёты с жизнью сведены. «Вот только помогу старику» — последняя мысль. Лестница ведёт к запахам испражнений, во тьму. Через несколько секунд — конец. А неожиданно — начало. Скорее, возвращение к той, которой лишил их Будимиров, к той, которую подарил им граф.

Граф теперь всегда за её спиной, слева. «Это я назвал тебя Магдалиной, у тебя особый путь». «Ничего не бойся, я с тобой». Она слышит его голос, чувствует его дыхание. Граф вернул ей Адриана и был рядом с ними, пока священник венчал.

Слышала не чужой голос, голос родного о. Петра.

Видела не скромную комнату Адриана в непонятном, чуждом ей доме, а их храм, где она ощущала Бога.

И Бог снова склонил лицо Своё над ними.

Непривычно ощущение расслабленности и покоя, она снова такая, какой была в мире графа. И это для неё: тихая музыка, родные руки, родное лицо. И текут слёзы, первые со дня смерти тех, кто вырастил её. Все вернулись к ней, и можно быть маленькой, и дышать, и плакать.

— Плачь, — просит Адриан. — Выбрось из себя страх. Нам никак нельзя бояться, мы вместе теперь. Плачь, моя девочка. Ты писала, Джуль зовёт тебя «Мага». Ты и для меня Мага. Именно ты все эти годы держала меня на плаву. Ты посылаешь мне верных людей, ты спасаешь меня, когда близко подходит смерть, и сейчас вырвала из лап братца.

Прошло несколько их встреч, прежде чем они смогли разговаривать.

— В каждом письме ты просила написать, чем занимаюсь: хотела разделить со мной мою жизнь. Ну, вот и дели. Теперь нам работать вместе.

Адриан говорит очень тихо, а его слова звучат громко и лечат её. Она так тяжко за него болела все эти годы!

В самом деле, каждый день в течение двенадцати лет подводил его к смерти. Попробуй, научи людей не дышать в минуты распыления препарата, достань для них еду, в каждый цех внедри своих людей. Попробуй в самом гнезде прихвостней Будимирова возглавлять один из самых крупных департаментов государства, сохранять видимость исполнения приказов и саботировать их, париться в парике, мучиться в очках и под жирными родинками, когда встречаешься с министрами. В любой момент можешь быть разоблачённым! По словам Адриана, спасала его их любовь. Он был силён потому, что знал: она любит его, молится о нём. И неизвестно откуда являлись хитрость и ловкость: в опасный момент он выходил сухим из воды.

Но ведь это до поры до времени! Везение не может длиться вечно. Теперь она знает — опасность подстерегает его каждое мгновение!

— Теперь со мной ничего плохого не случится! — словно слышит её Адриан. — Ну, рассказывай скорее о себе, о мальчиках, Саше и Гише, о гибели Игната, о каждом вашем дне.

Впервые в жизни она ощущает своё тело. Оно пульсирует сердцем Адриана, греет её его теплом, вбирает его мысли, силу, ласковые слова и прикосновения. И то, что видятся они редко, не имеет значения. «Тебя уже в тебе нет, ты уже целиком во мне», — гремят слова. — «Я тебя люблю тобой». Он — с ней, когда она укачивает Оксу, внушает больным, что скоро они поправятся, когда читает детям, говорит с людьми и вместе с ними делает то, что нужно, для создания новой жизни: возводит стены, забирает у дальнего выхода присланные Адрианом лекарства, провода и доски, оборудование для проведения электричества, канализации…

Семь лет.

Вечерами они все собирались в столовой, на стенах которой уже висели первые картины. Даже больных привозили — в их больничке кровати были на колесиках. Обсуждали сделанное и планы на следующий день. Читали вслух. Зеленели первые выросшие в их оранжерее растения, горели сначала керосиновые лампы, позже — электрические, дымил чай, звучала тихая музыка (Адриан подарил музыкальную систему). Маленькие сидели на коленях взрослых, дети постарше припадали боками к тем, кого выбрали себе в родители. Влюблённые касались друг друга плечами: Вера и Наум, Роза и Троша. Иногда Роза с Трошей запевали. Им подтягивали остальные. И казалось Магдалине: лица всех высвечивались тем же светом, что в их храме. Перед сном Афанасий читал вслух молитву, и все повторяли за ним.

Вроде даже Карел оттаял и реже взрывался.

Но идиллии не было. То и дело вспыхивали ссоры. Возникали из ничего: кто-то стал делать ту работу, которую хотел делать другой, кто-то взял ту книжку, которую хотел почитать другой, кто-то не так посмотрел. И каждый раз сломя голову она кидалась мирить. Смеялась: «Совсем дети. Хотите играть одной и той же игрушкой. Вот тебе провода, и вот тебе провода, устраивайте каждый свой участок!» Не отходила, пока не являлась та самая улыбка — вечерняя, рождающаяся за общим столом.

Но избежать столкновений, проявлений характера не умела.

Карел не выдержал первый. Вскочил во время вечернего чая и закричал:

— Ну, и что вы тут благодушествуете? Так и будем погребены под землёй? Мы же люди, а не кроты! Посмотрите друг на друга: бледные тени. Посмотрите на Раю: возится с утра до ночи с чужими детьми, а ей что за это? Позову её замуж, да разве устрою нормальную жизнь? Я не хочу быть кротом! Ну, чего ты, мать, улыбаешься? Думаешь, не понимаю. Тебе нравится поклонение: все пляшут вокруг тебя!

— Она пляшет вокруг нас! — резко возразил Наум.

— Ну-ка, Карел, замолчи! — пробасил Троша.

А Ив подскочил к Карелу и закричал:

— Как ты смеешь так говорить!

— Пожалуйста, не обижай мать, — сказал Афанасий.

— Я ухожу от вас! Рая, идём со мной! — позвал Карел, взял Оксу за руку. Та заплакала, вцепилась в Магдалинину ногу.

Оксу и Ганю забрала к себе в отсек Раиса. «Пусть они будут мои дети, хорошо?» — попросила Магдалину и стала приручать Оксу. Но та продолжала звать мамой Магдалину.

— Куда же я пойду с тобой, как брошу детей? — Раиса подхватила Оксу на руки, зашептала ей что-то, закружила её. — И зачем ты обижаешь нашу мать? Она всё для других! Разве не видишь? Ребёнка испугал.

Магдалина коснулась было колючей головы Карела, он отпихнул её руку. Она погладила его по щеке.

— Ты готов работать в цехе, не дышать, когда распыляется препарат, прятать столовскую еду и целый день терпеть голод? Готов остаться без всех нас? С Богом! Владим отведёт тебя к Конкордии.

Карел ничего не сказал, ушёл в свой отсек. И несколько дней работал вместе со всеми, не проявляя недовольства. И так же беспомощно смотрел на Раису. Но однажды за обедом снова сорвался. Усы шевелились, как у шипящего кота.

— Ты притворяешься матерью всем! Притворяешься хорошей! Твои отлучки доказывают то, что у тебя есть ещё жизнь, и ты получаешь свои «пирожные». Я тоже хочу хоть изредка выбираться отсюда.

— Кто тебя держит? Входы-выходы свободные. Уходи, когда хочешь, приходи, когда хочешь, — тихо сказал Жора.

— Только хвост за собой не приведи, — в тон ему добавил Эдик.

— Ты как с матерью разговариваешь? Думаешь, старше нас, и тебе всё позволено? — снова закричал Ив.

— Не смей так разговаривать с нашей матерью! — эхом откликнулся Виктор. — Кто обеспечивает нас всем необходимым? Кто вернул всех нас к жизни?

— Учитель правду говорит, Карел. Успокойся. Идём, — позвала Раиса, — я тебе объясню!

— Помоги ему Бог! — прошептал Афанасий.

Карел снова притих.

И она чуть успокоилась. Но однажды, поздней ночью, когда подходила к своему отсеку, наконец, спать, ей заступил дорогу Роберто.

— Ты мешаешь мне работать! Проходишь мимо, я перестаю соображать!

— Как же могу проходить мимо, если у тебя самый отдалённый отсек?!

— Я слышу твой голос, он топит меня. Выйди за меня замуж! Ты поженила Наума с Верой, Трошу с Розой, устроила им комнаты, свадьбу сыграла! Значит, и мы с тобой можем всё сделать как надо. До тебя я не знал, что такое бывает.

— Роберто!

— Я хочу, чтобы ты дослушала меня. Ты всем мать. А меня не замечаешь, никогда не поговоришь.

— Мы каждый день с тобой разговариваем!

— Разговариваем?! Какие ещё нужны вещества и лекарства! Меня не замечаешь! — повторил он горько. — Да, ты создаёшь здесь жизнь: учишь детей, сама лезешь во все дела, будто понимаешь и в электричестве, и в вентиляции. Только и слышно — «Ивушка», «Трошенька», «Афанасьюшка». А я…

— Ну, послушай же ты наконец!

И он замолчал. Лихорадочный блеск потух — испуганный ребёнок перед ней.

— Что? Что ты хочешь сказать мне?

— Я замужем, Роберто. И давно, — почему-то виновато говорит она. — Ты замечательный человек, и, если бы… — Но тут же мягко поправляется: — Прости, но «если бы» нет, мы с детства вместе, всю жизнь, мы одно целое, и я беременна, и только ты этого не замечаешь, видно же! Что с тобой? Скажи что-нибудь!

Невольно ей передался его страх.

— Что? Что? — теперь растерянно повторяла она. Когда протянула руку к нему, он вздрогнул и отступил от неё. Заговорил не скоро:

— Ты… не знаешь, что значит… погубила ты меня, я сейчас умер. Первый раз такое… никогда…

— Не зарекайся. Никто не видит своего будущего. Ты встретишь… — лепетала она.

— Что ты про меня знаешь? С детства лишь голова жила: открыть, придумать. Игрушки любил только сложные. Родителей замучил вопросами: из чего состоит небо, вода, хлеб, железка? С отцом проводили опыты: замораживали воду и молоко, растапливали, сливали в пробирки разные вещества, взрывали. Отец объяснял. Но и у него не на все вопросы были ответы. Зачем я рассказываю? — вскричал он. — Какое тебе дело до меня?! В школе учился как сумасшедший. Даже из литературы химию устраивал: две строчки из одного стиха, две из другого, третьего, получался компот! Страсть соединения, сопряжения! И всю жизнь один. Увидел тебя. Только тогда понял, что значит птица в небе. Одновременно всё могу. Да за это время сделал столько, сколько за сорок лет не сделал. Я ухожу.

— Куда?! — охнула она. — Ты не можешь! Тебя тут же превратят в робота!

— Ну и пусть!

— Нет! — И она заговорила так же горячо, как говорил он, глотала слова: — Прошу, подожди несколько дней. Тебе нужна хорошо оборудованная лаборатория, а не полутёмный отсек. У тебя она будет. Подожди!

— Не могу больше ждать. До встречи с тобой я не знал, что такое бывает, теперь…

И вдруг она засмеялась.

— А ведь ты эгоистище! Подумай, сын Саломеи, мать Марики и другие так и останутся роботами навсегда, если ты погибнешь. И почему нельзя просто так любить? Я была в разлуке с мужем больше десяти лет, ничего не знала о его жизни. Но ведь не умерла. Я делала своё дело!

— У тебя была надежда на встречу!

— Нет, не было, потому что при Будимирове никто не знает, будет ли через секунду жив! Я просто любила. И тебе никто не запрещает, чтобы жить, держать в себе это чувство. А там Бог поможет. Обязательно Он подарит тебе твою женщину. С лабораторией попробую помочь.

Роберто пошёл прочь, ни слова не сказав.

Она всё ещё была лёгкой. Но что-то в ней изменилось. Слова Цветаевой материализовались: физически она ощущала в душе присутствие тех, кого под её внимание отдал Бог. Беременность лишь обострила это чувство: их всех носила Магдалина в себе. Клала одну руку на грудь, другую на живот, согревала растущее в ней, оберегала. Ходить стала медленно. Самая большая радость — улыбка того, кого она успокоила, в кого вселила веру в возрождение.

Бунт Карела, решение Роберто уйти сбили пафос с её восторженности. Возомнила: всесильна! Вопрос для размышления.

Она забредала в комнату Роберто, сидела за его столом. Поселил его Адриан рядом с собой, на той же лестничной клетке, лабораторию поместил прямо под носом у Будимирова.

— Как странно устроена жизнь, — сказал ей при встрече Адриан. — Мы все на волоске. Вызови меня Будимиров на ковёр: ведь узнает, несмотря на парик, родинку и тёмные очки! Но мы для него рабы, те же роботы, зачем ему до нас опускаться?! И доверяет мне. Я его надёжный пёс, лаю, когда прикажет, кидаюсь исполнять команды. И то, что Роберто, предавший его, укравший его тайну, тут же, рядом с ним… ведь смешно!

Следующим взбунтовался Поль.

Но прежде она родила Алину.

Ей нравилась физическая боль. Казалось: она рождает сразу всех своих детей.

Роды принимала Вера. Тиля ей помогала.

— Смотри-ка, тужишься, как рожавшая, — говорит Тиля. — Чего смеёшься? Не больно, что ли?

— Больно, но сладко, — бормочет она, сосредотачиваясь на своей боли. Она очень старается под голосами Тили и Веры дышать так, как они велят. Роды оказались трудной работой.

Об именах с Адрианом не говорили. Родится мальчик, назовут Адрианом, девочка — Алиной.

Родилась девочка.

Золотистые волосы. И глаза — цвета их речки.

Дочка жадно захватила в себя всё лучшее от своих дедов и прадедов, от отца. Казалось, улыбка прилеплена к лицу как нос, как губы. К ней шли зарядиться радостью и взрослые, и дети. У неё оказалось много нянек. И самой главной стал Ганя.

Он оставался очень худым, хрупким, но у него раскрылся характер. Он ушёл от Раисы в отсек к Полю и первым бежал на занятия с ним. Подражал Полю во всём: попросил, чтобы стригли как Поля, говорил так же тихо, чуть с растяжкой. Его прозвали йогом, потому что, как и Поль, он мог долго не дышать и при этом вовсе не испытывал дискомфорта. Когда, наконец, Алина родилась и Тиля позвала всех познакомиться, он подбежал первый. Осторожно протянул руку и коснулся чуть влажных ещё волос. «Здравствуй! — прошептал он. — Я ждал тебя».

Он носил Алину на руках, любил читать ей, петь песни, что пели Роза и Троша. Говорил голосом Поля перед медитацией: «Ну-ка, представь себе розовый закат. Я помогу тебе. Видишь в книжке розовый цветок? А теперь сделай его светлее, темнее, разгляди все оттенки, которые есть на свете. Закрой глаза и смотри на розовый цвет».

Рядом с Ганей всегда была Гуля. Ожоги зажили. И Гуля навёрстывала то, что пропустила. Она тоже бегала за Полем собачонкой, звала его «папкой», потому что всё детство дружила с его сыном, смотрела на него влюблёнными глазами. И такими же глазами смотрела на Ганю. Он был младше её на год, но она подчинялась ему: ей нравилось делать, что он велит. Перед Алиной она демонстрировала не только то, чему научил их Поль, но и то, что умела раньше: сворачиваться в кольцо, растягиваться в шпагат. Годовалую, трёхлетнюю Алину гнула во все стороны под вопли Гани: «Осторожно, сломаешь!» Но Гуля смеялась: «У неё ещё хрящи, забыл, что Эдик говорил на уроке?»

Претендовал на Алину и Владим. Свободное время проводил с ней: катал на плечах, кукарекал, подпрыгивал, изображал животных. На уроках сажал к себе на колени. Магдалина пыталась объяснить, что ей рано учиться, Владим возражал:

— А ты, мать, посмотри на неё, она всё понимает. Давай, Алина, повтори то, что сегодня нам рассказывали.

И, к удивлению Магдалины, дочь в свои три-четыре года повторяла точно то, что говорил учитель.

— Видишь, что такое раннее развитие. Да она всех нас переплюнет! Даже Марику! Уже сейчас ходячая энциклопедия!

Поль взбунтовался, когда ей показалось, что он немного отошёл от своей боли и даже удовольствие получает от общения с людьми. И дети, и взрослые просили: «Поль, ещё раз покажи!», «А мне, Поль?», «Посмотри, как у меня получается!»

Он пришёл к ней, когда она уже задремала. Алина в тот день ночевала у отца.

— Завтра ухожу, мать, — сказал. — Мне тесно здесь. Задыхаюсь. Хочу ходить по улицам, по которым гулял со своими. Хочу лезть на рожон. Ты создала здесь курорт. Даже Карел злиться стал меньше. А я не могу больше растягивать рожу в улыбку.

— Ты же любишь учеников! Особенно детей. Как своих, — сказала она безжалостно. — Укладываешь спать, подтыкаешь одеяла, рассказываешь сказки.

— Ты открыла главную причину. Дело не в улицах и в жажде риска. Конфликт здесь! — Он стукнул себя по груди. — Да, спешу подойти ко всем по очереди, инстинкт гонит. Но каждый раз обманываю себя. Вот сейчас увижу своих. Сердце стучит: принёс их сюда, живые! Подхожу, не они!

— Это тоже теперь твои дети. Ты растишь их. Ганя вообще живёт с тобой! И ему, и Владу ты как отец! От Гули не отходишь, пока не уснёт.

Поль вздохнул.

— Не мои. Не могу больше притворяться. Тоска заела. В детях и дело. Хочу работать только с взрослыми. Хочу поиграть со смертью. Прости меня, мать! Я оказался плохим человеком. Ганю и Гулю усыновлю, как только этот кошмар кончится. Гуля дружила с моим Чижом и уж очень достаёт меня своим «папка». Но я ещё должен научиться любить её, как Чижа. Сейчас мне надо побыть одному. Взять детей некуда. Здесь сделал, что мог.

— Давай компромисс. Ещё несколько дней ждёшь, а потом переведу тебя в опасное место. Такое опасное, что и не знаю: выживешь или нет.

— И пусть не выживу. Но я смогу что-то делать там?

— О, да! Перед тобой откроется минное поле. И много тех, кого нужно спасти. Под самым носом у Будимирова.

— Спасибо, мать. И прости. Совсем пропадаю. Замены у меня три: Влад, Ганя и Гуля могут работать с людьми. Натаскаю их, как проводить уроки. Владим может сразу заниматься с взрослыми, Ганя и Гуля — с ребятами. Гуля лучше работает в йоге, Ганя — в карате и с дыханием. И все трое из любого огня выйдут, ловкие. Особенно Гуля.

— Как помнишь, не вышла.

— Это она прошла через огонь, а теперь выйдет, не бойся за неё, геройская девчонка! Высоко поднялась…

Случайно Магдалина услышала прощальный разговор:

— Гуль, делай всё, как объяснил, и жди меня. Если оба выживем, поселимся вместе.

— Возьми меня с собой, папка. Я буду тебе песни Чижа распевать и кашу варить.

— Никак нельзя, Гуль, самому жить негде, но потерпи: приду за тобой!

— Не забудь меня, папка, я тебя буду ждать!

И с Ганей:

— Ты меня навсегда бросаешь? Я мог бы готовить тебе!

— Будем жить втроём, когда уничтожим Будимирова. Слово. Твоё дело — заменить меня здесь. Отвечаешь за мать и за всех детей, особенно за Гулю! Как мужик. Ясно?

— Ясно, — сказал тихо Ганя.

И ещё бунт. Марика подошла к ней как-то утром, рукой провела по её щеке. Щека вспыхнула.

— Я люблю тебя, мать. Но не могу больше жить без мамы, хочу быть рядом. Я рассказала вам по истории всё, что знала. Поль научил меня спасаться. Как ты знаешь, маму он взял в свой цех. Буду приходить к тебе в гости.

— Этого делать категорически нельзя. Сами решили!

— Но ведь ты уходишь к мужу. Но ведь Влад, а теперь и Ганя с ним болтаются по городу! Чуть ли не открыто приводят сюда людей.

— Это их работа. Они — связные, как и Кора. Я ухожу редко и по делу: обсудить новые задачи, рассказать, в чём нуждаемся. Тоже, конечно, риск!

— А те, кто нам доставляют продукты, вещи. Всё время осуществляется контакт с городом. Я тоже хочу быть связной.

— Нет, Марика! Ты у нас бесценная, и твоя жизнь не должна оказаться под угрозой. Прошу, останься.

Марика опустила голову.

— Не могу, мать, я нужна там. Я могу помочь там.

— Пожалуйста, не испытывай судьбу, потерпи. Скоро сбросим Будимирова.

— Не скоро. Когда Алине исполнится семь лет. Но ты не должна волноваться обо мне.

— Тебе только семнадцать, рано жить в экстремальных условиях! Ты ещё слаба физически, должна окрепнуть.

— Я умею драться, я очень выносливая. А крепнуть хочу рядом с мамой.

— Мама сейчас чужая! — вырвалось у Магдалины. — Ты не узнаешь её. И, пока не видишь, можешь терпеть разлуку. И Роберто пока не создал противоядия. Для того чтобы добыть главный элемент, нужно проникнуть на верхний этаж. Сейчас готовят человека. Но вдруг ему там так понравится, что он забудет о нас? А что, если его распознают и превратят в робота?

— Ты права, сейчас готовят неправильного человека, от него нужно как можно скорее отказаться. Эта попытка провалится.

— Так, ты пока поживи с нами! Не уходи, прошу тебя.

— Роберто может создать препарат только с моей помощью и ещё не скоро! Я ему очень нужна. Кроме того, учиться хочу!

— Уж это ты можешь делать здесь! У тебя и так фактически университетское образование.

— Не в тех предметах, которые мне сегодня интересны! Всё, что могла изучить здесь, изучила. Мне нужны новые источники развития. Мне нужны Поль и Роберто.

И Марика ушла.

Карел подошёл к Магдалине во время обеда.

— Мы с Раисой хотим идти в цех к Полю. — Рая на неё не смотрит. — Почему не говоришь «идите»? — штопором вкручивается в уши голос Карела.

— У меня есть замена, — Раиса чуть не плачет. — Гуля хочет возиться с маленькими, Роза поможет старшим.

— Я склочный, хочу драться, — говорит Карел. — Ну что я столы строгаю? С этим и мальчишки справятся. Мне дело подавай!

— Ещё два дня посидите здесь. Будет вам большое дело.

— Я тоже, мать, ухожу, ты прости меня, — тяжело поднялась со стула Тиля. — Рядом с Карелом я чувствую себя более уверенной. Мне тоже здесь тесно. Хочу в нормальную жизнь.

— Там жизнь ненормальная: полуголодное существование. А ты только детей откормила. Там могут превратить в робота.

— Что Бог даст, мать, — грустно сказала Тиля. — Все бумаги передам Коле. Ему нравится работать на пишущей машинке и с людьми разговаривать, их истории записывать. Они с Лерой решили написать книгу о нашем городе. Писателями, видишь ли, захотели стать. Так что отпусти ты меня с Богом! Авось свидимся, не вечно же этот ад будет продолжаться, и на подонка найдётся управа. Так я говорю, мать?

— А как же дети? И твои, Тиля, и твои, Раиса?

— Оксу заберу.

— И я, конечно, своих заберу.

— Где ж они будут, пока вы работаете?

— При Учреждении есть сад.

— Разве можно сравнить возможности для них тут…

— Им нужны их матери, так? — спросила Тиля.

— Рая, а если ты пока посидишь с детьми? — неожиданно просительным тоном сказал Карел. И вздохнул: — Ганя идти с нами отказался!

Какая же она мать, если её дети бегут от неё?!

— Ты хорошая мать, — сказал ей Адриан, когда они, наконец, встретились. — А разбегаются потому, что выросли и научились жить сами. Вспомни, даже от своих, особенных, я убежал, хотя любил их, ты знаешь, как. Каждый должен построить свой храм. Я, Мага, его уже построил. Если погибну…

— Прошу, не говори об этом. Ты сказал: храм?!

— В густом лесу на берегу реки, которую братец не сумел уничтожить.

— А кто же может туда добраться?

— Туда отводят тех, кто убил человека.

— Их там убивают?

— В храме?! — улыбнулся Адриан. — Нет же, конечно. Я ведь сын своего отца, внук своего деда. Убийцы попадают в так называемый детский сад, их учат азам. Это я у тебя слизал: собрал замечательных учителей по разным предметам.

Не перебивая, слушала Магдалина мужа. Когда он замолчал, сказала:

— Это похоже на сказку. Ты поишь их живой водой.

— Именно так, — улыбнулся он. — Они пьют из реки, которую братец отменил. Они слушают о. Петра.

Она видит запрокинутое к небу лицо своего духовного отца. «Вам не надо, детки, напрягаться, своей верой увидите свет, он укажет вам путь, объяснит ваш урок».

— А как же убийцы попадают в тот храм?

— Так же, как ты ко мне: подземными дорогами. Ты со своими детьми осваиваешь лишь один участок, а город — большой, и мои люди прокладывают новые пути.

— А если убийцы покажут Будимирову дорогу?

— Это невозможно. Во-первых, их ведут с завязанными глазами, дороги назад они не найдут. Во-вторых, они перестают быть убийцами. Многие стали ими из-за невежества. Они выбирают новый стиль жизни: одни работают на земле, другие — в мастерских, третьи продолжают учиться. И все до одного проходят путь очищения и готовятся к борьбе с Будимировым.

— Где же ты берёшь так много помощников, что возятся с убийцами, кормят нас, прокладывают под землёй пути, саботируют приказания Будимирова?

— Да это же, Мага, весь народ, который Будимиров записал во второй сорт. Уводим мы людей прямо из-под носа у братца. Он посылает кого-то расстрелять, кого-то в шахты, а мы тут как тут, я же знаю все его планы! Людей сортируем: одних — в храм, других просим нам помочь.

— Но он-то должен заметить: приказание не выполнено.

И снова Адриан улыбнулся.

— Как же не выполнено?! И в шахты люди попали. И к нему бойцы вернулись. Только и те, и другие теперь наши! А как бы я насаждал своих людей всюду?

— Но ему нужны расстрелянные!

— В каком качестве? Расстрелянных, как ты знаешь, закапывают. Если ему захочется на экскурсию — увидеть холмик, пожалуйста, холмик мы ему предоставим. Свежий, высокий. Не думаешь же ты, что он станет раскапывать?! Ему одного раза хватило: когда он искал мой труп!

— А почему ты раньше всё это не рассказал мне?

Адриан вздохнул.

— Честно сказать, все эти деяния стали осуществляться совсем недавно, и то лишь благодаря тебе.

— А я при чём?

— А кто дал мне Поля, Роберто, Владима, Марику?

— При чём тут Владим? Он же со мной!

— И со мной. Его привела ко мне Кора. Влад помог мне освоить подземелье. Указывает, где лучше ставить люки, вербует людей на улицах, очереди прореживает, у него дар уговаривать. Большой Владим человек! — повторил он слова Назарова.

— Когда он всё это делает? Он же учится в школе! Он же приносит нам еду!

— Ну, еду теперь не только он тебе приносит, так ведь? Он научил нас забирать свежие продукты! Мы создаём бутафорию. И даже червей предоставляем бойцам Возмездия, даже запах!

— Ты мне сказки рассказываешь!

— А ты их создаёшь, — улыбнулся он.

Семь лет. Вроде тянется день, а ведь время летит.

В тот день Адриан позвонил ей в неурочное время.

— Мы должны увидеться. В город не выходи. Иди к дальнему люку, сверни влево и увидишь дверцу. Открой её.

— Там нет никакой дверцы.

— Открой дверцу и плотно закрой её за собой. Увидишь ступеньки. Поднимись по ним. Там лифт. Это мой дом.

— Как он мог оказаться здесь? О какой дверце идёт речь?

— Тебя ждёт ещё много сюрпризов, — сказал он. — А сегодняшний — не дверца, уверяю тебя, она — подарок мне, не тебе. Ничего не бойся. Лестница — обыкновенная, связывает дом с обычным подвалом, а в подвале — обычные коммуникации.

— Алину взять?

— Нет, сегодня не стоит. Поторопись. У нас есть лишь час.

Дверь распахнулась, едва она вышла из лифта.

Несмотря на то, что видятся они регулярно, минута встречи всё та, первая. И нужно какое-то время, чтобы утолилась жажда.

— Здравствуй! — слышит она чуть спотыкающееся слово.

За руку вводит её Адриан в дом.

— Здравствуй! — звучит эхо. Незнакомый, издалека родной голос.

Она не знает этого широкоплечего высокого мужчину. Знает. На неё смотрит Саша — глазами из юности, а овал и черты лица — Игната.

— Любим?! — И она попадает в родное тепло.

А потом разговаривают. Любим всегда притуляется к ней слева. Её мальчик, их с Адрианом мальчик. Совсем взрослый. Для неё — ребёнок, она растила его.

— Его нельзя в цех, — уходя говорит Магдалина.

— Нет же, конечно. Он возглавит типографию.

— А это опасно? — спрашивает она, как маленькая.

Вместо ответа Адриан обнимает её. Любим обнимает их обоих. И так они стоят втроём, ничего не говоря.

Встретил её крик Веры:

— Нет! Это не правда! Нет! Этого не может быть!

А перед ней топчутся беспомощно люди. К её ноге прижался двухлетний мальчик, Веня, сын Веры и Наума.

— Нет! Этого не может быть!

— Что случилось? — спросила Магдалина, уже зная: стряслась беда.

— Наума схватили, и никто не знает, где он и что с ним.

— Почему он оказался в городе? Мы же договорились: кроме Владима и Гани больше никто не выходит!

— Пошёл за лекарством. Уговаривал: не ходи, я принесу, он не послушался. — Впервые Владим растерян. — Я помочь не смог. Обычно к прохожим не подходят. Что-то их насторожило. Независимый вид, улыбка? Говорю ему: «Ну что ты сияешь как медный таз?» А он мне: «Что ж я могу с собой сделать, если оно само так получается! Смотри, как здесь всё тускло, а мы с тобой живём! Подарил мне Бог и мать, и всех вас, и жену, и сына. Я самый счастливый, Влад, человек!» Руками размахивает. На минуту отошёл я к старушке. Она прижалась к стене. Сказал ей, чтобы не уходила, на обратном пути приведу в такое место, где ей помогут. И вдруг услышал крик Наума: «Что я сделал?!» Вот и всё. Его потащили. Ещё двое схватили старушку.

— И тебя могли бы!

— Не могли б, — мотнул Владим головой. — Я бы убежал.

— Тебя пристрелили бы!

— Наум тоже освоил карате! — ехидный голос. — Эх вы, идеалисты. Как видите, ваши методы не всегда работают!

Магдалина кинулась было обратно к заветной дверце. И остановилась. Адриан наверняка ушёл.

И в этот момент раздался звонок.

— Кора сказала, Наума схватили. Представляю себе, в каком ты состоянии! Попробую отбить. Варианта два: не успели превратить в робота, заберу к Роберто, успели — помещу к Полю.

Но Веру не успокоили слова Адриана.

— Я не умею жить без него, мать, — плакала она. — И Наумчик не умеет без меня. Ты же знаешь, как он нас с Веней на руках носит, баюкает, какие слова перед сном говорит! Ты же знаешь, как он побеждает во мне страх. И что будет с Веней без него? Он без папы не засыпает.

— У тебя много работы. Вон скольких вы с Жорой поставили на ноги! И сколько от тебя сейчас зависит?! Поль с Марикой помогут ему, если он попадёт в цех. А если к Роберто, вообще нечего бояться. Жив же он!

Но уснуть в эту ночь Вера не смогла. Сидела на кровати раскосматившаяся, смотрела на дверь: вот сейчас Наум вернётся. Магдалина сидела рядом.

Прошёл ещё год.

Глава вторая

Джулиан благодарно смотрел на слепящее солнце. Сегодня оно повенчало их со Степанидой, соединило в одно существо. Пахло разнотравьем, сухим ветром и Степанидой.

Солнце — в окнах его дома. Он не щурится, любит смотреть прямо и на главное солнце, и в маленькие солнца стёкол.

Мама ждёт его ужинать.

Они почти не говорят. О чём говорить? Он знает, что делает целый день она: не разгибаясь, пропалывает в поле сорняки или окучивает картошку или собирает свёклу. Она знает, что делает он: на своём разваливающемся драндулете возит людей утром в поле, вечером — с поля, забрасывает в кузов тяжёлые мешки с картошкой, морковью… доставляет их к складам.

Иногда мама просит почитать стихи.

Как-то он похвастался, что слова сами подскакивают друг к другу! А мама улыбнулась: «Ничего особенного, ты не хвались. Это как красивый голос… не твоё, в тебя Бог вложил, помни».

Поначалу он относился к стихам несерьёзно, но уже к концу школы с ним стало твориться что-то непонятное: захотелось читать их не только маме и дядьке. Неожиданно для себя однажды прочитал прямо на собрании. На другой вечер Григорий пригласил людей специально. «Не волнуйся, — сказал, — Жука не будет!» Люди слушали по-разному. И, если кто-то, когда он читал, в окно смотрел или семечки лузгал, он чуть не ревел от обиды. Мама умеет слушать — ловит каждое слово!

Он любит приходить домой. А сегодня войти в дом не спешит. Сегодня он должен сказать маме, что женится, несмотря на то, что ему всего восемнадцать и скоро идти служить. Он теперь мужчина. В нём вершится таинственная жизнь. А что, если мама будет против свадьбы? Степаниде-то ещё только семнадцать!

Солнце слепит. Джулиан входит в дом.

— Мама!

Печь не топлена. Мать сидит на лавке согнувшись. Руки — в толстых тёмных жилах, ногти в чёрных обводах.

— Что случилось? С Любом?! — путается он.

Любим уехал в столицу год назад на заработки, и жизнь забуксовала: разладились водонапорная башня и отопительная система, поломались хитроумные машинки. И книги пропали из дома. Ночи стали длинные, и дни — длинные, лужи теперь никогда не просыхают, а работа давит на плечи непомерным грузом. Стихи получаются холодные. Брат увёз с собой часть его души, питавшую их. А ему осталось прислушиваться — не зазвучит ли голос брата, да оглядываться — не возникнет ли среди колосьев он, великан из сказки, спасающий от всех бед?!

Наверное, ещё и потому кинулся очертя голову связать себя со Степью — по Любиму тоска заела.

— Что-нибудь с Любом, мама? Не молчи! — вскричал он.

Заходящее солнце освещает гладкую мамину голову с косами, скрученными на затылке.

— На этот раз забрали всё, — говорит, наконец, мама. — Больше не могу.

— Слава богу, не с Любом! — Он погладил мать по голове, как делала это Мага.

К тому, что часть их урожая громадные фургоны увозят неизвестно куда, они привыкли, но у них всегда что-то оставалось — как же иначе жить?!

— Почему всё?

— Приказ свыше: оставить только на семена. Гиша не смог отстоять. Испытание духа трудностями, — сказала равнодушно. — Теперь одна надежда — на огород. А когда было заниматься им? Зарос! Не знаю, задохнулась картошка или что-то соберём?!

— Сегодня же воскресенье! Почему сегодня?

— Для них нет воскресенья! Это ты, Джуля, успел с раннего утра удрать, а нас заставили работать!

Ему не нравится собственное имя. Раздражает. Каждый раз вздрагивает. На его настырные вопросы, кто и зачем дал им с братом такие странные имена, мама не отвечает, лишь вздыхает.

Солнце заливает дом. В его ярком свете мамино лицо — землистое.

— Деньги пока у нас есть — спасибо Любу, присылает, но где и что куплю? Прилавки пусты. Даже мыла нет. Муки на месяц, не больше, картошки — недели на две. И то, что выкопаем в огороде. А скоро зима!

Мама никогда не жалуется. Всегда дома были хлеб, молоко, картошка. Он ощутил сосущий голод.

— Мам, не волнуйся. Я есть вовсе не хочу. Как-нибудь перебьёмся. Что нам с тобой надо? По паре картошек, и хорошо. Пойду пройдусь, не возражаешь?

— Деликатный ты мой, спасибо. Иди, конечно, погуляй.

Их дом — крайний в селе, дальше — степь. Солнце закатилось. Подсохшие цветы, кусты, небольшие деревца — на фоне снопа прощальных лучей.

Вот тебе и женился! Попробуй брякни такое матери! Степанида сейчас — вместе с солнцем — закатывается за горизонт.

Сначала приходили от Люба письма: о сложной и ответственной работе в главном Учреждении страны. Но, в основном, состояли из вопросов: как здоровье, настроение, дела в селе, что прочитал, чем занимался. Просил отвечать подробно. Письма как письма. А последнее — особое: не по почте пришло, передал водитель фургона, возивший в город мясо. После приветствия и вопросов о здоровье написано: «Я здесь узнал замечательных людей. Они сильно рискуют. На многое открыли мне глаза. Например, говорят: чуть не тридцать миллионов людей погибло из-за доносчиков. Жизнь здесь сложна: нет солнца, холодно. Очень скучаю о тебе, но к себе не зову. И возвратиться домой не могу. Маму обереги от этой информации, чтобы не беспокоилась».

Сумерки быстро перешли в ночь. Только что видел каждый отточенный лепесток цветка, и вдруг слепота. Лишь слух подтверждает: он не растворился во тьме, слышит же голоса кузнечиков, цикад, вершится вокруг живая жизнь.

Как же он, ослеплённый любовью, не забеспокоился, почему брат не ответил на последние письма?

Однажды Мага сказала: всё приходит сверху, от Бога. Если человек — чуткий, услышит, что ему делать. Сейчас чувствует: надо ехать. Это знак сверху? Нужно брата спасти или позвать на свадьбу? Без брата жениться никак нельзя.

Но уехать значит оставить Степь.

Село у них — строгое, патриархальное, все тайны быстро раскрываются, кто-нибудь мог видеть их! Начнут старики выговаривать Степаниде или мальчишки задразнят!

Он идёт по невидным цветкам, колючкам, цикадам и кузнечикам. В кромешной тьме, в затаившейся до утра жизни. Мимо сонных домов, школы, общественных амбаров, мимо заброшенного здания театра. И, чем ближе подходит к дому Степи, тем идёт медленнее.

А если она уже спит?!

Это он придумал ей имя. За глаза, на выгоревшую траву похожие. За травы и цветы, которыми увешана её комната: из них она плетёт венки. Степанида верит каждому его слову и учится видеть, как он: облака — розовая колесница, а летний день — хор из голосов насекомых, птиц, листьев деревьев. Его стихи запоминает с голоса и помнит от слова до слова, как степь помнит все птичьи песни…

Вот её окно. Условный знак — горсть песка в стекло.

Песок зазвенел. Джулиан вздрогнул от резкого звука.

Степанида тут же выглянула. Бессонные глаза. Вылезла в окно, прижалась и совсем запутала.

Прошла вечность, прежде чем он ощутил ползущий по земле предзимний холод, колючий ветер, и они — каждый сам по себе.

— Я маме во всем призналась. Мама заплакала, а потом — ничего. Начала готовиться к свадьбе. Отдаст мне своё подвенечное платье и кольцо!

— Послушай, — решился он, понимая, как не к месту, не ко времени его слова, — нельзя играть свадьбу без брата. Тебя боюсь одну оставить, обидит кто, но я должен привезти его. А кроме того, он давно не пишет — не случилось ли чего?

— Поезжай! — храбро сказала Степь. — За меня не бойся, я сумею постоять за себя. Привези Любима. А если что случилось, вызови меня, приеду. — Поднято к нему лицо. Бледно в бледном свете луны.

Долго стоял у своей калитки.

Раньше, мама говорила, молодых венчали.

А жалко, им нельзя: в храме солнце в каждом лике!

И, словно снова попал в храм, зазвучали строчки, там явившиеся. Тётке понравились.

Заглянул в почтовый ящик. Наконец-то письмо! Может, брат решил вернуться и ехать не нужно?

На цыпочках вошёл в дом. Мама рано ложится.

В кухне зажёг свечу, разорвал конверт. Почему-то письмо не от руки — на красивом бланке.

«Глубокоуважаемый брат, считаю своим долгом сообщить: мы строим самое прогрессивное общество в мире. Наш великий вождь Будимиров начертал план его строительства. Долг каждого пожертвовать собой в случае необходимости! Поэтому Будимиров своей главной задачей считает воспитание нового человека».

Что за чертовщина?! Никогда Любим так не говорил, не писал и не думал.

«Наша страна — самая могучая держава в мире именно потому, что ею руководит мудрый стратег и великий полководец Будимиров. Но она окружена врагами, которые не могут простить нам победы в революции и войне, успехов в идеологии и развитии промышленности. Мы должны принять все меры, чтобы враги не разрушили наши грандиозные планы».

Всё письмо — в том же духе. И подписано не братом. Почему кто-то пишет письма за него? Что с ним случилось?

Не мог Любим превратиться в инспектора. Но и борцом он не был! Как-то сказал: жизнь надо принимать такой, какая она есть. Джулиан удивился, спросил:

— Но она очень тяжела? Надо же изменить её!

Брат пожал плечами.

— Ты знаешь, как можно сделать это? И я пока не знаю.

— Но почему мы должны мучиться?

— Значит, мы заслужили такую, — улыбнулся Любим. — Что-то делали не так.

— Мы с тобой были добрыми детьми, старались никому не делать зла.

— Ты этого не знаешь. То ли приснилось мне, то ли в раннем детстве я слышал от кого-то, но знаю: мы с тобой раньше уже жили, а потом умерли. И вот снова пришли. И, если сейчас нам дана жизнь тяжёлая, значит, в прошлой мы что-то натворили!

— Какая глупость! Что же, все до одного, живущие сейчас, дурны? Что ты выдумываешь?

Но неожиданно он тогда замолчал. Сны не сны, но и перед ним откуда-то возникают картины не здешней жизни. И в небе, вроде пустом, он видит светлые лица, какие-то голоса слышит. В храме звучал добрый голос. Что это?

Долго тогда бродил по степи, перебирая по слову разговор с братом.

Сейчас голос Любима послышался вновь.

Судя по предыдущему письму, в городе Люб понял, как изменить жизнь. И оказался побеждённым? Видно же, что-то с ним сделали нехорошее! Джулиан поёжился. Похоже, нельзя ухватить врага, определяющего их жизнь. Это не материально, но так же реально, как и вот эта свеча, как это письмо.

Срочно показать дядьке! Сунул письмо в карман, задул свечу и вышел из дома.

Григорий спал. И Джулиан вернулся несолоно хлебавши.

Заснуть никак не мог.

Морды инспекторов с равнодушными глазками. Уроки, на которых даже мухи спят. Голос Будимирова, голос тётки. Как они могли оказаться вместе? Как могла она, его собственная Мага, не только уехать, но даже просто разговаривать с Будимировым, если именно из-за него столько людей не живёт?

Почему так колотится сердце, когда он вспоминает Будимирова? Между ними есть какая-то связь! Возле кладбища так тянуло убить его! Был в нескольких шагах, а не сделал к нему ни шага! И сейчас, как дурак, перебирает его слова Маге!

День не задался. Самому свозить мясо, картошку на пункт, с которого их отправят неизвестно куда!

И снова ночь.

Матери не слышно. Спит или тоже не спит?

Что сделать, чтобы не видеть лица Будимирова?

Добрая улыбка… и жизнь, которую он создал…

Часто снится: бушует вода, всё гибнет в водовороте. И только одна храбрая лодчонка скользит над волнами, в ней — несколько спасшихся. Он — за бортом.

Лики, что видел в храме, как-то связаны с ним. В себе он чувствует присутствие ещё кого-то. Этот кто-то поворачивает его к копошащимся в земле людям, даёт увидеть измождённые лица, корявые опухшие пальцы. «Помоги им!» — звучит в нём голос.

А чем он может помочь? Накормить и освободить их от тяжкого труда не может.

«Помоги!» Что за тёплый, мягкий голос звучит в нём, откуда это щемящее сострадание к несчастным? И к матери.

Однажды посреди дня, забросив очередной мешок с картошкой в кузов, вдруг кричит:

— Слушайте! — И возникшие в эту минуту строчки опускаются на склонённые головы.

Нет, не об их работе, изломанных телах говорит он. О распластанных в воздухе птицах, с распахнутыми крыльями. Посмотрите, люди, в небо. Птицы свободны. Они летят. Представьте себя птицами!

И люди поднимают головы. И смотрят в небо.

Мама тоже тут.

Расслабься, мама. Вздохни поглубже воздух, напоённый нашей степью. Я с тобой. И мы ещё поживём!

Кричит надсмотрщик. Снова скрючились люди над землёй, но в них остался запах трав и вольности, в глазах остались цвет неба, абрисы птиц, их распластанные крылья.

Подпрыгивает драндулет на ухабах, а строчки всё подбегают одна к другой. Джулиан кричит их во весь голос. Не забыть бы. Донести до мамы.

Подними, мама, голову. Не поддавайся, мама, усталости и тоске. Люб к тебе вернётся! Мы с ним приведём к тебе в дом невесток, они нарожают тебе внуков. Мы с Любом усадим тебя дома — нянчить их. И ты никогда больше не будешь работать в поле. Потерпи, мама. Я поеду в столицу, найду Люба, и мы с ним восстанем против Будимирова.

Скажи, мама, почему у меня такой интерес и такая ненависть к Будимирову? Никогда никого не хотел убить! Тогда почему мне так мешают его улыбка, размягчённое лицо, когда он смотрит на тётку? Помоги, мама. Чувствую, я как-то связан с Будимировым, и именно я должен убить его.

Нет, мама, я никого не смогу убить. Но мы с братом поймаем Будимирова и куда-нибудь навсегда запрём, как злого зверя. Мы устроим такую жизнь, о которой и ты, и Мага рассказывали нам. Ты снова станешь актрисой. В дома вернётся электричество, в школе можно будет вслух говорить то, что нашёптывала нам когда-то тётка.

Мама, что со мной? Почему я чувствую в себе такую боль за людей? Откуда я в себе такой взялся? Я хочу помочь тебе и всем, кому плохо.

Возбуждение прошло внезапно. До вечера возил мешки на базу. Еле доплёлся до дома.

Мама, сославшись на усталость, ушла к себе. Он сидит над пустой тарелкой и никак не может заставить себя встать, убрать со стола и чем-то заняться.

Ноет внутри. Это не его тоска, мамина. Это её сердце плачет. И он идёт к матери, гладит её спину и просит:

— Мам, повернись ко мне. Папа жив, ты не плачь, я знаю. Не важно, что мы не видим его, он здесь, я чувствую, мама. И Люб сейчас здесь, с тобой. Всегда рядом тот, кого любишь, вот же он, можно потрогать, как я трогаю тебя. Пожалуйста, мама, перестань плакать.

Мать поворачивается к нему.

— Ты, ты… — сквозь слёзы шепчет она и смотрит на него мокрыми глазами, — ты так похож на моего отца: те же глаза, те же золотые волосы. Ты… спасибо тебе. Я обещаю тебе, я попробую, как ты, ощутить их здесь, попробую стать сильной. Спасибо тебе. — Она неумело улыбается. А он гладит её острое плечо.

— Спи, мама. А завтра прочитаю тебе то, что написал сегодня.

— Сейчас!

И он читает. И о том, как в нём родилась жалость к ней и людям. И о неожиданной уверенности: он спасёт всех от Будимирова!

— Нет! — Мать садится, обеими руками хватает его руку. — Не пущу никуда. — Её трясёт. И от страха он теряет все слова. Но проходит тихая минута, в течение которой что-то происходит с мамой. И вдруг она говорит: — Езжай в столицу, найди брата и Адриана. Все вместе вы победите Будимирова. Я благословляю вас.

Во все глаза смотрит он в помолодевшее лицо матери и ничего не понимает.

— Кто такой Адриан?

— Там узнаешь. Лишняя информация может навредить тебе.

— Почему ты думаешь, что мы с братом победим?

— Разве я думаю? Я знаю. Ты — Джулиан, он — Любим. И вы призваны победить Властителя.

Мама — в бреду? Мама больна?

— Не думай, что я не в своём уме. Я благословляю вас обоих. Передай это Любу. И ничего не бойся, мой мальчик. Пойдём чай пить. — А когда они садятся друг против друга, она говорит: — Твой отец написал пьесу, в которой было два героя со странными именами: Любим и Джулиан. Они восстали против Властителя и победили его. Вас я назвала в честь тех героев, словно чувствовала: это о вас ваш отец написал! Как мог он предвидеть будущее?! Кроме того, в тебе — душа моего отца: ты родился в минуту, когда он умер. Вот почему ты так жалеешь людей и хочешь облегчить их участь. Всё сходится. Мой отец и твой отец. Твой отец считал себя сыном моего. Ничего не бойся. Ты вместе с братом спасёшь свою страну. Твоё место — там, где сосредоточена власть Будимирова. — Так гордо мать смотрит на него! И столько в ней силы! — Обо мне не беспокойся. Я буду молиться о вас и ждать вас. Потом мы всегда будем вместе. Только освободись от страха за меня. После сегодняшних твоих стихов я сильная и знаю: в тебе мой отец.

— Почему он умер?

— Об этом потом, мой мальчик. Ты призван, и ты победишь.

В эту ночь он спал крепко, как новорождённый.

А в середине следующего дня, вместо обеда, пошёл в правление. Дядька сидел в большом зале один, уронив голову на грудь.

— Гиша, — позвал Джулиан.

Не сразу тот откликнулся.

— А, это ты… — сказал горестно. — Как мама?

— О маме я и пришёл поговорить. — Положил перед дядькой письмо. И терпеливо ждал, пока тот прочитает. — Мама не знает, что Любим — в опасности. Надо что-то делать!

— Похоже, его превратили в робота. И тебя тоже превратят. И Магду. Это спрут, до всех дотягивается своими щупальцами. — Дядька смотрит на него беспомощным взглядом.

— Мама считает, мы с братом можем победить Властителя.

— Она сказала тебе о пьесе? — Джулиан кивнул. — Это ничего не значит. Вы оба слишком хрупки. А мама верит в химеры. Отпускать тебя опасно, она не понимает.

— Но ведь я и здесь могу погибнуть. Я знаю, если останусь, не выдержу. Хотел привезти брата, чтобы жениться. Да, я люблю Степь. Но что-то есть такое важное… важнее женитьбы. Ты же понимаешь, да?! Может, это и мамины химеры, но тогда почему я в себе чувствую необыкновенную силу? Почему словно с неба мне даётся знак? — Он рассказал о ликах и голосах.

Дядька долго молчал. И вдруг улыбнулся.

— Похоже, в самом деле знак, сынок. Я тоже порой слышу голоса. Я тоже что-то должен делать! — Он расправил плечи. Смотрит Магиными глазами. — Если бы мог бросить всё это… и уговорил бы маму… я бы тоже… — Он встал, пошёл по залу, вернулся к своему столу. — Слушай, что придумал: с женой и детьми перееду к вам! Выйти за меня замуж она не захотела. Я — брат. А брат не может оставить сестру одну, так ведь?

Джулиан облегчённо вздохнул.

— Спасибо, Гиша. Ещё прошу, защити мою Степь, если кто-то вздумает обидеть её. Мы с ней…

— Обещаю, сынок, — перебил дядька, — глаз не спущу с неё. Сделаю для неё всё, что только возможно, не беспокойся!

Он не мог с разбега остановить свою жизнь — по инерции проскочило сколько-то дней. И вот, наконец, воскресенье.

— Мама, сегодня я уезжаю, а к тебе перебирается Гиша с семьёй.

— Ни в коем случае, мне надо побыть одной! — воскликнула мама. — Обо мне не волнуйся! Я знаю, вы с Любимом победите. Теперь мне есть для чего жить! Буду считать дни до встречи. Попробую вернуть себя прежнюю.

Он пошёл прощаться со Степью.

До села, в котором есть автобусная остановка, четыре километра, а Степь захотела проводить, как ни отговаривал её. Но на их прощальной дороге молчала. Шла рядом неестественно прямая — кукла, перебирающая ногами.

— Скоро вернусь и справим свадьбу! — сказал. И замолчал.

Он врёт. Неизвестно, скоро ли вернётся. И вернётся ли?!

Надо передать разговор с матерью. А он молчит.

Между ними — неискренность и ложь.

Не сказал и о своём раздвоении. Один хочет спасать людей, другой смерти боится и сам хочет спастись.

Что за жизнь в селе? Пшеницу возить, под драндулетом валяться. Ещё что-то такое же простое, обыкновенное поведёт его изо дня в день — до свежего холмика на их кладбище. На глазах старились мужчины в селе, превращались в дедов. Одно и то же каждый вечер: посиделки на завалинках и дым над каждым сначала от послевоенных самокруток, потом от сигарет, завезённых из города. Одни и те же пожелания на свадьбах и плачи-песни на похоронах. Проторена предками колея и для него — вперёд, на срок отпущенных ему лет, известная до каждой секунды. Нет, не хочет он такой жизни! И не только потому, что стало голодно, а в лужах может утонуть ребёнок. Не хватает ему воздуха в их захолустье. Мало ему матери и Степи и нескольких односельчан в правлении, он хочет, чтобы слушали его сотни человек и каждый день случалось что-то новое! Даже Мага не смогла бы спасти его теперь от бесперспективности жизни. Неясное томление, объяснения которому он дать не может, тайны Прошлого, открыть которые, как ему кажется, он сможет лишь в городе, жажда спасти брата и найти Магу гонят его прочь отсюда!

Степанида — часть его, и никогда у них не было тайн друг от друга. Надо бы успокоить её: скоро увидятся. А чувствует: он и от неё сбегает, от своей вины — не должен был жить с ней до свадьбы! Честно ждал её восемнадцатилетия. А в тот час… что случилось? Видно, слепая жажда взрыва, и им-то самим неосознанная, оказалась сильнее! Захотел, и Степь принадлежит ему! Пряный запах трав. Едва заметный пушок над губой.

Детский этот пушок… Зачем так — без свадьбы?!

Надо бы взять её с собой! Но куда: где спать, что есть?

— Чего остановился?! Идём! Опоздаешь!

На остановке чувство вины растворилось в болтовне стоявших в очереди, в пыли, поднятой подъехавшим автобусом.

— Скоро вернусь. Привезу брата, свадьбу сыграем как положено. Жди! — всё-таки сказал.

Неверящие глаза у Степи. Сняла с головы венок, положила в его баул.

Полез в безвоздушное чрево автобуса. Сзади напирали. И вдруг развернулся, двинулся к двери, выставив впереди себя баул, не обращая внимания на злые крики. Выскочил из автобуса потный, помятый. Хотел обнять Степаниду, не смог. Хотел сказать, что любит. Смотрел — запоминал.

Автобус везёт его из прошлого в будущее.

Замкнутое пространство, духота. Потные люди сдавили со всех сторон, при малейшем толчке наступают на ноги, бьют локтями, шёпотом говорят о подступающем голоде, о том, что без суда-следствия хватают людей, увозят неизвестно куда.

Брат писал: его друзья рискуют жизнью. Значит, в городе — опасно?! Чёрт дёрнул его тащиться туда!

Но там — Мага, брат и таинственный Адриан.

Протерпев несколько часов раздражающую нервы болтовню и неподвижность, не выдержал: вышел из автобуса.

Степь сменилась лесом. Днём ещё ничего, а ночью из-за каждого дерева кто-то глядит на него. Вот когда ожили тролли, лешие, бабки-ёжки, кощеи из сказок, что рассказывали ему в детстве! Загугукали, заухали разными голосами. Пристроился спать под кустом, чтобы хоть со спины не ждать нападения. Но и со спины проскваживал холодок, казалось, кто-то притаился там. А кто-то подкрадывался сбоку: шуршали шаги. Глаз не открывал. Пусть убьют, лишь бы не увидеть страшной рожи! И, только когда забрезжил рассвет и кусты с деревьями обрели свои очертания, провалился в сон. Баул с каждой трапезой становился легче. Кроме лепёшек и яиц, что дала мама, в нём были лишь пальто, смена белья и венок Степи.

В сёлах точно такие же измождённые, как у них, люди грузят в фургоны урожай и туши. Иногда его пускают переночевать, потчуют молоком, но чаще приходится спать на скамье перед магазином или чьим-то домом.

Разговоры о пропавших в городе людях, пустые прилавки, будто только вчера кончилась война, поглотившая даже соль, лужи дорог, несмеющиеся дети, запах самогона и нищеты, растерянные женщины становятся его плотью.

Он идёт день, и два, и три.

Чем ближе город, тем лучше дорога, и вскоре ямы с колдобинами исчезают совсем, землю сменяет камень. Всё чаще на большой скорости проносятся машины. Всё больше громоздких строений. Всё темнее небо, точно грязь и пыль взметываются вверх и смешиваются с тучами. И он идёт всё медленнее. Повернул бы назад, если бы одновременно с всё возрастающей враждебностью окружающей жизни не возрастал страх за Люба.

Глава третья

Прошло семь лет с той минуты, как она исчезла и бросила его в чёрную дыру.

Два года подряд снилась. Увидит лицо и теряет сознание. Очнётся, снова она.

И Адриан снился каждую ночь. Не с крашеными волосами, а золотыми, из детства, и отцовскими глазами.

Снилось, как они трое идут по селу и отец спрашивает: «Ну, что теперь, детки, мы затеем?»

Снилась сестра, хрупкая девочка с косами. Лица не помнит. Она не похожа на отца и брата. Но улыбалась, как они.

Магдалину тоже не помнит девочкой, только пепельные волосы, развевающиеся во время скачек и звенящий любовью крик «Гиша, я здесь!» Магдалина всегда рядом с отцом, братом и сестрой, сидит за их общим столом, и он смотрит на неё и слышит её дыхание. На праздниках все они всегда были вместе. И теперь вот так часто снятся. Только теперь рядом с ними он.

В другой раз он мечется по столовой под голосом брата.

Его брат жив — исследования показали наличие лишь двух трупов с его ДНК. Невозможно раскопать могилы всего кладбища. И не надо. Сердцем он знает: брат жив. Тоже Адриан. Взял себе фамилию Колотыгин. Но и у него фамилия — чужая. Он вернёт им с братом истинную! Дал приказ найти Колотыгина. И ждёт. А пока по слову перебирает их с братом разговор. Ловит себя на том, что громко кричит: доказывает брату его неправоту и приказывает начать террор по всей стране. Почему отдаёт такой приказ, почему позволяет Будимирову снова распоясаться в нём? Потому ли, что брата никак не могут найти, или потому, что так кроветворно — неоперабельной опухолью распространился в нём отчим, пропитал его ненавистью, и никакие силы уже не очистят и не спасут? Что стал бы он доказывать брату, в чём убеждать? Представляет себе, как они вдвоём строят такую жизнь, которую когда-то создал их отец. И ловит себя на том, что не долее чем вчера приказал уничтожить всякое подобие мыслей и чувств.

Время остановилось. Он болел. Он тяжело болел.

Врачи приносили лекарства. Он не пил. Не хотел терять остроты ощущений. Хотел мучиться. Хотел доказать брату свою правоту, убедить его в том, что созданный им мир единственно правильный, и жаждал, чтобы явился брат и переубедил его.

Это всё сотворила с ним она. Торчит тут. Смотрит на него колдовскими глазами.

Что с ней случилось? Покончила с собой? Умерла от голода и бесприютности? Погибла?

Их искали обоих. В течение двух лет он держал в городе блокаду: проверялись квартиры, подворотни, заброшенные пустыри, парки и учреждения. На подходе к селу и дому Григория дежурили самые опытные бойцы Возмездия. Магдалина и Колотыгин не объявились.

Чего ждал он в эти долгие два года? Что брат жив или погиб от ран? Наверняка погиб. Что жива она или что умерла? Силой взять хотел или предложить новый эксперимент? Он не знает. Эксперимента с Магдалиной не получилось бы никакого!

Однажды ночью внезапно проснулся. Не пришла к Григорию и не подала никакого знака, не жива. И брат явно погиб. Никаких следов! Но почему не нашли ни её тела, ни тела брата, ни тела старика? Как в воду канули все трое. Впрочем, кто знает, может, и в самом деле все трое канули в воду — через город протекала стремительная, увёртливая речка. Весьма вероятно, старик умер на руках Магдалины, и она спихнула его в эту речку, а следом бросилась сама! А брат наверняка удрал из города. Его-то и вовсе не сразу хватились.

Вдруг ощутил в себе странное движение. Дотянуться включить свет не мог. Широко открытыми глазами таращился в темноту — что в нём происходит? Физическое действие: из него вылетает лёгкое светящееся облако, какое-то мгновение висит над ним и медленно плывёт вверх. Легко проходит сквозь потолок. Потом второе облако вылетает из него, такое же светлое и лёгкое, висит мгновение и так же просачивается сквозь потолок. И третье… С каждым выплывающим из него облаком, чувствует, он теряет вес, кровь, энергию. А в нём сгущается, его заполняет резиновая муть.

Утром он снял блокаду с города и отозвал бойцов Возмездия от дома Григория.

На Бога всё кивала Магдалина. Ну и где же этот Бог? Никто Его не видел. А если и есть, вовсе Он, получается, не против его, правления. Вот же за столько лет не покарал! Наоборот, всё задуманное как бы поощряет! Неизвестно ещё, чей этот Бог: его или Магдалинин?! Раз помогает ему, значит, его! Именно с помощью её Бога он увековечит память о ней: докажет ей и брату, что в их споре об идеальном государстве прав он. Только порядок, твёрдая дисциплина, бездумное, полное подчинение народа главе государства, жизнь — коллективом, с общими работой и праздниками, сделают государство непобедимым и могущественным, а каждого человека счастливым.

И он, ощутив снова «я» вместо «мы», начал работать. Первое, что сделал: заменил временный полог, натянутый сгоряча, между солнцем и городом, добротным. Второе: завалил камнем реку. Памятуя слова Магдалины — он невежественен, решил расширить и усовершенствовать лаборатории. Теперь не только препарат, давший ему дешёвую покорную рабочую силу, будут готовить учёные. Он велит построить космические корабли — маленькие планеты, на которых в случае необходимости можно бежать с земли и жить десятилетиями, пока он не найдёт для себя и своих людей другого приюта. Решит проблему с воздухом: научится делать его. Заставит учёных изобрести лекарства, спасающие от всех болезней. Прикажет создать эликсир жизни, совершенную прислугу, при которой можно, не боясь, говорить всё, что хочешь, и аппаратуру, способную улавливать каждое слово на любом предприятии, в любой квартире, чтобы никаких шпионов не надо было, и стражей небесных, похожих на птиц — пусть сверху набрасываются на баламутов и уничтожают их.

Воспользуется советом Магдалины и купит мозги! Со всей страны собрал он умельцев в разных областях, и теоретиков, и полусумасшедших мечтателей. Заставил каждого в популярной форме объяснить ему суть темы. И удовлетворил все их желания. Разбил сады, построил для каждого такое жильё и такую лабораторию, которые тот попросил, обеспечил всем необходимым для исследований. Сам, лично, время от времени, проверяет работу учёных. Ему нравится слушать подробные отчёты, читать материалы исследований и открытий. Нравится, что по посёлку носятся в играх весёлые дети, кудахчут друг с другом женщины, которым не нужно работать. И школу построил особую: преподают в ней сами учёные, а учатся талантливые дети со всей страны. Магдалина была бы удивлена и довольна.

Он не монстр. Сам живёт и тем, кто достоин, предоставляет всё необходимое для полноценной жизни.

Магдалина права, он любит проводить эксперименты. Самый дерзкий, самый грандиозный — с учёными.

А в остальном. Что ж, он учтёт прошлые ошибки. Навечно привяжет людей к месту работы: за каждый лишний год на одном месте будет прибавлять зарплату, не намного, баловать нельзя, но к старости кое-что набежит! Никакого индивидуального пения, только хоровое. Никаких распущенных волос и кос, всех трудолюбок в платки упрятать! В обычных институтах и школах воспитывать граждан только на положительных героях, живущих интересами государства! В специальном Учреждении поставить на поток формирование совершенных работников. Бунтарей кормить препаратом! Он докажет Магдалине свою правоту.

И Время рассудило их во всех пунктах спора. Он создал государство, какое задумал. Магдалина правильно написала: «Жалость не в помощь, во вред». На жалости не построишь ни завода, ни дома. Изучив историю, он сделал ценнейшее открытие — жалостливые правили совсем недолго: их убивали. Магдалина проиграла.

Вообще она произвела переворот в его судьбе. Не только в осознании собственной роли в стране, но и в личной жизни. Как щенка, ткнула носом: есть они, женщины, и без них жизнь ущербна. Когда понял, Магдалины рядом никогда не будет, объявил смотр: из разных областей везли женщин, похожих на неё: с раскосыми глазами, распущенными волосами. И он брал их, как его бойцы брали женщин, не разговаривая с ними, не обращая внимания на их чувства, в каждой видя Магдалину. Это её, наконец, он подчинил себе. Испытывал злобную радость победителя: вот тебе, ты моя собственность! Правда, за последние годы вкус изменился: стали нравиться волосы рыжие.

К сведению принял он и слова Колотыгина: не только для работы родится человек, должен получать удовольствия от жизни! Теперь у него есть всё, о чём раньше даже понятия не имел: женщины, сады, моря, яхты. И он жадно пользуется всем этим.

Глава четвёртая

— Мама! Я что скажу тебе! Ив плачет.

— Как это «плачет»? — удивлённо смотрит Магдалина на дочь. — Он же всегда всем доволен. Что случилось?

Алина пожимает плечами.

— У меня есть предположение, но точно я не знаю, конечно.

Невольно Магдалина засмеялась.

— У тебя такая взрослая речь, будто тебе не пять, а двадцать лет!

— Что же делать, если я учусь во взрослой школе и общаюсь с взрослыми людьми, если я и твоя, и папина помощница, а вы занимаетесь важными государственными делами! Ну что ты, мама, вздыхаешь? Я слышала, ты жаловалась Вере: боишься, я детства не доберу. Доберу ещё как! Мы носимся с Ганей и Гулей как сумасшедшие. Играем в разные игры! Я много жизней живу: и детскую, и взрослую, и твою, и папину. За вас отвечаю, вы оба бываете такие беспомощные. Я же помогаю вам, правда?

— Правда. Ну, хорошо, так, какое у тебя предположение?

— Мне кажется, он очень любит Веру. Один раз, я слышала, он спросил её: «А если б не Наум, ты могла бы полюбить меня?»

— Ну и что Вера ответила?

— Я на цыпочках убежала. Ведь нехорошо подслушивать, правда? Но, думаю, она сказала: «Не могу». Потому он и плачет.

— Спасибо, доченька.

Магдалина пошла в отсек Ива. Тот никак не отреагировал на её присутствие.

— Всё образуется, вот увидишь, — сказала.

Он поднял заплаканное лицо.

— Что?! То, что я один на свете как перст?

— Ну, как же ты один? Мы все твоя семья, так любим тебя!

— Ты знаешь, мать, что такое любовь? И что значит плоть? Вера похожа на ту… в аптеке. Я ночи не сплю, мне нужна она… мне нужна женщина… я хочу детей… я хочу семью.

— А где твоя знакомая из аптеки?

— Ты же теперь запрещаешь выходить! Ничего про неё не знаю… столько лет!

— А Вера при чём?

— Похожа, как близняшка. Вижу её и сознание теряю.

— Давай вот что сделаем: попросим Влада сходить к ней. Он передаст от тебя записку. Напиши адреса дома и аптеки.

— Она сюда не пойдёт. И я не хочу этого. Она любит свет. Она любит своих родителей.

— За эти годы многое могло измениться. Ты ничего не знаешь про неё сегодняшнюю. Пиши записку и перестань реветь. Пора на работу.

— Можно поговорить с тобой, мать? — К ней пришёл Афанасий. И без предисловий выпалил: — Хочу построить храм. Ну, молимся мы, ну, утешаю людей, венчаю… а обстановки нет, святость нужна. Хор хочу, атрибуты храма, чтоб у каждого возникало ощущение: Бог — с ним.

— Бог и так с каждым из нас! — сказала, давая себе время обдумать, с чего начать решение этой неожиданной проблемы!

— У меня есть ещё одна страсть: хочу разводить собак.

— Кого?!

— Я понимаю, в наших условиях и кролики с курами — уже большая радость для детей, играющих с ними. Но ведь потом мы едим животных. Каково это для психики детей и одиноких людей, которых у нас большинство?!

— Собаками хочешь заменить одиноким семью? — обрадовалась она. — Но где будешь их выгуливать?!

— У нас есть канализация, так? И уборные, и души работают, как в цивилизованных квартирах, верно?

— Ну и при чём тут собаки?

— А при том. Для них можно сделать отхожее место типа поддона в душе. Собаки сами пойдут туда, к этому приучить нетрудно, верно? — Она кивнула. — Ну, и всё. Инженеры у нас отличные, придумают, как смывать. Никаких тебе запахов! А кормить… остаются же у нас отходы, да и костей много.

— Здорово! Замечательная идея! А ты умеешь дрессировать собак? Если уж берёшься за такое трудоёмкое дело, хорошо бы их тоже подготовить к политической борьбе, — засмеялась она.

— Конечно, — улыбнулся Афанасий. — За этим дело не станет. Мой отец был дрессировщиком!

— Ты говорил, тебя в числе нескольких диверсантов привели расстреливать. Как священника взяли?

— Ну, какой же я священник? Хотел быть им, да, но разве при Будимирове это возможно? Экономист я. Правда, учился у священника. Спасибо ему, могу нести слово Божье людям!

— Как было возможно?!

Афанасий засмеялся, показывая весёлые ровные зубы.

— Думаешь, только ты войну Будимирову объявила? Перед носом у Будимирова такая жизнь кипит! Один необыкновенный человек и попросил меня пробуждать людей от рабства. Слышала имя: Апостол?!

Теперь засмеялась Магдалина.

— Всё ясно! Как тесен мир!

— Не понимаю.

— И не надо. Спасибо тебе за то, что ты есть у нас! И храм будет, и собак разведём!

В тот день Адриан снова пригласил её в неурочное время. Она обрадовалась. Расспросит про Афанасия, расскажет о его идеях. Но муж был подавлен. Поставил перед ней чашку с чаем.

— Я обещал тебе всегда говорить правду. — И замолчал.

Терпеливо ждала, когда он снова заговорит, но невольно заметалась: брат, Саша, Джуль?..

— Две недели не мог решиться, но сегодня ещё добавилось… говорил с Гишей…

Не Гиша. Кто? Терпеливо ждала и очень боялась: вот сейчас заговорит. И он заговорил:

— Две недели назад Любима превратили в робота. У Роберто до сих пор нет нужного компонента. А может, и компонентов.

— Это конец! — прошептала она.

— Но ведь он жив, Мага! — тихо сказал Адриан. — Он жив, правда, ведь? — сказал, как Алина. Взял её руки в свои. — Потерпи, родная. Я знаю, и он, и Джуль тебе сыновья. Роберто скоро найдёт противоядие. Мы готовим одного учёного наверх…

— Что ещё случилось? — спросила она.

— Джуль получил от Любима-робота письмо, решил спасти его. Ушёл из села три дня назад, и никто не знает, где он сейчас.

— В каком состоянии Саша?

— Как ни странно, по словам Гиши, в лучшем, чем была раньше. Это она отправила Джуля спасать страну.

— Рассказала про пьесу? — Адриан кивнул. — Что теперь делать?

— Любима отправлю в командировку, чтобы в первый же момент не испугать Джуля. Предупрежу Кору о Джуле. Попробую овладеть ситуацией.

— Если ничего плохого не случится с Джулем по дороге…

Ночь без сна. Забудется и тут же вскинется: Джуля уже перехватили санитары. Худенький, хрупкий. Как он просил её: «Не бросай меня, Мага!»

Вот бежит ей навстречу, распахнув руки. Вот читает стихи. Вот жалуется: «Я боюсь смерти, Мага!»

Ничего не стоит схватить его. Если такого сильного, большого превратили в робота! А этот — хрупкий! Саша с ума сошла: отправила воевать ребёнка!

И как жить без Любима? Никогда в его душе не возникало эгоизма, тщеславия. Всегда кидался на помощь, был готов жертвовать собой?! Характер графа!

Магдалина работала наравне со всеми, давала уроки, разговаривала с людьми, но это была не она.

— Ма, что с тобой? — то и дело теребила её Алина. — Скажи мне, я помогу.

Прижимала к себе дочку и так отдыхала от страха. Теперь она готова признаться: «Я боюсь смерти, что мне делать?» Не своей, смерти её мальчика, фактически сына.

Глава пятая

Наконец вот он, город.

Сумеречный. Каменные дома поднимаются под небо, от них тянет холодом. На многих между слепыми небольшими окнами — мраморные доски с именами и фамилиями, выбитыми золотом, под ними — живой огонь.

У них в правлении тоже есть мраморная доска с фамилиями погибших, в том числе и его отца, а вместо неизвестно откуда вырывающегося огня — керосиновая лампа.

Много портретов. Лучезарно улыбающиеся лица совсем не вяжутся с холодом и мраком города. По узким улицам несутся автобусы, машины, обдают вонью. Людей много. Одни идут, опустив головы, другие стоят в очередях, уткнувшись в затылок предыдущему. Совсем не похожи на тех, что на портретах.

Он хочет есть. У него осталась одна лепёшка, мама просила передать брату. В надежде купить еды подошёл к длинной очереди, спросил у сутулой немолодой женщины: «За чем стоите?»

Та подняла слепое лицо, тут же опустила. Вторая, помоложе, пробормотала:

— Не видишь, что ли, за сыновьями очередь!

— Шёл бы отсюда, парень, да поскорее! Беды бы не было!

Двинулся вдоль очереди. Подошёл к окошку.

— Нет информации, — механический голос. И старик отходит от окна. — Следующий!

Тощая, бледная женщина протягивает в окно листок.

— Погиб смертью храбрых! — механический голос. — Следующий!

«Нет информации», «пропал без вести», «погиб»… И вдруг крик неистовый:

— Убили! За что убили?!

К женщине подскакивают двое, в белых халатах, заламывают назад руки, волокут в здание, на стене которого тоже доска с именами погибших.

— Сейчас мы тебе объясним!

— Утешим! Прочь с дороги! Не видите, трудолюбке плохо?!

Врачи? Санитары? Оба высокие, коротко стриженные, с одним выражением лица.

Пятится от окна, но ноги слушаются плохо, и он буквально силком тащит себя дальше. Теперь по сторонам не смотрит, а очереди обходит.

— «Эх, яблочко, куда ты котишься? Попадёшь ко мне в рот, не воротишься!»

Посреди улицы пляшут девушки в ярких платьях. Зрители хлопают в такт и подпевают.

Неожиданное веселье противоестественно.

— Девочки, перерыв кончился, быстрее! — И одна за другой, смеясь, они бегут в одно из зданий, на фасаде которого много фотографий улыбающихся людей.

И снова очереди, спешащие прохожие и камень. Ни куста, ни травинки, ни щепоти земли. Запахи от тротуара и стен — неприятные: так пахло в их химическом кабинете.

Все улицы как бы стекаются к одному месту. Пошёл туда. Громадная площадь. Под неё ныряют машины и автобусы. На ней громадный дом, тоже тёмно-серый. От него резче, чем от других, — въедливый запах. Холод просачивается сквозь пальто. Окна черны. Лишь верхний, последний этаж светится.

Здесь работает его брат?!

Где вход?

Комаром звенит воздух.

Шагнул к дому, а остался на месте. То же ощущение, что при виде несчастной матери, которую волокут санитары: он не принадлежит себе! Пятится — бежать прочь и остаётся на месте.

Оказывается, он стоит на железном круге.

— Имя, фамилия? Зачем прибыл? Отвечай!

Крутит головой: откуда голос? Он один перед стеной.

— Ты! Заставляешь ждать! Профессия? С какой целью явился? Ни слова лжи.

— К брату, — бормочет едва слышно.

— Зачем понадобился брат? Отвечай не задумываясь!

Вдруг подведёшь Люба, если скажешь: «забрать домой»?

Шагнул назад — остался на месте. И лишь в эту минуту, пойманный цепким кругом, понял: опасность, нависшая над братом, убившая отца война, депрессия родных и сограждан, мрак города, очереди, «белые халаты» — в тесной связи.

— Молчание повредит тебе. Что-то скрываешь.

Ни в коем случае не выказать страха.

— От брата вот уже несколько месяцев нет писем, — сказал небрежно. — Мы с мамой волнуемся.

— Входи и жди. Тобой займутся. — К нему подъехали ступени из прозрачного камня. В стене образовался проём. Вошёл под властный голос: — Внимание, трудолюбцы и вольные граждане свободной страны Будимирова! Начало распыления. Приостановите работу. Расслабьтесь и дышите глубоко. Ваше везение безгранично. Вы — работники самого гуманного и престижного Учреждения в самом гуманном и престижном городе самой гуманной страны. Наши промышленность и экономика самые развитые в мире. Семимильными шагами, преодолевая все трудности, мы идём вперёд к идеальному обществу. — То же говорит в правлении дядька. Но ведь он так не думает! — В нашей стране изобретён необыкновенный препарат. Вы, работники нашего Учреждения, первые удостоились его благотворного действия. Доверьтесь нам, только при этом условии вам станет хорошо, будут решены все ваши и государственные проблемы.

Баул тянет руку вниз. Джулиан ставит его, но тут же подхватывает — пол мерцает, кажется, это не пол, а живое всевидящее существо.

— Отбой. Приступайте к работе.

Здесь тоже есть мраморная доска с именами погибших, только она очень большая, и мрамор не белый, а розовый. И огонь поднимается много выше, чем под досками на улицах! Вправо и влево — коридор. Однотонные мерцающие стены.

— Пропуск?! — оглушает вопрос.

Ещё мгновение назад ни пяти телефонных аппаратов разного цвета, ни человека, ни конторки, ни барьера, перекрывшего путь к коридору, не было.

— Какой «пропуск»?! Я… я сказал, к брату.

— Не по-ни-маю. По по-ряд-ку. — Слоги — щелчки бича. — Молчать не смей. Брат звал?

Его можно было бы принять за сторожа, если бы не резкий голос и не пронизывающий холодом взгляд.

— Хочу работать, — придумал, наконец, Джулиан. Дрожащими руками попытался из баула достать платок — обтереть пот, а из баула — запах трав. Столбняк прошёл.

— Кто такой брат?

— Любим Клепик, — сказал с надеждой.

Позовут Люба, и всё решится само собой.

Вахтёр поднял трубку.

— Отдел кадров? Тот, что прибыл, — здесь. Спрашивает Клепика.

Через минуту подошла девушка. Плечи чуть приподняты.

— Брат Клепика? Наконец добрался. Совершенно не похож. Нет, всё же похож. Рост, плечи. Любим сейчас в командировке. — Она продолжает изучать его. — Он был редким человеком.

Девушка — такая же, какие живут в их селе. Только брюки, бледность да короткая стрижка, ещё, пожалуй, слишком въедливый взгляд.

Не хватает воздуха. Огнём пекут оторванные в детстве пальцы на ноге.

— Подождите здесь, пойду выпишу пропуск, заведу карточку. Канцелярия, особый отдел, бумажные дела… — Девушка неожиданно усмехнулась. — Я одна работаю с людьми.

Она ушла, и вскоре раздался её голос: «Пропустить!»

Человек за конторкой тут же нажал кнопку, и барьер, резко зашипев, раздвинулся. Джулиан шагнул и оказался в западне бесконечных стен.

— Не бойтесь, я с вами. Идёмте! Я помогу… вы же брат Любима! — Она быстро пошла по коридору, уверенная, что он последует за ней. Дотронулась до стены, шагнула в образовавшийся проём. Он — следом. Туг же проём исчез, снова — глухая стена, а он замурован в тусклом помещении, с блёклой лампой, болтающейся на длинном проводе.

И тут очередь. И каждый — носом в затылок тому, кто стоит впереди, как на улице. От стойки отходят с подносами. На них у всех одно и то же: сосиски, компот, хлеб, подгоревшие оладьи. Вместо лиц — маски, ни одной живой черты.

— Может, потерпите и есть не станете?

Неожидан вопрос. Странен взгляд девушки.

— А зачем вы привели меня сюда?

— Обязана была сделать это, за нами следят.

— Я умираю с голоду.

— Как хотите. Сядьте к столу. Принесу еду.

Тянуло сесть, бежать прочь из этого недоброго помещения. Но ощущение опасности, страх остаться одному погнали его в очередь вместе с девушкой.

Наконец еда. Спинка стула и сиденье образуют острый угол, не откинешься удобно, ног не вытянешь. Зато, наконец, он напьётся и поест! Увидел: девушка незаметно прячет еду в сумку. А он жадно выпил компот, заглотнул еду. Компот отдаёт рыбой, сосиски похожи на кашу. Тут же усталость и чувство опасности пропали, дятлом застучало: «Срочно на рабочее место!», «Ни минуты простоя!»

— Что со мной?! Не хочу. Не надо.

— В туалет и два пальца в рот! — Девушка встала, пошла к стене, он поспешил за ней.

Его вырвало, и тут же вернулись голод и чувство опасности.

— Выйдем подышать?

Терраса — узка и бесконечна, как коридор, ограждена белой металлической сеткой. Лестница вверх и вниз.

— На случай пожара или аварии. Здесь никто не услышит!

Во рту противно, от голода сводит живот.

— Что это значит?! Городское гостеприимство?! Сами сказали, поможете, а чуть не отравили?! Нарочно устроили…

— Нарочно, — улыбнулась девушка. — Именно нарочно. Тест такой. Первый экзамен.

— Какой такой экзамен? Я все экзамены сдал в школе!

— То в школе, а то в жизни. Большая разница. А вы хорошо учились в школе?

— Нормально. Какое это имеет отношение к тому, что я хочу есть? — перекрикивает он ветер.

— Прямое. Смотря какая школа. Смотря как учился. Смотря какие взгляды на жизнь. Смотря что привело вас в этот город.

— Это что, допрос?! — заорал он. — Или вы издеваетесь надо мной? При чём тут школа, как учился? Лучше объясните, что значат очереди за сыновьями, почему среди бела дня какие-то странные типы утаскивают с улицы женщину, узнавшую о гибели сына? Что вы тут подмешиваете в столовой и что распыляете? Почему так мрачно в городе, будто солнца нет? Где мой брат, и что вы тут с ним сделали: почему кто-то пишет письма за него? — Протянул было девушке письмо, но тут же сунул в карман. Совсем рехнулся, от злости голову потерял: наверняка эта миленькая девушка заодно с голосом, вещающим о распылении препарата, сейчас вызовет санитаров. — Ничего рассказывать не буду, к допросам не привык, — закончил сдержанно.

Девушка засмеялась. Ишь, какая смешливая! Но что-то сразу изменилось в их отношениях — напряжение распалось.

— Ну, полно, прости меня. Ты измучился в дороге. Да ещё не повезло: на санитаров нарвался! И я стала нервы трепать! Казалось бы, раз ты брат Любима, можно обойтись с тобой и помягче, но уж очень мир сейчас перевёрнутый: брат предаёт, а то и убивает брата, сын — отца, отец — сына. Понимаешь?! Не понимаешь. Я тоже не понимаю, как это возможно. — Она поёжилась. — К сожалению, на твои вопросы ответить не так просто. Ты ведь и в самом себе многого не понимаешь, что уж говорить о ком-то другом или незнакомой ситуации. Скажи, зачем пришёл в город?

— Брата на свадьбу звать! — Неожиданно он поверил в искренность девушки.

— А вот и не только. Брата ведь можно вызвать письмом! Что-то ещё толкнуло тебя самого явиться сюда?!

И так мягко, так ласково смотрела на него девушка, что он позабыл про всякую осторожность. Стал рассказывать о селе, о своём недоумении перед двойной жизнью, о том, что услышал в автобусе, о жалости к людям, желании помочь им. Даже о тайных надеждах на необыкновенную жизнь сказал: хочет, чтобы люди слушали его!

— Это уж совсем неожиданно — слава понадобилась?! Как странно, в Любиме тщеславия совсем не было. Вкусившие славы и власти слепнут и глохнут.

— Да нет, я… понимаете, сам не знаю почему, бывает тесно… — Замолчал, ощущая неловкость, но тут же вдруг стал читать стихи: одно заканчивал, начинал другое. С последним словом вздохнул глубоко впервые за много дней.

— У нас украли солнце, — сказала девушка. — Каждого из нас сторожит смерть. А препарат «Ц» — квинтэссенция нашей системы. Тот, кто вдыхает его или получает с пищей, теряет своё «я», становится «гармоничной» личностью, то есть идеальным рабом. Урожаи и мясо попадают на кладбище. На все вопросы я тебе ответила?

— Что за кладбище? Как можно украсть солнце? Кого делают рабом? Я не понимаю.

Ветер чуть не скинул их с террасы, Джулиан еле успел одной рукой ухватиться за ограждение, другой придержать девушку.

— Нормальному человеку и невозможно понять. Постепенно разберёшься сам. Пойдём, покажу тебе несколько цехов.

— Нет, погоди! Неужели все смирились?

— Кто знает, — девушка пожала плечами. — Может, и не все. Идём, у меня ещё много дел сегодня. — Она пошла к выходу. Он заступил дорогу.

— «Может, и не все»! — передразнил её. — Посреди бела дня людей уводят на мучение или превращают в рабов, а у неё, видите ли, дел много! Никуда не пойду, пока не объяснишь всё по-человечески. Я тебе ничего дурного не сделал. Что ты играешь со мной в кошки-мышки?! У нас ребята так забавляются. Дадут кошке кусок сала на верёвочке, она проглотит, а они давай тащить обратно. И хохочут! Не отпущу, в сосульку превратишься. Отвечай, есть сопротивляющиеся?

— Ну, есть.

— Познакомь меня с ними! Пожалуйста! Может, и я…

— Не спеши. Это путь тяжёлый и опасный. А если придётся принести себя в жертву? — Странно, дядька на всех собраниях талдычит: «Надо принести себя в жертву!» — Не спеши, — повторила девушка. — У человека жизнь одна.

Странно, она повторяет слова Григория?!

— Как тебя зовут? — спросил.

— Конкордия. Можно Кора.

Снова коридор, бесконечный. Идут и идут. Но вот Конкордия нажимает кнопку, вводит его в цех.

— Здесь происходит формирование личности, — едва слышит он её голос, хотя на уши давит тишина. Он мотает головой, а ощущение глухоты не исчезает.

Цех уходит вглубь. Узок. Станки небольшие. Слева и справа от каждого — контейнеры. Из левого трудолюбец берёт какой-то предмет, похожий на стеклянный футляр, вкладывает в отверстие, подхватывает выброшенный станком точно такой же футляр, кладёт в контейнер справа. Сгибается — разгибается, сгибается — разгибается. Движения механистичны и быстры. Футляр разобьётся, если его не подхватить вовремя! Люди — в беспрерывном движении, не имеют возможности ни словом переброситься, ни передохнуть.

Конкордия за руку выводит его из цеха.

— Заложило уши, как под водой! Что там происходит? Разве станок выдаёт не тот же предмет, что в него вложили?!

— Тебе в школе не объясняли, что такое диалектика? Важно не только то, что происходит с предметом труда, но и то, что происходит с трудолюбцем. — Не вдаваясь в дальнейшие объяснения, Конкордия проходит несколько метров, нажимает кнопку. Другой цех.

Комариный писк сверлит мозг. И пол, и сам Джулиан трясутся, точно подключены к электросети. Конкордия выводит его и из этого цеха, хочет нажать следующую кнопку.

— Не могу больше! Заболел, — останавливает он её. — Что они делают? Я тоже должен в цехе работать?

Полутёмный коридор. Сосёт в животе, в голове стучит, подгибаются ноги. Плетётся за Конкордией, выходит на террасу.

Тёплый рассветный час в степи. Сначала солнце выплёскивает лучи, потом выкатывается само, каждый листок слепит. Здесь тьма, и от холода он одеревенел.

— Может, и придётся какое-то время поработать.

— Я не хочу! — И замолчал. Кого интересует, чего он хочет!

— Конечно, ты пришёл сюда не для того, чтобы мучиться в цехе. Но кому принёс свои стихи? Не одни и те же они для нас и для них! — Конкордия вскинула руку вверх. — Чьего признания жаждешь ты? Должен выбрать. Пока не поздно, катись домой, не всем по силам жить здесь. Тебе страшно, можешь не выдержать. И другим не поможешь, и себя не спасёшь.

— Ты за меня не решай, что мне делать!

Как сумела девчонка угадать его тайные мысли и чувства?

А ведь брату не сказала бы ничего подобного, сразу видно, какой Любим.

— Сама-то почему такая храбрая? — спросил, не скрывая обиды. — Умирать не страшно?

— Ну чего кипятишься? Подумаешь, страшно! Всем страшно. Первое время дышать боялась. Только ко всему человек привыкает. У меня выхода нет. Или трясусь, как заяц, и в этой тряске от того же страха могу сдохнуть, тогда проку от меня никакого, или пытаюсь что-то делать, кому-то помогать. Но у меня выхода нет, — повторила. — Бойцы Возмездия решили, что в нашем селе спрятались бунтовщики, огнём смели его с лица земли вместе с родителями, младшими братьями, подружками.

Холод в тишине дерёт нос и щёки.

— Как ты спаслась? Как сюда попала?

— Шеф подобрал на дороге, я тогда совсем ребёнком была. Можно сказать: отцом стал мне! Идём, что ли, к нему, если решил остаться. — Конкордия тяжело вздохнула, пошла было к выходу, остановилась, сказала жёстко: — Но запомни, если подведёшь его, я сама тебя убью! — Неожиданно улыбнулась. — Не спасут тебя ни твои небесные глазки, ни твои стихи.

Снова коридор. Один. Второй.

— В лифте молчи! — одними губами приказала, нажала кнопку и шагнула в кабину.

— Наверх поедем? — спросил с надеждой, тут же позабыв о том, что она велела молчать!

Конкордия ответила сухо, что невысоко, но коридор, в который они попали, был много светлее, чем на первом этаже, и стены не такие безнадёжно серые.

Через минуту они входили в кабинет шефа.

Глава шестая

Прошло тринадцать дней.

Адриан позвонил в обед, сказал, что Джуль объявился.

— Я хочу видеть его. Наверняка он и меня пытается найти.

— Ни в коем случае, Мага! — возразил Адриан. — Не собираюсь ему говорить, кто я. Не хочу и вашей встречи. Устроил с помощью Коры ему некоторый экзамен, прослушал магнитофонную запись. Это не Любим. Не желая, может подвести. Понаблюдаем за ним, дадим защиту. Мы с тобой отвечаем за жизнь многих людей.

— Это неправильное решение! — возразила она. — Он будет чувствовать себя одиноким, а от одиночества мало ли что натворит. Сейчас его место здесь, со мной.

Адриан засмеялся.

— Смотри-ка, впервые мы с тобой спорим.

— У нас просто разные точки зрения. И к людям мы относимся по-разному. Ты не доверяешь Карелу, ждёшь от него каверзы, хотя и сделал его начальником цеха. Я доверяю ему во всём. Он бывает злым, но предать не может.

— Ну, ещё какие у нас расхождения?

Теперь улыбнулась она.

— Пусть их нет. О Джуле, прошу, подумай. Он был необыкновенный ребёнок.

— Ты писала, как он срывался, когда ему что-то не нравилось. По твоим же словам, он очень импульсивный! Доверься мне, и давай посмотрим. Зачем сразу расстилать под ним коврик? Пора ему в мужика превращаться.

— Один превратился в мужика. И где он теперь?

— Ты помнишь, он сам выбрал открытую борьбу! Что можно было сделать? Он знал, на что шёл.

— Именно потому, что Джуль импульсивный, его надо подготовить прежде, чем включать в борьбу!

— Постараюсь подготовить, — сказал Адриан.

— Как он выглядит?

— Я не видел его пока, Кора скоро приведёт. Не волнуйся. Буду держать тебя в курсе. — И он отключился.

А она растерянно всё слушала гудки.

Сосало под ложечкой.

Она доверяла своей интуиции. И никак не могла понять, что же сейчас произошло: почему Адриан не принял во внимание её просьбу? Не только в этом дело. Он был резок! И это совсем неожиданно. Отключив, наконец, телефон, обхватила себя за плечи и словно под ветром покачивалась.

Нарушилось что-то самое главное в её жизни. Болели плечи, болело внутри.

— Мама, скорее, плохо Учителю. Он без сознания.

Учитель скорчился, обе руки прижаты к животу.

— Что случилось? — испугалась она.

Жора ощупывал живот, Вера салфеткой стирала пот.

Дети топтались тут же.

— Учитель не умрёт, Жора?

— Спаси его!

Наконец Жора встал. Выбрался из толпы, поманил её.

— У него очень большая опухоль, — сказал растерянно.

— Откуда взялась?

— Помнишь, он сказал, ему саданули в живот, когда они спасали преподавателя?

— И все годы опухоль росла?

— Боюсь на себя принимать ответственность. Нужен Роберто. Надо срочно взять биопсию.

— Думаешь, рак?

— Ничего не думаю. Операцию нужно делать срочно, опухоль нарушает работу внутренних органов. Без капельницы…

— Жора, он опять потерял сознание! — позвала Лера. — Я подготовила инструменты, как ты велел.

Глава седьмая

Стол чуть не в полкомнаты. За ним человек. Пишет.

— Ешьте, отдыхайте, — говорит, не поднимая головы.

— Здесь без препарата, — шепчет Конкордия и выходит.

А Джулиан плюхается в кресло возле маленького стола, на котором графин с водой, стакан, тарелка с хлебом. Наконец свободно вытягивает гудящие ноги, захлебываясь, пьёт и жадно откусывает большой кусок хлеба.

Кресло — жёсткое, но много удобнее, чем стул в столовой. Свет с улицы ярче полутьмы первого этажа, но, без солнечных лучей, больше походит на ранние сумерки, чем на день.

Где брат? В цехе вкалывает или сидит в таком же кабинете? Он любит тяжёлую работу: копать землю, таскать на себе неподъёмные мешки. Скорее бы уж вернулся из своей командировки, и пусть будет так, как он решит.

Вода — в бликах, колосья — горящие свечки, чуть шевелятся. Брат, без рубашки, по колено в воде, строит запруду. «Иди помоги», — зовёт его.

Сон недолог, но глубок.

Затекли ноги. Человек проглядывает исписанные листки, открывает дверцу в стене, суёт их туда, нажимает кнопку.

— Извини, сынок, нужно было закончить отчёт. Теперь свободен. — Прихрамывая, подходит, садится напротив.

Что за детские игры? Смотрит так, словно диковину какую увидел, словно любит его.

— Как живёт мама?

При чём тут мама? — не понимает.

— Мама всегда при чём, — вздыхает шеф. — А похож на деда.

— Откуда вы знаете меня? Мы с вами не знакомы.

Шеф улыбается. И невольно улыбается Джулиан.

— Прежде чем взять человека на работу, я должен всё о нём понять. Кора передала запись вашей беседы. Расскажи о своей семье, не таись.

Почему-то хочется смотреть на шефа. За очками глаза ребёнка. Борода, шапка волос. Как под гипнозом, начинает рассказывать о матери, брате, Маге с Григорием.

— Это мои тётка и дядька, — поясняет. — Тётка учила нас жить двойной жизнью.

— А со стихами тебе помогала тётка или мама?

— Тётка. Мама всё молчит. Когда-то, говорят, была актрисой, а теперь в поле работает. Тётка бросила нас, — жалуется он. — И брат тоже уехал.

Шеф встал. Припадая на ногу, походил по кабинету. Снова сел. И впервые со дня отъезда Маги стало спокойно.

— Ничего, ничего, всё будет хорошо, сынок. Она не бросила. Все будем вместе, — говорит шеф. — Ответить же на вопросы, что ты задал Коре, нельзя, не ответив на общие, связанные с устройством государства. Общество поддерживается психологическими механизмами, так как не может держаться только на подавлении и насилии: сформировался генотип личности-раба.

«Психологические механизмы», «двойное мышление», «парадоксальное мироощущение»… — таких слов не слышал.

— Какой-то частью сознания каждый из твоих односельчан понимает: творится несправедливость, когда у людей отнимают продукты их собственного труда. И в городе трудолюбец догадывается: вряд ли его сосед, которого он знает в течение всей жизни, может превратиться в иностранного агента, засланного на прошлой неделе. Но при этом, вот парадокс, и твой односельчанин, и трудолюбец убеждены в том, что построить прекрасное будущее можно лишь так: жертвуя людьми, строго придерживаясь порядка и дисциплины, преодолевая трудности и нехватку самого необходимого. Ведь и ребёнок рождается в муках, не то что новое общество. Нравственный идеал этого общества — человек, пожертвовавший собой!

Что происходит тут? Почему не оторвать взгляда от шефа? Почему мама присутствует здесь? И говорит шеф, не боясь, то, о чём боялись даже думать дома!

— Трудно спорить с идеей, которая выросла на почве, политой кровью. У каждого есть уверенность: погибнет, его не позабудут. Фразеология нашей пропаганды задевает самые глубокие, самые древние, самые тонкие струны человеческой души, апеллирует к мечте человека о бессмертии, приручает к мысли: каждый окружён заботой и в любой беде получит помощь. Уверяю тебя, люди, в самом деле, довольны своим братством.

Добрался жаждущий до воды, бездомный до приюта. Словно отец перед ним. И называет его «сынок».

При чём тут шеф? Заменил отца Григорий! Почему же между ним и шефом нет никакого расстояния? Джулиан, как в тёплую воду, кинулся во вседозволенность: говори, о чём хочешь!

— Что за фотографии развешены по городу?

— Такое не сыграешь! Заметил, как счастливы? Лучшие трудолюбцы фабрик и заводов. — И неожиданно горько: — Ты мне скажи, сынок, что это: массовое опьянение, наркомания, гипноз? Наслаждением кажутся им усталость и физические страдания, а убогое нищенское существование — радостным.

— А вы не боитесь такие слова произносить вслух? — вдруг пугается Джулиан. — Не могут вас схватить санитары?

— Несколько лет назад из-за глупой неосторожности я попался. Мог транслировать лекцию, а захотелось увидеть людей. В результате вот меты, — он кивнул на ногу. — Впредь буду осторожнее. А из этого кабинета не уходит ни один звук. Видишь селектор? Пока мы тут с тобой откровенничаем, в Центр идут мои наставления молодым. — И добавил: — До Великого Возрождения люди рабами не были.

— Что же с ними произошло? А вернуть то время можно?

— Погибших точно не вернём. — Не исказилось лицо шефа болью, но Джулиан ощутил её.

— У меня отца убили, — сказал доверчиво. — Тётка пропала. Я без неё не мог жить.

Шеф кивнул, словно знает об этом, но жалеть его не стал.

— Есть ещё один парадокс. Иностранцы видят нашу страну непобедимой, трудолюбцев — довольными своей жизнью. И никто из них, да и большинство из наших с тобой сограждан не может понять, почему так много разоблачается врагов, откуда взялось такое количество шпионов, агентов иностранной разведки. Никто не хочет ужаснуться обилию жертв, задуматься, почему так радостно мужчины идут умирать, а женщины в большинстве своём так покорно принимают известия о смерти мужей и сыновей, что это за таинственная система, при которой чёрное стало белым, а белое — чёрным и жизнь человека не ценится?

С ним, с мальчишкой, шеф говорит, как с равным. Но что-то ещё сейчас тут происходит: словно он рядом с отцом, и тот спешит поскорее выучить его и помочь ему.

— Люди гонят от себя не мысль, а даже намёк на мысль, что официальная пропаганда — ложь и что никогда не будет построено справедливое общество. А если им сказать, что расстреливают невинных и есть нечего, начнут горячо убеждать тебя: «При любых глобальных переменах вполне естественны перегибы, не ошибается лишь тот, кто ничего не делает, а жестокости или нехватка необходимого — досадные случайности и происходят по вине местных начальников, недобитых графских прихвостней, пробравшихся к власти, но посмотрите, какие построены дома и заводы»?!

— Неправда, каждому нормальному человеку ясна несправедливость! — возразил Джулиан и тут же признал: — Правда. Всего несколько дней назад я своими руками загружал фургоны тушами, зерном, и мне в голову не приходило усомниться в чудовищности того, что делаю. Но я-то ладно, дурак ещё, а вот почему наши мудрые деды, которые знают, как строить дом, когда косить, что делать, если тёлка занедужила, покорно отдают выращенный ими урожай, почему терпят нищету, работу без выходных? Разве мать, деды слепы, глупы?!

— Подумай-ка, а ведь действительно удобно жить в коллективе, миром, — вроде совсем о другом говорит шеф. — Самому ни о чём не думать, ничего не решать, за тебя решат и скажут, что тебе делать. Представления не имеют люди о том, что играют роль скотины. Всё прикрыто красивыми лозунгами! В нашем обществе есть и высший свет, каста привилегированных, живёт в городе талантов. Туда попадают и бездарности, умеющие пустить пыль в глаза.

— Ответьте, — знакомый голос. И тут же щелчок: шеф подключился к системе. Сунул под язык какой-то предмет.

— Слушаю.

— К восемнадцати подготовьте отчёт о командировках прошлой недели с цифрами: сколько удалось распространить брошюр, сколько прочитано лекций об Учреждении и препарате…

— Слушаю.

— Почему Клепик в вашем кабинете? Его ждёт начальник третьего цеха.

Джулиан дышать перестал — вот его болтовня в лифте!

— Я решил оставить Клепика при своём отделе. Да, минуя работу в цехе, вопреки инструкции. Это особый случай. У него редкий дар: хорошо рифмует, с его помощью будем издавать брошюры в стихах. Он усилит мой отдел, принесёт Учреждению много больше пользы, чем на другом месте. — Шеф щёлкнул переключателем селектора, вынул из-под языка пластинку.

— Так вот, главное — система.

— Спасибо, — Джулиан поёжился, вытер о штаны руки. — Что я должен делать?

Шеф улыбнулся.

— Вот и ты, сынок, от меня ждёшь приказа вместо того, чтобы осмыслить ситуацию и найти свой путь! Главная наша задача: дать людям честную информацию об истинном положении в странах с демократическим устройством и в нашей стране до и после Возрождения, в противовес официальной создать альтернативную нравственную модель: есть другой способ думать и жить, есть другой способ правления!

Над дверью замигала лампа.

— Приветствую тебя!

Этот голос он узнает даже мёртвый!

Шеф щёлкнул переключателем, сунул под язык пластинку, поднял телефонную трубку.

— Подготовил. На сорок пять минут. На сей раз не тяжёлыми периодами. — Руки вкладывают пакет в камеру, захлопывают дверцу, нажимают кнопку. — Уже в пути. Принимайте. Тут один явился с периферии. Хочу запустить в цеха вместо Брэка. Думаю, сумеет разобраться, подберёт нам людей. У меня на него особые виды. Обеспечит плакаты, брошюры в стихах. — Шеф кладёт трубку, пустыми глазами смотрит в пространство.

— Что ему нужно от вас? — хрипло спросил Джулиан.

— Я возглавляю отдел агитации и пропаганды, и я готовлю ему его речи.

— Какие речи?

— Которые он произносит перед своим народом! Телезрителями, радиослушателями.

— Разве среди его приближённых нет людей, способных составлять ему речи?!

— Может, и есть, но он обращается с этим ко мне. Я долго искал к нему пути, в своих прокламациях и трудах заявлял: я и мои подчинённые — его верные слуги. И очень рад, что он услышал меня и выделил. Если бы не его доверие ко мне, разве был бы возможен саботаж его распоряжений, спасение людей?! — насмешливо спросил шеф. — Да, ты прав, сынок, только для этого и стоит жить! — Джулиан вздрогнул. Он не произнёс ни слова, только подумал об этом.

— Будимиров родился в нашем селе, приезжал к нам хоронить мать. Это он увёз мою тётку, — говорит Джулиан доверчиво. — Я подслушал, тётка маме сказала: должна принести себя в жертву, попробовать спасти людей. Мама уговаривала её не уезжать с ним, плакала: «Он может убить и тебя, ты пропадёшь, как Адрюша». Мага твердила своё: «Он убьёт всех нас, если останусь здесь!» Что же это? Мама несчастна, тётка пропала. Будимиров ещё раз к нам приезжал: раскапывал могилы. Кто такой «Адрюша»? Я ничего не понимаю.

Шеф подошёл к нему и прижал его голову к себе. Но тут же отпустил, сел напротив.

— Не нашёл же он твою тётку! Разозлился тогда: натянул полог над городом, реку заковал в камень.

Едва слышно приоткрылась дверь, вошла Конкордия. Что-то шепчет шефу. Тот достаёт из камеры лифта книги и кладёт перед ним. На обложках его имя, его лицо. Открывает: его стихи.

— Как, когда вы сделали это?!

Шеф проводит рукой по его шевелюре, Джулиан вздрагивает: совсем как Мага когда-то.

— Кора записала стихи, которые ты читал ей, сделала твою фотографию, отнесла и то, и другое в типографию.

— Я ничего не заметил. Что вы улыбаетесь?

— Ты хотел славы, — усмехнулась Конкордия. — Народ видел и слышал тебя!

— Твои стихи подбодрят наших сограждан, — говорит шеф.

— Я не знал, что для них, сказал бы, чтобы не шли сюда!

— Нельзя, сынок. И так пришлось вырезать строки о Властителе и Учреждении. Если бы они прозвучали, и тебя, и меня, а заодно и тех, кто слушал их, убили бы! Говоря о природе, о доброте, о могуществе человека, ты создаёшь необходимый ряд и заставляешь задуматься.

— Ты хотел славы! — весело повторяет Конкордия.

Джулиан опускается в кресло, прижимает к себе книги. Он к славе не готов.

— Ну, чего тебе теперь не хватает для счастья? — спрашивает шеф.

Увидеть Степаниду, попросить прощения за то, что бросил её. Увидеть мать, брата, Магу.

— Пока не могу собрать всех твоих родных вместе, но это произойдёт!

— Вы что, мысли читаете?!

— Может, ты ещё и не приживёшься тут, — говорит шеф. — Не всякий выдержит жить здесь. Я бы давно вызвал наших родных, если бы не боялся за их жизнь: утром неизвестно, доживёшь ли до вечера. — И совсем другим тоном: — А пока первое задание тебе: найди тех, кто не принимает препарат!

— Надо идти в цех? — пугается Джулиан, но тут же кивает. — Хорошо.

— Чувствую свою вину перед тобой. В разговоре с Властителем я фактически отвёл тебе роль шпиона, — говорит шеф. — Конечно, решать должен ты сам: готов ли сыграть эту роль? По сути ты будешь спасать людей. Времени подумать достаточно, спешить с ответом не надо.

Вот тебе и отец! Даже не спросил, хочет ли он, решил за него: своими руками определил в шпионы!

— Я очень боюсь за тебя, сынок, но только тебе могу доверить… ты потом поймёшь… Постараюсь обеспечить твою безопасность. Дело вот в чём. Властитель сам, лично, следит за происходящим в Учреждении, регулирует работу всех отделов и цехов, входит даже в мелкие проблемы. Его верный Брэк был жесток и груб, его нашли задушенным. Кто это сделал, до сих пор неясно. Но теперь Властитель не оплошает: на место Брэка подберёт более мудрого исполнителя! Как понимаешь, это грозит гибелью всем нам. Я хотел бы опередить его: предложить своего человека. Мы с тобой спасём сотни людей. Кора, нужно изменить внешность: покрасить его, подобрать усы, очки. И дома, в постели, и в цехе ты должен ходить в очках и усах. Понял?

Он — шпион? О шпионах пишут в газетах. О них, посиживая на брёвнах, говорят старики, покачивают головами, недоумевают: откуда так много их взялось?

— Шпион и тот, кто доносит, — одно и то же? — спросил он сердито.

— Нет, сынок, совсем разные понятия. Если ты поможешь несчастным людям в своей стране, кто ты? Герой. Правда ведь? Так что слово «шпион» — совсем неточное.

Он говорит «сынок».

— Я согласен, — слышит Джулиан свой голос.

— Спасибо, мой мальчик, за то, что ты пришёл ко мне. Ты очень устал. Кора отведёт тебя в твою квартиру и первое время подстрахует. Она же научит тебя задерживать дыхание, есть, что можно. Слушайся её во всём!

Та внутренняя работа, что умерла в нём с исчезновением тётки, началась опять с прихода в город и достигла высшего напряжения в разговоре с шефом, измотала его, ибо потрясла все основы жизни. Джулиан шёл следом за Конкордией по узкому коридору и не мог справиться с хаосом в душе.

Глава восьмая

Не успел Владим вернуться из города, его тут же отправили за Роберто.

В подземелье стояла тишина. Прекратились работы, издающие шум. Дети не играли.

Готовили операционную. Мыли стены и полы, раскалённым утюгом снова и снова гладили и так скрипящие простыни. Кипятили инструменты.

Полосной операции делать ещё не приходилось.

И Жора, и Вера, и Роберто, прибывший очень скоро, приняли душ, поменяли одежду.

Учитель корчился от боли. Даже пить не мог. Лера смачивала ему губы мокрой салфеткой и всё старалась хоть каплю выдавить в рот. Но проглотить он ничего не мог, вода стекала к шее.

Наконец всё было готово. Подключили капельницу.

Магдалина попросила всех уйти подальше от операционной, Учителю нужно много свежего воздуха.

Её тоже не допустили присутствовать. Роберто сказал: «Ты мне будешь мешать».

Каждая минута растягивалась на часы.

Как подействует анестезия, принесённая Роберто? Как справится Жора? Он оперировал много лет назад и в других условиях. Как отреагируют органы, на которых опухоль разлеглась?

Они все сидели в столовой, кто с книжкой, кто с вязаньем, кто просто смотрел в одну точку. Детей попросили рисовать.

Мелькали посторонние мысли «Надо бы покормить людей», «Роберто не вылечился от своей болезни», «Почему Адриан не отпустил Джуля сюда?», «Надо бы попросить что-то сготовить», «Надо бы пойти проверить, как другие больные». Но она не могла шевельнуться.

Джуль боялся смерти. Сейчас она боится смерти. Не своей.

Любима у неё уже отняли. Кто на очереди?

Всё-таки заставила себя пойти к поварам, попросила их приготовить еду. Сама пошла к больным.

Ей не хватало Алины. Она часто ночевала у Адриана, хотя оба считали, что это опасно. Но девочка тосковала без отца.

— Мама, он один там. Я варю ему кашу. Я укладываю его спать. Не я бы, он не спал бы ночи напролёт. Ты же знаешь, сколько он работает! Не бойся за меня, пожалуйста!

А если кто ворвётся в квартиру, девочка днём одна. А вдруг с Адрианом беда, никто не узнает, что она там. Нужно попросить Раю забирать её к себе, пока Адриана нет дома.

И Джуль в опасности каждое мгновение. А теперь ещё и у Учителя, по предположению Жоры, рак с метастазами.

Болела грудь. То и дело прикладывала к ней руки, судорожно вздыхала, повторяла: «Господи», на «помоги» не хватало сил.

Людей покормили. Её заставили выпить крепкого чая.

Прошло, наверное, много часов, наконец, она услышала, как распахнулась дверь операционной, и Жора буквально выпал в коридор. Бледен, губа закушена. Афанасий перекрестил его. Гуля дала кружку с чаем.

— Пей, он уже не очень горячий.

Сначала Жора лишь пригубил, потом сделал небольшой глоток. Но ют закинул голову и залпом выпил до конца.

— Ещё? — спросила Гуля.

Ничего не ответил. Смотрел на всех виновато.

Хотела спросить «жив?», губы свело в гримасу. Спросил Ив:

— Что?!

— Кровотечение. Вырезал, что увидел.

— Будет жить?

Жора ничего не ответил, пошёл в душ.

В операционной Роберто следил за жидкостью, стекавшей в вену Учителя.

Учитель дышал спокойно, сознание уже вернулось к нему.

— А теперь, Витя, спи. Все с тобой. Будем бороться. — Не глядя на неё, Роберто сказал: — Замени Веру, ей нужен отдых. Сиделка должна сменяться каждый час, её задача: вытирать лицо и руки влажной салфеткой. Если возникнут позывы к стулу или что-то неожиданное, немедленно вызвать меня. Я пошёл спать. Ни поить, ни кормить категорически нельзя.

— Можно я подежурю? — спросила Магдалину Гуля.

— Я! — прошептал Ганя.

Все предлагали подежурить. Она попросила Леру установить строгую очередь и немедленно разойтись. А сама поплелась за Роберто, так же, как и он, еле переставляла ноги.

В его комнате так никто и не поселился, словно знали: рано или поздно он появится тут. Роберто сел на кровать, положил руки на колени.

— Безнадёжно? — спросила одними губами.

— Жора — хирург от Бога, — сказал, не глядя на неё. — Кажется, он вырезал все метастазы. Теперь надежда на силы мужика. Уж очень он истощённый.

— Плохо ест.

— А с чего бы ел хорошо, когда внутри разлеглась такая махина? Будем кормить через капельницу.

— Ты считаешь, он может выжить?!

— Я не Бог, мать, простой смертный, а тут дело Божеское. Молись. Думаю, поможет.

Зазвонил телефон.

— Пропал Роберто, — растерянный голос Адриана.

Она рассказала, что произошло.

— Передай Апостолу: переночую тут, утром буду на месте.

В эту ночь то и дело она подходила к кровати Учителя. Он спал, а дежурные докладывали: три раза вздохнул тяжело, однажды вздрогнул.

Утром пошла провожать Роберто до дверцы.

— Ночью принесу питание на завтра. Жора справится без меня. Он гениальный врач!

— Спасибо тебе!

— Тебе спасибо, что позвала. Да не смотри ты на меня так!

— Ты всё болеешь?

— Я сказал тебе, это навсегда. Но тебя понимаю: такой, как Апостол, встречается один раз в триста лет.

Глава девятая

Как во сне, во власти незнакомых ощущений, прижимая к груди книги, Джулиан шёл за Конкордией по пустому пространству, отделяющему Учреждение от жилых кварталов.

И как-то сразу, неожиданно, — толпа.

Люди пытаются протиснуться в узкие щели между стоящими впереди. Площадка — красного цвета. Белые костюмы. Юноши держат на плечах или на вытянутых руках девушек, похожих на летящих птиц.

Барабаны, бодрая музыка.

— Репетиция спортивного праздника. Пирамиды бывают и сложные, когда связаны в одну композицию несколько групп. — Кора тянет его за руку, ведёт вокруг плотно сомкнувшихся людей, подныривает под какую-то ограду.

Очереди. Люди. Машины.

— Берите книги. Новый поэт. Дарит вам. Бесплатно.

— Смотрите, это он! Точно он, я знаю! — кричит мужчина.

— Гляди, и впрямь!

Молодая женщина с ребёнком на руках. Одинаковые — любопытные глаза в ярких точках. Тощий старик. Длинная иссохшая старуха. Девушки. Парень его лет.

— Читай нам, поэт! — жадные голоса.

Вот то, ради чего он шёл: он нужен людям, он должен всё объяснить им. И они услышат его и начнут жить иначе.

— Нельзя читать! — говорит ему парень. У него серое лицо, точно он вырос в тёмном помещении, а взгляд — радостный, человека, живущего праздничную жизнь.

— Что ты слюни распустил? Слышишь, нельзя! — тянет его Конкордия прочь. — Тебе шеф говорил: нельзя! Идём!

Но он видит лишь чёрные подглазья, как у мамы. В нём разливается та же боль, что в людях. Утешить. Пробудить сопротивление. Сами собой вырываются слова о Властителе, укравшем солнце, о невозможности больше терпеть.

С неба пикируют на них монстры, с лезвиями вместо конечностей, изрыгают огонь. И в одну секунду вместо живых — мертвецы, обожжённые, изрезанные. И прямоугольник неба, стиснутый домами.

Кора хватает его за руку, втягивает в какой-то дом. Подвал. Двор. Лестница с неровными ступенями. Он чуть не летит вниз, чудом удерживается. Ещё двор. Джулиан вырывает руку.

— Идём к ним! Нужно помочь! Спаси их!

Конкордия вводит его в квартиру, кладёт на стол книги и уходит, хлопнув дверью.

Совсем молодая мать. Может, жива? И ребёнок лишь ранен?

Бежать. Хватает баул. Прочь из этого города! Неловкое движение, и из баула летят на пол лепёшка и венок.

Маки. Плоть солнца.

Над маками — робкие губы, робкая улыбка.

Женщина в крови, припавший к ней ребёнок.

Прижав к себе венок, несётся к двери, от двери к окну, снова к двери, пытается открыть её, она заперта. И оседает на пол.

Глаза слипаются.

Над ним склоняется Степь, ждёт от него чего-то.

Конкордия поняла бы, чего, он не может.

Вскакивает, вырывает листок из тетради со стихами, пишет: «Здравствуй!» О чём писать? О женщине с ребёнком, о смеющемся бледном парне?! И сюда не позовёшь. И не пообещаешь приехать. Прыгающими буквами пишет: «Жду Любима из командировки. Он скажет, что дальше. Скоро напишу». На другом листке с трудом выводит «Мама» и тупо смотрит на это слово.

Сто лет назад у него была мама: безликая старуха, каких здесь много.

На ненависть к Будимирову сил нет. Есть лишь осознание: он — причина несчастий маминых и всех сограждан, гибели миллионов людей.

«Мама, — старается он вывести как можно ровнее это слово второй раз. — Мы приедем вместе с Любимом. Сами будем справлять всю работу, тебя ни до чего не допустим!»

Положил ручку. Едва добрёл до кровати. И провалился.

Несёт его широкая река. Он посередине — на бесцветной полосе, разделяющей реку пополам. Слева бурлит чёрный поток, справа в бликах покачивается светлый. Полшага влево, и чёрный снесёт в водоворот. Полшага вправо, попадёшь в лоно покоя, в обилие слепящих красок. Не от него зависят эти полшага вправо или влево, а от кого-то, кого он не видит, но кто уже присутствует в его жизни и буравит мозг болью. Кто же так мучает его? «Любим! — кричит. — Мама, Степь!» Никто не спешит на помощь. Ещё мгновение, и его снесёт к чёрному потоку, затянет в водоворот.

Проснулся от прикосновения.

Силуэт брата.

— Ты?! Слава богу! Ты спас меня! — Закрыл глаза, сосредотачиваясь в радости. Но тут же вспышкой — женщина и ребёнок в крови. — Пойдём домой, Люб! Здесь страшно. Я пришёл сюда, за тобой и спасти людей, вместо этого убил… помочь никому не смогу: разве верну солнце, защищу от препарата? — удивился отсутствию реакции у брата. — Ты не рад мне? — В темноте не мог разглядеть лица. Поднялся, включил свет. Тусклы глаза, губы поджаты. — Ты принимаешь препарат? — Без сил опустился на кровать.

— Все должны принимать препарат. Иначе что будет с нашим государством? Когда я приступил к должности, мне доложили: у меня есть брат и велели написать тебе письмо. Сегодня сказали: ко мне приехал мой младший брат. Это серьёзная ответственность: воспитать своего брата. Я выбрал для тебя цех.

— Что значит «доложили»? Ты не знаешь, что я твой брат?

— Сказали, есть брат. Я должен беспрекословно выполнять приказания своего шефа. Я горд, что ты приехал служить Учреждению, и обязан познакомить тебя с обстановкой. Я возглавляю типографию, отвечаю за аппаратуру и бумагу, печатаю книги, трактаты, памятки.

— Подожди!

— Мой шеф отвечает за агитацию и пропаганду, — не слышит Любим, — посылает меня в командировки на окраины страны. Главная задача: пропаганда препарата, воспитание людей в едином духе. Мне легко выполнить её благодаря тому, что наши брошюры совершенны. Чем больше людей мы накормим препаратом, тем больше будет порядка.

«Наше Учреждение — самое главное в стране», «трудолюбец должен выполнять свой долг», «мой брат обязан…»

— Кора! — истошно кричит Джулиан, обрывая Любима, который говорил бы, видимо, без остановки.

И она входит.

— Я помогала раненым. Вернулась, узнала, Любим прилетел. А я тебя не предупредила… Кинулась сюда, слышу: опередил. Боюсь войти, стою под дверью.

Она улыбается!

Может, то, что происходит, ему снится? Он никого не убил, и шеф не предлагал ему стать шпионом, и нет никакого препарата, и Любим дурачится?!

Конечно, он никак не проснётся, и ещё длится сон.

— Почему ты всё время улыбаешься?

— Слышал, что такое депрессия? Я совсем погибала. Наш Роберто изобрёл лекарство… оно не только снимает депрессию, но и приукрашивает всё вокруг!

— Улыбка — результат лекарства?

Конкордия реальна, с её неуместной улыбкой и дикими речами. И мрак в комнате — реальность. И на длинном шнуре болтается мутная лампочка.

Не приснилось. Он — в гостях у Будимирова, в его городе. Не у Будимирова, у Властителя. Его робкая улыбка — ложь. Он огнедышащий дракон.

И то, что погубил людей, не приснилось.

— Они просили, я обо всем позабыл, — стал оправдываться Джулиан. — Как искупить?

— На! — Конкордия даёт ему пакетик.

Послушно разворачивает бумагу, слизывает безвкусный порошок. И вскоре сердце перестаёт так сильно биться, видения мертвецов исчезают.

— Властитель погубил миллионы людей!

— Что ты такое говоришь?! Твои слова опасны, нарушают устои нашего государства. О твоих настроениях я вынужден сообщить начальству. Не имею права скрыть этот факт.

— Что ты такое говоришь?! — повторил он фразу Любима. — Зачем сообщать начальству? Ты же мой брат!

— Какое значение имеет брат не брат? Прежде всего мы служим Учреждению, и должно свершиться правосудие! — Любим двинулся к двери.

Конкордия преградила ему путь, заговорила таким же ледяным тоном, что и Любим:

— Зачем пустяками кого-то беспокоить? Ты тоже начальство, сам можешь решить, как поступить со своим родным братом. Кроме того, завтра трудовой день, чтобы работать хорошо, нужно выспаться. От подчинённых требуешь соблюдения порядка, а сам? Сейчас ночь, по расписанию ты должен спать. Приказываю лечь здесь, брата отведу в твою комнату. Выполняй приказ.

И странно: Любим покорно лёг прямо в одежде поверх одеяла, закрыл глаза. Конкордия потянула Джулиана из комнаты, он же вырвал руку, подошёл к окну. Черны окна здания напротив. Каменный мешок. Люди погребены заживо. Вместо брата механизм. И его самого уже нет, он распался в черноту.

— Да, мы заживо погребены, — шепчет Конкордия.

— И ты тоже читаешь чужие мысли?! — восклицает он.

— Но всё равно надо жить. Вернуть его не получится.

Единственное живое существо — голос Конкордии.

— Сразу не смогла рассказать тебе… Он полюбил… А я… не ответила… погубила… из-за меня он, наверное…

— Тебя любит мой брат?

Нет, он ещё жив: ему вовсе не безразлично это.

— Любим никогда не думал о себе и наверняка радовался тому, что ты есть, из-за этого не мог погибнуть!

— Ты ведь знаешь… когда любишь… бывает, не умеешь справиться с собой. — И тут же неуверенно: — А может, ты и прав, может, и не из-за любви. Я в это время была в командировке. Говорят, кто-то вошёл к нему в кабинет. Может, и не Брэк! Тёмное дело. Ещё одна тайна. Понимаю, как тебе сейчас… Очень жалко его! Он человек необыкновенный.

— Не вижу причин расстраиваться! — Любим сел. — Я очень доволен жизнью, Конкордия. Моё дело: обеспечить выполнение плана, не допустить срывов. Сама говоришь «пора спать», сама нарушаешь приказ. Я доложу.

Джулиан подошёл к кровати.

— Ты всегда был добрый и жертвенный. Маму помнишь? У нас с тобой есть мама. Прислала тебе лепёшку. — Вынул из баула, положил перед Любимом. — Это твоё детство. Твой дом. Помнишь, мы собирали чабрец? А бессмертники не вянут всю зиму! Понюхай. Наша степь. А помнишь, мы хотели поймать «перекати-поле». Ветер был сильный, мы бежали, бежали… Так далеко оказались, мама решила, нас украли, они с Магой с трудом нашли нас. А помнишь, мы искали норки сусликов. Ты придумал, что под землёй есть царство?!

В глазах Любима мелькнула живая вспышка, по лицу будто тень прошла — вроде что-то силится вспомнить. И снова маска. Любим встал, выпрямился как солдат. Заговорил голосом Учреждения:

— Прежде всего долг. Нарушаете распорядок. Завтра дадите сбои в работе. — В изнеможении Джулиан опустился на кровать. А Любим сверху смотрел на него. — Ты должен признать факт: ты нервен, я спокоен, ты слаб, я здоров и силён, как бык. Завтра начнёшь принимать препарат, он обеспечит тебе здоровье и физическую силу.

— Ложись, Любим, — остановила его Конкордия. — Ты устал. Надо спать! — Что делать? Можно спасти брата? — Пока нет, — шепчет Конкордия.

— Вы что, все тут с ума посходили?! Чужие мысли читаете, в роботов превращаетесь!

— Нужно полное очищение крови. Пока это невозможно. А если, допустим, вернут его, ты дашь гарантию, что он не захочет надышаться снова?! Теперь уже не из-за меня, а потому, что не способен выдержать… Не далее как вчера попыталась одного отговорить идти сюда. Знаешь, какая серая жизнь предстала из его рассказа! Целый день крутится с краном, куда прикажут. Дома только ест и спит. Никакого хобби, никаких интересов. Я об осторожности позабыла. «Знаете, что здесь за работа? — спрашиваю. — Думать не будете, чувствовать не будете, любить не будете». Он засмеялся: «И хорошо. Без хлопот». Сам пришёл, понимаешь?! А мне его жалко, молодой. Видишь, без всякого препарата готов. В этом-то всё и дело. Препарат лишь довершает то, что в людях заложено.

— Любим никогда рабом не был!

— Видно же, ему дали сильную дозу! Убили!

— Опасные речи ведёшь, Конкордия, я вынужден их запомнить и передать куда следует. — Любим пошёл к двери.

— Сделаешь мне подарок? Ты любил делать мне подарки. Я твой единственный брат, прошу, забудь, о чём мы говорили!

— Именно потому, что ты оказался моим братом, я отвечаю за тебя больше, чем за других, и хочу, чтобы ты пошёл по правильному пути. Не тому она тебя учит!

— Ты ошибаешься, Любим, ничему плохому не учу. Я обязана проверять человека самыми сложными тестами. Не лови меня на моей работе. Как и ты, я обеспечиваю важный участок. Как и ты, строго выполняю все распоряжения администрации. Ни о чём крамольном мы не говорили. Ты спишь стоя, и тебе всё это снится. Не хочешь спать здесь, иди к себе на привычное место. Спокойной ночи! — Конкордия вышла из комнаты.

— Прошу, не говори ничего, погубишь нас!

Вот сейчас его захлестнёт чёрный поток!

— Не погублю, я спасу тебя от вредного влияния инакомыслящей, а её строго накажут. Я сделаю то, что велит мне долг! — Прямой и подтянутый, как солдат, Любим пошёл к двери, обернулся: — Никого, кроме меня, не слушай. Делай то, что прикажу, и будешь защищён Учреждением.

— Хорошо, я сделаю так, как ты скажешь.

— Конечно, сделаешь. И поймёшь, мы живём для нашего государства, мы работаем на…

— Замолчи! Я валюсь с ног. Я так долго шёл, и был такой тяжёлый день! Спасибо, что навестил меня. Всё завтра… — Джулиан опустился на кровать, обхватил голову руками.

Снова ребёнок тянет мать за волосы…

Он — убийца! И брата у него больше нет.

Видно, порошок действует на короткий период.

— Извини, я вернулась. — Он вздрогнул. Перед ним Конкордия. — Ты зря убиваешься. Мёртвых не вернёшь. А жизнь ещё не кончена. Может, что-то да придумаем?! На вот, выпей и ложись, поспи хоть немного. Теперь понимаешь, как важно спасти хоть одного человека?! Шеф дал тебе самую трудную и самую важную работу. Пока мы есть, есть надежда…

— Наша с тобой? Или тех, кого по моей вине сегодня убили?! Кто может, какой властью вернуть их? Или брата?!

Он понял, наконец, почему она всё время улыбается. Не от глупости или равнодушия к происходящему. И порошок ни при чём. Улыбка — оружие, попытка выбраться из страха. Вот же ему сразу стало от её улыбки легче. Конкордия села рядом.

— Неужели ты думаешь, всё это, — кивнула за окно, — возникло само по себе? Да, люди гибнут. Но ведь и так не вечны! Но Он, — она подняла глаза вверх, — знает, что творит.

— Кто он? Властитель? Или твой шеф?

— Мать говорит, все земные дела творит Бог!

— Какая «мать»? Ты говорила, твоя мать погибла.

— Мать говорит, Бог знает, что делает. Он призывает к себе того, кто нужен Ему, а в живых вкладывает право выбора и наблюдает, как они воспользуются им, поддадутся ли Сатане?

— Твоя мать считает: Он допустил Властителя и все его преступления? — Конкордия кивнула. — Зачем?

— Испытать каждого, кто есть кто.

— А зачем тогда бороться против Властителя? Сиди и жди, когда Властитель сдохнет.

— В том-то и дело. Бог хочет понять, кто раб, кто человек?

— А с Любимом зачем так? Брат никому не сделал зла.

— А разве сделал кому-нибудь зло двухлетний ребёнок? Зачем-то нужно.

— Думаю, всё много сложнее! Как зовут твоего шефа?

— Я люблю тебя! — сказала Конкордия.

Он опешил.

— Какая ты странная… Разве это возможно — полюбить за один день?!

— Моего шефа зовут Апостол.

— Об Апостоле писал Любим. Это его настоящее имя?

— Люди нарекли его так. Когда-то у него были обыкновенные имя и фамилия. Он тяжко жил. И даже в руках Властителя побывал.

— Он говорил. Интересно, как спасся? Похоже, из рук Властителя не вырвешься.

— Сам не понимает. Стечение обстоятельств. Не в своём уме был в тот день Властитель, это точно, иначе не отпустил бы. Впрочем, Апостол не любит говорить об этом. Это давно уже было — семь лет назад. Ты его, кажется, погубил. — Джулиан непонимающе смотрит на неё. — Потом объясню. Сейчас постарайся поспать. — Она пошла к двери, но тут же вернулась и… стала расстёгивать рубашку.

— Ты что? Ты зачем?

— Может, тебе станет легче? А я… я первый раз люблю…

Улыбается, когда впору плакать, сама себя предлагает, ведёт странные речи о матери, которая умерла, и о Боге говорит, когда о Боге говорить запрещено?! Может, она не очень нормальна?

— Прости меня, я люблю другую, она моя жена, я не могу обмануть её, — забормотал Джулиан растерянно. Отошёл к окну, чтобы не показать своей жалости к ней.

Чернота смотрит на него слепыми окнами.

— Прости, если обидела. Не расстраивайся. — Она смеётся?! — Я… я очень счастлива сейчас. Понимаю, дико звучит. Властитель, смерть стольких людей, Любим, а я… Но не могла же я на всю жизнь остаться обездоленной?! Мать говорит, это самое главное в жизни. И дарит это тоже Он! — Конкордия подняла глаза вверх. — Дело не в тебе. Я теперь живу! Я так хотела узнать, что такое любить. Только бы ты не сломался! До завтра! — Она вышла и осторожно прикрыла за собой дверь.

Как всё странно в этом городе!

Утром понял: никакой он не шпион, Апостол прав, он будет спасать несчастных. И искупит свою вину. И глухота не страшна — всей своей волей будет сопротивляться ей! Он не имеет права ослепнуть и должен научиться хорошо видеть в полутьме. Он нужен.

Первое испытание. В цехе холод сразу пробрался к костям. Джулиан погнал по сосудам жаркую кровь. И не разрешил себе раскиснуть оттого, что заложило уши.

С жадностью стал рассматривать начальника.

Немолодой, с огромным лбом и высоким ёжиком волос. Робот или играет? Если играет, кто прячется за непроницаемой маской: слуга Властителя или друг Апостола?

Та же загадка с рабочими. Кто из них не робот?

Голос настиг посреди цеха и погнал назад, к столу начальника. Ноги подгибаются, единственное желание: не вдохнуть препарат! Но он забыл упражнение, которое показала вчера Кора, задержал воздух, как в детстве, когда нырял. С Любимом соревновались, кто дольше пробудет под водой, а значит, кто дольше сумеет не дышать. Но то была своя воля: станет невмоготу и — пожалуйста: вылетай пробкой из воды, дыши сколько хочешь. Сейчас от него ничего не зависит. Воздух, что он задержал, затвердел и причиняет боль, кружится голова. Как избежать удушья? И как сделать, чтобы начальник не заметил его искажённой физиономии?

Взглянул на начальника и чуть не глотнул препарата. В глазах — усмешка. Показалось? Не робот?! Как выдерживает?

Из последних сил существует в безвоздушье: сердце вот-вот остановится, вместо станков и роботов — мухи, пятна. Сжал руками грудь, перекрывая вторжение препарата. Но мученичество оказалось бессмысленным. В голове замелькали приказы «Не теряй ни секунды рабочего времени», «Скорее к рабочему месту», а тело наполнилось незнакомой энергией.

Едкий запах как мгновенно возник, так и пропал. Начальник распахнул окно. Потребовалось несколько секунд, чтобы перестали звучать в голове приказы.

Раскрыл себя?!

Не воспользовался моментом, чтобы обнаружить живых.

Снова пошёл по цеху. И снова слеп. Может, кроме начальника, здесь и нет никого живого?

Если б не было, Апостол не послал бы его сюда!

Что придумать, чтобы обратить на себя внимание живых?

Взмахнул рукой, качнулся, как пьяный. Детские уловки неожиданно сработали. Улыбнулся шестнадцатилетний мальчишка, обернулась пожилая женщина с несчастным лицом, взглянула на него девушка странными глазами… Почему их до сих пор не заметили? Они и не прячутся вовсе.

Перерыв пробкой вышиб его из цеха. И столовая показалась праздничным залом. Найденные им люди затерялись среди роботов.

Взять еду? Не сумеет незаметно спрятать её. Возвратиться в цех? Но больше он там не выдержит ни минуты. Всё-таки поплёлся. И тут же вошла Конкордия. Сказала начальнику:

— Приказано доставить Клепика к шефу!

Через несколько секунд они были на террасе.

— Думаю, ты ошибся, много больше, чем трое. — И сразу, без перехода: — В особом отделе спрашивали шефа о тебе, откуда взялся, как посмел агитировать против Самого?

Геройство разом испарилось.

— На, — Конкордия протянула ему порошок. — То, что ты собрал вокруг себя людей, с их точки зрения, не особый грех. И никогда не вредно перебить сотню-другую! Шеф дал слово обработать тебя. Надеюсь, предупреждать больше не надо, сам не станешь читать против Властителя! А теперь ещё один урок дыхания. Завтра с утра снова пойдёшь в цех.

Глава десятая

Учитель проснулся рано утром.

— Что со мной? — спросил растерянно.

Дежурил Ив. Он не знал, что можно говорить, что нет, и позвал её.

— Почему я лежу? — спросил Учитель.

— Ты жив, Витенька, — улыбнулась Магдалина. — Болит живот?

— Помню боль. Из-за неё потерял сознание?

— А сейчас?

— Чувствую какое-то давление внутри. Боли нет. Что-нибудь серьёзное?

— Ты будешь жить, Витенька! — твёрдо сказала она.

— Спасибо. А как же уроки? — спросил тревожно. — Я весь опутан проводами.

— Уроки подождут, пока окрепнешь. И так ты слишком долго преодолевал боль, как я сейчас понимаю!

— Но у меня должна быть контрольная! — перебил он её.

— Обязательно будет, но позже. Лежи, отдыхай. Ты столько лет не отдыхал!

— Я не хочу отдыхать.

Подошла Лера.

— Как ты?! — спросила Учителя.

— Не передумала быть врачом? Приснилось или нет: я видел тебя перед операцией? Не каждый выдержит. Ты испугалась? Так смотришь на меня, словно я умираю!

— Постарайся скорее выздороветь. Тогда я и отвечу тебе.

— Учитель, как ты? — Подошли Троша и Роза.

Каждый, едва проснулся, спешил поздороваться с Учителем.

Жора вошёл стремительно и с порога сказал:

— Всем, кроме Валерии и Веры, исчезнуть. Начинаем процедуры, простите, ребята.

После завтрака, наконец, занялись своими делами.

Уроков у неё было сегодня два: русский и литература. Поспать бы хоть полчаса. С трудом добрела до своей кровати. Не успела донести голову до подушки, услышала голос: «Я боюсь смерти, Мага. Что мне теперь делать?»

Маленький мальчик брошен один в чужом мире.

Вот он спровоцировал убийство людей, вот сорвался с Корой, вот решил бежать, вот идёт по цехам, в которых распыляется препарат. Он же не умеет задерживать дыхание!

Вскочила, забегала по комнате. Надышится, и всё! Заставила себя сесть. Адриан наверняка попросил Кору научить его дышать! Кора поможет.

Спать! Закрыла глаза. И снова вскинулась: что-то происходит с Джулианом, ему плохо.

Словно пуповиной они связаны друг с другом, словно это её родной сын. Любил, когда она укладывала его; не успевала войти в дом, вцеплялся в неё, просил: «Качай меня», «сказку скажи!» Игнат спасал Сашу. И, когда с сыновьями возился, держал в поле зрения каждое её движение, малейшую перемену в выражении лица. Джуль остро ощущал сопряжённость родителей друг с другом и её одиночество. Ей поверял свои детские тайны. «У меня есть магическая сила. Смотри, зажмурюсь, пожелаю чуда, и оно тут. Захотел увидеть тебя, и ты тут!» Залезет к ней на колени, обхватит за шею, как Окса, и рассказывает: побежал за дом, увидел оранжевые цветы, при нём они стали расти и уцепились за небо, получилось много солнц. «Не веришь? Пойдём покажу». В другой раз шепчет: «Я зажмурился, раскинул руки и полетел. Не веришь?» «И куда ты полетел?» — спросила она. «Не знаю, — огорчённо сказал он. — Сначала попал в аллею, а всё несусь». Бросить Джуля она не имела права, она предала его.

Да, она должна была попасть в город и встретить, наконец, Адриана, спасти его от смерти, и помочь очень многим людям, и родить Алину, и растить вместе с Алиной много других детей! Но она бросила своего мальчика одного — кувыркаться в навозе. Ему не место и в цехах, он может не справиться. Срочно нужно забрать его сюда! Здесь он отогреется, научится всему, обретёт уверенность, и тогда сможет бороться, уже сознательно.

Сегодня она скажет Адриану!

Наконец он позвонил. Горячась, принялась объяснять.

— Похоже, ты права, — вздохнул он. — Но я не могу ничего изменить: Джуль начал работать. Впечатление от встречи с ним сложное: он импульсивен, открыт и непредсказуем.

— Он хрупок, его нельзя бросать головой в пучину, сначала нужно научить плавать. Мы уже потеряли Любима, а он более жизнестойкий, чем Джуль. Прошу, прислушайся к моим швам, пока не поздно. Что скажешь Саше? Что сказал бы родителям?

— Именно потому, что потеряли Любима! О Джулиане знает братец. И, если он исчезнет, начнётся то, что было, когда исчезла ты. Братец чувствует: не случайно я оставил Джуля у себя.

— Но Будимиров начнёт атаку на него.

— Я не допущу этого. Буду прослушивать комнату, в случае опасности приду на помощь.

Она растерянно сжимала телефон обеими руками.

— А если не успеешь? Чувствую, ты не прав. Поверь моей интуиции, ты можешь не успеть спасти его!

Они не слышат друг друга! Первая обида. Почему Адриан так упёрся? Чего не договаривает? Почему скрывает правду? Зачем ему Джулиан там?

И вдруг ощущает за Адриана: Джуль похож на отца, Адриан тоскует об отце. И был оторван от мальчика целую жизнь. Хочет участвовать в его судьбе. Это подсознание.

Магдалина уткнулась в подушку. Все эти годы вина перед Джулем забивалась неотложными делами, а сейчас распоясалась.

«Помоги ему, Господи! Помогите ему, деды!» — шепчет она. «Адрюша, почему не слышишь меня!»

— Что у тебя случилось, мать? Это не только Учитель.

Она вздрогнула.

Было не принято без стука входить к кому-то.

— Я стучал, ты не услышала, — сказал Владим. — Что случилось?

И она повернулась к Владиму.

Владим давно уже не тот мальчик, с которым она познакомилась в первый день. Йога, карате, домашняя еда, забота о десятках людей, спасение сотен превратили его во взрослого человека, уверенного и надёжного, с необычным, радостным лицом.

— Говори, мать, я знаю: смогу помочь.

И она заговорила. Сначала запинаясь, но с каждым словом спокойнее:

— Он — мой племянник, фактически сын, я растила его. Сейчас он в опасности. — Рассказала о детстве Джуля, необычном восприятии мира, о своей вине и страхе за него. — Он делает глупости. Уже спровоцировал убийство людей.

— Я был там, — прервал её Влад. — Его попросили, он и стал читать. И я, и Кора пытались остановить, он не слышал нас, смотрел на людей, хотел порадовать их.

— Представляю себе, каково ему теперь! Он очень жалостливый. Но в нём с детства и страх смерти. Я хотела забрать его сюда выучить Тому, что вы умеете. Но муж категорически против. Он не знает, что в Джуле и любовь к людям, и эгоизм, и страх равны, мальчик не способен противостоять хитрости и коварству Будимирова, а Будимиров начнет атаку на него, я чувствую. В результате Джуль, не подготовленный, погибнет. Может и убить кого-нибудь, когда страх затмит сознание.

— Хочешь, буду охранять его? Он открыто ходит по городу.

— Думаю, муж больше не допустит этого. Сегодня, сказал, даст ему вертолёт.

— Когда-нибудь выйдет в город, и я буду сопровождать его!

— Спасибо, мой мальчик, за поддержку. Только мы с тобой не сможем защитить его от Будимирова, возможности которого безграничны.

Владим улыбнулся.

— Могу пойти к нему, знаю, где он живёт, научу его не дышать и приёмам защиты. Скажу, что от тебя.

— Ни в коем случае. Муж не сказал ему, что он родной дядька, что я жива и здесь. Я не согласна с этим, но не смею нарушить его решение. Он лучше понимает ситуацию.

— Я скажу Коре, что это твой сын, и она не отойдёт от него.

— Нет, мой мальчик! Никто ничего не должен знать.

— Пожалуйста, перестань волноваться, мать. С этой минуты на улице он будет под моей защитой.

Часть шестая

«Не убий»

Глава первая

Утром пошёл в тот же цех. Уже более внимательно пригляделся к тем, кого отобрал накануне. И после вчерашнего урока с Конкордией уже легче перенёс распыление препарата.

И снова она пришла на помощь. В середине дня позвала к шефу. А когда вышли на террасу, сказала, что Апостол предоставляет ему кабинет и просит поговорить с теми, кого нашёл.

— Сумеешь справиться один?

— Сумею! — даже не задумавшись, выпалил он.

Не нужно больше торчать в цехе!

— Возьми и роботов тоже. А то не известный нам доброхот-доносчик взобьёт пену: поднимет на ноги все службы.

— А где же будет Апостол в это время?

— В местной командировке, вернётся к вечеру.

Попросил начальника прислать ему людей, вышел в коридор и тут же увидел брата.

— Мне не нравится твоё поведение, ходишь во время рабочего процесса без дела. — Сейчас пустит «петуха». Даже голос изменился, потерял свой тембр. — Я всё вижу, я слежу за тобой. Требую, чтобы ты прошёл путь, какой проходят все: ступай к станку. Иначе придётся применить насилие.

Лучше бы он умер! Этот чужой Любим не остановится ни перед чем: в самом деле, призовёт молодцов, вкатит препарат.

Какое-то время оцепенело смотрит на брата и для себя неожиданно говорит точно таким же тоном, что и он:

— Ты сам объяснил мне: трудолюбец должен подчиняться своему начальнику. Он дал мне задание. Кажется, он и твой начальник. Вот и решай мою судьбу с ним. Передаст он меня тебе, буду делать, что велишь ты.

— В твоих рассуждениях есть логика. Поговорю с Номером 101. Ты мой брат, и это мой долг воспитывать тебя, — сказал строго и чётким шагом зашагал прочь.

До кабинета Апостола добрался в полном изнеможении. Был брат. Нет брата. Залпом выпил три стакана воды, съел три куска хлеба. Боль в голове притупилась.

Первым пришёл мальчик лет шестнадцати.

Глаза — пуговичные. Бесстрастен. Но вот скользнул взглядом по хлебу и без приглашения сел.

Странно, почему раньше не попался, ясно же, препарата не принимает. Ну и как себя вести?

— Ты школу кончил? — спрашивает Джулиан неуверенно.

— Всё как полагается.

— Ещё в школе хотел работать именно здесь?

— Точно так, — говорит равнодушным голосом, а в глазах — смех. — Именно здесь.

Разве такой станет думать о карьере? И Джулиан доверился своей интуиции. «Земля любит родить зерно, яблоки. Но не зёрнами пшеницы, не яблоневыми косточками засеваются поля — кровью, и, если земля пропитается кровью, перестанет родить зерно и яблоки, погибнет человек».

Не успела первая строчка отзвучать, как мальчик принялся выстукивать на подлокотнике кресла ритм: слог к слогу, слово к слову. А когда Джулиан замолчал, воскликнул:

— Даёшь! Теперь я знаю, кто ты. Вчера о тебе услышал.

— Ешь! — Джулиан протянул ему хлеб.

Парень запихнул в рот чуть не весь кусок сразу.

Получилось похлеще того, что ожидал от города. Плевать, пусть все считают его шпионом!

— Зачем пришёл сюда? Здесь можешь погибнуть!

— Ни в коем разе, — замотал головой парень. — Я вечный. У меня семеро братьев и сестёр, отца нет, мать рвётся из последних сил.

— Но ведь здесь немного платят.

— Не так уж и мало! Дают домой пайки без препарата, разрешают родным бесплатно бывать на спортивных праздниках, фильмах. Конечно, скукота, фильмы учат вкалывать и слушаться, но как по-другому отдохнуть?! И лафа есть. Закончится обучающий срок, получу место с хорошими деньгами и право учиться: иди без экзаменов в любой вуз на вечернее отделение! Только сунь им под нос документ со штампом Учреждения! А я так хочу учиться музыке! Да разве просто так поступлю куда хочу? Ни в жизнь! — Парень заговорил почему-то шёпотом: — Знаешь, я и сейчас учусь. Половину заработка отдаю родным, половину — учителю музыки! Слушай, а ты зачем меня вызвал?

— Помочь, если не власть тебя прельщает! Как тебя зовут?

— Герасим. Но я себе придумал имя Гюст.

— Не понимаю, как до сих пор тебя не обнаружили?!

Гюст засмеялся.

— Я жутко хитрый. Думаешь, не знаю, какая птица в цех залетела? Я тебя издали усёк. Свой! Для понту ломался сначала.

— Ну, а если бы не я вошёл?

— Смотри! — Гюст вскочил и абсолютно механическими движениями стал повторять процесс работы. — Я винтик, я рычаг, я поршень, я механизм, — бормотал он в такт движениям. Наконец сел и сказал весело: — Главное, рожу могу укротить. Она у меня дура, пялится без разбору, растягивает «варежку». Но в последнее время я и с ней научился управляться.

— И всё-таки будь поосторожнее! По моим наблюдениям, выжить здесь трудно.

Гюст сказал с детской самоуверенностью:

— Выживу! Я могу не есть сколько хочешь, не дышать по три минуты! А всего-то надо терпеть две.

— Ну, давай терпи! — распрощался с ним Джулиан.

Вторым был мужчина с прилизанными волосами. Крупен, широкоплеч, видно, очень силён. Сел прямо, словно спина не гнётся, уставился на него: «Ну пришёл, что дальше?»

— Ваше имя? Наум Гудков? Очень приятно. Какие есть претензии к администрации? В чём заключаются нужды трудолюбцев? — Джулиан подделывается под тон Любима. — А может, у вас есть рационализаторское предложение?

Похоже, именно таких вопросов ждал мужчина.

— Вызывает недоумение: почему администрация не использует силы трудолюбцев полностью? Петушиные бои, концерты отнимают от главного дела столько времени! Из всех развлечений я оставил бы спорт, чтобы не потерять форму, и хор, ибо хор способствует соединению всех в единое целое, с песней легче двигаться в светлое будущее. Высвободившееся время я бы отдал работе. Кроме того, в этом году я хотел бы отказаться от отпуска. Конечно, мне нравится выходить утром на зарядку в нашем доме отдыха и маршировать, но, мне кажется, разумнее все силы потратить на главное. Вот мои рационализаторские предложения! — Мужчина вышел из кабинета.

Стук в дверь заставил Джулиана очнуться.

А ведь, наверное, неплохим человеком был Наум Гудков. Вечная память ему!

Саломея Макина повторяет казённые слова. На хлеб даже не взглянула. Но не может же быть ни у робота, ни у карьеристки несчастных глаз, какими она взглянула на него в цехе! И весь облик её — не робота: волосы собраны в тяжёлый узел на затылке, строгое нестандартное платье.

— Вы похожи на мою мать, — мягко говорит Джулиан. — Видите, я, как и вы, не принимаю препарата. Скажите, что с вами, может, помогу? Для этого позвал.

И она заплакала. Джулиан отпаивал её водой, а слёзы не унимались. Когда совсем уже отчаялся добиться от неё толка, она заговорила:

— Не могу видеть вместо сына идиота. Кивнёт мне как посторонний и пройдёт мимо. Что я, что чужие, ему всё равно.

— Так зачем вы здесь? Только мучаетесь. Легче не видеть.

— Я привыкла бороться за жизнь. Захотела, стала лучшей вязальщицей страны, все мои изделия сразу же разлетались по округам и даже в другие страны попадали. Умею построить дом. Характер у меня такой. Работаю, люди вокруг начинают работать. А с моими песнями в бой уходили.

Нет, не похожа Саломея на его мать! Та глаз не поднимет от земли. Какие песни?! Одна работа. И покорность судьбе.

— Но это я такая сильная, когда хоть что-то от меня зависит. А тут петля. Я здесь, чтобы развязать её. Сын-то пока жив! Кто сказал, что невозможно чудо? Я верю в него! — сердито говорит она. — Здесь он погиб. Здесь и скрыта тайна, как его воскресить. Должен же сын пожить хоть немного! Он так молод, не успел жениться, не родил мне внука. А ведь я отомстила за него! Убрала убийцу. Вот этими руками! И сама спасу его! Увидишь!

Эхом откликнулось в нём это «спасу его!»

Не то, что именно Саломея убила Брэка, а вот это её страстное «спасу!» отозвалось в нём: значит, и у него есть надежда спасти брата! Надо скорее сказать Апостолу о Саломее.

Сеется серенький день через окно кабинета.

Конкордия опускается в кресло.

— Ты чего бегаешь, как зверь по клетке? Смотри-ка, силы есть! А у меня сегодня такой трудный день: со столькими говорила, столько нервов истрепала!

Степь тоже всегда улыбается.

От проливных дождей поднялась вода в реке. Они — в лодке. Шатром раскинулись над ними солнечные лучи. Он вёл лодку против течения, и ему нравилось преодолевать сопротивление воды. Вспотел и ёжился под пристальным взглядом Степи. Бросить вёсла хоть на мгновение, чтобы вытереть пот, не мог — лодку тут же подхватило бы течением и понесло, а потому склонился низко к коленям. А она засмеялась: «Я думала, ты взрослый, ты же совсем мальчишка!» Тогда не понял, о чём она. Понял сейчас. Зачем стеснялся пота? Ей нравилась его красная мокрая физиономия — для неё же он старался! А потом была трава, после дождей сочная, кинувшаяся в рост, с муравьями, жучками на стеблях. Скрыла их от людей.

Полный запахами травы, остановился перед Конкордией.

— Хочу домой!

— Иди! Тебя никто не держит.

— Не могу без Любима! Хочу спасти его и помочь Гюсту, Саломее. А тебя как оставлю? Придумай что-нибудь!

Конкордия молчит. Это непривычно.

— У меня такое чувство, что я в капкане, связан по рукам и ногам. Кто-то следит за мной, ощущаю на себе чей-то взгляд, какая-то сила на плечи давит. Я боюсь…

— Я тоже боюсь, — сказала Конкордия тихо, встала и, ни слова не прибавив, вышла из кабинета.

И почти сразу без стука вошла женщина.

— Вы не вызывали меня, я сама пожелала говорить с вами.

Если бы не мёртвая холодность… перед ним — красавица!

Через минуту он знал: зовут её Эвелина Кропус, ей тридцать пять, не замужем. Девочкой участвовала в «борьбе с графами», в числе первых добровольцев явилась в Учреждение: поддержать великое начинание.

— Я с детства мечтала о равенстве и братстве людей. Всем надо жить одинаково. Так учит Будимиров.

Тон бесстрастный, а слова «мечтала», «о равенстве» совсем не так звучат, как у тех, кто под препаратом. «Мы должны служить государству», «Мы должны быть безжалостными к врагам»… От слова к слову тает её красота.

Почему такая правоверная поклонница Будимирова и его системы нарушает субординацию? Трудолюбец не смеет являться к высшему чину без вызова! Её-то он и назовёт Властителю. И тот заберёт её наверх.

— Кое-кого из врагов уже знаю и постараюсь расправиться с ними. Я хотела бы задать вам несколько вопросов. Почему распыление происходит всего две минуты? Почему цех после распыления проветривается? И так в нём холодно!

Да она не вопросы задаёт, допрашивает! Не он её, она проверяет его! Вот она, доносчица-энтузиастка! Явилась выяснить, что он за зверь.

Понадобилось время, чтобы высветилась информация, данная Корой и Апостолом. Заговорил холодно, как Эвелина:

— Нельзя допустить передозировки. Излишние химические вещества, проникнув через дыхательные пути внутрь, разрушают организм, а государство каждым дорожит, особенно таким ценным, как ваш. Кроме того, в цехе большое количество людей, и необходимо выводить выделяемый ими углекислый газ, который тоже сильно ослабляет рабочую единицу. Потому техника безопасности предписывает проветривать помещение.

Изо всех сил Джулиан старается быть похожим на Эвелину и Любима: так же прямо, точно деревянный, сидит, так же чеканит слова. Ему кажется, он блестяще играет свою роль.

— А вы можете показать мне это предписание?

Одной фразой Кропус разрушает его игру. Ни секунды нельзя помешкать.

— Извините, хозяина кабинета сейчас нет, я лишь исполнитель. Где у него хранятся документы, не знаю.

— Понятно. Непонятно другое. Почему такого важного распоряжения нет в этой брошюре?

Как сама-то дышит?! Почему против проветривания?

— Для начальников цехов и руководства есть дополнительные правила. — Рассердился на себя за неуверенность в голосе и продолжал нагло: — Трудолюбцы не имеют права свободно передвигаться по цеху, и подобные распоряжения не им адресуются. Я попрошу Номер 101 ознакомить вас…

— Да, надеюсь, он сделает это, — перебила она. Доносчица Властителя или только рвётся наверх? Джулиан буравит её ледяным взглядом, а она атакует: — Почему вызываете людей во время рабочего процесса? Почему не посвящаете нас в замыслы руководства? Ведь мы вместе строим справедливое общество!

От каждого слова зависит судьба его собственная и всех новых знакомых. Похоже, за спиной Кропус притаился сам Властитель, даже если пока она доносчик на самом нижнем этаже! Но по его вине уже погибли люди, он не хочет, чтобы погибли ещё! Разозлился на наглую бабёнку и на свою беспомощность.

— Позвольте и мне задать вам несколько вопросов, — начал наступление, лишь только возникла пауза: — Ваш личный вклад в строительство нового общества и создание Учреждения? Ваши заслуги перед государством до работы здесь? Проявление вашей бдительности конкретно: кого вы считаете врагами Будимирова и какие у вас есть к тому основания? Ваше времяпрепровождение после работы? — Впервые за свою жизнь он проявляет чудеса дипломатии! — Прошу изложить ваши соображения письменно и приложить к ним свою автобиографию. Передайте их начальнику цеха. Я вижу, вы нужный нам человек. Надеюсь, Номер 101 по достоинству оценит ваше рвение и удовлетворит ваши запросы.

На лице Эвелины даже тени довольства не мелькнуло. Может, всё-таки принимает препарат? Вот ведь и Любим готов разоблачать да карать любого, даже собственного брата! Джулиан почти признал себя побеждённым — не сумел отличить робота от неробота, как она… нет, она ничем не скомпрометировала себя, а всё-таки перестаралась. Совсем немного, чуть-чуть, но перестаралась. Слишком вытаращилась и снова стала задавать вопросы, когда это уже совсем было не нужно: а как он лично относится к деятельности Будимирова, каким видит их светлое будущее? И слишком нарочито отвернулась от хлеба, который он предложил ей.

Похоже, разгадал врага. Первого в жизни. Но можно ли считать это победой? Победила-то в их игре она. Наверх прорвётся сама, без его помощи, ни перед чем не остановится, никого не пощадит. И в её руках, похоже, люди, свободные от препарата!

Не признался бы никому, но весь день ждал именно её. Но после длительного и опасного общения с Кропус сил не осталось. И он лишь смотрел на девушку, не зная, с чего начать разговор. Молчать дольше было неудобно. Положил перед ней свою книжку.

Взяла её недоумевая, но, прочитав первые строки, взглянула на него! И, как в цехе, он забыл обо всём.

— Хотите спросить, кто я? Вижу прошлое мира. Наша страна — самая несчастная из всех.

— Что значит «вижу»? — пробормотал он. — Память такая — текст учебника воспроизведёшь от слова до слова? Или воображение такое: события себе представляешь?

Она улыбнулась.

— С графами расстреляли интеллигенцию, погубили культуру. Да, попадались и жестокие. Но большинство графов давали клятву заботиться о своих подданных, как о своих детях, а какой отец захочет, чтобы дети голодали, росли невежественными или безбожниками?! Сегодня же не любовь движущая сила в обществе, убийство.

При чём тут графы? Спросил о том, что волновало его:

— И долго это будет продолжаться?

— Существует закон…

— …по которому общество совершенствуется, и наступит время, когда не будет убийств?

— Нет, это невозможно.

— Были же страны, которые не воевали сотни лет и никого не казнили?! — сопротивляется он власти её взгляда над собой.

— Внутри общества всегда есть убийства и очаги раздора.

— А если создать хорошие условия для всех?

— Жадному всегда будет мало того, что у него есть. Склочному нужна склока, он ею подпитывается. Завистливый всегда найдёт чему завидовать. Зависть — одна из главных причин драк и войн. Люди могут посочувствовать человеку в несчастье, но редко кто принимает чужой успех! И ты… разве ты не завидовал своему брату, его особому положению среди людей, его чудо-рукам? А ведь любил его!

Растерянно кивнул: знает он это ноющее, пиявкой впивающееся в нутро чувство зависти! И тут же разозлился. Он — голый перед ней! Да, завидовал брату, но при чём тут войны и власть? Никогда бы не причинил он брату боли!

— Из твоих слов получается: вовсе не высокие материи, не великие идеи движут историей, а тщеславие, зависть! Это ложь. Я хочу бороться с Будимировым потому, что мне жалко людей! Ты говоришь, убийство неистребимо? Это не так! В нашем селе разные люди, но никому не придёт в голову желать войны. Работают и работают по извечной привычке трудиться. От безделья, скуки возникает жажда убивать.

— Что в бутылку полез? — усмехнулась она. — Ты говоришь то же, что я. В жестокие игры труженики не играют. Закрою глаза, вижу картины, скульптуры. И в голодные годы графы не продавали их иностранцам. Думаю, произведения искусства, любовь, труд помогали людям переживать все напасти…

У неё в голове каша! А почему в его доме звучали имена художников? Артисты тоже хранили культуру? — подумал невольно. — Почему умерли все родственники отца и матери? — новый вопрос. Чертовщина какая-то. Нужно было в город приехать, познакомиться с этой странной девушкой, чтобы задуматься о вещах, о которых никогда не задумывался! Это у него в голове каша! Похоже, он тронулся ненароком! Конкордия предлагает себя ему в утешение; Саломея душит шпиона; эта видит события прошлого и других стран! А ему ни с того ни с сего тайны мерещатся, и он никак не может связать воедино зависть, войны и произведения искусства.

— …И вдруг оказывается: это история. Своим размеренным бытом люди включены в процессы, совершающиеся в обществе, но часто даже не знают, что их дела, их чувства — история.

— Хватит!

— Чего ты взорвался? Со временем на все свои вопросы получишь ответы. Имеющий психологию раба обязательно захочет властвовать. Любой Властитель — потенциальный раб. Горе народам, состоящим из рабов и властителей. Да, человек не просто ест и пьёт…

Ну а это всё при чём?

Печален голос девушки, печальны глаза. Хочет возразить ей: Будимиров не раб, погибнет, а рабом не станет, несмотря на его робость перед Магой. Это не рабство, это то, что он сам чувствует сейчас: осторожность по отношению к этой девушке, невозможность сказать ей — она всё смешала в кучу, она не права!

— Личность уничтожается и в том, и в другом случае, потому что умирает нравственность. Шторм, песчаная буря губят тело. Власть, сильная диктатура губят душу.

Их неторопливые деды подчиняются надсмотрщику, как буре, — возражает он ей. — Но они не рабы. И живут по законам нравственности. Ни рабов, ни властителей, ни доносчиков в их сёлах нет. Не считать же Гишу властителем! Речи произносит, да. За Будимирова агитирует, задания на день раздаёт. Но никого не обижает, вместе со всеми брагу пьёт, поёт песни и плачет и не даёт надсмотрщикам наказывать людей. Может, это город рождает рабов и властителей?! Ведь в нём не живут птицы, не растёт трава! Девушка валит на него то, что возникает в её нездоровом мозгу? А может, подводит к тому, что нужно вернуться к природе? Похоже, и Кора и эта девушка заболели в городе?! И он заболел. Замечает в себе странности. Он спасёт её, и Апостола с Корой: перевезёт в своё село, к солнцу и земле, всё равно здесь нет ни картинных галерей, ни музыки! Возразить девушке, а он нем. Погружает чуткие пальцы в волны, идущие от неё, и пальцы начинают согреваться, от их кончиков вверх движется тепло. Он спасёт эту девушку, и они не расстанутся!

— Нет, не город рушит личность. Да, в городе люди несчастнее, чем в селе, отлучены от естественной жизни. Кроме того, в городе голодно. В селе есть огород… Вы были на кладбище? — Она снова забыла о нём.

Конкордия говорила о кладбище, теперь эта. При чём тут кладбище? Кресты да могилы.

А что будут делать Апостол, Кора и эта девушка в его захолустье? Сажать картошку? Доить коров? Слушать дедов, рассуждающих о погоде? Попахивает от них брагой, веет от них покоем. Кто же из них выродил Будимирова? Почему-то Мага любила его мать. Она не могла любить дурного человека!

— У тебя скачут мысли, — говорит жалобно девушка.

— А мне кажется, у тебя. Не могу уследить за твоими рассуждениями. Главные мои вопросы: что произошло с нашей страной и как можно спасти её? Ты говоришь, природа… а ведь Будимиров родился в нашем селе. Как тебя зовут? Неловко без имени.

— Марика. Кивают на Бога, судьбу, а всё зависит от самого человека: от его разума, знаний, нравственных устоев.

И, точно на ось, на эти слова нанизались не связанные между собою её высказывания. Ещё как связаны они в единое целое! Если, в самом деле, всё зависит от человека, то значит можно спастись?!

— Нет же, я не согласен! — вырвался он, наконец, из-под её власти. — Что зависит от меня? Допустим, правители выясняют отношения. Попробуй отказаться воевать, заставят! А ведь война есть война: могут убить. Или здесь… ты никому ничего плохого не сделала, а легко можешь быть накормлена препаратом! Не от человека, от обстоятельств зависит.

— Нет, от меня! — твёрдо говорит Марика. — Не хочу воевать, не пойду. Не захочу, не буду накормлена препаратом. Зависит только от моей воли, обстоятельства ни при чём.

— А разве те миллионы, которые гибнут, хотят гибнуть? — возразил и тут же ухватился за соломинку: за уверенность Марики в спасении. — И ты знаешь, что нужно делать?

— Да.

Резко зазвонил телефон. Джулиан решил не подходить, но телефон звонил и звонил. «Наверное, Апостол», — почему-то подумал и взял трубку. Это и правда был Апостол.

— Рабочий день давно кончился. Мой заместитель сказал, ты ещё не закончил разговор с Марикой. Мы ждём вас у меня дома. Из кабинета идите направо, там лифт. На седьмом этаже выйдете на стартовую площадку, сядете в вертолёт. Потяни на себя рычаг. Вертолёт запрограммирован: доставит вас на тот дом, в котором живу я. Тоже седьмой этаж, квартира против лифта.

Давно отбой, а Джулиан всё держит трубку.

Глава вторая

Целый день Адриан не звонит. Алину обещал отвести к Раисе. Взвизгивают дрели, стучат молотки: строятся комнаты. Поливаются растения в их саду. Готовится еда. Моются полы. Идут уроки, спортивные занятия. Чуть слышно работают вентиляторы. Потявкивают вдалеке щенята и подлаивают первые собаки Афанасия. Там же, рядом с питомником, у них теперь храм, и туда полюбили ходить и дети, и взрослые. Обычные будни. Сегодня она не может найти себе места. Туда кинется помочь, сюда, а всё из рук валится: что с мальчиком, почему Адриан не звонит? Тринадцать дней скрывал, что Любима накормили препаратом. Что скрывает теперь?

— Мать, иди отдохни, — просит её Учитель. — На тебе лица нет. Видишь, я уже в полном порядке.

Она перехватывает обеспокоенный взгляд Жоры.

— Конечно, в порядке, всё будет хорошо! — лепечет. И, понимая, что сегодня не в помощь, послушно идёт к себе.

Скорее бы наступила ночь. Придёт Роберто. Наверняка он видел Адриана и всё знает. Пытается задремать. Хватит валяться! — приказывает себе. С трудом отрывает голову от подушки.

Как давно не спала нормально! Словно всё ещё грудной ребёнок рядом: каждое мгновение подскакивает в тревоге.

Не успевает заставить себя встать, раздаётся стук в дверь. На пороге Лера и Коля.

Она мало внимания уделяла им. Бывают такие люди в любом коллективе: учатся, делают всё, что нужно, никому не навязывают своих амбиций и настроений. Магдалина смотрит на вошедших с любопытством, словно знакомится.

Лера стоит, опустив голову. Какая красавица выросла в их подземелье! Коля кряжист, но широкоплеч. По радужке рассыпались яркие точки.

Когда-то, в самом начале, Магдалина попросила всех, разговаривая, смотреть в глаза. Ей очень нравилась эта особенность графа. И у Адриана — та же. Ни черт лица не видишь, ни одежды… только душу.

Лера не смотрит на неё!

— Что случилось? — испугалась Магдалина.

— Я беременна, — говорит Лера.

— Ну и хорошо! Свадьбу сыграем. Родишь мне внука, вырастишь таким, как Коля. Всё, как положено.

— Я не от Коли беременна, — выдавливает из себя Лера. — Ты только не сердись на меня! Это всё началось давно. С детства хочу быть врачом, ты знаешь. И в свободную минуту неслась к Жоре, ходила за ним по пятам, просила учить меня.

— И он научил! — сердито буркнул Коля. — Я вызвал его на дуэль.

— Что?!

— Я убью его.

— Пожалуйста, объясните всё по порядку.

Вот тебе и благополучные, не создающие проблем дети! Испуганно переводит она взгляд с одного на другого.

— Что тут объяснять?! Лерка — доверчивая. Ну, учил он её определять болезни, да. Ну, просил помощи. Она и помогала: температуру померяет, перевяжет рану.

— Так, для этого там Вера есть!

— Что же, Вера не человек? Ночами Вера спит. А эта дура тут как тут.

— А Жора что делает там ночами? Ну, когда тяжёлый больной, понятно. А если обычные…

— То-то и оно, понравилось Жоре ночами обследовать их.

— Так он им спать не давал?! — испугалась Магдалина.

— Да это одна видимость! Ну, подведёт Лерку к одному, другому, а дальше… Это он Лерке лапшу на уши вешал: мол, поможешь! А моя дура и развешивала уши: вот какая она важная, в ней сам Жора нуждается!

— Ну что теперь делать, полюбили они друг друга, значит, надо жениться. И ребёнок — хорошо.

— В том-то и дело, мать, что ему не до «жениться».

— Не понимаю.

— А что тут понимать? Наш Жора женат.

— Первый раз слышу.

Коля и Лера уже давно сидели перед ней на табуретках. А тут Коля вскочил.

— Он не говорил тебе? Да у него жена и двое детей.

— Где же они?

— Дома.

— А может, их и нет вовсе?

— Ещё как есть! — возмущённо говорит Коля. — Владька у них вещи для Жоры забирал, а Жора к ним и в гости ходит!

Как же она может быть матерью всем, если знать ничего ни про кого не знает! Растерянно переводит взгляд с одного на другого, пытается собрать в целое разлетающиеся мысли: разве Жора уходит, как мог начать жить с Лерой, какая травма у девочки!

— И как часто уходит?

— Раз в две недели обязательно. Даже когда он это… — Коля поперхнулся, — вытворял с Лерой, не пропустил!

— Да было-то всего два раза! — прошептала Лера.

— Ну, если бы любовь… а тут поиграл с девчонкой. Она-то, дура, что понимает во всей этой тонкой материи? Мы с ней вместе решили у него учиться, но у меня в тот момент нелады с математикой были, я и отключился на пару недель. Обещал присоединиться, как только разделаюсь с хвостами. А теперь расхотел быть врачом.

Спросить — откуда хвосты? Да вспомнила: Коля кинулся помогать Иву и Троше проводить местные телефоны. Помогал и с проводкой вентиляции и электричества. Нравилось ввинчивать первые лампочки в каждой комнате, а особенно лампы дневного света — в столовой и в саду! Троша звал его, сам стремянку держал и смеялся: «Давай, парень, зажигай свет нашей жизни!» Запоздало подумала: совсем не свойственны Троше такие красивые слова, а вот же как чувствовал тогда!

— Не думай, мать, что я из-за своего эгоизма: мол, мне не досталась! — горячо говорил Коля. — Я её с третьего класса люблю, за ней сюда прибежал!

— Так у тебя, может, и родители живы? — Коля кивнул. — Почему же никогда не говорил? Надо сообщить им, что ты жив, что с тобой всё в порядке!

— Э, мать, в таком смысле нет у меня родителей. Они очень любят Властителя, меня заставляли идти служить ему. Они на верхнем этаже кантуются!

— Оба?

— О, да, оба влюблены в него! Он и войну выиграл, и жить научил. Забудь о них. Ты мне мать, Троша — отец. Обещает взять к себе, если когда-нибудь мы вылезем отсюда.

— Так ты уже взрослый!

— Какая разница?! А семейной жизни не добрал.

— А Роза захочет?

— Роза? На то она и Роза! — улыбнулся Коля. — Это она всё стирает и утюжит мне! Подкладывает в тарелку сладкий кусок! Сто раз на дню спросит: «Как твоё настроение, Колечка?» С этим у меня всё в порядке! Я Лерке говорю: «Выйди за меня замуж, будем все вместе жить: Роза и Троша станут с нами ребёнка растить!»

— Ну и что она? — спросила Магдалина, но тут же повернулась к Лере: — Ты-то Колю любишь? — Лера кивнула. — Так в чём дело? Женитесь!

Лера замотала головой. И снова Коля заговорил вместо неё.

— Она у меня молчаливая по натуре. Сильное потрясение перенесла в нежном возрасте. Причина номер один, почему не хочет за меня: считает, не достойна, что переспала с Жорой.

— Ну, а вторая?

Коля замялся.

— А вторая: похоже, она и Жору любит. Уж очень он изощрённый оказался: околдовал! — Коля вздохнул. — Знаешь, небось, мать, что значит «первый»?!

— Ты-то откуда так хорошо про всё знаешь?

— Из книг, мать. Я очень хорошо литературу изучаю под твоим руководством. Я, конечно, и стихами Лере уши забью, и словами ласковыми, да робкий я, наверное, да неопытный. Скажи-ка, где мне было набраться опыта, а? — спросил. — Ты уж, мать, разреши мне дуэль. Исподтишка убивать не хочу, хочу так, как в романах написано. Шаги отсчитаем, секунданты дадут приказ стрелять. Правда, у меня оружия нет. Я хочу вызвать его на бой с помощью карате.

— Так он же карате не занимался!

— Это не имеет значения. Хочу открытого поединка: чтобы все поняли, какой он.

Магдалина встала и прижала к себе Колину голову. Чувство вины никак не давало ей возможности выдавить хоть слово.

— Мать, прости меня, — сказала Лера. — Сколько я тебе доставила хлопот. Мы все так тебя оберегаем, чтобы ты не расстроилась! Когда расстраиваешься, мы все готовы сквозь землю провалиться.

— Значит, поэтому ничего все эти годы не рассказывали? И если бы не ребёнок…

— Ну да, — кивнула Лера. — Коля всё порывался, он любит побыстрее выбросить из себя переживания, а я считаю: нельзя мучить людей своими проблемами! Представляешь, если все четыреста, живущие здесь, тебя станут донимать.

Она снова уже сидела и испуганно смотрела на Леру.

— Значит, все всё от меня скрывают?

— Как я могу сказать за всех? Я вот так… мне жалко тебя. Сколько один человек может вместить в себя чужих болячек? Помню, как ты возилась с Оксой, Ганей, Марикой. Ты себя не жалеешь, мы должны! Иначе что же мы за дети?

— Но дети должны быть откровенны со своей матерью! — в отчаянии сказала она.

— Конечно. Но должны знать меру. Сколько может выдержать один человек! Это не значит, мать, что мы не доверяем или не любим. Ты для меня не только пример, я хочу быть похожей на тебя во всём, прежде всего мать, вот я и пришла к тебе, когда решается судьба моего ребёнка. — Лера вздохнула.

— А как ты видишь эту судьбу сама?

— Моя вина, мне и расплачиваться. Хочу попросить поселить меня с Гулей, она обещает первое время помочь с ребёнком. Сейчас нас четверо в комнате, когда малыш родится, начнёт плакать, они не смогут высыпаться, а значит, и работать. А Гуля говорит: «Покачаю и тут же усну!» Ей с детства сна нужно мало!

— Почему ты не хочешь выйти замуж за Колю?

— Мне стыдно, мать. Сама подумай, зачем ему объедки?!

— Что ещё за объедки?! — вскричал Коля. — Ребёнок, что ли, объедки? Твой же он, сколько в нём тебя! Ещё как буду любить! Ещё как выращу!

— Раз уж вы пришли ко мне, хочу попросить у вас прошения. Виновата перед вами: не была вам хорошей матерью, не участвовала в вашей жизни, прозевала ваши беды.

— Мы же сами не рассказывали…

— Видеть должна была! Ну, дело прошлое. Жестокий урок вы мне сегодня преподали. Теперь, если вам интересно, выскажу, что думаю. Дуэль не накажет Жору, если сам совестью не мучается, только вызовет обиду. А выставлять на обозрение то, что он сделал, Коля, — преступление перед Лерой. Сам подумай, сколько здесь людей! Все они разные, так ведь? Зачем же на Лере сосредотачивать их разные взгляды? Тут судьба и Леры, и ребёнка. Конечно, заставить Леру выйти за тебя, Коля, замуж, я не могу, но могу посоветовать ей хорошо подумать. Она любила тебя столько лет! Ну не устояла перед взрослым человеком, ну, влюбилась на мгновение… Жора-то человек яркий, понятное дело. А уж врач просто гениальный! И поучиться у него есть чему. А то, что он не устоял перед Лерой, разве не понятно? Сколько лет ты ходишь за ней! Красавица! Его-то тоже понять можно: закружилась голова. Наверняка будет мучиться, когда узнает, что Лера беременна.

— Он знает, я донёс до него эту новость!

— И что он?

— Да ничего, — помрачнел Коля. — Рот разинул и так, с разинутым ртом, и остался, а мы к тебе пошли. Но я, мать, согласен: нельзя Лерку выставлять перед всеми, это неправильно, на всю жизнь надену на неё хомут вины. Давай так решим, мать: если Лерка выйдет за меня замуж, я его оставлю в покое. Если нет…

— Что же ты мне выбора не оставляешь? — обиделась Лера. — Что же ты давишь на меня? И зачем мстить? Тебе мать сказала: он гениальный врач. И как же ты столько человек оставишь без врача? — Лера встала. — Вот что, Коля, я скажу тебе. Мне не понравилось, как ты тут разглагольствуешь: убью не убью. Пойдём поговорим наедине. Я ведь тоже человек, не так ли? И меня тоже хорошо бы послушать. В семейной жизни оба имеют право голоса. А ты подавляешь меня! Не только в Жоре дело, а в том, что ты подавляешь меня. — Она вышла.

Коля вскочил.

— Что же это, а? — спросил беспомощно.

— По-моему, как раз всё в порядке. Слышал, что сказала: «В семейной жизни оба право голоса имеют!» Беги, Коля, за ней!

Она отправилась к Жоре.

Он сидел в своём кабинете и записывал в тетрадь, что делал сегодня. Когда она вошла, вскочил как школьник и, не дожидаясь её слов, заговорил быстро и растерянно:

— Что делать, мать? Грешник я. Подлец я. Не смог совладать с собой. Ну, ходит она за мной и ходит, как на Бога смотрит, каждое слово ловит, я и потерял контроль. Вообще-то я совсем не бабник, а тут… ночи не сплю, не могу есть. И тебе как в глаза смотреть?! Ты же для меня, ты же передо мной… открыла путь!

— Почему столько лет скрывал, что у тебя есть жена и дети, что ходишь к ним?

— А тебе мало причин для волнения? Ещё я добавлю!

— Ведь тебя могли бы убить!

— Раньше да. А теперь Влад показал путь по подземелью, я прямо к своему дому выхожу.

— Почему жену с детьми сюда не привёл?

— Не знаю, — вздохнул он. — Почему-то не привёл. Жена работает в больнице, всё у неё есть, дети сыты, учатся в хорошей школе там! — Он показал вверх. — Как же сорву их?

— Подожди! — Она чуть не затрясла Жору за плечи. — Твоя жена наверху? А что она за человек?

— Покорная, исполнительная. Трус высшей марки.

— А как она относится к Будимирову?

— Как к Богу. Квартиру ей дал, кормит, поит, детей учит, что ещё ей нужно? Служит ему.

— А ты как относишься к нему?

— К кому? К Будимирову, что ли? Ненавижу. Он отправил на расстрел моих больных, которых я много недель вытягивал из смерти. Во мне, мать, не сомневайся. Я с тобой. Да я ничего не пожалею, чтобы уничтожить его. Сейчас мне со своей совестью справиться. Ничего подобного не испытывал, когда Леру узнал. Люблю её, мочи нет. Только что могу предложить? Детей с шеи не сбросишь и на девчонку не повесишь. А сбросишь, как станешь жить.

— Но и тут ребёнок!

Жора замахал руками.

— Что делать, мать? Я готов усыновить его, заботиться о них. Сам не пойму, что со мной случилось: не я был, совсем голову потерял! Честно хотел помочь ей стать врачом… изо всех сил старался всё объяснить: как человек устроен, как определять болезни, как лечить…

— Успокойся, Жора. Может быть, Коля и Лера поженятся! Тогда всё устроится…

— Устроится?! Да что этот мальчишка может понять в ней? Она ведь кроткая! Она ведь безответная! Вся внутри. К ней нужен особый подход. А у него всё чёрное и белое. Я готов понести любое наказание, только не лишай меня Леры и ребёнка. А как только Будимирова скинем, тут же разойдусь и на Лере женюсь.

— А если она не захочет? А что с твоими детьми станет?

— Вот в том-то и дело, мать, — сокрушённо сказал Жора.

Не успела дойти до своей комнаты, как её окружили подростки.

— Мать, у нас идея! — возбуждённо говорит Гуля. — Ты говорила о психологии! Давай ударим по психологии Будимирова. Ганька с ребятами украшал шарами сцену, помнишь? Почему бы не принести на площадь сто — двести шаров с солнцем на боку? Представляешь: все вместе они взлетят в небо, как только появятся на площади Будимиров и его бойцы?! Вот зрелище?! Ганя придумал.

— А у Гули ещё лучше идея! — говорит. Ганя. — Они с Розой растят цветы и деревья, правильно? Представляешь себе: если высадить на площадь деревца?! Вот уж это психология! Несколько человек отвлекает ночных бойцов от площади, пока мы в плитах бурим дыры для деревьев!

Она засмеялась.

— Обе идеи хороши, ребята! Осуществляйте!

И долго ещё, когда они ушли, она улыбалась. Надо же, шары, деревья! И представляла себе лицо Будимирова.

Глава третья

На полу люди. Апостол на стуле с девочкой на коленях.

— У нас большое событие, — говорит он. — Роберто и Маржа, наконец, нашли нужную формулу, достали все компоненты, провели опыты на мышах и начинают на собаках.

— На сыне опыты! — Через ноги идёт к Апостолу Саломея.

Значит, Апостол уже знает её? И Гюст здесь.

— Подожди, пожалуйста. — Сочувственно смотрит Апостол на Саломею. — Вопроса два. Имеем ли мы право возвращать людям сознание, пока правит Будимиров? Как отреагирует организм на вторжение противоядия?

— Папа, успокойся, не надо так волноваться…

— На опыты возьми сына! — требует Саломея.

— А если он погибнет? — сердится старик с ёжиком волос.

Апостол видит Джулиана, что-то говорит девочке. Та пробирается к нему.

— Ты, наконец, пришёл. Здравствуй! Папа и мама любят тебя. А значит, и я люблю. Меня зовут Алина.

«Я твою маму не знаю», — хочет сказать, но девочка уже снова на коленях у Апостола.

Тихо звучит музыка.

— Моцарт, — шепчет Марика. — Садись на пол.

Мама говорила Маге: ей не хватает Моцарта.

В селе — балалайка да гармошка, на них, похоже, Моцарта не сыграешь.

— У тебя, Карел, нет детей, ты не понимаешь…

— Ещё как понимаю! Ну-ка, Роберто, отвечай на оба вопроса Апостола?

У Роберто седы виски, глаза — воспалённые, с красными прожилками, во все стороны торчат иссиня-чёрные волосы. По воротнику куртки перхоть.

— Одно дело мыши, другое — человек. Посмотрим, как отреагируют собаки. Спасибо, Апостол, за Марику!

— Я не могу ждать! Возьмите моего сына, молю!

— И моего брата! — воскликнул Джулиан. До него вдруг дошло: можно вернуть прежнего Любима. И тогда они вместе… мама говорила…

— Можно мне сказать?

У начальника цеха неожиданно тихий голос.

— Давай, Поль, чеши! — весело разрешил Карел.

— Прежде опыты с собаками! Если пройдут удачно, считаю: возвращать сознание нужно всем. При чём тут Будимиров?

— Мы не знаем, как препарат действует на мозг, какие следы оставляет? — грустно говорит Апостол. — И есть шанс, что кто-то захочет остаться рабом…

— Или погибнет сразу! — перебивает Апостола толстая тётка. — Вместо жратвы отрава. Научится ли не дышать? И как можно не быть рабом, живя здесь?

— Ты же, Тиля, не раб! — воскликнул Карел. — Пусть плохо ешь, но разве не находишь радости в том, что печатаешь нам материалы, готовишь документы? Разве хочешь быть роботом? Ты же борешься!

— Я устала. Я болею от такой жизни. На детей не могу смотреть. — Бахромой чёрной шали женщина вытерла слезы.

— Потерпи, Тиля. Дело не только в препарате, большинство вовсе и не принимает его, — говорит едва слышно Поль. И неожиданно резко: — Моё мнение: пора поспешить. Да, делаем много… но сколько гибнет людей! Развязал же Будимиров войну с Киринией, чтобы отвлечь нас от наших вопросов! А мы — бараны. Оторванные конечности, смерть, кровь затмили разум. Вместо того, чтобы восстать против него, к нему же, великому полководцу, и кинулись: «Спаси!» А он и рад стараться. С громким криком «Смерть врагу!» сам повёл баранов в атаку, все мы видели его на передовой! С его именем погибали.

— Ловко! — невольно восклицает Джулиан.

— А сейчас сколько губит?! Главное — людей спасти!

— Пока будем чухаться, многие пропадут в психушках, лагерях и тюрьмах, — подхватывает Карел.

— Или подохнут с тоски по солнцу, — встрял Джулиан.

— Именно так. — Поль кивнул Джулиану. — Я умею работать с роботами, берусь заставить их выполнять мои команды. Им неведом страх, своим упорным наступлением они вызывают в противнике панику. Вот почему Властитель и пустил препарат на поток: использует роботов в военном деле и тех сферах производства, где нужно чёткое выполнение операции. Я составил программу, могу вложить…

Что тут началось! Джулиан не успевал голову поворачивать: разрешить Полю подготовить роботов, поскорее вызволить из психушек и тюрем всех, пока не потеряли человеческий облик, вывести наших из-под препарата, в учреждениях посадить своих; обеспечить изгоев и себя оружием. Как можно скорее скинуть Властителя!

— Не так просто подготовить роботов. За год, думаю, справимся, — трезвый голос Апостола. — И о каком оружии идёт речь? Мы не можем пользоваться оружием.

— А они могут нас убивать? — вскочил Гюст. — Год?! Столько людей погибнет! У меня есть отряд: пять в цехе, девять изгоев. Не дышим по пять минут, спускаемся по водосточным трубам, ходим по краю крыши. — Говорит Гюст без точек и запятых. — Разрешите разделаться с Властителем. Он убил отца и старшего брата, мы без них остались мал мала меньше!

— Сила на силу. Борьба до смерти!

— С тобой вместе, Гюст, вас пятнадцать, и нас, по моим наблюдениям, может, сотни три. Их же вместе с армией и послушными роботами — миллионы! Что ты выставишь против их силы? Или решил погибнуть вместе со своим отрядом?

И вдруг звонкий голос Алины:

— Нас не сотни три! Нас гораздо больше!

Удивлённо смотрит Джулиан на Алину, но она больше ничего не добавляет.

— Сегодня тётка Кропус пришпилила меня к полу взглядом, ни шагу не мог ступить, простоял столбом не знаю сколько! — снова Гюст — Её надо срочно убить, иначе она убьёт всех нас! Мы же не сопротивляемся. Бараны и есть.

— Гюст прав: убить Кропус! — кричит Саломея.

— И я считаю: срочно убрать! — Джулиан рассказал о своём с ней разговоре.

— Кропус — баба опасная, согласен, но у неё на каждого досье, — говорит Поль. — Исчезнет она, и тут же папка попадёт к Властителю. Погибнем по-глупому. Думаю, не спешит она выдать нас потому, что хочет собрать побольше материала. А мы, в свою очередь, должны усыпить её бдительность, внушить ей, что служим Властителю, и найти того, кто хранит её канцелярию. Ты, Гюст, поспокойнее, побереги себя, найди с ней общий язык, «послужи» ей.

— Я?! Служить ей?! — Гюст засмеялся.

— Ты что, не понимаешь, Поль? Это она… донесла Брэку на моего сына, фактически убила! Гюст прав, её надо убрать как можно скорее! Сам сказал: бараны. Терпим, боимся руки испачкать. Я не боюсь! Не хотите крови, превращайте её в робота! Сегодня! Не послушаете меня, пожалеете!

— Смерть Эвелине Кропус!

— В робота её!

Что с ним происходит? Руки ощущают холодок оружия. А от Марики — будоражащее тепло. И вдруг всех видит в своём храме, с золотыми нимбами. И шуршит, шепчет, звучит: «Сынок!»

— Я вижу, льётся кровь. Нельзя через смерть хоть одного человека строить пусть и самую справедливую жизнь! — Печаль в глазах Марики и Роберто.

— Спасибо, Марика, — голос Апостола.

«Безвинные погибли». «Из-за тебя!» Он вскакивает — бежать от стыда! Садится. Он может помочь!

— Ты говорила, Марика, всё зависит от человека. Учи, что делать? — хотел сказать он, сказал Апостол.

Эти слова — спичка в хворост.

Джулиан видит ту улыбку, из его двенадцати лет, робкую, и широко раскрытые светлые глаза. Мерещится: он похож на Апостола? Не вяжется. Убийца не может смотреть так, как смотрел на Магу в тот день Будимиров, и улыбаться, как великий праведник Апостол.

Мечется по комнате, от окна к двери, от двери к окну.

Тот, кто любил Магу, не может быть убийцей. Это был не Будимиров. Будимиров солнце украл, монстров наплодил. Из-за него у всех нет жизни.

Мага наверняка не жива. Любим погиб. Мама с Гишей мучаются. Прошлого нет — пепелище. И будущего нет, потому что бороться с Властителем не получается: его не увидишь, не поймаешь. Как можно победить его?

Оружием? У него — все виды оружия и бойцы.

Хитростью? Хитрость Властителя за годы его правления реализована в наглядное пособие: покорное стадо трудолюбцев, монументальность городов, незыблемое политическое устройство. Ни щели в великом «строении»!

И вдруг Джулиан останавливается посреди комнаты. Мама сказала: «Вы призваны победить Властителя, чтобы мы все могли начать жить». «Вы» — они с Любимом. Не вяжется. Любим выбыл из игры. Но мама, молчаливая, сдержанная, так уверенно сказала! Она верит в свои слова. Он не может обмануть её надежд: сам убьёт Будимирова! И выполнит своё предназначение! Для этого пришёл в город.

Гюст прав: начать надо не с Будимирова, с Кропус.

«Мага, помоги! — просит. — Что бы ты сейчас посоветовала?» И словно слышит её голос: «Ты победишь, мой мальчик! Но прежде изучи обстановку!»

Да, он затаится. Станет следить за Кропус, узнает, у кого хранится досье, где можно подловить её одну. Явится ночью к ней домой. Всё просто…

Он отвечает за всех, с кем свела его судьба. И словно все они сгрудились вокруг… Неожиданно впадает в то состояние невесомости, что мотало его в воздухе, когда он видел свои стихи и слушал Магу. Высвечиваются лица людей, их голоса подключают его к электричеству, разрушают в нём труса. Спадают с него клочья разодранной старой шкуры. Новая кожа чутко откликается на любое прикосновение. Она и внутри и снаружи. И каждое слово: или ожог, или онемение. Это Марика вернула ему Магу. Благодаря магической силе тётки, прорвавшей Будимировский полог, снова он оказывается в люльке из солнечных лучей. Ясно видит струящуюся сверху вниз речку, с мысом пляжа, их с Магой рядом, и Степь, и Марику. Слияние звуков, оттенков, запахов, лики в храме делают его всесильным: он убьёт Будимирова и спасёт всех! Тут же ощущает себя нелепым псом, который лает на убийцу, но поджимает хвост и отступает тощим задом.

Сказать Марике, что он живёт только когда она рядом.

Бежать к Степаниде просить прощение: Любима не спас, Будимирова не уничтожил, её предал.

В цехе он наблюдает за Кропус. Поймать её ошибку, потащить волоком к аппарату, превратить в робота. После работы сторожит её, но каждый раз она исчезает непонятно как: только что шла со всеми к лифту, и нет её.

Как-то вытянул Поля на террасу. Спросил:

— Есть ещё выход из здания?

— Наверное, есть другой лифт, — вздохнул Поль. — Похоже, она уже проникла на верхний этаж!

— А у кого может быть документация?

— Так и не смог узнать! Думаю: в цехе она больше работать не будет.

— Поль, помоги, хочу её убить!

— И стать роботом? Мне Апостол поручил с тебя глаз не * спускать. Что-нибудь значит для тебя его слово? Пример Любима ничему не научил тебя?

— Мой долг, моё назначение — убрать Будимирова! Он из моего села. И только я…

— Твой долг — выполнять указания Апостола. — И Поль ушел с террасы.

Мама сказала. Она знает. Поль не понимает.

Возбуждение не отпускает и ночью. Во сне пытается заманить Кропус в капкан, ищет человека, у которого досье на всех.

«Мы не можем победить. По сравнению с бойцами Возмездия мы хлюпики, не способны выиграть хоть один бой».

«Нам не нужен культ физической силы, важны другие ценности!»

«Лечь под лавку и ждать, когда прибьют?»

«Решите биться с оружием, без меня! Мы не имеем права судить, кому жить, кому нет. Для меня лучше быть жертвой, чем убийцей, так считал Христос».

«Взорвать верхний этаж с Будимировым!»

Голоса оглушают, лица подплывают, отшатываются. Воздух от дыханий густой и влажный.

«Нам, и правда, не нужна власть».

«Может, сам Бог испытывает нас: пойдём против Его заповедей или нет. «Не убий», Гюст, «не убий»!

И голос Марики заглушает другие: «Ждать, пока Будимиров помрёт своей смертью, утопия! Физически он здоровее нас. Убрать его, не убив, невозможно. Убить нельзя! И противоядия на всех нет. — Было очень тихо, когда она замолчала. Куда клонит? — Они отнюдь не дураки, — заговорила о другом. — И не слепые, не могут не заметить нашей суеты. Любое непродуманное действие для нас смертельно».

«К чему ты всё это говоришь?» — сердится Карел.

Марика не отвечает. Решай задачку сам! Но все оговоренные пути спасения не годны.

«Взорвать верхний этаж нельзя, — говорит Апостол. — Фактически это космический корабль, в момент взрыва оторвётся и улетит вместе с гениальными учёными. Марика права: нужен нестандартный ход. Готовь роботов, Поль!»

«Может, они и не смертны вовсе? Может, учёные и до эликсира бессмертия додумались? — слышит свой голос Джулиан. — Зачем роботы, если к нам сюда никто драться не спустится?»

«Найдётся управа и на Будимирова, сынок! Человек же он, не Бог!»

Голоса повторяются днём и ночью.

За последние месяцы он пережил и узнал больше, чем за всю прошлую жизнь. То тёмное, тайное, что тщательно скрывал от всех, вроде зависти к Любиму, желания славы и бессмертия, неожиданно забродило в нём надеждой. Вечная жизнь — солнце с его живительными лучами, торжество зелёного и оранжевого цвета, звон тишины и праздничный день лета! Да за это можно и пожертвовать кое-чем! Снова людьми, что погибнут из-за него?! Попробовал поднять себя наверх, в свою солнечную люльку, врачующую его, услышать Магу, увидеть Марику, не смог. Ощущал лишь свою плоть: он хочет в туалет, у него тяжёлый скелет с кривыми костями, совсем такой же, какой висел в их биологическом кабинете. Он скользкий червяк, ползущий по мокрой земле. Сам себе отвратителен. Попытался найти оправдания своим некрасивым мыслям. Идея вечной жизни сама по себе чиста, он никому не собирается причинять зло, да и пострадал уже за народ — не побоялся, сказал правду! Не пострадал. Не за народ. Себя ублажал. Он боится смерти и любой ценой хочет продлить жизнь. Но жизнь вечная… это много больше, чем продлить.

Ерунда. Всего важнее для него — Апостол. Апостол любит его: каждое слово, каждый взгляд — ему. И он любит Апостола той же любовью, что Магу.

Противоречия нет. И Апостол, и вечная жизнь легко соединяются. Он и Апостолу хочет вечной жизни, и Марике, и Коре. Помыслить нельзя остаться без них, одному!

Смутны ощущения, смутны мысли. Есть ли выход?

В один из вечеров Марика пробирается к выходу. Он спешит за ней и у двери из квартиры заступает дорогу.

— Почему уходишь? — спрашивает и тут же, не дожидаясь ответа, задаёт следующий вопрос: — Что мне делать, Маржа? — Пытается отобрать слова, какие хочет сказать ей. И понимает: она видит всё, что происходит с ним, ей не нужны слова. — Ты избегаешь меня! — говорит с обидой.

Она смотрит сквозь него.

— Да, я избегаю тебя.

— Почему?

— Этого не могу сказать тебе.

— Ты никогда не полюбишь меня?

— Я люблю другого.

— Кого?

— Зачем тебе знать? Я никогда не буду с ним, он любит не меня, женщину особенную, много лучше меня.

— Так зачем ты любишь его?

— А зачем ты любишь меня, когда у тебя есть прекрасная девушка, фактически жена. Она любит тебя и ждёт!

— Как же мне жить?

— Не могу помочь тебе. Могу видеть, но ничего не могу изменить.

— Тебе не нравится то, что ты видишь? — Она смотрит сквозь него. — Пожалуйста, скажи, — просит он.

— Слова ничего не изменят. Постарайся не думать обо мне и строй свою жизнь.

— Ты не дашь совета? Я хочу убить Будимирова.

— Зачем? Его нужно нейтрализовать, как хочет сделать это Апостол, вот и всё. — И она вышла из квартиры, мягко прикрыв за собой дверь.

Рванул дверь на себя, но тут же мягко, как только что она, прикрыл. Что хочет услышать? Ей не нравится его трусость. Ей не нравится его жажда вечной жизни. Ей не нравится его эгоизм. За неё сам скажет себе всё это.

Горячим лбом прижался к двери.

Глава четвёртая

Прошло много лет после исчезновения Магдалины. Будимиров стал самым сильным правителем, а его государство самым могущественным в мире.

Да, у него есть то, чего нет ни у кого на свете: безраздельная власть над каждой особью его страны, над городами и селами. Он исключил соблазны и раздражители. На предприятиях и в сельских кооперативах ввёл строгую дисциплину: ни одного незапланированного действия или слова. И трудолюбцы оценили его заботу — приняли порядок за основу жизни и восторженно восхваляют его! Он для них — единственный источник благополучия. Увидела бы Магдалина! Так не сыграешь. С какой искренностью поют — ему! Он — вседержитель. Хозяин над людьми. Почему же сейчас, когда вроде всё тихо, он снова рухнул в чёрную дыру?! Что случилось с ним?

Так же покорны трудолюбцы. Так же преданны и внимательны помощники! Так же сладки женщины. Что ему помстилось? Никто ничего не взрывает.

А он… кожей ощущает: против него есть заговор.

Но разве можно доверять ощущениям? Есть только то, что можно увидеть глазами, услышать ушами, потрогать.

Ну, пропали мертвецы и раненые с площади. Сколько раз бывало подобное! Разве противоестественно желание трудолюбцев похоронить родных?! Почему бы и не похоронить? Гигиенично. Не могли не похоронить, как он не мог не наказать зарвавшихся, понятное дело. Ну, взлетели над площадью сотни шаров с нарисованным на них солнцем. Разве это — заговор? Любить солнце ещё не значит бороться с системой. Расстрелять шары — дело нескольких минут. Почему же так неспокойно? Чувствует, что-то происходит.

Он любит яхты.

Только посреди большой воды, окружённый белыми парусами, отдыхает от своих неясных ощущений.

Сегодня отослал охранников. Хочет быть один. Лёгкий ветер надувает паруса.

В его степи ветер — горячий. Мчишься навстречу, и он стегает лицо. Ветер полоскал волосы Магдалины.

Почему вдруг? Но именно вдруг ощутил: его, Адриана Будимирова, больше нет. Есть его государство, его дело, его двойники, похожие на него выражением лиц, походкой, манерой говорить, даже цветом глаз.

Плывёт яхта. Ветер надувает паруса. Останься навсегда он на этой яхте или упади сейчас в воду, и любой из двойников займёт его кресло, народ подмены не заметит.

Может, это двойники готовят заговор?

Ерунда.

Это уже было. Полтора года назад. Хотели убить его. Сам пытал зачинщиков, сам уничтожил. И каждому двойнику вручил кассету с подробной демонстрацией пыток и убийства. Вряд ли попробуют ещё раз. Да и жизнь он создал им отменную: имеют всё, что только пожелают.

А теперь двойники — не живые: ловят каждое его слово, повторяют его. Куклы, которых он понаделал, чтобы отвлечь бунтарей от себя. И только он жив. Не исчез, не растворился в двойниках. Докажет всем: он есть, и он уникален! Сам лично раскроет пока лишь едва ощутимый, но, он чувствует, самый изощрённый и самый умный за всё его правление заговор. Найдёт главаря. Кто окажется умнее?

Почему же вдруг почернела вода? Почернело солнце, словно из своих владений он попал в город, под чёрный полог.

Почему снова от злости мутится сознание?

Эта «чёрная дыра» резко отличается от прежних. Так же наполнен тяжестью, так же должен разрядиться — уничтожить виновника. Но кого?

Не в том он возрасте, чтобы убить Дрёма вместо Григория.

Не врач таблетками и уколами освободит его от тяжести и ощущения опасности. Или сам найдёт врага, или рухнет под собственной тяжестью. А пока до времени затаится. Ослабит вожжи: приостановит борьбу с инакомыслящими, попридержит своих старателей. Хитрость на хитрость. На фоне внезапной тишины заговорщики обязательно проявят себя и попадут в ловушки, которые расставит он! На них обрушит свою тяжесть.

А насчёт двойников… во время войны они решили победу! Может, и в новом его плане ещё сыграют свою роль!

Номер 101 обзавёлся поэтом. Почему он так вцепился в дерзкого мальчишку?

Далеко простирается вода.

Один раз летал на море. Беспредельность неба и воды созвучна с восприятием себя. Вечность. Покой.

Он изучает психологию, психиатрию, без этого нельзя работать с людьми. И стал легко ориентироваться в своём прошлом и в тайнах человеческой психики.

Истоки — в детстве. Отчим запирал в чулане с крысами. Замкнутое пространство, западня, капкан, тенёта.

Вырваться!

И он приказал создать море. Обязательно раз в день даже в дождь оказывается один в беспредельности: куда ни глянешь, вода и небо. Птицы летают над ним, плывут облака, и проявляются ситуации, в которых он хочет разобраться.

Номер 101 — идеальный исполнитель. Охватывает все области страны, чёток и изобретателен: его памятки, его брошюры срабатывают безукоризненно. Зачем такому серьёзному человеку глупый выскочка?

Стоп.

Этот выскочка — рифмоплёт. Номер 101 решил выпускать брошюры и памятки в стихах, он так и доложил.

Мудрое решение. Легче запоминать.

Почему так кричит птица? Распахнула крылья, висит над ним и кричит. Что-то хочет растолковать ему?!

И вдруг он засмеялся.

Номер 101 обойдётся без рифмованных брошюр. Препаратом и так можно накормить кого хочешь. Он сам использует талант мальчишки! Он проведёт эксперимент.

Повернул яхту к берегу.

В лицо плеснул ветер, затормозил движение.

Степной жжёт, этот охлаждает. Но и гот, и другой наполняют лёгкие жизнью. Рядом нёсся Григорий. Рядом несся Дрём.

— Гиша, я здесь!

Крик из юности.

Остановись, мгновение. Дай разглядеть её.

Светлые волосы летят к нему. Далеко впереди.

Вырывается вперёд Григорий. И мчится впереди Дрём.

— Гиша, я здесь!

Судорожно Будимиров крутит головой, так реален, так нежен голос.

«Я здесь!»

Была бы жива, давно оказалась бы «здесь»!

Дотронулся до губ. Когда-то она поцеловала его в губы!

Крутится солнце вокруг него. Куда ни посмотришь, вода и небо. Чуть не волоком тащит себя к поручням, виснет на них.

Погибла. Умерла. Оставила без себя. Сколько длится это мгновение: с ней и отторжение от неё?

Но вот берег.

Как же это он позабыл о Григории? Сидит себе в своём селе. Жалоб на него не поступает: исправно отдаёт урожаи и мясо. Правда, почему-то нет у него диверсантов, шпионов и бунтовщиков. Никаких ЧП нет. И ни на кого он не жалуется.

Григорий нужен здесь, рядом.

Глаза похожи.

С ним можно в дурака играть, как в детстве. А может, именно Григорий поможет раскрыть заговор? И вдруг чувствует: а ведь какая-то связь между Григорием и заговором существует!

Откуда взялось это странное, неожиданное ощущение, непонятно.

Плевать на заговоры. Григорий — единственный друг во всю жизнь. Григорий — брат Магдалины. Скорее сюда его, чтобы он крикнул: «Я здесь!»

Глава пятая

Перед Марикой совершить что-то такое… чтобы она заметила его! Он убьёт Будимирова вопреки их пафосу: убийцу убить можно. Одна смерть. И для всей страны наступит пробуждение.

Сначала Эвелину.

— Гюст, где найти её? — не выдержал он одиноких поисков.

— Вознеслась! Упустили мы её, олухи!

— Что же делать?

— Ищу пути наверх…

— Как?

Гюст засмеялся.

— Пока секрет.

— Давай вместе.

— Не-е, — потянул. — Ты у нас на особом положении. Апостол мне голову оторвёт за тебя! Ты уж сам скачи!

Почудилась ему насмешка, или даже Гюст видит его раздвоение?

Не быть.

Любим перестал быть. «И это в любую минуту может случиться со мной!» — Опять не спит Джулиан.

— Часто страх неуправляем, с ним порой трудно справиться, — на другой день говорит ему Апостол. — Страх не помощник, подгоняет к неверным решениям. — Он пытается вывернуться из-под взгляда Апостола, не может: между ним и Апостолом существует очень тесная, не понятная ему связь. — Тот, кто боится, должен бежать прочь, и мы поможем.

— Сегодня мы откупили у базы и ликвидировали четыреста с лишним флаконов препарата.

— Удалось передать в тюрьму план бегства.

Любим несерьёзно относился к своим изобретениям, а ведь наверняка как изобретатель мог бы легко попасть на верхний этаж. А значит, и его поднял бы! Теперь же сам должен подумать о своём бессмертии.

Говорят о будничных делах, на него не смотрят и его мыслей, следовательно, не читают. А он слышит, словно ему кричат: «Прикрой срам!»

Любим с «поля боя» нёс его, истекающего кровью, плакал от страха за него, и столько было в тот миг в брате такого, чего нет и никогда не было в нём. И в Коре, и в Марике, и в Апостоле есть то, чего так много было в его брате! Это «что-то» не позволило бы им погубить такое количество людей, какое из-за тщеславия погубил он!

Почему все уставились на него? Да ведь Конкордия просит его почитать стихи! А ему кажется, узнали его мысли и кричат: «Прикрой срам!» В нём — слякотно, как на разбитой осенней дороге, он тонет в грязной жиже. Лепечет:

— Простите, не могу сейчас!

До этой тесной комнаты, до тонкого голоска Алины «Папа, не надо волноваться», он не знал, что такое бывает: много людей наполнены тем же бесценным веществом, что и его брат, которое нигде не купишь и которого, как ни желай он обрести, в нём нет.

— Не могу, не обижайтесь, — бормочет он в отчаянии.

Апостол говорил: «Бог поможет». Мама молилась Богу. Где живёт Бог? На небе? Или в их заброшенном храме — под куполом? Или Он — тот, на кресте? Если Бог есть, как Он допустил гибель отца, такого доброго и так верившего в Него, и гибель миллионов невинных, и брата, который наверняка тоже верил в Него? Марика говорила о какой-то громадной силе, предопределяющей судьбы… Это Бог? Но тут же сказала: всё зависит от самого человека. Не вяжется. А если Бог над ними проводит эксперимент, что могут они?

— Не могу больше! — Саломея Макина, перешагивая через ноги, идёт к Апостолу. — Болтаете, болтаете! Не поможете вернуть сына, начну действовать сама. Боюсь навредить вам ненароком, но без сына мне больше жить нельзя.

— Есть же противоядие! Чего ждать? Спасите её сына и моего Любима! — подхватывает Джулиан.

— Папа, что же ты молчишь? Смотри, Джулиан, Саломея и Марика мучаются, ты же их так любишь!

— Понимаю, мы продвигаемся медленно, — говорит виновато Апостол, — но разве можно сравнить их лаборатории с совершенной аппаратурой, их силы и наши?! Мы должны проверить на собаках! И нам не хватает очень дорогих…

— Для собак хватает! — прерывает его Саломея.

— Послушайте! — Марика встаёт над всеми ними, лёгкая, и чуть покачивается. И только сейчас Джулиан замечает, как она смотрит на Апостола: беспомощно и властно. — За эти годы я изучила индийскую и китайскую медицину. Нашла жидкость. Умоешься ею, кожа стянется, и застынет на лице бесстрастное выражение. Хоть смейся, смеха не видно. Могу предложить всем. Ещё могу предложить дыхательные фильтры. Пока немного, но их нетрудно сделать!

Почему она перевела разговор? Он не хочет, чтобы она так смотрела на Апостола!

— Зачем ты здесь с твоими знаниями, твоим умом? Здесь опасно, — отвлекает её на себя.

И она смотрит на него, отвечает ему:

— Причин много. Одна из них — личная. А потом… нигде и никому я не нужна со своими знаниями. Здесь, я думаю, нужна. Так, да? — снова взглядывает она на Апостола.

— Помогите, Марика, если сможете, — мягко говорит Апостол. — Вы очень нужны нам. За фильтры и жидкость для лица большое спасибо, попробуем обеспечить ими всех наших.

— Что «фильтры»?! — прерывает его Джулиан. — Она знает, что делать. Пусть скажет, как создать себе защиту?

— Всё, что происходит сейчас, уже было. Можно, конечно, не изучать прошлое и посвятить жизнь открытию колеса. Только зачем, когда оно изобретено тысячелетия назад? Помогло бы знание психологии Властителя… собственной психологии…

— Это же проще пареной репы! Чего себя изучать? — перебивает Марику Гюст. Она не слышит:

— Бог-то как раз покорных не любит, помогает, когда избираешь правильный путь. Корень в нравственности, Апостол говорил! Она всё и определяет. На рожон лезть нельзя.

Рваные фразы. Трудно поймать связь.

— А если пуля — в спину? — спрашивает Карел.

— Когда включены разум и знание, за спиной — свои.

— А на улице схватят?

— Не пойдёшь на улицу в тот миг, когда могут схватить.

— Бывает, обстоятельства заставляют…

С жалостью смотрит Марика на Поля.

— Да прекратите вы этот дурацкий трёп! — возмущённо кричит Карел. — Раз ты такая умная, скажи, что делать сейчас.

— Каждый делает своё дело. Из воль, действий всех складывается история.

— Говори, какой выход? — кричит Гюст.

— Разом остановить все производства, учреждения, транспорт, школы. Выманить Будимирова…

— И нас уничтожат!

— Это невозможно, Марика, — говорит Апостол. — Гюст прав, войска заставят людей выйти на работу.

— Как можно больше внедрить своих в войска, на заводы и верхний этаж! — не слышит Марика. — Только работа с каждым в отдельности изменит обстоятельства.

Гюст присвистнул:

— Безнадёга! Где это столько людей и знаний возьмёшь?

— Когда жизнь города остановится, Будимирова легко заманим в ловушку. Надо изъять его из употребления, и ничего больше делать не придётся: его империя рухнет. Роботы и холуи без приказа не работают.

Детская игра, а не политика. Но робкая работа мозга началась. И только, когда она произвела своё таинственное действие в каждом, неуверенно, осторожно, словно ходить после болезни учились, стали обсуждать, как осуществить то, что предложила Марика. В конце вечера она неожиданно сказала:

— Роберто, больше тянуть нельзя, вместо собак возьмём на опыты Любима, сына Саломеи, Наума Гудкова и… — она на мгновение замерла, выдохнула: — мою маму. Отвечаю головой, операция со всеми пройдёт удачно. И мы должны поспешить.

Глава шестая

Этого ещё ему не хватало!

Та, которую нашёл для него Клепик, явилась на приём, терпеливо просидев положенные два часа, и вошла — с прижатыми к груди руками.

Он любил встречи с народом. Любил поговорить по душам с директорами заводов и фабрик, школ и профсоюзов, со всеми теми, кто осуществляет его политику, кто душой и телом предан ему! Что стоит удовлетворить их просьбы: о жилье, повышении по службе, внеочередном отпуске, премии?! Его дети, его подопечные.

Иногда вместо себя оставлял верных соратников и им наказывал: по возможности удовлетворять! Люди должны знать: они найдут защиту и опору в своём вожде-отце.

Стояла у двери — смиренная, опустив глаза.

Первое, о чём подумал: натворила что-то и боится его гнева.

Но что могла успеть натворить, если всего три часа назад на совещании гордо отчитывалась в своих победах: столько-то злоумышленников обнаружено, то-то предпринято, такие-то планы на будущее… Нельзя ею не восхищаться! Кара земная! Богиня возмездия и справедливости! Величественна и прекрасна!

Он любит слушать её и смотреть на неё. Клад, а не баба. Да за одну её готов Клепика на руках носить!

— Что случилось с тобой, Кропус? — спросил удивлённо. — В каких шалостях хочешь признаться?

— Меня зовут Эвелина, — робко сказала, не поднимая глаз.

— Красивое имя, достойное тебя. Но я тебя не узнаю. Лучший мой боец и такое смирение.

— Можно, я вымою вам ноги?!

Он вскочил, шагнул к ней, ничего не понимая.

— Ты не заболела часом? — спросил заботливо.

— Ударьте меня!

Эвелина подняла голову. Такая страсть в её лице, в её позе!

— Топчите меня. Что угодно прикажите, исполню. Много лет. Всю жизнь. Я люблю вас. Ночью перед глазами — вы. Дерзко. Я понимаю. Как осмелилась?! Да за мои слова только казнить!

— Ты слишком нужна мне, чтобы тебя казнить! — усмехнулся он, прикрывая растерянность. — Ну и номер ты отколола! Чего же от меня ждёшь? Цель твоего откровения?!

— Быть с вами рядом. Всегда.

— Это как? — удивился он. — Спать, что ли, со мной хочешь? Или в служанки собралась? Или… — Он захохотал, но тут же резко обрубил смех.

Та, единственная, перед которой он был мальчиком, неожиданно здесь: между ним и Эвелиной. Та, которой он предлагал быть рядом всегда, которую готов был слушать. Единственная. Мёртвая или живая?!

— Ты что, править хочешь вместе со мной?!

Он внезапно охрип.

Та независимым движением поправляет волосы. Та улыбается. Её голос звучит. И он не слышит того, что говорит эта.

А она что-то говорит. Голосом, словами Магдалины.

Эта смиренна. Та взрывает его. И он исступлённо кричит:

— Прочь. Вон. Прочь!

Кому кричит? Магдалине? Эвелине?

Кого гонит? Магдалину? Эвелину?

А когда исчезают обе, бежит к двери и молотит кулаками по ней, глухой, непробиваемой!

Чёрная дыра. Он — чёрная дыра. В нём — тьма, без звёзд, без малейшего проблеска.

Он думал: удовольствиями затянул рваную рану и боль больше не возвратится. А сейчас кровь из раны — злая, не смывает ни беспомощности, ни памяти, ни ущербности.

Что с ним? Как вырваться из себя самого?

Он хочет покоя. А его нет. Напоён опасностью воздух. И его власти, он чувствует, нет, не только над ситуацией в городе и в Учреждении, но и над самим собой.

Изо всех сил жмёт на кнопки своей аппаратуры. Через секунду в его кабинете — все службы и все министры. Врачи и охранники.

— Приказываю, — хрипло говорит он. — Усилить бдительность. Увеличить охрану всех пищевых блоков в городе и кладбищ, каждого подозрительного — лично ко мне. Приказываю: проверить тайные службы Учреждения и жилых комплексов. Телефоны, лестничные клетки, квартиры подозрительных личностей и прочее должны прослушиваться. Приказываю Эвелину Кропус сделать первым, главным моим Советником. Ввести эту должность. Отдать ей в собственность лучшую дачу на берегу моря. Орден Героя. — Он засмеялся облегчённо: Магдалина исчезла, сгинула. Он свободен. Он — Хозяин над всеми и над собой. Он — Властитель, которому покорны все мыши его Королевства. — В стране ЧП, — говорит он обычным жёстким голосом. — Опасность над нами всеми. Я знаю. Ввожу Чрезвычайное положение. Комендантский час не с шести вечера, а с четырёх. Приказ за номером…

Глава седьмая

У него отняли брата, у Марики — мать. Ждал каждого вечера: утешить её. А она не нуждается в утешении. Видишь ли, изучила китайскую и индийскую медицину! Расспросить подробнее. Она права: и он должен начать, наконец, учиться. Не тому, чему учит будимировская школа, а тому, что знают она и Апостол. Говорить с ней, смотреть на неё.

Иногда вспоминается Степь в лодке. Степь — яркая краска его отроческой жизни, терпкий воздух.

Марика и Мага не внешне похожи: Моцартом, Шекспиром.

«Марика, посмотри на меня!», «Полюби меня», «Спаси меня от меня самого», «Марика, веди меня по жизни».

Ждал вечеров у Апостола, как в селе ждут Пасху, наесться.

Жадно заглатывал крутые яйца, творожную массу, пышный кулич. Осоловевший, умиротворённый, ложился спать. Пасха — избавление от ощущения голода.

Глотает каждое слово своих новых товарищей, слушает лекции Марики по истории, а «наесться» не может. Смотрит на Марику, и его мучат жажда и голод.

В один из вечеров Апостол говорит:

— Сегодня… четверых наших Кропус превратила в роботов! Привела меня в цех Поля и при мне всех подряд перетрясла.

Джулиан невольно оглянулся: неужели и Гюста?!

— Э, меня не возьмёшь! — поймал его взгляд Гюст. — Я слинял.

— Не ты слинял, а тебя слиняли. Апостол успел дать мне сигнал! Ребята погибли замечательные, — горько говорит Поль.

— А меня почему-то не тронули… — удивляется Тиля.

— Не послушались меня… Подождите, то ли ещё будет?! — сердится Гюст. — До каждого доберётся! Разрешите убрать!

— Ты не видел, Гюст, её телохранителей. Теперь она под охраной Самого, его советник.

— Тебе говорили, Апостол: одна жертва или сотни жизней! Тебе не жалко их? — голоса злы.

— Завтра она явится в мой цех! — сказал Карел.

— И в мой.

— Завтра мы потеряем ещё многих! Не могу всех отправить в командировку, как Гюста.

— Из-за тебя, Апостол!

— Апостол, ты виноват в гибели людей, не дал убрать Эвелину! Прикажи!

Бунт?!

— Она слишком много знает, она уничтожит всех нас!

— Да чего тебя спрашивать?! Я сам…

— Тогда… чем… мы отличаемся от них?! — тихо спрашивает Апостол. — Инерция жестокости. Он ударил меня, я ударил его… А если не ударить в ответ?! Да, четыре человека! Это очень много. Теперь смотрите, мы убиваем одну Кропус. И вы думаете, Властитель нам простит? Что он сделает? Ну?

— Объявит террор, — говорит Марика. — И не четырёх… уберёт сотни, одним махом… За такую…

— Эвелина — необыкновенно нужный Властителю человек. Понимаю, больно. — Апостол виновато вздыхает. — Нам остаётся только игра. Стать тише воды, ниже травы. Всех наших из цехов перевести на другие работы… Не получится устроить наверху, отправить в изгои!

— Что это такое? — спрашивает Джулиан у Марики.

Она пожимает плечами.

— У нас есть ночь… Эвелина не должна найти ни одного нашего, как бы ни старалась! Давайте посмотрим возможности…

— Папа, вот списки работ, куда можно определить людей.

— И мы должны выполнять каждое распоряжение Властителя и Эвелины, — говорит тихо Апостол. — Но ни одно распоряжение не должно быть выполнено. Продолжается великая игра.

Бунт погас сам собой, не успев разрастись.

Вышел вместе с Конкордией.

В лифте она нажала самую нижнюю кнопку. И за руку, как ребёнка, повела за собой. Через что-то следом за Конкордией переступает, что-то обходит.

«Где мы?» — вертится на языке, но ни о чём не спросишь: мутится в голове, тошнит, сейчас он упадёт и не встанет. И не надо будет хоронить.

В ту минуту, когда он, в самом деле, готов рухнуть, в лицо плещет холодом и раздаётся звонкий голос Конкордии:

— Осторожно, ступени.

Раскрытым ртом хватает воздух и не может надышаться. Вместе с холодным воздухом врывается тяжкий запах. И снова ко рту поднимается тошнота.

— Кладбище! — говорит Конкордия и отпускает его руку.

Перед ним, куда хватает взгляда, под сереньким светом прожекторов туши коров, свиней — уж ему-то не знать! Только никогда не видел так много сразу.

— Со всех сёл сюда, — объясняет Конкордия.

— Зачем? — Подходит ближе. В тушах — черви.

«На этот раз забрали всё… Больше не могу…»

Измождённые люди — на всём его пути из села в город!

Один год Степь возилась с телятами, играла, кормила, чистила — сколько любви и труда вкладывала! А в день забоя… что с ней стало! Она кидалась на живодёров с кулаками, плакала, закрывала собой телят!

Кому, зачем понадобилось бессмысленно губить…

— Лучшие отданы верхнему этажу.

— Не понимаю, зачем…

— На! — Конкордия протягивает порошок. — Чуть не каждый час пью! У меня ещё воображение такое… вижу их всех живыми! Дома растила овец. Очень умное животное. Мы играли…

— Зачем? — тупо повторяет Джулиан. Жадно слизывает с бумажки безвкусный порошок, терпеливо ждёт его действия.

Но вот кладбище точно туманом прикрывается, сердце перестаёт бухать и не стучит больше дятлом в голове «зачем».

— А как же собаки и кошки не растаскивают? — Видит голодных животных их села и тех сёл, через которые шёл. — Хоть они были бы сыты. От этого же зараза!

Конкордия засмеялась, отрывисто, как икая:

— О, эта служба в городе работает отменно. Лучшие машины отданы армии живодёров. Щенков, кошек, всё живое — острыми крючьями на опыты! Ни одной собаки в городе, ни одного котёнка. Даже крыс с мышами нет. Чтобы голодные их не ели. И на них хорошо изучать неизлечимые болезни.

Джулиан прижал к голове зашевелившиеся волосы.

— Сегодня ночью кладбище подожгут, отравят округу жутким запахом. — Конкордия пошла скорым шагом прочь. Он следом, боясь остаться без неё.

Запах тления быстро таял, зато усиливался запах гнили.

— Кладбище яблок! Лучшие плоды отобраны для верхнего этажа. Ещё одно техническое достижение нашего Властителя: дотронешься до яблока или туши, бьёт током, до смерти. Всё-таки отчаянные уносят! Это лучше, чем заражённое крысиное мясо, которым иногда подкармливают население. Хочешь, ещё…

— Нет, спасибо! — перебил её Джулиан.

Сон? Бред? Он тронулся? Люди гибнут от голода.

И снова тьма, сырость, как в могиле. Вокруг них — чудовища, духи. И спасение только в жёсткой руке Конкордии, властно влекущей его куда-то.

— Через пять минут начнётся комендантский час, — говорит Конкордия на прощанье. — Высунешь нос, погибнешь, как погибли жена и дети Поля. Их дом подожгли, они выскочили на улицу и не успели найти пристанища!

— А где же в это время был Поль?

— На работе. Властитель очень любит заставлять людей допоздна работать.

И снова Джулиан мечется по своей комнате. Он боится сумерек и боится ночей.

Глава восьмая

Со сном у Будимирова плохо с того дня, как пропала Магдалина. Тайна, которую скрывает от всех: он боится сумерек и боится ночей.

Не только потому, что мерещатся ему в сумерках и в темноте те, кого пытали, а потом убили по его приказанию.

Это всё Магдалина. Развела психологию: человек, личность прежде всего! Толкнула его к исследованиям. И он пришёл прямо к противоположным выводам: человек — муравей, и его легко уничтожить. Ежедневно перед ним распадаются личности, даже сильные. На одного муравья нельзя делать ставку. Дворец же, если его возводят сотни муравьев, стоит веками. И фабрика функционирует долго, только меняй время от времени оборудование и износившихся роботов!

Спор продолжается. «Твой человек спешит признаться в преступлениях, которых, может, и не совершал, — говорит он Магдалине. — И, смотри, как он слаб: за миг жизни готов дерьмо с земли языком слизывать!»

Чтобы удостовериться в своей правоте и доказать Магдалине, что человек ничтожен, приказал пыточную устроить рядом со спальней. Странные ощущения возникали, когда через окно наблюдал муки безумцев, осмелившихся восстать против него. Нет, пыточная у спальни не месть Магдалине: ты меня бросила, и я буду изводить тех, кого ты жалела! И не радость садиста — он не испытывал удовольствия от чужих мучений. Это удовлетворение профессионала. Он доказал: не на жалости и любви стоит жизнь, не на мифическом величии человека, не на эмоциях, на дисциплине и жёсткости порядка, на конкретном деле — дамбах, транспортных путях, на борьбе с врагами, мешающими правильно обустроить мир. И он призван помочь муравью осознать своё истинное место в отведённом ему времени! Он поставлен эпохой. Он — ассенизатор, и он — строитель совершенного мира. Так что мукам совести взяться неоткуда.

Почему же не спит?

Сумерки победил: задвигает шторы, зажигает все лампы и самые ответственные дела назначает на сумерки.

Но всё равно наступает ночь. И после громких совещаний особенно звенит тишина. Ярок свет в спальне, плотны шторы, а ночь сквозь них проникает и опутывает его мраком.

Его спасёт женщина! Он вызывает Гелю, и она играет ему на гитаре, поёт чуть срывающимся голосом, гладит его. Скорее уснуть, припав к её угловатому подростковому плечу…

Роскошь. Не для него. Геле — сон, ему — маета: ошейником стягивает горло, давит грудь. Будит Гелю, спрашивает: правда ли, что ночь сжимает пространство? Она удивлённо щурится на яркий свет, не понимает, о чём он, снова принимается ласкать его. Но… не помогает. Мешает. При ней стыдно бегать от стенки к стенке и побеждать ночь бодрыми песнями — теми, что поёт народ про него. Прогоняет Гелю.

Днём он тоже бывает один, но ничего подобного с ним не происходит: солнце поглощает ночные ощущения.

Ночи боится. Не победить того, что явилось впервые на яхте: ничего не видно, ничего не слышно, а разбухает не понятной ему энергией волна, которая вот-вот обрушится на него и накроет с головой.

Сколько раз на ночь назначал совещания и допросы преступников! Но до солнца не дотягивал. Казалось бы, явился сон, и лишь коснуться щекой подушки… а едва касался, чернота заливала голову.

Что это такое — сгустившееся в нём и вокруг него, ему не подвластное, им не контролируемое, ускользающее от осмысления? Что за непредсказуемый противник, невидимый, неслышный, ускользающий от него? Именно от беспомощности перед жаждой пытать, убивать, уничтожать живое!

Не пуля страшна, не яд. Будимиров чувствует, они ему не грозят! А чувствует: уснёт, рухнет в бездну и не выберется.

Ни мышь не пробежит, ни муха не пролетит без его разрешения в его королевстве. Под камнем трава и река. Трудолюбцы покорны. Нельзя же считать бунтом протесты одиночек?

Он хочет спать. Наконец засыпает — в первых лучах солнца. В их свете и тепле он как посередине своего моря на яхте. Но трёх часов сна не хватает. А порой и их не дарит ему судьба.

Вот вырывает его из сна Ярикин.

— Идёмте скорее!

Вертолёт опускает их на трибуну главной площади города.

Всюду, куда хватает глаз, — тощие живые прутья деревьев в дырах, прокрученных в непробиваемых плитах.

Вырвать с корнем, растоптать! Кинулся было с трибуны вниз, Ярикин крикнул:

— Стойте! А вдруг мины под ними?

— Мины?! — недоумённо уставился на Ярикина. — Какой дурак под деревья засунет мины?!

Сквозь черноту — бледно-зелёное, хрупкое, только народившееся. Деревья и — мины? Разве так может быть?

Не опустил тяжёлые кулаки на верного пса Ярикина и не обрушил свою тяжесть на мирных жителей, приказал вызвать сапёров. И всё время, пока те шарили своими приборами под виновниками паники, застыв стоял на трибуне, не видел ни мальчишек, безбоязненно глазеющих издалека, ни Ярикина, отдающего приказания об аресте подозреваемых… во все глаза смотрел на обсыпанные зеленью прутья. Мин под ними не оказалось.

Прутья — та сила, которая не даёт ему спать?!

Не нож, не пуля, не яд… зелёные прутья?!

Расхохотаться. Расстрелять всех подозреваемых. Залить дыры цементом. И ночи перестанут пугать. И исчезнет чёрная тяжесть вместе с сокрушённым противником.

Но расстреливать некого, город словно вымер, не мальчишек же бездумных?! Тяжесть не исчезла и ночи не перестали пугать. Его враг — зелёные прутья? Прутья — та сила, которая хочет сокрушить его?!

Помог Григорий. Приехал в день прутьев. И, когда ночью те прутья обратились лезвиями штыков, Будимиров вызвал Григория. Родная рожа засветилась диссонансом чопорной неискренности придворных. Не маска — доброта. И, словно не прошло многих лет, словно они всё ещё те пацаны, что в Григорьевом сарае с сеном режутся в «дурака», достал из кармана штанов хрустящую пачку карт. «Дурак» сыграл с ним странную шутку. Продув Григорию первую же партию, он, к собственному удивлению, не разозлился, а впал в блаженное состояние беспамятства. Грызи яблоко, азартно сдавай снова — поскорее отыграться, копи козыри к концу игры! Сон в эту ночь пришёл глубокий.

Забытьё детством.

Но лишь несколько ночей проспал, на четвёртую за спиной Григория, снова встала чернота. Родное пятно Григорьева лица не разогнало её, не защитило — жило отдельно, счастливо-независимое от ночи и страха. То ощущение, что возникло, когда он плыл на яхте, вернулось: враг притаился до времени, сумерки с ночью взял в мощные союзники. Он, Будимиров, должен найти врага и уничтожить!

— Спаси меня, — сказал неожиданно для себя.

До сих пор для всех и прежде всего для себя был непобедим и не подвержен простым земным чувствам: он — гром, кара, вершитель судеб чужих. А тут к Григорию в ноги кинулся: спаси! Впервые в жизни кому-то выказал он свой страх!!

Вместе со странной зависимостью от Григория — неловкость: как смеет тот быть свидетелем его слабости, в которой стыдно признаться даже себе? А осознав неловкость, отчеканил:

— Необходимо раскрыть оппозицию. — Вовсе не спокойствие на лице Григория. Что, разбираться не стал. Наступал: — Только ты спасёшь меня. Тебе помогут, есть преданные люди, но враг действует так, что понять его сможешь лишь ты. — Будимиров рассказал про шары, разом взлетевшие в небо, про прутья. — Удивлённый не дающимся ему выражением лица Григория, вздохнул: — Ладно, осмотрись сперва, вникни в картину, что рисую тебе. А пока исполняю три твои желания. Давай, говори!

Григорий смотрел очень серьёзно.

— Исполнишь? — спросил неожиданно жадным голосом.

Будимиров по-царски кивнул, гася этим жестом вспышку своей откровенности.

— Хочу, чтобы все в стране жили так, как живёшь ты. Были сыты.

Будимиров уставился на него.

— Так уж и все?! — спросил глупо. И тут же воскликнул: — Это решительно невозможно!

— Почему?

— Ресурсов не хватит, чтобы всех удовлетворить — накормить, отогреть. Потому-то испокон веков люди и делятся на богатых и бедных.

Будимиров не любил врать. А сейчас врал. При разумном обращении с ресурсами вполне можно удовлетворить всех. Но сытый человек забывает об идее. Зачем же сытостью отвлекать его от служения государству? Так хорошо всё придумано: излишки продуктов из употребления изымать!

— Но я могу удовлетворить тех, кого назовёшь ты! — сказал возбуждённо. — Для тебя ничего не пожалею!

— Всех в моей области! И наших с тобой односельчан здесь! — поспешил сказать Григорий.

Как легко исполнять желания единственного друга! Кнопку нажать, и вот он, Варламов. Посреди ночи. Чётко, досконально выполнит приказ: уже к утру в каждый дом области, за которую отвечал Григорий, завезут всё необходимое, раздадут людям поровну. И перестанут забирать урожай и скот.

— Будут сыты, до конца дней обеспечены всем необходимым наши с тобой односельчане. Дальше дуй: исполняю три желания! — воскликнул Будимиров, с удивлением ощутив, что чернота, заливавшая его, рассеялась. — Кстати, а кто из наших здесь, в моём городе?

— Братья Клепики! — воскликнул Григорий и принялся перечислять их достоинства: и работящи, и добры, и уважительны к людям, и хорошо воспитаны.

— Клепики? Знаю. Один из них больше года служит мне. Ценю. Чёткий работник. Другой… Постой… тот, что добыл мне Эвелину Кропус? Постой-ка… это же он — писака?! Геля читала мне. — И вдруг жёстко: — Тот, кто воду мутит? Постой…

Как же все эти дни он не вспомнил о мальчишке? Решил же провести эксперимент. Болтливый мальчишка поможет раскрыть заговор! Про Кропус забыть, добыл и добыл! Но он вслух осмеливается произносить слова, способные вызвать у трудолюбцев ненужные мысли. Или непроходимо глуп, или отчаянно дерзок. В любом случае противник. Сам он тоже был дерзким мальчишкой и в девятнадцать лет стал вождём своего народа. Мальчишки сильнее и бесстрашнее зрелых — идут ва-банк! Наверняка Клепик во главе заговора. И, кто знает, может, специально приехал с их общей родины остановить его, Будимирова?!

Не осознание, ощущение опасности, исходящее от мальчишки, смутное, неустойчивое. Но ощущение возникло. Ещё минута, и вырисуется чёткая картина. Да, он использует мальчишку.

— Тебя может спасти доброта, — говорит Григорий.

Доброта спасёт?!

— Твой Клепик агитирует против меня.

— Ну?! — живо откликнулся Григорий, хотя почему-то побледнел. — И как же он это делает?

— Читает стихи толпе, призывает восстать против меня!

— Он добрый маленький мальчик! — испуганно говорит Григорий. — Искренний, открытый.

— Добрый мальчик?! Ха-ха! Я ему устроил спектакль за его доброту! Поучил маленько. Надолго запомнит моих воинов.

Лихорадит. Ещё минута, и он схватит удачу за хвост! Хотите доброты? Нате! На сей раз никого не убьёт. На сей раз не применит насилия. Но он…

Григорий врёт, что Клепик добрый. Добрый не призывает убить! Пусть Григорий тешится своим заблуждением. А он… вывернет этого Клепика наизнанку. Через доброту. Через несдержанного Клепика раскроет врага, таинственного, непредсказуемого, этот враг спасает животных от опытов, очищает питьевую воду, в одну ночь озеленяет площадь…

— Спасибо тебе, Григорий, за идею. Спасибо, друг.

Непонимающе, испуганно смотрит Григорий на него.

— Ну, я пошёл. Жди меня! — говорит ему Будимиров.

Глава девятая

Наконец Джулиан в своей комнате.

Теперь он понял, почему здесь все немного того — тронутые! Одного кладбища достаточно, чтобы свихнуться. Не то что мысли читать и видеть прошлое как настоящее, добровольно надышишься препаратом, лишь бы ничего не понимать. Символ жизни — тошнотворный запах гниения. Ко рту снова поднялась рвота. Поспешил вынуть из баула венок, прижался к нему лицом. И тошнота пропала. Дом. Девочка Степь.

Ему не по зубам город, хитрости и дипломатии. Не по зубам Марика, она слишком много знает и слишком умна для него: изобретает лекарства, читает лекции.

С тех пор, как увели питомцев на бойню, Степь ни разу больше на ферме не была. Но жажда заботиться о животных и жалость к ним остались. То притащит домой раненого суслика или птицу с перебитым крылом и лечит их, то отобьёт у мальчишек кошку, которую мучают. А то умолит соседа не забивать телёнка. Теперь работает в поле: сеет зерно, выдирает сорняки, окучивает картошку. А хочет лечить зверей! Девочка Степь не так образованна, как Марика, но её ладошки помогали ему справиться с потерей Маги, её восхищение им делало его сильным. Ему нужна девочка Степь. Не Марика. Только Степь утешит. Только Степь поможет забыть кладбище. «Приди ко мне!» — позвал. Уткнулся лицом в венок, и степные запахи хлынули, очищая его, в лёгкие.

Наверняка Степь сразу бы нашла общий язык и с Марикой, и с Корой. И читать чужие мысли научилась бы. Для этого нужно совсем немного: другого любить больше, чем себя. Марика говорит: слышать, видеть другого… это шестое чувство. Марика говорит: у одного розовая душа, у другого чёрная, у третьего зелёная. У Степи — розовая. Сейчас он попробует: прочитает её мысли, узнает, что чувствует она? Только Степь нужна ему!

Тускла лампа, жестка и узка кровать, холод жуёт тело. Осень должна жить на улице, а она проникла в дом и промозглостью своей, тусклостью пропитала воздух и все предметы в комнате. Но Степь погнала осень. Гладит его лицо детскими ладошками. Ещё мгновение, и он узнает её мысли. Одно мгновение.

Почему же не слышит её, где его шестое чувство? Ведь сейчас он любит её больше себя.

«Больше себя, — твердит он. — Прошу, не исчезай. Я вижу тебя. Я ощущаю тебя». Ещё секунда, и он услышит её.

— Здравствуй! — Мужской голос. Джулиан вздрагивает. Откуда взялся в его комнате человек? Как вошёл? Дверь и окно заперты. — Я говорю, здравствуй!

Джулиан вскочил, от резкого движения с сухим шорохом падает на пол венок.

Костюм на вид из металла, а тело облепил, как тонкая ткань, каждая мышца видна!

— Сядь! — приказал мужчина. Сел сам.

Он улыбается! Но от его улыбки сводит скулы.

Слуга Властителя! Не похож на слугу.

Может, Властитель? Какая нелепость! Кто он такой, чтобы Сам снизошел до него?! Будимирова помнит смутно. И тогда тот мягко улыбался. Столько лет назад!

Не убил сразу, значит, пришел не убивать?!

— Смотри! — раздался щелчок, и на тусклой стене вспыхнул экран. Слепит небо, зелены деревья, ярки цветы. Над судами — балдахины-купола. Белые птицы плывут по воде. Вокруг пруда — замки. Полы в них прозрачны, видно, как текут разноцветные ручьи. Вместо стен картины: подвижные, застывшие. — Так мог бы жить ты. — Голос въедлив. — Получил бы образование, какого никто и нигде получить не может. Чтобы понять жизнь и выиграть в ней, нужно знать, например, историю, не так ли? Хочешь, покажу Спарту?

И этот об истории! Может, он тоже из стана сумасшедших? Ещё дальше Марики пошёл: та лишь сама видит, этот ещё и показывает!

На экране в пропасть бросают слабых детей, мальчиков учат фехтованию.

Не похоже, что сумасшедший. Из другого стана.

— Хочешь выучить химию? Смотри, реакции, без знания которых нельзя приготовить наш препарат.

Запомнить!

Но знаки странны, буквы непонятны, цифры мелки, их много, расползаются букашками. Постояли в ярком свете луча формулы реакций на экране, исчезли.

Теперь на экране голубой шар. Звёзды.

— Богатства нашей земли ограничены. Мы выпьем всю её воду, сожжём весь запас горючего, съедим всю еду и улетим с неё на другую планету.

Будимиров? Сам?! — с ужасом смотрит Джулиан на Визитёра, приказывает себе: — «Убей его!» А руки висят плетьми. Не сам, помощник?

— Хочешь полететь с нами?

«Хочу!» — чуть не крикнул. Не крикнул.

В его степи тоже светит солнце, блестит речка, зачем куда-то улетать? Ещё неизвестно, что на другой планете?!

Это он украл солнце. «Ты хотел убить его!» — убеждает себя.

— Сотни игр. Сотни развлечений. — Крупным планом женщина. Ещё одна. Голые и в роскошных просторных одеждах, обтянутые, как Визитёр, железной тканью и в костюмах. Волосы и глаза всех цветов и оттенков. — Наши компьютерные центры. Ну, в них ничего не поймёшь. Зал информатики. Тоже тёмный лес для тебя. А вот самолёты разных видов и форм, ракеты, крылья, воздушные корабли, использующие свет как энергию.

Экран погас. Тусклое электричество. Ещё более тусклое, чем раньше.

— Хватит с тебя, а то обалдеешь с непривычки. Можешь жить на любом интеллектуальном уровне, от плебса до энциклопедиста. — В голосе Визитёра отеческая забота. Нет, это не Властитель. Сам… к нему?! Слишком большая честь! — Здесь, внизу, всегда холодно и темно, несъедобная еда, серые люди. Там я собрал крупных учёных, — Визитёр показал наверх. — Они составляют программы усовершенствования человека и быта. Нам нужны и личные биографы: воспеть каждое мгновение нашей жертвенной жизни, деятельности на благо людей! Ты нужен нам. Нам отдашь свой талант. За это получишь славу и почёт, все доступные удовольствия, а с помощью врачей — физическое совершенство и бессмертие.

Откуда взялась музыка? Совсем не та, что звучит у Апостола. Тихо набегает вода на берег, растёт трава. Музыка расслабляет, гасит страх. Вечная жизнь сама идёт в руки. Да, да, отдать людям свой талант. Именно об этом мечтал! Быть нужным! Не хочет он всё время бояться, ходить над пропастью по тонкой нити, грозящей оборваться, хочет взять от жизни всё, что она может предоставить ему!

— И плата совсем ничтожная. — Визитёр улыбается, а взгляд ледяной. — Номер 101 доложил: он завербовал тебя для меня. А ты против меня написал стихи…

Властитель?! Собственной персоной? Но он совсем не похож на того, который улыбался когда-то Маге.

Музыка оборвалась. И сразу стены стали приближаться, усталость обрушилась на плечи.

— Ты осмелился предать и меня, и своего шефа, он верил тебе! — скалится Визитёр! — За всё надо платить! Писать подобные стихи запрещаю! На улицах все носители их будут изъяты из употребления, и с этого мгновения, — говорит он вкрадчиво, — ты служишь своей стране, а не кучке горлопанов, поёшь о том, как мы стараемся для народа: возводим дворцы, роем каналы! От своей писанины откажешься во всеуслышание, заявишь: она — клевета. Придётся пережить несколько неприятных минут. — Отеческое сочувствие разлито на лице Визитёра. — Может, кто и кинет в тебя камнем. Мы отведём от тебя тот камень, а кинувшего казним! По-моему, не такая уж большая жертва во имя будущего блаженства! Ты перестаёшь руководить оппозицией. Взамен — бессрочная жизнь и бессрочная радость.

Пауза везёт Джулиана в гибель: в комнате с каждым мгновением тусклее и холоднее, всё ближе подступают к нему стены! Почему — «руководить»?

— И, наконец, последняя часть платы, — лениво говорит Визитёр. — Там же, на центральной площади, выдашь своих соратников, тех, кто предал меня и таких верных моих слуг, как Номер 101. Конечно, нас мало волнует ваша мышиная возня. Ну, спасёте от препарата одного, двух, роботов всегда хватит. Но отдельные данные настораживают, по крайней мере пренебрегать ими не следует. Известная тебе Эвелина Кропус назвала кое-кого. Их пришлось успокоить.

Властитель или один из его министров?

— Ты пришёл недавно, а строй речи у тебя — матёрого волка! Похоже, давно и продуманно борешься против меня! Вместе с тем и подыгрываешь мне: находишь Кропус! Но я тебя вычислил, несмотря на то, что ты хитёр и умён. — Открыв рот, слушает он Визитёра: — Кропус заняла, наконец, подобающее ей место. Спасибо за неё. Побольше бы мне таких, как она! Кстати, она подозревает тебя.

И вдруг до Джулиана доходит: во-первых, это Властитель, во-вторых, Властитель принимает его за главаря!

Один, без своих стражей! Убить! Но Джулиан не может шевельнуть ни рукой, ни ногой.

— Успел заметить оперативность наших служб? Естественно, со временем сами обнаружим каждого. Пусть себе пока поскачут в цехах шалопаи-мальчишки! Но в твоих интересах ускорить процесс раскрытия заговора. Жалко тратить время и силы на чепуху, когда есть возможность использовать твоё замечательное умение! — Он усмехнулся. — Если уж возникает вопрос, кому жить — нам или оппозиционерам, ясное дело, мы сделаем всё, чтоб он решился в нашу пользу!

Визитёр говорит небрежно, словно речь идёт о ерунде, в тоне звучит всё та же отеческая забота. Тон сбивает с толку, мешает понять смысл слов: в самом деле Визитёр видит в нём главаря, или это такая игра?

— Не пожалеем средств и сил. Пусть вы бесовски хитры, но в чём-то да обнаружите себя! Молчишь. Ну что ж. Пока не пойму, кого ты за нос водишь: нас с Номером 101 или бунтарей? За каждым твоим шагом с этой минуты устанавливается слежка. Вынуждаете меня закрутить гайки: введу своих людей в цеха, увеличу время распыления препарата. — Улыбки как не бывало. — Выполнишь мои условия, дарую жизнь. И сделаю её приятной. Тебе понадобится какое-то время собрать нужные сведения, придётся ещё немного пожить здесь! Первый наш подарок тебе и твоему брату — квартиры! — Визитёр кинул ключи.

И сразу — свет. Как сидел на стуле, так и сидит, только не в тусклой, холодной каморке, а в большой, светлой, тёплой комнате. Не узкая кровать — широкая тахта. Не убогий стол — громадный, с множеством ящиков и полок. Дощечка на ножках. Прямо на глазах она стала увеличиваться, превратилась в обеденный стол с полированной поверхностью. Появились кресла, лампы, на стенах повисли полки.

— Две такие комнаты тебе не мало? Подарок номер два.

Его книга. Колосья, река на обложке. Буквы имени будто источники света. Его портрет на первой странице. Кожа — тёплая?

— Нельзя стихи печатать на дешёвой бумаге. А хорошей бумаге нужны хорошие стихи. Мы опять подошли к первому пункту. Поэт должен петь о любви, зорях, достойных людях. — Визитёр вложил в руку Джулиану шарик, похожий на мяч. — Сожмёшь его и окажешься на площади. Через месяц!

И — никого в комнате.

Это был сон!

Его не били. А проснулся избитым. Протёр глаза, огляделся. И вскочил. Не приснилось?! Кресла, широкая тахта. Окна во всю стену. Но не верхний этаж: хотя света и побольше, чем в кабинете Апостола, а солнца нет. Просторны сени — холл, по-городскому. Не ванна — голубоватый бассейн.

Не послышалось: и Любиму подарил квартиру?

Каждое слово, сказанное Властителем, обретает свой истинный смысл: или предать — погубить лучших людей страны, или погибнуть самому!

Марика права: всё зависит от человека. Не заговори он в лифте с Конкордией, не читай стихи толпе, не пусти на самотёк историю с Эвелиной, а убеди людей нейтрализовать её, и не было бы никакого ночного гостя, и вот этого тупика: или предать, или сдохнуть. А ещё кто и как расплатится за его неумение понимать слова и ситуации?!

Нет, его не убьют, если он откажется предать. Его превратят в совершенный механизм, как брата. А он не хочет смерти всех своих чувств.

Но не хочет он и райской жизни через предательство! Плевать на неё.

Тахта же притягивает: ляг. Спеленала теплом. И мысли понеслись совсем в другом направлении: а что особенного в стихах о бабочках, в отречении от вырвавшихся сгоряча строк, в его желании получать от жизни удовольствия? Каждый ждёт именно радости.

Давно так не наслаждался! Хорошо бы здесь сейчас очутилась Степь! Теперь он не боится её приезда. Марику он придумал. Ему нужна только Степь. Вместе с ней легко будет выйти на площадь. И вдвоём пойдут на верхний этаж!

Степь лежит в лодке, голова — на корме, косы плывут по воде. Солнце — в волосах, в глазах. И едва заметный пушок…

Ей было двенадцать лет, когда он заметил её: она читала монолог. В тот день после ужина поехал к ней на жеребце, которого объезжал. Она гоняла с мальчишками в футбол. Зачем-то стал хвастаться: «Жеребец никому не даётся, мне дался!» Она возьми и попроси: «Позволь прокатиться!» А жеребец, в самом деле, горячий был, почувствовал неуверенность девчонки и понёс. Степанида пятками вонзилась в его рёбра, руками вцепилась в гриву, изо всех сил потянула за неё. Он совсем обезумел: помчался, не разбирая дороги, перескакивал через брёвна и плетни. Влетел в конюшню, в своё стойло. Степанида стукнулась лбом о перекладину двери, свалилась на землю. Когда, перепуганный, он, наконец, вбежал в конюшню, она уже встала. Шишка на лбу — с кулак, а она улыбается. «Здорово неслась!» — первые слова. Как не убилась тогда, непонятно.

Точно Степь позвала его, встал, пошёл на её голос. Тихо в доме. Лист бумаги на столе.

«Здравствуй, Степь! У нас с тобой есть жильё. Приезжай!»

Она улыбается, что-то говорит. Ему слышится: «Апостол», «Марика», «Конкордия». Почему называет их?

Да ведь он не вышел на работу! Его ждут, гадают, что случилось. К чёрту верхний этаж! Немедленно нужен Апостол.

Апостол бледен, прячет взгляд. Как только вошёл Джулиан, раздался характерный щелчок, означающий, что наверх пошла спецпрограмма. А кабинет наполнился тишиной.

— Я хочу рассказать, что случилось, — прервал её Джулиан.

— Не надо. Ночью почувствовал беспокойство, подключился к тебе.

Самое неприятное на свете — тишина.

— У нас мало времени, — теперь прерывает её Апостол, — и решать тебе: выйдешь на площадь или нет? Идея с твоим статусом шпиона благополучно провалилась. Это моя вина. Не учёл особенностей твоей натуры. Я не смел раздваивать тебя. И в том, что погибли люди, виноват я, не объяснил, а тебе откуда знать наши обстоятельства? Виноват и в том, что Любим донёс на вас с Корой. Не предупредил тебя, чтобы ты был осторожен.

Джулиан идёт к окну. Напротив тёмные слепые окна. Предать этого святого?! Лучше погибнуть.

— Тогда тебе нужно исчезнуть. Кора спрячет тебя. Сегодня из каждого цеха взяли ещё по несколько человек. Из цеха Поля одного учёного и мальчика, из цеха Карела…

— Гюста?!

— Не Гюста. Но тоже своего. Выдадут нас или нет? Пытки не каждый выдержит. Погибнет много людей вместо одной! — вздохнул Апостол. — Но если б я не порекомендовал её Властителю, ты был бы уже в застенке!

— Я не могу исчезнуть. Тогда заберут всех вас!

— Весьма возможно. Хорошо бы выиграть время! Обещай и площадь, и выдачу нас. Попробуй выторговать ещё месяц. За это время найдём выход. А пока иди работай как ни в чём не бывало. Сегодня ты — в цехе Карела.

— Вы же говорили — всех наших из цехов уберут!

— Не успели, — горько сказал Апостол.

— Но ведь я не смогу с вами видеться, если слежка…

— Почему не сможешь? Я твой шеф, раз. Властитель сказал: подозревает тебя. Я обещал тебя обработать, два. И все мои люди имеют право встречаться с тобой, у нас общая работа, три. С аппаратурой разберусь. Властителю пойдёт информация о подготовке к курсам редакторов, а ты будешь связан со мной: в любую минуту вызовешь. Пока я ещё имею влияние на Властителя, воспользуюсь его доверием ко мне, наговорю о наших с тобой проектах! Необходимо усыпить его бдительность. Ты же срочно начинай заниматься с Корой телепатией. — Апостол говорил мягко, а взгляда избегал. — Ну, успокойся, иди. Выдай им, пожалуйста, вирши о дамбах, искусственных морях и звёздах — вроде начал работать на них. Попробуем побороться!

— Не думайте, я не хочу удовольствий, я хочу здесь, с вами… — Слова получились куцые, интонация неискренняя.

— Да, да, конечно. Всё будет хорошо.

Глава десятая

Звонок снова неурочный. И голос дрожит:

— Ты была права, он приходил к нему.

— Кто к кому?

— Братец к Джулю. — Адриан подробно рассказывает, что узнал ночью.

— Ты можешь спасти мальчика? Ты здесь? Ты слышишь меня? Почему не отвечаешь?

— Мы не сможем так быстро подготовить ловушки и людей.

Обеими руками вцепившись в трубку, она сказала:

— Сможем. Мы должны. До выхода на площадь есть время. Мы спасём нашего мальчика.

— Он безрассуден, — тихий голос Адриана. — Он боится умереть.

— Я тоже!

— Ради спасения своей жизни он может… всех нас…

— Не надо. Пожалуйста, не надо.

Она предупреждала! Просила отослать Джуля к ней. А если сейчас…

— Сейчас поздно. Если он сейчас исчезнет, братец перевернёт…

— Я знаю… ты говорил… я помню…

— Прости меня, Мага! — Он помолчал. — Ты сидишь или стоишь, моя девочка? — Голос чуть вибрирует, словно испортился телефон и связь вот-вот прервётся. Под эхом этого голоса без сил опустилась на стул. — Сначала я не хотел говорить…

— Что ещё случилось?

— Не могу от тебя скрывать. Он вызвал Гишу. Это значит…

— Я знаю, что это значит. Саша осталась одна, она в опасности. Но в ещё большей опасности сам Гиша. Любое слово невпопад…

— Да.

— Он уже здесь?

— Да.

Они молчали. И только дыхание друг друга толкалось в ухо.

Первый раз за семь счастливых лет она не знала, что делать.

И, словно почувствовали её отчаяние, в её отсек вошли трое.

— Мать! — сказал Троша. — У нас идея. Вернее, сюрприз для тебя!

Хотела отключиться от Адриана, он сказал: «Не надо». И она продолжала держать трубку у уха.

— У нас необыкновенная идея, мать! — сказал Ив. — Да, сюрприз. Мы подготовили тридцать люков на площади, они прикрыты плитами, но стоит нажать кнопку, плиты опускаются.

Начала было повторять в трубку, Адриан остановил: «Я слышу».

Идея оказалась проста. Выманить Будимирова с трибуны в момент какой-нибудь церемонии или скандальной ситуации вроде прутиков и шаров и распахнуть люк там, куда он ступит.

— Осталось создать ситуацию, — жёстко сказал Адриан. — Выход Джуля на площадь — ситуация. Он должен сделать так, что братец сойдёт с трибуны. Марика говорила: заманить в ловушку. Люк и будет ловушкой.

В эту ночь она почти не спала. Успеть. Это единственное слово стегало по сердцу.

Пыточная слева, пыточная справа.

Она не была наивна и понимала: они не пустуют, и в любой момент в ту или другую могут попасть два её любимых человека. Одно неосторожное слово. Она хорошо знала, как Гиша относится к Джулю, и, если тому будет грозить опасность, безрассудно кинется на защиту.

Утром еле дождалась звонка мужа. И, лишь услышала его голос, торопливо заговорила:

— Пожалуйста, срочно отправь наверх, прямо к Будимирову, своих людей, несколько человек сразу, чтобы они сумели вывести из-под пули, из-под пытки, успели спасти, если возникнет опасность для Гиши или Джуля. Пожалуйста, поторопись. И рекомендуй, пожалуйста. Будимирову гения-учителя. Я отдам Эдика. Он попробует подготовить учеников… помочь Джулю.

— Это наивно: как Эдик из школы попадёт во дворец Будимирова? И это громадный риск. Каждое слово незнакомого Эдика ученики передадут родителям, а те донесут братцу, и твоего Эдика ликвидируют раньше, чем он успеет вздохнуть.

— У нас нет выхода, мы должны рисковать. Коля готов идти наверх. Хочет доказать любимой, что он — герой. Что взять с мальчишки?

— Коля не может подвести?

— Исключено. Он педантично чёткий, очень собранный. Просится Владим…

— Владим исключён. Вообще Владима давно нужно кем-то подменить, он слишком бросается в глаза своей непохожестью ни на кого. Коля собирается идти один?

— Нет, их трое. Готовит их Владим по системе Поля. Все в совершенстве владеют карате, умны и расторопны. И жаждут бороться.

— С Колей погоди. Подумаю, что можно ещё сделать. А ты, пожалуйста, успокойся. Твоё волнение передаётся и мне, и Алине. У меня возник план. Я позвоню тебе. Есть ещё люди!

Глава одиннадцатая

Слова воплощаются в дело. Саботируются распоряжения Будимирова под видом тщательного их исполнения. Чтобы усыпить его бдительность, выпускают тьму крикливых брошюр, организовывают спортивные и самодеятельные праздники, ставят громкие спектакли с хвалой ему. Смотри, Властитель, как служим тебе! А между тем из цехов выводят живых, с другими фамилиями устраивают кого в типографию, кого в корректорскую, направляют по совету Марики на заводы и фабрики, внедряют в отряды Особого назначения.

Марика до полночи работает с Роберто в лаборатории.

Джулиан слушает её лекции. Марика хочет, чтобы он вставал на место каждого, и помимо воли он представляет себя то Микеланджело, то Робеспьером, то Нероном, то сыном Ивана Грозного! Робеспьер благороден и демократичен, хочет делать людям добро, а получив власть, росчерком пера отправляет на смерть сначала одного, а вскоре сотни невинных.

Каждый ли, получив власть, становится убийцей?! А если бы главой государства стал Апостол? А что делать с такими, как Эвелина? Почему ей одной принесены в жертву сотни?!

Все затаивают дыхание, когда Марика говорит.

Он ощущает себя хранилищем кровавых и трагических событий, одну за другой проживает чужие жизни. Пытается выбраться из них, ловит себя на том, что порой головой мотает, как конь, жаждущий сбросить сбрую, не может. Во сне события, внедрённые в него Марикой, повторяются. Просыпается и долго приходит в себя: слава Богу, не его волокут на казнь.

На курсах объясняют, как надо пропагандировать и агитировать. А потом к нему приходит Конкордия и учит его редактировать официальную литературу — брошюры и книжки. В основном, нужно уметь вычёркивать. Он плохо понимает суть текста: какие-то «структуры», «экономические кризисы», «единый порыв в выполнении планов… Кому нужно всё это?

— Почему ты на меня не смотришь? — переключает он Корино внимание.

— Мы работаем. Измени-ка сам этот абзац, он недостаточно запутан.

— А зачем его запутывать?

— А зачем какому-нибудь хорошему человеку понимать то, что здесь написано? Непонятное не тронет души, забудется сразу, что нам и требуется. Наверху должны прочитать нужное им. Такие же, как мы с тобой, должны бросить читать на первой строке, — объясняет Кора. — Твоя задача срифмовать.

Он вычёркивает слова, абзацы, вставляет фразы, механически пишет под её диктовку абракадабру, потом всё это рифмует.

Так проходит несколько занятий. Однажды Кора говорит:

— Ну, сегодня попробуем. Ты должен научиться принимать чужие мысли, как мы принимаем твои. Смотри мне в глаза. Подумай о чём-нибудь. Ты жалеешь Апостола. И ещё…

— Не надо! — восклицает он. Хотел думать об Апостоле, да без спроса влезла мысль «Бедная Кора, тратит на меня время, а зря, ничего у нас с ней не выйдет».

— Мысль нельзя пустить или не пустить в голову, можно не высказать её вслух, но она возникла, она есть. — Голос Коры стал грустным. — Ничего, не расстраивайся. Скверная привычка — лезть в чужой мозг, хотя, надо признаться, иногда необходимая. Теперь посмотри, о чём думаю я.

Светлые точки вспыхивают, гаснут. Красивы глаза, вот всё, что он видит. Но при чём тут мысли?! «Наверное, думает, что любит меня», — снова лезет непрошеное.

Но она покачала головой, а он вспыхнул.

— Не гадать нужно, забудь о себе, настройся на меня. Есть только я, мои мысли. Лови мои импульсы. Чувствуешь, идут от меня к тебе?

Он придвигается к Коре, закрывает глаза. В самом деле, чувствует… обыкновенное тепло. Всегда от живого человека — тепло. Взять коня, корову, да хоть курицу. От курицы, конечно, не такое тепло, как от человека, но цыплят она высиживает?!

— Не тепло бери! Настройся на мой мозг! Ну вот, я повторяю одну и ту же фразу. Слышишь?

— Вижу, какая ты красивая, чувствую тепло, и всё.

Несколько часов билась с ним Конкордия, объясняла, как сосредоточиться, как принять поле другого. И потеряла улыбку.

— Мне пора. — Она пошла к двери.

— Прости, я непробиваемый, я невежественный, ничего не знаю, ничего не понимаю.

— Не в этом дело.

— В чём? — Как улитка втянула себя Кора внутрь, не поймаешь взгляда. — Прошу, скажи, я не обижусь, постараюсь понять.

— В тебе нечисты помыслы. — Он вздрагивает. — Я неточно выразилась. Просто ты можешь от нас уйти. Не домой, это было бы прекрасно, если бы удалось домой. — За неё договаривает он: «Наверх», что значит «можешь предать». И ещё договаривает: «Любишь лишь себя!» — Ты колеблешься, — мягко говорит Кора и, осторожно обойдя его, выходит.

В селе ребята соревновались, кто дальше пропрыгает на одной ножке. Или кто дольше не моргнёт. Проигравшего щёлкали по лбу столько раз, на сколько он отстал от соперника. Соревновались двое, а судили и считали хором все: «раз», «три», «семь». Кора отпустила ему щелчков с лихвой — звенит голова.

Не может он, хоть и старается, жить так, как живут Кора и Апостол. Вон скольким спасли жизни! И просто в быту помогают: Гюсту Кора нашла комнату для репетиций его оркестра, достала свитер, чтоб не мёрз, а Тиле — дополнительный талон на обед. Почему же он занят лишь собой? И вдруг понимает: в том, что он эгоист, виноват Любим, на себя взваливал все проблемы, ему дарил лишь игры и праздники. Нужно изменить себя. Прямо с сегодняшнего дня. Спать теперь он укладывается на полу, перед носом кладёт венок, чтобы Степь была рядом. Он тоже будет помогать людям, внушает себе.

И люди обступают его, жалуются на жизнь.

Да нет никаких людей! Кто придёт к нему за помощью? И Степи нет. Открывает книгу, принесённую Корой, забывшись, читает. Герой пытается понять, зачем человек живёт, бьётся с клеветой, доносами, жестокостью и гибнет. Отбрасывает книгу.

Ничего от человека не зависит. Зависит. Апостол обязательно придумает, как спасти и его. «Нужно скорее спать, — уговаривает себя, — чтоб пришли силы». А сам, не успев коснуться головой подушки, вскакивает. Ходит по дому Властитель, требует: «Предай Марику, Апостола, Конкордию!» Джулиан зажигает свет. Вот же он один. Его дом — крепость, умом и талантом Апостола отрезанная от Властителя. Уговаривает себя лечь. И ложится, и наконец засыпает — до следующей вспышки страха.

С каждым днём всё больший разрыв между ним дневным и ночным. Дневной задаёт Марике вопросы и вдруг замолкает на полуслове, удивлённый происходящей в голове работой: исторические события превращаются в сегодняшние.

Марика говорит, история поможет. Как? От знаний кровавой её сущности лишь страху добавляется! Ночной Джулиан вздрагивает от шорохов и стуков, начисто забывает о чужих страданиях и жертвенности своих товарищей. Один вопрос: как спасти самого себя? За окном — тьма. Берётся за книгу, бросает. Пытается спать, вскакивает: его волокут на площадь!

И в эту ночь никак не может уснуть. Сейчас за ним придут!

Стучат? Это в голове стучит. Нет, снова стук. Лёгкий. И избавлением от страха голос Марики: «Открой!»

Сама пришла к нему?!

Стоит тоненькая на пороге. Рассыпаны волосы, из глаз, как у Гюста, — смех. Ему улыбается?!

— Ты сегодня… — Он склоняется к ней. — Ты такая…

Она встаёт на цыпочки, шепчет в самое ухо:

— Я тебе говорила, всё зависит от человека! На, вложи кассету. — Не дожидаясь, пока он сделает это, идёт в гостиную, сама включает аппаратуру. Он продолжает стоять у двери. Что тут происходит? Марика прикрывает дверь и выпаливает: — Опыт на собаках прошёл удачно. Моя мама, Наум Гудков и сын Саломеи уже в лаборатории. Им очистили кровь. Мне велели бежать к тебе. В Центр идёт праздник: ты сегодня родился. Подарок тебе от Будимирова: ты должен написать брошюру в стихах о введении новых правил проведения дня Революции. Иди скорее за Любимом. Ну, что застыл?

Не успевает он и глазом моргнуть, как уже окружён людьми. Роберто ставит в кресло большую сумку, Апостол без пиджака, рубашка застёгнута на одну пуговицу.

Глава двенадцатая

Операция удалась.

Или он ничего не смыслит в людях, или мальчишку можно будет дёргать за ручки-ножки и выдергать из него полную информацию, которой он явно по уши и глаза нашпигован. Григорий прав: мальчишка чист, добр и наивен.

Первый приказ после встречи с Джулианом: открыть фабрику игрушек. Первая игрушка на той фабрике: деревянный человечек, у которого ручки-ножки на верёвочках. Дёргай за верёвочки, и человечек пляшет!

Раньше об игрушках не думал. Играли ли и во что играли его юные трудолюбцы, знать не знал. Увидев Клепика, понял: игрушка в обычной школе может сработать посильнее любой пропаганды. Собрал мастеров со всей страны, поставил перед ними задачу: игрушка должна воспитывать покорность — дёрнут тебя за верёвку, исполняй, что приказано.

Поймал птицу в клетку.

Когда вызвал Григория, подчинённым велел служить ему. И тут же принялись они и Григорию ж… лизать. И этот Клепик ничуть не лучше. Напели ему, что «Будимиров — тиран», он и повторяет. Напоёт он мальчишке, что человек — муравей, а главное — процветание государства, и начнёт Клепик слагать новые вирши! Психологическая обработка решает дело!

Сейчас главное: не спугнуть. Приручать нужно постепенно. Поспешишь, сорвёшь «операцию К»!

Он предчувствует удачу. Сам лично вывернет парня наизнанку, выхватит тайну оппозиции! С помощью «доброты».

«Добрый», «добро» — преследуют дурацкие слова Григория. Магдалинины слова.

Это подозрительно, почему Григорий повторяет её слова? Или Магдалина повторяла слова Григория?

Первые ночи Григорий играл в «дурака», отпускал детские шутки, но говорил только о картах, если не считать разглагольствований о доброте. А в эту ночь спросил тихим голосом «Помнишь?» и распахнул перед ним картину «взятия крепости». В трёх километрах от села нашли полуразвалившуюся крепость и брали её полдня!

«Помнишь» — совсем незнакомое слово.

Он помнит в своей жизни всё, кроме детства. А нехитрое словцо «помнишь» из-под фабрик с заводами вытягивает детство, с воровством яблок, игрой в «разбойники», скачками…

Григорий стал нужен. Утром за завтраком. Днём за обедом. Ночью. Родная рожа. С Магдалиниными глазами. Ночи наполнились детством. И под сенью степных звёзд, которые он увидел возвратным зрением, под ожогами и животворностью степного ветра, запах которого почуял возвратным чутьём, он стал засыпать. Засыпал, когда Григорий ложился рядом, как было когда-то в ночном. Только теперь не небо над головой, а тяжёлые люстры, тяжёлые плиты, такие же, какими он завалил землю и речку города. Сон у Григория остался лёгким и неслышным, как в детстве. Не мужик спит, птица.

И те ночи, что они перебирали по одному воспоминания и играли в «дурака», Будимиров спал. Впервые за долгие годы. Снились скачки. И Виныч, Однажды приснились цветы. Он их не замечал никогда, знать не знал, а в один из снов увидел: сиреневые, пушистые головки на мохнатых ножках. Проснувшись, долго лежал, держа их перед собой. И увидел Магдалину. Развеваются пепельные волосы, звенит голос: «Гиша, я здесь!»

Григорий — единственный друг во всю жизнь.

Они одни в мире. Между ними их степь и… их Магдалина. Жива? Не жива?

Спросить Григория. Язык не поворачивается.

Магдалина велела ему оберечь Григория.

Григорий разогнал опасность. Подсказал выход. Добро. Доброта. Добрый.

Ну что ж, это средство ничуть не хуже, чем пытка. Переполненный благодарностью, Будимиров снова просит:

— Скажи свои желания! Любое исполню.

— Ты исполнил, — говорит Григорий. — Люди сыты. Спасибо.

— А лично для тебя? Чего хочешь ты? Жену сюда доставить? — Григорий качает головой. — Детей определить в лучший институт?

Григорий качает головой.

— Спасибо. Они крестьяне, пусть растят хлеб.

— Хочешь, подарю тебе самолёт?

Спрашивает, а у самого дух замирает — не дай Бог, Григорий согласится и сиганёт куда-нибудь на том самолёте!

— Куда полечу? — спрашивает Григорий.

В благодарность, для самого себя неожиданно, говорит:

— Знаешь, что я решил? Я твоего младшего Клепика возьму сюда, пусть здесь пишет свои стишата. Хорошо я придумал?

Никогда ни с кем, кроме Магдалины, не откровенничал, а тут, глядя в Магдалинины глаза, честные до тошноты, с детства вот так — прямо глядящие на него, раскрывает свои планы:

— Дал ему время — доделать дела. Понятно, свои заботы, приятели. Пусть дозреет. Я забросил в него семена соблазна, Гиша! Показал нашу жизнь: и сады, и удовольствия. Только дурак не захочет схватить то, что само идёт в руки. Всё сделал, как ты велел: добротой! Пусть придёт сюда добровольно, правда? Хорошо я решил, Гиша?

— Знаешь, Бур, со всех сторон… ты рисовался людям как… — он запнулся. Будимиров вздрогнул: детская улыбка, чуть кривая… Магдалины! Чертовщина какая-то! — Я вижу, ты смягчился со времён юности, ты — добрый. Меня лечить принялся: волосы растишь, массажи делаешь. Кормишь на убой. Ты… — опять запнулся. — Спасибо тебе за Джуля. Пусть отогреется здесь парень. Только я не пойму, почему только его… Они с братом с детства неразлучны, за братом Джуль и в город пришёл. Друг без друга жить не могут. Они вместе должны быть. И их мать без них страдает. Должна быть с ними. Это удивительная семья, Бур! Ты уж постарайся. Это моё желание, понимаешь? — Снова он улыбнулся Магдалининой улыбкой. — Чего молчишь? Почему о Любиме ни слова?..

— Видишь ли… Любим… видишь ли…

Как объяснить этому блаженному, что Любим — под препаратом? А взять сюда… что робот будет делать здесь? Григорий сразу поймет: что-то не так…

Спас его сигнал. Замигали ярко-красным лампы Джулиановой квартиры, засвистело, включаясь, устройство.

Галиматья какая: день рождения, задания, программа?.. — болтовня дурацкая. О чем они, что происходит? Сколько же там их собралось ночью?! Когда исчезают голоса он бросает карты на стол и под удивлённым взглядом Григория идёт к двери, на ходу объясняя:

— Я должен идти. Жди, Гиша, меня. Доиграем. Дурак должен быть установлен.

Часть седьмая

Я должен сделать выбор

Глава первая

— Где Любим? — Апостол смотрит на него сияющими глазами. — Транспорт на крыше, доставит в лабораторию. Это равнозначно победе в войну.

Тиля подаёт Апостолу лист бумаги.

— Читай. Я зафиксировала как положено. Открытие.

— Иди за Любимом! — как сквозь вату, голоса.

— Время не ждёт. Скорее в лабораторию.

— Он обалдел.

— Ещё бы не обалдеть! — голос Тили. — Я тоже обалдела.

— Мы с Марикой решили работать здесь, — говорит Роберто Апостолу. Подходит к Джулиану: — Похоже, ты не доверяешь нам? Я тебе объясню. Очищение желудка — раз. Очищение печени — два. Очищение крови — три. Очищение лёгких — четыре. Больше всего препарат оседает на лёгких и воздействует на организм постоянно. Даже внедрённый несколько недель назад полностью из лёгких не уходит, как никотин. Очистить лёгкие труднее всего. А когда организм очистим полностью, введём противоядие и погрузим больного в многодневный сон. Твоё слово, Джулиан.

— Ты что, сынок, не веришь в возвращение Люба? — Возбуждение Апостола сменилось удивлением и растерянностью.

— Мою маму уже погрузили в сон, и я верю: она вернётся ко мне! — чуть не кричит Марика. — Скоро каждому будем делать укол, чтобы стал невосприимчив к препарату! Правда, Роберто?

— Каждому! — повторяет за Марикой Тиля. — Читай, Джулиан, я зафиксировала.

— Где возьмём вакцину для всех?! Ты же знаешь, Марика, сколько стоят вещества! — Между тем, что говорит Роберто, и тем, как говорит, — разрыв! Да он совсем не стар. Он ослепителен. — Когда-нибудь всем… и себе… а пока хватит только на эксперимент.

— Маме я дала кровь, Саломея — сыну, а Науму — жена.

— Я хочу дать кровь Любиму! — говорит Тиля. — Я очень уважала его. Он помогал мне. Отдавал свой хлеб.

Наконец Джулиан начинает соображать. А что будет с ним? Срок, отпущенный Визитёром, через сутки кончится. Значит, он не увидит возвращения Любима? И — в этом страшно признаться — но он привык к тому, что брата больше нет.

— Какие побочные явления? — спрашивает, чтобы оттянуть момент решения.

— Какие могут быть…

— Подожди, Роберто. — Марика сникла. И стало видно, как она устала: под глазами — чернота, морщины съёжили губы. — Ты, Джулиан, сомневаешься. И ты прав. Такое вторжение в организм! Вдруг вместе с препаратом вынесем из него что-то важное? Какие разрушения произвёл препарат, а какие — противоядие? Вдруг через десять лет рак вспыхнет или возникнет психическое расстройство! Но кто сказал, что из-за вторжения? Может, запрограммировано? А новое дело всегда риск. Решаешь один ты. — Говорит Джулиану, смотрит на Апостола, и ему предназначены тайные слова, не звучащие вслух.

— Ты историк, Марика, искусствовед и медик. Лишь во времена Возрождения были такие богатые натуры! — ни с того ни с сего говорит Роберто. — Спасибо тебе за помощь.

— Во времена Возрождения были такие! — вторит Апостол.

А Марика, видно, почувствовала, что растрёпана: подняла волосы с шеи, заколола их, открылся затылок — с детским пухом.

— Мы тщательно всё выверили. Ждём удачи. Но решаешь ты! — Говорит Джулиану, смотрит на Апостола.

— Когда ты успела столько узнать? — спрашивает Апостол. — Ты же совсем девочка!

Любим по колени в воде возле созданной им запруды. «Вам — водопад, ребята!» — кричит. Мокрое радостное лицо, бронзовые плечи. И солнце с прямыми лучами.

— Я согласен, — Джулиан смотрит на Марику.

— Наконец-то! Иди за братом. Здесь безопаснее всего работать, удобно и просторно! — объясняет она Апостолу. — Только нужно придумать, почему Любим здесь!

— Самое удобное: залить ногу в гипс! — говорит Роберто. — Никакой другой болезни у робота, кроме перелома, быть не может. А кости — хрупкие.

— Прекрасная идея. Сейчас принесу всё необходимое. Разве не естественно, что брат болеет у брата? — смеётся Марика.

Визитёр явился в тот момент, когда он поднёс руку нажать звонок Любимовой квартиры.

— Меня оторвали от важных дел, — сказал весело. — Что за беготня среди ночи? Что ещё ты совершил, выходящее за рамки приличий и устоев?

Джулиан обмер, но тут же сработал инстинкт самосохранения — рассмеялся вполне натурально:

— Нечего делать вашим слугам, я бы таких уволил! Почитайте стенограмму разговора!

— Читал. Почему день рождения нужно праздновать в два часа ночи?

— Потому что я родился в это время. Я и дома всегда праздновал ночью. — И он стал вдохновенно врать, как ему нравится готовить брошюру по проведению дня Революции: какую роль он отводит каждому участнику, кто какие слова прокричит Будимирову. Спешит доделать к утру! А ещё, врёт он, решили проводить субботники по воле трудолюбцев. Они жалуются на излишек свободного времени и хотят деньги сэкономить! Не нужны маляры для покраски домов, не нужны дворники!

Визитёр почти по-человечески зевнул. Усмехнулся.

— А я уж подумал! — Внезапно свёл в одну линию брови. — Здесь-то что делаешь ночью? Брат не вызывал тебя!

— Я же говорю, всё в кучу получилось! Я удивился, почему он не пришёл поздравить меня. Мне сказали, заболел. Всё равно не сплю. Решил перевести его к себе, чтобы легче было ухаживать! — Вдруг сейчас Любим, разбуженный их разговором, распахнёт дверь, или Визитёр захочет войти в квартиру? Счастье ещё — не успел нажать кнопку звонка.

— Он же спит! Почему нельзя подождать до утра?

— Утром понесу брошюру в типографию. Некогда будет возиться с братом, а он легко просыпается и засыпает, как и все под препаратом!

— Да, такого эффекта мы и добиваемся.

На лестнице почему-то светло, будто кто-то светит им в лица, чтоб они хорошо видели друг друга.

— У меня просьба, — набрался наглости Джулиан, — подарите ещё месяц! Вам ничего не стоит, а я поставлю брата на ноги. Вы же сами сказали, моя жизнь изменится. Чтобы совесть не мучила…

— Не понимаю, чем он заболел?! — Улыбается доброжелательно, а ведь не верит ни одному слову! Но открытие противоядия и разговор на острие бритвы сделали Джулиана, дерзким:

— Ногу сломал. В препарате недоработка: кости становятся более хрупкими, чем у обыкновенных людей. Кальция не хватает! Подключитесь утром и послушайте разговор с врачом.

Визитёр снова зевнул.

«Не верит!» — с ужасом понял, но спасением пришли строки о птицах, поющих песнь солнцу, о вечной жизни избранных, их щедрости: живут для блага трудолюбцев!

— Вы велели, — преодолевая отвращение к себе, сказал, когда иссяк. — У меня уже много таких стихов.

— Или ты хитрее меня, и я — дурак. Или дурак — ты, правда, дурак смелый. Или за тобой — большая сила. Стихи хороши, ты и впрямь талантлив. О субботниках надо хорошо подумать. Настораживает один пунктик: куда денем тех, кто сегодня обслуживает город? Появятся безработные! А безработица — беда всех режимов, кроме нашего! Насчёт хрупкости костей выясню. Если это так, награжу тебя за бдительность и своевременный сигнал. Придётся доработать. Нам нужен организм безупречный. Ладно, дарю тебе два месяца.

Визитёр засмеялся и исчез, будто его не было. Как мог поверить хоть одному слову! И не захотел посмотреть, действительно ли у брата сломана нога, в чём удостовериться очень просто: нажать кнопку звонка! И не спросил, зачем для какого-то нелепого открытия — трёхкопеечного предложения о субботниках столько людей бегает в ночное время! О том, что поверил в день рождения и говорить нечего! Как он засмеялся! Оскалился.

Явился один, без охраны. Легко можно было убить его!

Джулиан стоял перед дверью брата и никак не мог нажать кнопку звонка.

Глава вторая

Григорий спал на полу. Свернувшись калачиком. В детстве спал, подтянув колени к груди. Сейчас мешал живот. И колени упирались в него.

На полу — не совсем точно. В ковре спальни ноги утопают. Удобство для убийц, если бы таковые объявились: ни звука не прозвучит, хоть слон пройдёт по этому ковру.

Первое движение — разбудить. Попросить Григория объяснить, что значит поведение Джулиана. Но Григорий погрузил его в странное состояние невесомости и бездеятельности.

Конечно, нужно было зайти к Клепику и разобраться, что за перелом такой, при котором он спит как убитый и не слышит громкого разговора у себя под дверью! Конечно, нужно бы проверить, какими такими брошюрами занимается столько людей ночью? Конечно, нельзя верить идиотским, хоть и талантливым, стихам о птичках. Много набежит этих «нужно бы» и «конечно». Только звенит в голове голос Григория — «доброта», «добро», и голос Магдалины звенит: «Любите ближнего своего. Любите врагов ваших…»

Он расслаблен сейчас.

Разбудить Григория? Сказать, какой благодаря ему стал благородный? Пусть смотрит глазами Магдалины.

Была Магдалина? Или приснилась?

Она никогда не приходит в сны. Мать говорила: мёртвые снятся к перемене погоды. Но у него всегда солнце!

Как погибла? Мучилась или нет?

Что это он сопли разводит?! Не узнаёт себя: юн, лёгок, и, как вино, бродят в нём незнакомые ощущения.

Григорий привёл Магдалину. Над «дураком», рассыпавшим неотработанные козыри и шестёрки по столу, над заглушившим стоны и вопли страдальцев ковром, над его волей — Магдалина. Совсем недавно готов был рухнуть в чёрную дыру, а сейчас — покой. И он хочет спать. И уснёт. Вот только доиграет партию. А Магдалина пусть смотрит на их игру. И пусть Григорий смотрит на него глазами Магдалины. Волосы велел нарастить Григорию — в детстве тоже были пепельные, как у Магдалины. Пусть глаза Магдалины, цвет её волос будут при нём.

И пусть глупый мальчишка обводит его вокруг пальца! «Это от Магдалины и Григория тебе подарок: попляши ещё два месяца!» Когда в руках все нити, самые тонкие, когда лишь кнопку нажми или глазом укажи, и запрыгает человечек перед тобой… что значат какие-то два месяца?! У него передышка. Впервые за жизнь. У него Григорий в гостях. И два месяца не сыграют никакой роли и не изменят его плана. Придёт миг, и он дёрнет Джулиана за верёвочку.

— Давай закончим игру, Гиша! — разбудил друга Будимиров, с удовольствием глядя в сонные, светлые, добрые глаза.

Глава третья

— Что со мной?! — Любим открыл, наконец, глаза. Он спал много часов подряд. — Где я? Джуль?! Какой ты стал красавец! Тебя и не узнать! Я уж не верил, что увижусь с тобой! Всё, помню, скучал о тебе, особенно по вечерам. Где я так долго был? Или спал? Разве я болею? Странно, никогда не болел, ты же знаешь! Я мешаю тебе, обеспокоил тебя?

— Брат! — пролепетал. Сквозь слёзы не видел Любима. Снова он маленький, и у него есть защита — его брат. Как когда-то, развеет тяжёлые сны. В кончиках пальцев рук и ног покалывает — они отходят от тоски по брату. Жив брат. Вот он. Рядом. Как можно было столько времени существовать без него? — Брат… — лепечет Джулиан, и больше слов не получается. Теперь, вдвоём, они выберутся отсюда! Какая слава, какие удовольствия, когда нужен только брат?

— Почему ты молчишь? — пугается Любим. — Почему не говоришь, что я должен делать? Я сейчас встану и устрою тебе всё, только скажи, что надо?!

Чего это Любим такой жалкий? Джулиан утирает слёзы, наконец, обретает дар речи:

— Не надо вставать, не надо ничего делать. Ты болен. И лежи спокойно. Это твоя комната, здесь никто не достанет тебя. Ты обо мне всю жизнь заботился, — голос сорвался. — Теперь я… — Он смочил Любиму губы. — Спи. Я посижу рядом. Видишь, письмо от мамы? — Глотал слёзы, а они приходили снова. — Мама спрашивает, вместе ли мы живём? Хочет приехать…

Очищение оказалось делом более серьёзным, чем думалось в ночь открытия: Любим полностью истощён, одни мощи.

— Теперь я всегда буду жить с тобой?! — говорит Любим радостно и сразу пугается. — Я пропустил работу, мне ничего не будет за это? Я помню, у меня была хорошая работа. — Он долго молчит, говорит неуверенно: — Ведь не приснилось мне, у меня были друзья, такие люди… Ведь не приснилось же?!

— Не приснилось, — успокаивает его Джулиан.

— А они живы? — спросил испуганно. — Я хочу видеть их. У Коры щербинка между зубами, когда она улыбается. Почему ты молчишь? Что случилось с ними?! Слушай, я совсем никуда не годен? Чем я болен? Я неправду сказал, работа — тяжёлая: не дышать, не есть. Но мы все вместе… Они живы?!

— Живы твои друзья, — успокаивает его Джулиан. — А тебе нужно спать! — Невозможность видеть брата слабым и жалким срывает с места. — Я боялся отлучиться от тебя, вдруг ты бы проснулся один в доме? Я должен купить еды! А тебе нужно спать. Друзья твои живы, — повторяет. — Скоро придут к тебе!

Детская радость. Мамина улыбка. Послушные слова:

— Буду спать, не волнуйся. Приходи поскорее, да? — жалкая просьба и плохо скрытый страх.

Искалечил! Будь проклят Будимиров со своим препаратом!

Улица сыра, сумеречна. И привычные очереди. Не за сыновьями сегодня. Вывески: «Контора по сбыту», «Контора патентов», «Контора по трудоустройству». Скорее поднять Любима, чтобы ему хватило сил добраться до дома. А дома — мама. Дома — лепёшки и молоко. Дома — Степь. О ней не думать. Нельзя расслабиться.

Вот «Продукты». К прилавку не подойти. Всё-таки встаёт в хвост очереди. Оборачивается мужчина, удивлённо спрашивает:

— Клепик?! — Тут же подтверждает: — Он. Клепик.

— Надо же! Смотрите, Клепик! Здесь? Среди нас?

Теперь не к прилавку, к нему выстроилась очередь.

Пока ухаживал за Любимом, совсем позабыл о славе, а она тут, и помимо воли он дышит её ядовитыми парами.

— Я видела фильм о тебе!

— Смотри, до чего тощ!

— А разве правительство не кормит его? В магазин пришёл!

— Правительство накормит! За такие-то стихи!

А вдруг здесь есть слуги Властителя?! Бежать! На пути — люди. Если б не голодный брат, распихал бы их и вон!

— Где можно купить вашу книжку? С каких лет пишете? Когда, где будете выступать?

Нет, эти не были в тот час на улице!

— Трудолюбцы, пропустите Клепика к прилавку, пусть купит еды. А потом пусть почитает нам стихи!

— Ещё чего, пропускать! Подумаешь, писака! Видели мы таких! Любой дурак может рифмовать! Я тут загораю два с половиной часа. Вдруг мне из-за него не хватит?!

И всё-таки путь к прилавку расчистился. Сквозь строй на чужих ногах потащился к нему. Желтоватые куски сала, тёмные кости, сомнительной свежести колбаса. Пошёл к выходу.

— Вы не сказали, где можно послушать вас?

— Никому не нужны мои стихи. А где можно купить продукты? Брат болеет.

И снова откликнулось несколько голосов:

— Через два квартала рынок, там всё есть, но дорого!

Еле вырвался из объятий славы. Медленно бредёт по мрачной улице. Спиной чувствует: за ним идут. А если «справедливые» уже следят, и снова люди погибнут из-за него?! Втянул голову в плечи, почти побежал.

Как просто решила проблему Саломея! Пока её сын спит и превращается обратно в человека, уволила его из Учреждения, нашла захолустное село. Увезёт навсегда из этого проклятого города, лишь он встанет на ноги! Они могут себе это позволить, их никто здесь не знает. Саломея изменилась: бегает как девчонка, успевает и за сыном ухаживать, и кормить всю их братию вкусными супами. Откуда только берёт продукты.

Удастся убежать им с Любимом?!

Конкордия вчера спросила: «Ты уедешь, когда Любим поправится?» Он не ответил, сама ответила: «Уедешь. И мы никогда больше не увидимся». Неужели ещё любит, несмотря на его неспособность читать чужие мысли и позабыть о себе?

— Простите, пожалуйста, за беспокойство, — заступила ему дорогу девушка, протянула листок. — Автограф можно?

— И мне! — Кто кусок газеты протягивает, кто тетрадь, кто пачку папирос. Кое-как, не глядя в лица, расписывается. Седьмую подпись поставил, тридцатую, онемела рука.

— Скорее! — просит он, боясь взглянуть на небо. А руки с блокнотами и газетами всё тянутся к нему. Вот за кого борется с Властителем Апостол!

Вспомнил об Апостоле и поднял голову. Старик, может, не такой уж и старик, а войну прошёл точно — на щеке шрам, губа перерезана. «Где работаете?» — хочет спросить, не спрашивает. Умел бы читать мысли, сам бы знал.

— Я говорю, узнал! — восклицает с гордостью старик и начинает читать его стихи о солнце. Голос тих, но в тишине, кажется, гремит. На лицо старика упала тень. Джулиан посмотрел в небо. Померещилось. Не монстр. — Он не удирал, нет, — говорит старик. — Он плакал, я сам видел. Я тебе, Джулиан Клепик, вот что скажу, а ты прислушайся. Побереги себя. Больно нужен ты нам. Смотри, сколько нас хочет тебя послушать! Я воевал за таких, как ты. Но твоя война потяжелее моей… — Мутная слеза катится по блёклой щеке. — Понимаю, почему молчишь, за нас боишься, ясное дело. Молчи. Это наша забота найти твоё слово. Иди отсюда скорее. Отпустите его, люди!

— Почитай! — взмолилась женщина средних лет с очень светлыми глазами. — Хочу запомнить твой голос.

— Кто ты? — спрашивает он и слушает её судьбу: портниха, шьёт тайком, потому что налог отнял бы весь заработок.

А старик был сталеваром. Почти оглох.

— Ты видел горячий металл? — спрашивает он. — Ничего красивее не знаю. Сына убили. Жену превратили в робота. Сейчас я охотник за книгами. Читаю, не могу начитаться.

Какое сладкое чувство: сострадать кому-то! Может, он ещё и научится читать чужие мысли?!

— А я — никто, — говорит парень, его ровесник. — Работать не желаю. Подчиняться не желаю. Я не раб. Почитай нам.

Ещё мгновение, и строчки без спросу… Не вырвутся. Никогда больше не вырвутся: не всё равно ему, будут жить эти люди или нет!

…На рынке цены оказались слишком высокими. Зарплаты хватит накормить лишь два раза.

Дома, пока его не было, собрался консилиум.

— Реакция на раздражители великолепная. Полное возвращение эмоций. Заметили, как он обрадовался, увидев Апостола?

— А на Кору как смотрел?!

— Выражение лица всё время меняется!

— А кровь?

— Гемоглобина маловато.

Люди закрывают брата, но, судя по их спокойствию, состояние его нормальное.

— Я не смог купить продуктов, — шепнул Джулиан Конкордии. — Где вы их достаёте?

— Увидел меня, стал вставать, еле уложили. Боюсь, опять будет мучиться. Посоветуй, как быть?

— Не знаю, извини. Такой вопрос…

Конкордия вздохнула.

— Учреждение всё-таки подкармливает своих, заказы почти съедобные, — сказала деловым тоном. — Я кое-что принесла!

Обернулся к ним Апостол. Улыбка во всё лицо.

— Новый этап, детки мои! Предлагаю, как только поправятся наши пациенты, поехать за город костёр жечь! Надо же когда-то и отдохнуть?! Массовое производство наладим: всех вернём. Я даже отложил командировку.

— Как долго ждала этого! — Марика совсем не похожа на себя, голос срывается: — Столько ненормальных сразу!

Почему Апостол не отвечает ей взаимностью? Она же красавица и умница!

— Не надо прежде времени радоваться. — Роберто склоняется над Любимом. — О чём сейчас думаешь? — спрашивает.

— А о чём надо, скажи! Я в чём-то виноват?

— Что делаешь обычно в свободное время? Есть у тебя любимые занятия?

— Нет, — растерянно говорит Любим.

— Он — изобретатель, — начал было Джулиан, но Роберто приложил палец к губам.

— Что собираешься делать, когда выздоровеешь?

— Что скажете. А что надо? Если я ничего не умею, значит, меня не возьмут на работу? — Он жалко смотрит на Джулиана.

— Что за глупости?! Твоё хобби не имеет никакого отношения к работе. Джуль говорит, ты — изобретатель. Что изобрёл?

— Не знаю.

— А кто сделал отопительную систему и водопровод? — закричал Джулиан, совершенно не понимая, что тут происходит.

— А кто помог мне оборудовать кабинет, чтобы он стал недостижим для Властителя? — спрашивает Апостол.

Любим моргает.

— Успокойся, — мягко говорит Роберто. — Не надо нервничать. Ты ни в чём не виноват. Прошу, вспомни, какого типа отопительную систему создал? — Любим непонимающе смотрит на Роберто. — Что за аппаратуру придумал для кабинета Апостола? Вспомни, что любил делать? Чем хотел бы заниматься после выздоровления? — повторяет Роберто. Любим смотрит то на него, то на Апостола. — Как хотел бы жить: один или с братом? Уедете на родину или останетесь в Учреждении?

— Что скажет брат, то и сделаю, — не задумавшись, отвечает Любим.

Роберто проводит ладонью по его лицу.

— Закрой глаза, постарайся уснуть. Ты устал. Для тебя сейчас главное лечение — сон. А проснёшься, тебя покормят, и снова будешь спать. И пытайся вспомнить своё прошлое.

Послушно Любим закрывает глаза.

А Роберто манит всех на кухню, плотно прикрывают дверь.

— Помнишь, Марика, ты сказала, мы не можем предвидеть последствий воздействия препарата. — Лицо его подёргивается как от нервного тика. — Они налицо: неуверенность в себе, необходимость находиться под чьей-то властью, безволие, самоуничижение, а главное — страх. Весёлый набор! Противоядие не спасло. Я предполагал это, боялся начинать эксперимент, но Марика очень точно сказала: мы все так вместе были и такое доброе дело задумали!

— А как же моя мама? — спрашивает Марика.

— Может, не на всех действует одинаково. Может, зависит от дозы, срока…

Ещё стоит на лице Апостола радость, но уже кажется искусственной.

Конкордия заплакала. Сейчас она некрасивая, маленькая.

Все растерянно смотрят на Роберто, что ещё скажет? А говорит Марика:

— Да, я думаю об этом с самого начала. Но, мне кажется, так уж отчаиваться не стоит. — Она улыбнулась.

Они что, с Корой местами поменялись: то Кора ни к селу ни к городу улыбалась, теперь Марика?!

— Мама чувствует себя лучше, чем Любим. Может, в нём была заложена рабская психология?

— Никакой рабской психологии в нём не было! — сердится Конкордия. Видно, её тоже раздражает торжествующая Марикина улыбка. Она уже не плачет, но прежние Марикины грусть и скорбь осели в её лице. Неужели это несчастная любовь произвела в ней такую работу?!

— Из поколения в поколение вырабатывается раб, — смеётся Марика. И чего смеётся?! Не может же ей нравиться уничтожение в человеке индивидуальности! — Почему, узнав о препарате, люди не бегут прочь, а с готовностью принимают его? Кто же они как не рабы?

— Нет же! Ну что ты врёшь? — сердится Кора. — Передо мной гора, её не обойти, я вынуждена взбираться на неё. Так? Природа диктует свои законы мне, букашке по сравнению с горой! Без всяких властителей люди гибнут в шторм, а уж от извержений вулканов, землетрясений разрушаются города и цивилизации! Приходится подчиняться силе. — Конкордия старается не смотреть на Марику, но, помимо воли, смотрит, и её лицо подёргивается гримаской боли. Никогда она так много не говорила, а сейчас не может остановиться: — Это не значит, что гибнет индивидуальность. Что умею я? Любить. Больше ничего. Всех мне жалко: людей, зверей. Именно в способности любить моя индивидуальность. Разве нет? Апостол угадал её, свёл с людьми, которых хочется любить. Даже думать начала. Разве не так? — Конкордия снова плачет. Смотрит светлыми глазами на Джулиана. — Но я живу в обществе и всего боюсь, я обыкновенная, не герой. И, если бы не Апостол, я бы тоже наверняка стала рабом! Любиму помочь надо!

— Что ты, девочка, так ослабла? — Апостол гладит Кору по голове. — Конечно, поможем. Если уж сумели освободить от препарата, справимся и с последствиями: будем внушать, что от него зависит судьба нашей организации, что он — изобретатель, талантлив, умён, он и поверит в себя снова!

Апостол рассуждает так, словно они с братом навечно остаются здесь.

— Успокойся, пожалуйста, — просит Конкордию. — Всё устроится! Смотри, какое чудо совершили! — Не Конкордию, себя успокаивает.

— Ты предлагаешь заняться обычной психотерапией! — вздыхает Роберто. — И ты прав, это единственный выход. Если мы не избавим наших пациентов от рабской психологии, смысла в нашем открытии не будет.

— Ты говорила, всё зависит от человека. Что же, мой Люб хотел, чтобы его превратили в робота? Или он сделал что-то не так? Уверен, всё запрограммировано сверху!

— Каждый при своём! — сияет Марика. — Я решила выучить три языка, выучила. Решила изучить медицину, искусство, историю, изучила. Решила помочь найти противоядие, помогла. От кого зависит моя жизнь: от Властителя или от меня?

— Ему ничего не стоит уничтожить тебя.

— Конечно, если полезу на рожон! Свою жизнь делаю я сама. И Любима подниму! Справиться с подавленной психикой — во власти человека!

— Делай свои дела, — оборвала её Конкордия. — Джулиан и без твоей помощи поднимет Любима!

— Зачем ты так резко? — спросил Джулиан и прикусил язык. Кора жалко кривится в обиде. Он понял эту обиду: Марже всё, ей ничего.

— Не волнуйся, сынок, всё будет хорошо. Главное: Люб жив и очищен от препарата. Обеденный перерыв, ребята, давно кончился. Каждому ещё надо незаметно добраться до места. Кора, пожалуйста, помоги с едой, мне кажется, Клепики не ели целую вечность. Творога и сыра им явно мало. А что касается наших теоретических споров, думаю, Марика права: от человека много зависит в решении собственной жизни и даже в истории. Разве мы с вами не счастливы в аду Будимирова, а то, что с нами случилось в последнее время, разве не история?! Какой ещё смысл нужно искать? — Апостол пошёл к выходу.

И вдруг, посреди короткой паузы, после которой должно было от двери последовать «до встречи», Марика громко сказала:

— Апостол, я люблю тебя вот так! — Она раскинула руки. — Из-за тебя сюда… Услышала твою лекцию и пришла. Ты всегда прав. Это история — спасать людей! За каждого человека — по препарату огонь! — озорно крикнула она и перевернулась на одной ножке.

Апостол сильно покраснел. Испуганно смотрит на Марику.

— Ты же знаешь, у меня жена… Ты же знаешь, какая… Ты же знаешь, это навсегда… Зачем же ты?

— Я люблю мать так же, как тебя! Но с этим ничего не поделаешь. Ты даёшь мне силы жить и переносить всё это! Не бойся, я ничем ни тебе, ни ей не помешаю! А чувствовать… это моё право! Правда же?

Апостол поспешил выйти.

Опустевшая кухня. Неожиданны стихи.

— Джуль! — В дверях Любим. Тяжело виснет на палке. Дёргаются веки. — Мне страшно. Меня хотят уничтожить!

Кинулся к брату, обнял за костяшки дрожащих плеч.

— Успокойся, ну же! Вот тебе моя сила. Твоя сила. Ты когда-то вложил её в меня. — Повёл брата в комнату, уложил, стал кормить с ложки творогом. — Ешь, Люб, скорее выздоровеешь.

— Скажи, мне не приснилось, я всё думаю, тут, в комнате, действительно были Апостол и Кора? Как только в первый раз проснулся, стали сниться. Скажи, они?

— Они! — обрадовался Джулиан перемене в состоянии брата. — Выздоровеешь, и вместе с ними… — Он же хочет удрать отсюда!

— А их не убьют, пока я тут болею?! — Любим сморщился, готовый заплакать.

И Джулиан скис: препарат и противоядие потревожили невидимую, но могучую силу в организме брата!

— Не бойся, Люб, — заговорил горячо, преодолевая страх обоих. — Ты очень сильный: ты победишь свою болезнь! А пока лежи и по праву старшего решай: что мы будем делать дальше. Ты ведь умеешь решать самые сложные задачи! — Джулиан стал рассказывать, какие брат изобретал механизмы, как спасал его после исчезновения Маги. Говорил и говорил. Только никак не мог сдержать слёз.

А когда Любим уснул, вдруг успокоился. Нельзя бояться. Всё равно придёт время умирать. Марика права: его жизнь зависит от него самого. Прежде всего надо сделать правильный выбор. И, наконец, он выбирает: остаётся со своими друзьями!

Глава четвёртая

Ярикин вошёл в спальню без звонка. Глаза белы, голос резок:

— Я служу вам с тринадцати лет, вам отдал жизнь. Под вашим носом такие дела! Вы ослепли?! Что с вами?

Бунт?! За такие слова, такой тон только расстрел. Почему же продолжает слушать? С удивлением ощущает в себе отсутствие жажды карать?! Он мягкий воск и вязнет сам в себе. «Помнишь волшебный цветок? — голос Григория. — На острове зажгли сухое дерево?!» Он помнит: запах живого огня, трещат сухие ветки. И запах воды. И запах выжженной солнцем травы.

— Не могу схватить за руку никого, все на вас работают, за вас горой, а ваши распоряжения саботируются. Я объявил террор. Кропус здорово помогла.

— Террор?! Кто разрешил? — и прикусил язык. Он же никому не раскрыл своих карт: что сам хочет обнаружить и уничтожить оппозицию, что уже начал свою «операцию К»!

Григорий смотрит на него. Ярикин смотрит на него.

Он позволил себе расслабиться. Единственный за двадцать лет отпуск, когда на первый план жизни вылезло нечто непонятное, необъяснимое, и он — как воск.

— Я сам… предоставлю вам врага, — лепечет он.

— Мы обнаружили… в цехах не обработанные препаратом! — Ярикин говорит, какие листовки нашли на фабриках и заводах, какие песни распевают на улицах. — Чья музыка, обнаружить не удалось, а стихи…

— Что за поэт? — спрашивает у Ярикина, глядя в испуганные глаза Григория.

— Клепик. Кропус говорит: он опасен, и его пора успокоить.

— Он сам распевал свои песни? — спрашивает Будимиров.

— Нет, конечно. Мальчишки.

— Может, они сами и положили на музыку. Это те стихи, что Клепик читал толпе?

— Те.

— Но ведь Клепик — поэт, а не композитор, так? — И говорит резко: — Клепика оставить в покое, им займусь сам. И с чистыми от препарата не переусердствуй, среди них могут оказаться такие, как Кропус. Ясно? — И доверчиво: — Хочу сам раскрыть оппозицию. Уже закинул крючок. Спугнёшь, расстреляю. И Эвелинин пыл умерь. Иначе придётся расправиться с ней тоже! В стране должно быть очень тихо. Создать иллюзию… мы никаких врагов не ищем. Тараканы сами повылезут из щелей, когда перестанут ощущать опасность. Ясно? Я провожу операцию. Ясно? — Оставшись наедине с Григорием, приказал: — Рассказывай о Клепиках всё: как близко знаешь их семью?

— Отец убит в борьбе за Киринию. Герой. Мать — крестьянка. Горбатится с утра до ночи, служит тебе изо всех сил. Руки — чёрные, лицо — в морщинах.

— Люблю. Хорошо. А сыновья?

— В неё, труженики, тоже с утра до ночи работали. Шофёры. Добросовестные, в драках и ссорах не замечены. Матери писали: и сейчас честно работают на тебя.

— Будет врать. Сдавай. Нет, лучше рассказывай. Что за имена такие дурацкие: Любим да Джулиан?

— Имена?! — удивился Григорий. — Откуда я знаю? Имена как имена.

— Это ты врёшь. Не наши имена. То ль из книг, то ль из сказок. Откуда взялись?

— Понятия не имею! — пожал плечами Григорий. — Детей не крестил, брагу с их отцом не пил. Он тоже шофёром был: целый день в разъездах. Не знаю, что за имена. Может, и из сказок.

— Обязан знать, ибо ты вместо отца был посажен над всей областью. Вместо меня хозяин. Ты обязан знать всё: где паук родился, где мышь пробежала, где какое слово прозвучало?

— Разве я сторож им всем? Или Бог? Это лишь Ему знать, где, что и как? Тем более что родились парни до революции.

— Ну ладно, расскажи-ка, кто ещё из наших односельчан ушёл за эти годы в город?

— Да никто. Какой дурак от Родины попрёт на чужбину?

— Завтракать пора, идём! — Он пошёл к двери. — А информацию о Клепике дай мне полную. Всё равно докопаюсь. Ярикин прав: подо мной качается пол. Это из-за тебя я выпустил из рук власть. К вечеру будь готов. Характер, смену настроений, образование, друзей, отношения с матерью, братом. Почему ты принимаешь такое участие в чужом сыне? Я должен знать всё, чтобы не сделать ошибки, и с твоей помощью попробовать его спасти. Ты же слышал, к нему подбираются. Похоже, мальчишка просто глуп и нуждается в опеке.

Григорий ничего не ответил.

Целый день Будимиров разрабатывал проект постройки учреждения в центральной полосе страны. Пора внедрять положительный опыт в жизнь! На фабриках, заводах должны работать только роботы. Тогда не будет проколов. И мятежных песен.

Глава пятая

Апостол пришёл вечером.

— Что, детки, как самочувствие? Любимушка, ты уж, пожалуйста, поверь в себя. Вспомни, сынок, какую работу проводил. — И Апостол принялся перебирать день за днём вместе. — Ты никогда ничего не боялся. Ты, сынок, талантливый человек!

Они все трое сидели за столом в кухне, пили чай, и возникло странное ощущение покоя. Джулиан с любопытством прислушивался к себе: что происходит, почему так хорошо?

— Кончится весь этот ужас, мальчики, и я с вами поеду домой, и мы начнём, наконец, жить, как хотим.

— А ты думаешь, мы победим Будимирова? — вдруг сказал «ты» Апостолу.

Тот быстро и, как показалось Джулиану, благодарно взглянул на него.

— Обязательно, сынок! И скоро. Вот только Любим поверит в свои силы, — улыбнулся он.

Пришли Поль, Гюст и Роберто. И почему-то стало жаль их уютного домашнего чаепития втроём.

Апостол же оставался возбуждённым.

— Я сегодня, ребятки, обвёл Эвелину вокруг пальца!

— Эвелину?! — спросил Любим.

— Что с тобой? — удивился Джулиан.

Любим пожал плечами. Апостол, глядя на него, продолжал:

— Принёс ей два проекта, разреши, мол, создать два министерства: одно мне — для распространения препарата, другое тебе — для координации планов работы на местах. Эвелина аж рот от восторга открыла: на чужой «кусок»! А я соловьем распелся: страна — большая, не успеваем охватить всех областей, просим выделить нас в отдельное министерство, а мне дать возможность самому подбирать кадры. Ежу ясно: для службы в министерстве не пригодны те, кто под препаратом, тут соображать надо, анализировать ситуации. Во все сферы запущу наших, смейся, Гюст, сколько влезет!

— А я остаюсь в цехе, Апостол!

— Это почему?

— Да потому, что хочу помогать Полю. Он один со всеми роботами не справляется. Не расстраивайся, Апостол, мне Поль как отец. Правда, Поль? У него ещё дочка есть — Гуля, он меня с ней познакомил! Мировая девчонка! И с сыном познакомил, Ганей! Но он и меня усыновит. Правда, Поль? Уж мы с ним вместе! Я теперь от него никуда! Правда, Поль?

Все засмеялись.

— Конечно, правда. Только неправильно то, что ты остаёшься в цехе. Хоть на время проверки ушёл бы! — попросил Поль.

— Думаешь, Эвелина один раз придёт? — усмехнулся Гюст. — Не отступится, пока всех нас не обнаружит.

— Тем более должен уйти!

— Эвелина?! — скова спросил Любим.

— Может, это она тебя?.. — Джулиан погладил плечо брата.

Видно было, Любим мучительно что-то пытается вспомнить.

В ту ночь Джулиан никак не мог уснуть. По словам Марики, все подопытные уже выздоравливают. Маму она куда-то отправила, Наум Гудков тоже исчез неизвестно куда, а своего сына Саломея увезла из города. И Роберто говорит: они — в лучшем состоянии, чем Любим. Почему же брат не может выбраться из страха? Почему явно не всё помнит из прошлого?

Надо спать, — приказывает себе Джулиан.

Но есть же причина! Устранив её, можно вылечить брата. Усталая голова не хочет работать. И почему-то начинает звучать голос Учреждения!

В цехе отключаться от него помогает Степанида.

Он слушает голос её писем. Вечерами Степь теперь учится, хочет поступить в медицинское училище или в институт. «Врач нужен везде, — пишет она. — Захочешь жить в городе, я при тебе, захочешь вернуться домой, и здесь могу работать врачом. Книги мне дала твоя мама, сказала: по ним когда-то они с Григорием занимались в университете. — Голос Степи заглушает голос Учреждения и страх за брата. — Честно говоря, все эти долгие недели я думала, ты нашёл другую, поэтому не возвращаешься. Но ты написал о Марике, какая она особенная, и что именно после этой стремительной влюблённости ты осознал, как любишь меня, только меня! Я верю. Ведь и я вижу только тебя! Значит, не женщина, что-то ещё держит тебя в городе. Мне кажется, это «что-то» разрушает тебя. Сегодня приснился сон. Мы идём по степи навстречу друг другу. Солнце над нами, много цветов вокруг. Я проснулась спокойная. Какой добрый сон! Раз ты идёшь ко мне, чего же мне бояться? Прошу, приезжай поскорее. Видишь, я гоню страхи и глупые мысли, но избавиться от них не могу».

Дважды Степанида просыпалась от его зова и бежала встречать. Росы — холодные, ноги быстро промокали, мёрзли, но на долгом пути до автобусной остановки согревались. Автобусы приходили без него.

«Григорий ругал меня за опоздание. Хоть поздней осенью и зимой работы почти нет, он требует порядка. Я теперь счетовод, сижу в конторе. Жду тебя каждую минуту. Иногда мне кажется, не выдержу и поеду по твоему адресу. Я бы давно приехала, если бы не боялась помешать, а я не хочу ни в чём никогда мешать и буду терпеть одна, лишь бы тебе было хорошо! Дома тебя ждёт сюрприз. Уверена, обрадуешься, когда узнаешь, что случилось!» — писала Степанида.

А ведь во сне они не встретились!

Он хотел кого-нибудь спросить, что это означает, да постеснялся — засмеют: снам верит!

«Твоя мама говорит, братья Любим и Джулиан — народные заступники, в честь них она вас и назвала».

А ведь в этих словах — ключ к тому, что делать с братом!

Как же он забыл о маминых словах! Скорее бы наступило утро! Он расскажет брату о разговоре с мамой, об их назначении и спасёт его от страха!

Последнее письмо кончалось словами: «Григория у нас забрали, куда не знаем. На смерть или на жизнь? Он улетел на самолёте, и провожали его мы с твоей мамой».

Что случилось с Григорием?

Почему Степь и мама так сблизились?

Глава шестая

Наума и Регину привела Конкордия. Оба были слабы и всё спали. Роберто и Марика приходили каждую ночь посмотреть на них и дать Вере лекарства. Жора ежедневно проводил полные исследования. Ложился спать, лишь когда Роберто и Марика уходили, и бежал в больничку ни свет ни заря: проверял давление, добавлял в капельницы растворы, делал кардиограммы. Наконец наступил день, когда он спросил:

— Наум, расскажи, что помнишь?

В это утро Вера принесла Науму сына. Наум крепко прижал его к себе и боялся дышать. Только глупо улыбался.

— Мы идём с Владом по улице, — добросовестно стал вспоминать. — И вдруг Влад бежит к старушке, а меня хватают, я не понимаю, за что.

— А потом что помнишь?

— То, чего боялся больше всего: аппарат подъезжает ко мне, присасывается к носу. Я открываю рот, чтобы вздохнуть, и всё.

— Помнишь, как ты был роботом? — спрашивает Жора. А Вера стоит, прижав руки к груди, и не сводит с Наума глаз.

Наум недоумённо переводит взгляд с одного на другого.

— Я не был роботом. Я спал. Я проснулся. Я ведь с вами! И ничего не боюсь. Правда, Вень, мы с тобой ничего не боимся?

— Чем ты хочешь заниматься? — спрашивает его Магдалина. — У тебя есть планы?

Какое-то время он задумчиво смотрит в пространство и наконец говорит:

— Я, мать, хочу работать с Роберто в лаборатории. Но, как понимаю, это может случиться, лишь когда мы выберемся отсюда. Значит, пока я должен делать то, что приблизит этот момент. Хочу ликвидировать Будимирова, чтобы никого не превращали в роботов. Каждый должен прожить свою жизнь!

— А что ты чувствуешь? Что помнишь? — Жора подходит к Регине.

У Регины такие же странные, такие же глубокие глаза, как у Марики. И она так же смотрит в глубь тебя.

— Дочка ушла купить еды и не вернулась. Помню, сижу в передней и жду её. И выйти боюсь. Вдруг именно в это время вернётся? Знаете, она у меня особенная: видит! Я же только чувствовать могу. Чувствую: ей угрожает опасность. И вдруг — покой. Теперь понимаю: каким-то чудом она попала сюда.

— Не чудом, её Влад спас. Увидел — за ней бегут двое, отвлёк их внимание на себя, помчался в другую сторону, они — за ним. Она же своим умением видеть нашла ход сюда. Но была не в себе. В магазине устроили облаву, всех забрали. Заперли в холодное помещение, били, пытались что-то выведать. Как умудрилась бежать, не помнит.

— Спасибо вам. Когда же кончится этот ужас?

— Что ещё помнишь, Регина? — спрашивает Жора.

— Нас выволакивают из квартир, привозят куда-то. Спим на полу. Я всё молилась, чтобы Марика выжила! Счёт времени потеряла. А потом аппарат поднесли к носу.

— Она тосковала о тебе! — говорит Магдалина. — Нам передала всё, чему ты её научила. Мы очень любим Марику. А чем ты хотела бы заниматься здесь?

— Могу рассказать, что знаю. Это нужно?

— Ещё как! Новому поколению!

— Что ещё помнишь? — спрашивает жадно Жора.

— Лицо дочки. Открываю глаза и живу снова: она со мной! За руку меня держит. И через руку… в общем, всё понятно, что через руку… мы с ней вместе. Я теперь сильная. Хочу работать. Только приказывай, что делать!

Жора засмеялся.

— Сейчас только разговаривать. Вспомнить каждый день от рождения до этой минуты, понятно? Вот список людей, которые по очереди будут с тобой и Наумом разговаривать.

А через неделю Жора передал обоих Владу.

— Учти, сразу не давай полную нагрузку. Ясно?

Влад засмеялся.

— Чего уж тут не ясно! Сколько времени провалялись без движения, сразу могут сердце сорвать. Не волнуйся!

Жора сиял, как именинник, и всё хвастался Лере:

— Представляешь себе, что Роберто с Марикой сделали! Понимаешь, какую фиту показали Будимирову? Большую и жирную! Не думай, что она — единственная. Это только начало. Видишь, что происходит на наших с тобой глазах! История!

Лера видела и тенью ходила за Жорой, исполняла все его приказания.

— Ты прикидываешься покорной овечкой, моя девочка, — услышала как-то Магдалина, — а на самом деле ты меня перетряхнула всего, лампочки во мне засветила. Я теперь горю. Ночью проснусь и трогаю себя: неужели правда, что ты есть?

— Я не овечка, Жора, я твоя ученица. Как думаешь, смогу делать операции?

— Ещё как! Я тебе все секреты открою.

Магдалина старалась ни на минуту не оставаться одна. Бежала от одного и того же кошмара: к её мальчику, Адрюше, Гише в любую минуту подъедет, как к Любиму, Науму и Регине, аппарат. Страх прежнего Наума и маленького Джуля спрессовался в ней. Немедленно выбросить, иначе исходящие от него токи ослабят тех, за кого она так боится! «Господи, помоги!» — молила она. И загружала себя работой.

В одну из минут слабости, когда она в своей комнате билась с собой, к ней постучали. И тихо, один за другим, вошло несколько человек. Сесть было некуда, и они стояли перед ней, внимательно на неё глядя.

— Мать, — сказал, наконец, Ганя, — ты от нас скрываешь то, что тебя беспокоит, и мы больше терпеть этого не хотим.

— Ты знаешь, как мы спешим выполнить задание Апостола: готовим людей вместо роботов в цеха, отрабатываем дыхание и каждое движение… — говорит Влад.

— Мы торопимся, делаем люки, — улыбается Ив. — Уже сорок готово. Работаем и с подземными улицами: почти каждый большой дом теперь связан с нами, и мы, когда нужно, можем оказаться в любом из них, не выходя наверх. И почти все пути уже связали с дорогой в Храм. Мы очень стараемся, мать! — говорит Коля. — А ты должна быть с нами откровенна.

И она сказала им о своём страхе.

— Мы знаем о передвижениях Джуля. У нас связь с Корой и Полем.

— Выйдете в город, вас тоже могут превратить в роботов.

— Разве мы только что вылупились? — усмехается Коля. — Мы соображаем.

— Мы же, мать, твои дети, глупостей не делаем.

Она переводит взгляд с одного на другого.

— Ты сама учила нас: бояться нельзя, передаётся тем, о ком беспокоишься.

— Теперь конкретно. Сегодня утром нам удалось отправить в Храм четырёх бойцов, — говорит Троша. — И через час отсылаем четырёх наших во главе с Колей на верхний этаж.

— Апостол просил подождать! — говорит она. — Будимиров раскроет вас, не пощадит.

Коля склонился к ней, улыбнулся.

— Ты совсем скисла, да? Не надо. Пятый — с верхнего этажа. Охраняет Будимирова. Обещает помогать!

— А если сразу передаст вас Будимирову?

— Что значит «передаст»? У него есть свои проблемы. Будимиров однажды наказал его, парень не простил. Память, она ведь руководит нами, так? А нам нужны свои люди непосредственно около Будимирова, так?

— Надеюсь, вы не применили к нему силы?!

Троша театрально взмахнул руками:

— Я же, мать, могу и обидеться. Разве это похоже на нас? Нет, мать, всё добровольно: мы с ним поговорили совсем по-человечески.

— Ты же хочешь этого, мать?! — спросил Коля. — Если вдруг твой сын или… Апостол попадёт к нему в лапы, тут и мы! Правда, ребята?

— Успокаивайся, мать. Ты же знаешь, мы эту идею вынашиваем давно, подготовились хорошо!

— Но там же не только тот парень, которого Будимиров обидел, там и верные его слуги! Если Колю раскроют… представляете, что с ним сделают?!

— Что ты паникуешь, мать? — засмеялся Ганя. Он поднимает кверху палец и торжественно произносит: — У нас есть шприцы с препаратом. Марика дала. Только подступись к кому-нибудь из нас.

— Но вас могут застрелить! Не успеете…

— Могут, мать! И кирпич может свалиться на голову. Это уж как Бог решит, мать! Давай-ка приходи в себя. Тебе кажется, тыла у тебя нет сейчас. Есть. Мы — твой тыл, мать!

— Ты не забыла, завтра у нас спектакль? Ты уже две репетиции пропустила!

— Сначала ощупью мы жили, не понимали, а теперь мы — сила, мать… не бойся, сделаем всё, что от нас зависит… — Коля первый вышёл из комнаты, за ним остальные.

Как только закрылась дверь, она взяла в руки телефон.

— Пожалуйста, позвони мне, Адрюша! — зашептала. — Пожалуйста, позвони.

И, как часто уже бывало за эти годы, он позвонил.

— Ты волнуешься, моя девочка? — спросил тем голосом, которым говорил с ней в первую встречу.

Пропали вопросы, что хотела задать ему. И сразу же поднялась со дна обида, перехватила дыхание. Как он мог не выполнить её просьбу и не прислать к ней Джуля? И сам всё время на краю. Тут же резко осадила себя: значит, не мог, ему виднее!

— Что же так много разного в тебе бушует! — сказал тихо Адриан. — Пожалуйста, успокойся.

— Я… насчёт роботов… Лучшие ребята придут в цеха. Они-то — без оружия… а ведь их будут расстреливать в упор.

— Постараюсь не допустить этого! Пока с мальчиками всё в порядке. Любим выходит на работу. Джуля готовим к общению с братцем. Это оказалось трудным делом: не получается прорваться сквозь его страх.

— Коля и ещё четверо уходят наверх! — прервала она.

— Не хочешь слушать. И правильно, не слушай. О ребятах знаю, говорил с Владом. Надеюсь, всё обойдётся, тем более мы нашли путь бегства сверху, готовим специальный лифт. Стараюсь все детали проработать.

— Я знаю. Пожалуйста, будь осторожен, прошу тебя.

Он тихо засмеялся, и снова у неё пропало дыхание.

— Я очень соскучился. Целуй Алину. Надеюсь, скоро увидимся.

— Подожди. А теперь честно скажи, как Любим?

— Пока всего боится, — вздохнул Адриан.

— Ты сказал, он выходит на работу.

— Это я погорячился.

— Приведи меня к ним! — попросила она. — Только я смогу сделать их прежними. Я знаю, о чём надо говорить с ними.

— Ни в коем случае. Ты забыла о площади, о Буре. Мало ли какие препараты использует он, чтобы вызвать Джуля на откровенность. Ещё и тебя преподнести ему, если Джуль проговорится?! Как ты думаешь, что братец сделает с тобой? И в любой момент он может прийти к мальчикам.

— Я не боюсь за себя!

— Прости, но есть много тех, за кого ты боишься, правда ведь, как говорит наша с тобой дочка? И есть много людей, которые боятся за тебя. Ты, мать, должна выполнить свой долг, а не подвести всех, кто доверен тебе, под кару братца! Джуль пока не защищён перед ним! Я с тобой, моя девочка!

Он прав, понимает Магдалина. Но ничего поделать с собой не может: щемит сердце. Она бежит к людям. Смотрит, как Ганя и Гуля занимаются с детьми, как гоняет Влад Регину и Наума. «Чуть прибавьте шагу! Ещё! Расправьте спину». В зале идёт репетиция. «Мальчиков бы сюда!» — шепчет. И видит берег реки, маленького Джуля, девочку Степаниду, внезапно превратившуюся в актрису. Звенит воздух, кричат цикады, солнце ведёт свою игру: заставляет щуриться, то тут, то там творит из бликов причудливые картинки.

Ночью она бродит тенью от комнаты к комнате, прислушивается: у всех ли ровное дыхание, не заболел ли кто? Стоит под яркой лампой в Верином кабинете, работающей сутками. Каждый Должен обязательно получить свои пять минут солнечного света. Спасибо Роберто и Адриану: у них теперь есть своё маленькое солнце. Она любит смотреть, как надевают очки её дети, как освещаются лица живительными лучами. А ночью через открытую дверь аппарат насыщает солнцем воздух их города.

Любит она бывать и в картинной галерее. Картин у них всего девятнадцать, но есть Рембрандт, Рафаэль, Леонардо да Винчи… Картины доставать трудно, зато альбомов много. Назаров оказался совершенно незаменимым!

Не таким уж и стариком он был — 52 года! Полтора месяца пролежал в их больничке. Встал. И, похоже, больше никогда не ложится. Он оказался волшебником. Это он добыл все картины и часть альбомов, он приносит книги. Он сделал для книг крутящиеся шкафы.

— Ты, мать, уж разреши мне установить порядок. Книга к книге ложится, как человек к человеку не случайно, а по зову сердца. Всё в кучу свалишь, как вытащишь нужную? Допустим, ты любишь путешествовать, пожалуйста, смотри, у нас целый отсек. А уж в нём распределено по странам. А уж в каждой стране — по авторам.

— А если один и тот же автор пишет и о путешествиях, и о биологии, и о социальных проблемах, как найти?

Он засмеялся.

— Ты что, думаешь, у нас по одному экземпляру? Да я его и туда, и сюда поставлю.

— Очень уж это сложно!

— А ты меня спроси, я же тут торчу целый день! На добычу хожу ночью.

— Это и плохо, я каждую ночь волнуюсь…

— Делать тебе нечего. Я же все ходы-выходы знаю.

— Это мы видели однажды.

— Так то я сам в пекло полез. Что делать, Адрианчика не мог одного пустить!

Назаров преподавал Адриану в университете историю культуры и философию. Относился к нему, как к сыну. Именно Назаров готовит Адриану материалы для лекций, находит цитаты.

— У тебя свой дар, у меня свой, — говорит Назаров. — Сам я не писатель, но отличить гения и донести его до каждого вот он я. Адрианчик за это и ценит меня. И память Бог дал мне отменную: помню, на какой странице какая фраза особенная.

Уроки Назаров ведёт так, что ребята никак не хотят расходиться. А иной раз и взрослые урывают от работы час и слушают его.

На его уроках звучит музыка. И тут уж царит Ксения.

Она не хотела жить. У неё погибли дети. Лежала неподвижно, широко открытыми глазами смотрела в пространство. Магдалина утешала её как умела. Но Ксения оставалась растением: ела, выполняла необходимую работу, а разговаривать не могла. Прошло много долгих месяцев, прежде чем выяснилось, что она когда-то закончила консерваторию и преподавала музыку. Магдалина попросила у Адриана записи, он прислал. Когда впервые зазвучала соната Бетховена, с Ксенией началась истерика, и какое-то время никто не мог даже приблизиться к ней, так её трепало. Но что-то в ней происходило — лекарством промывал её Бетховен, освобождал от отчаяния.

— Прошу тебя, подари нам музыку, — попросила Ксению Магдалина. — Нужна как терапия для больных, на уроках искусства, вечерами. И мы хотим всё знать об этой музыке.

— Научи меня играть! — подошла к Ксении Гуля.

— Я тоже хочу, — вторит Ганя.

— Инструмента нет! — сказала первые слова Ксения.

Магдалина попросила Адриана достать хоть самый старый! И инструмент, бежевый, небольшой, появился в их городе.

Ксения сама настроила его.

С этой минуты изменилась жизнь и самой Ксении, и всех их.

Желающих заниматься музыкой оказалось много. Ксения уставала, но не отказала ни взрослому, ни ребёнку.

А ей очень нравилось стоять под дверью класса, где шли занятия. Жива графиня: она учит её детей, она играет перед сном.

Лишь Алина научилась говорить, Магдалина привела её к Ксении.

— Послушай, пожалуйста, есть у дочки слух?

Не дожидаясь. Когда ей споют песенку и предложат повторить, Алина стала тонкими пальчиками осторожно нажимать на клавиши и тут же голосом повторяла звук.

Ксения засмеялась.

— Смотри-ка, мать, я вовсе и не должна ничего проверять. Слух у неё замечательный, и она будет играть!

Много времени Алина проводила в музыкальной комнате. Смотрела, как занимались дети старшие. Еле дожидалась своей очереди. Очень рано начала играть взрослые вещи. И неожиданно сказала Ксении:

— Ты не хочешь послушать, какую мелодию я придумала?

Сейчас Магдалина стоит около спящего инструмента и слышит первые Алинины мелодии.

Как бы хотелось ей похвастаться перед графом и графиней! «Это ваша девочка. Вы живы в ней!» — Магдалине кажется: вернулось её детство, и те, кто подарил ей и музыку, и вот эту способность в себе удерживать столько людей сразу. «Спасибо», — шепчет она. И, наконец, идёт спать. Хоть пару часов отдохнуть перед завтрашним днём!

Глава седьмая

За неделю до выхода на площадь Джулиан перестал спать. Он только начал думать, людей увидел. И погибнуть?! Или предать тех, кто открыл ему жизнь?

Конкордия избегала его. И лишь за четыре дня привела на террасу. Жёсткий снег бьёт в лицо.

— Подготовлю список исчезнувших из официальной жизни, как бы умерших, — сказала поспешно. — Прочтёшь их имена.

— Не идиот же Будимиров! Наверняка знает, кто умер, кто просто исчез!

— Не на площади же у него списки. Тебе важно выиграть ещё несколько дней. Придумаем что-нибудь.

— Было много времени, не придумали.

— Ждали.

— Чего? — Она пожимает плечами. — А меня за ложь убьют! Ничего не стоит восстановить даты смерти! Если я чувствую — липа, что ж говорить о Властителе!

— Вот и нет, он многого не знает. Думаешь, о Саломее с сыном ему доложили? В официальной сводке: умерли. За последние две недели очистили ещё трёх, и те тоже официально умерли. Ищи ветра в поле.

— Что же, Властитель верит всем этим смертям? Где трупы? И люди, принимающие препарат, не болеют.

— Но с ними могут случаться несчастные случаи.

— А если сын Саломеи объявится в другом месте? — Сам себе удивляется, как чётко парирует он доводы Конкордии. — Фамилия…

— Он поменял фамилию. Мы делаем подложные документы. Так что смело называй имена. Сверху поможешь нам! Эх, если бы ты умел читать мысли! Не гожусь я в учительницы.

— Это я ни на что не гожусь! На самой низшей стадии развития.

— Прекрати паниковать. Может, Апостол придумает, как передавать друг другу информацию. Начнёшь действовать.

— Смешно. Разве можно там действовать? Здесь-то не воспользовался, не убил, когда он был один…

— Он не бывает один! — И без перехода: — Командировка очень важная. Апостол должен успеть подготовить брошюру, разоблачающую препарат, за ночь отпечатать тираж. Мне велел достать тонну дополнительной бумаги, а я… не в силах идти к Любиму. Пожалуйста, сходи, попроси. А вернётся, придумает что-то обязательно! Кто знает, может, ты и спасёшь всех?!

Подставил снегу и ветру лицо, как когда-то в степи. Конечно же, Апостол найдёт выход!

Вопрос о бумаге показался ерундовым. Джулиан поспешил к Любиму. Но, очутившись в тёмном коридоре, «забуксовал»: а вдруг в такой ответственный момент, когда его жизнь висит на волоске, раскроется истинная цель поездки Апостола, и их с Любом, как сообщников, превратят в роботов? Марика говорила: не надо подставляться, а он сам на рожон лезет!

«Прекрати паниковать! — одёрнул себя словами Коры. — Заячья душа. А когда брата спасали, сама Марика не рисковала?» Говорить-то говорит, да путь выбрала именно этот!

Холодная кнопка лифта. Коридор. Гонит его к брату хлёсткий прут из слов: «заячья душа», «трус», «Или жить по-человечески, или зачем жить?! Перестань о себе думать!» Глаза Марики и Роберто с чёрными от недосыпания, усталости подглазьями ведут его к брату. Но в ту минуту, как открыть дверь, видит залитых кровью людей на камнях площади.

Почему именно они с Любом первые должны брать на себя всю тяжесть ответственности?!

Почему «первые»? А сколько ответственности берут на себя Апостол и другие?! Апостолу нужна бумага.

Джулиан открывает дверь к брату.

Любим встаёт, идёт навстречу.

С детства, с первого мгновения жизни, эта улыбка во всё лицо — ему! Сказки и волшебства начинались с этой улыбки.

— Здравствуй! — говорит брат. И столько в его «здравствуй» радости!

Любим не испугался, когда Джулиан, закрыв глаза, выпалил про тонну бумаги. Под резкий звонок телефона движением руки остановил объяснения. И сразу — другой Любим: глаза стеклянны, губы поджаты, голос равнодушен:

— Слушаю. Точно так. Ясно. Будет сделано. Что положено, — твердит, как автомат. Наконец, трубка на рычаге. — Мне начинает нравиться эта игра, — говорит весело. — Сижу на пороховой бочке, дух захватывает, взорвусь или нет?

Кабинет Люба тоже свободен от бдительного «уха» Центра.

— Здорово вы все надо мной потрудились — заново родился! Не дай Бог, там остался бы! — Брат ткнул в пол.

— Чего это ты вдруг?! — И, почему-то волнуясь, спросил осторожно: — А ты случайно не помнишь, кто тебя накормил?

— Попробую составить убедительный документ.

Не ответил. Не захотел или не услышал вопроса?

Брат. Он не спросит, зачем нужна бумага, и за себя не испугается: бездумно кинется исполнять его просьбу. Он переживает своё новое рождение и не хочет думать об опасностях! Когда услышал про пьесу отца и что мать верит в их победу, словно проснулся. Громких слов не произнёс, но с этой минуты начал жить снова. Нужно сказать ему… И Джулиан говорит о содержании брошюр.

— Погоди отвечать, — просит, смутно надеясь на чудо: может, и не нужно будет жертвы?!

— Апостол продумывает всё, что делает. Какие могут быть сомнения? Сделаю, что смогу. Ты доволен жизнью?

Вопрос не ко времени.

— Какой же я поэт, Люб, если не смею писать то, что хочу?! — говорит невпопад, брат не об этом спросил. И не знает брат о том, что отсчитываются последние часы его человеческой жизни.

— Почему не смеешь? Я изучил твои книги. Ты пишешь как раз о том, о чём хочешь! Правда, это совсем другие стихи, чем ты писал дома. Ты большой поэт, братишка!

— Но ведь многие проживают жизнь, а птичек и цветов даже не замечают. А здесь, в городе, среди камня, им вообще нет места. Лишь бы не погибнуть! Зачем и кому нужны стихи про голубую волну? Разве они накормят людей?!

— При чём тут голубая волна и птички? Их нет в твоих стихах. Что с тобой? Мы будто не слышим друг друга! Ты чего-то не договариваешь. Ты чего-то боишься?

— Ты спросил, доволен ли я жизнью?

Сказать правду? Брат — ребёнок, тоже не понимает политики. Зачем же тревожить его? Обойдётся всё, потом, в безопасности, расскажет. Не обойдётся и придётся погибнуть, Апостол объяснит.

— Не знаю, брат, нужно ли добавлять людям боль стихами или надо уводить их от этой жизни в выдуманный мир.

— А я никогда не жил так, как сейчас, — по-детски улыбнулся Любим. — Не думай, я не слеп, может, придётся умереть, но я нужен сейчас, понимаешь? И ничего другого не хочу. Только бы ты был рядом со мной всегда! Да все наши и… Кора. Слушай, а Кора… с Апостолом не едет? Знаешь, я… это давно, ещё до того, как меня накормили…

— Кто накормил тебя? — перебивает его Джулиан.

— Столько во мне радости! Сижу как дурак, всё время вижу её. Смотри, вот она, здесь. Помнишь, в степи в жаркий день воздух — голубой, оранжевый, звенит от солнца?!

Успокоив Любима — Кора никуда не едет, Джулиан поспешил распрощаться. Пусть ничего не делал для этого, а ведь отнял у брата любимую!

Остаётся двое суток до выхода на площадь. Апостол возвращается завтра вечером. На поиск спасения — сутки.

«Ждала», «просила», «ещё раз поговорю»… — как-то сразу собрались все странные недомолвки Конкордии. Из них ясно: Апостол не хочет помогать ему! Почему?! Пошёл к телефону — позвонить Коре, Любим позвал ужинать.

А лишь сели за стол, явился Гюст.

— Я положил твои стихи на музыку! Мальчишки распевают! Меня посылают в командировку — пробуждать массы искусством! Слушать будете? Я тоже, между прочим, хочу есть. — Садится за стол, не дожидаясь приглашения, вытаскивает из кастрюли самую крупную картофелину, с набитым ртом говорит небрежно: — Я подкидываю в цеха кассеты с нашими песнями. Призыв к действию. Не бойсь, только верным людям. У меня на людей острый глаз. Готовлю бунт!

— Что?! — Джулиан вскочил.

— Что ты сказал? Зачем нам сейчас бунт? Апостол знает?

Гюст чуть не поперхнулся.

— Ни слова Апостолу, Любим, или станете моим врагом, и моей ноги здесь больше не будет. Хочу устроить Апостолу сюрприз: всё сделаю сам с моими людьми, посажу Апостола во главе Учреждения. Уже три отряда по сто! Ребята вооружены, обучены — огонь! Ждут сигнала. Терять им нечего. В случае победы начнут жить. К нам присоединится несколько цехов завода, у меня там свои! А ещё… среди бойцов Возмездия есть одноклассник, обещал провести работу и подкинуть оружие.

— А ты не шутишь?! — во все глаза он смотрит на Гюста.

— Я проверил версию Апостола о неуязвимости верхнего этажа. Ерунда. Сами распространяют слухи, чтобы нагнать страху. Пусть техническое совершенство… но до такого ни один ум ещё не додумался: всем этажом на другую планету! А ты знаешь, воздух на той планете есть? Мой совет ещё не решил, взорвать их или убрать по одному. Знаю время, когда кто прилетает и улетает. Подложить в каждый самолёт самоделки, взлетят благополучно, взорвутся в воздухе. Ищи виноватых! Смеси уже достаточно, всё упирается в надёжных людей наверху!

— Ты сошёл с ума! — Любим, потерявший было дар речи, ждёт от Гюста подтверждения своих слов: да, действительно сошёл с ума! — Сколько не виноватых людей убьёшь!

Джулиан же смотрит на Гюста как на диковинное существо, в нужную, единственную, минуту даровавшее надежду. Спокойно жуёт Гюст, точно не он разрушил обречённость. Вот кто спасёт! И не будет площади, и не будет предательства.

— Они тоже живут однажды, Гюст! — повторяет брат слова Апостола. — Какие сюрпризы могут быть?! Нельзя скрывать от Апостола! Боишься с ним говорить, посоветуйся с Марикой, ты ей веришь! Ты хочешь пролить кровь. Не бери грех на душу.

Что там бормочет брат — беспомощное и робкое? И впервые в жизни Джулиан восстаёт против него:

— Не уничтожим их, они уничтожат нас, как губит нас одного за другим Эвелина, которую мы вовремя не убили!

— Какая она из себя? — спрашивает Любим.

Джулиан описывает её внешность.

— Теперь первый Советник Властителя. Ищейка. За Апостолом идёт по следу.

— Это она. — Любим рассказывает, как в кабинет вошла красавица в сопровождении Брэка, вёрткого, невзрачного человечка, сказала, что она выносит ему, Любиму, смертельный приговор, потому что собрала компрометирующие его сведения. — Брэк связал меня, она подвезла ко мне аппарат.

— После этого ты смеешь рассуждать о мирном пути?! Прав Гюст, нужно было сразу, давным-давно, убить её! Сила на силу, Любим! Как можно жалеть убийц?! Взорвать Учреждение вместе с проклятым препаратом, вернуть Бога и солнце! Ты чего расселся, Гюст? Идём. За сутки управимся?

— Нет! Ты можешь погибнуть! — шепчет Любим.

А Гюст ест и хихикает. Рассказывает об оркестре, об отряде.

— Ребята у меня на подбор. В огонь за меня и Апостола! Хватил, сутки! Три месяца, не меньше надо. Всё упирается в людей. Проколов быть не должно!

Любим сам вызвал Марику. Сердце ёкнуло, когда она вошла, но Джулиан тут же заставил себя увидеть Степаниду.

— Они собрались взорвать самолёты, захватить власть, Апостола сделать правителем над всеми, — выпалил Любим.

Гюст преспокойно пил чай и даже не взглянул на Марику.

— Я давно жду этого. — Она достала из кармана флакон, накапала из него в мензурку, протянула Любиму. — Не волнуйся, прошу. Так много людей принялось вытравлять из себя рабов, сколько энергий высвободилось! — Кажется, Марика говорит самой себе, едва слышно. — Если будет бунт, погибнут тысячи… дети, старики!

— Что за бред?! — Гюст поставил стакан с чаем. — Разве я собираюсь убивать детей? Только убийц.

— А по пути сколько невинных?! Люди Властителя начнут действовать сразу после гибели первого самолёта. За такие игры, за все революции расплачиваются невинные! И где гарантия, что убьёшь Будимирова, а не двойника?

Джулиан понимает то, что говорит Марика. Наверное, она права. Но и Гюст прав и может спасти его. И в данную минуту Гюст больше прав, чем Марика.

— Ты говорила, от человека зависит! Я хочу изменить свою жизнь и жизнь близких! Уничтожим этих правителей…

— Тут же придут новые, ничуть не лучше! — равнодушно говорит Марика. — Эвелина — без сердца, не рожала, не любила, никого не пощадит. И удовольствия ей не нужны, только власть. Таких, как она, наверху много. Исчезни Властитель, начнётся драка за престол. И Властитель наверняка успел заложить подобное Учреждение в глубинке. Там устроит столицу, а этот город сровняет с землёй, как Корино село.

— Не хочешь крови, давайте вкатим Эвелине препарат. Ещё не поздно! Операцию беру на себя!

— Здорово, революция без крови! — поддержал Гюста Джулиан. — Всем вкатим! Их же оружие! Медлить нельзя. Невинные не погибнут!

— А властители покорно будут превращаться в роботов? — говорит Марика скучным голосом. — А если они тебя убьют?!

Вопрос неожидан. Он всё расписал заранее, жить запланировал долго и счастливо — вместе с мамой, Степью и Любимом. Ему нельзя умирать.

— Ты никогда не видел драк? Вроде игра, со смехом, шутками, но вот один толкнул другого чуть сильнее, тот ударил уже не понарошку, и вспыхнула злоба. Даже родного брата, даже мать человек в слепую минуту может убить. И твой препаратный террор породит террор кровавый. Кстати, Кропус одна не ходит: завела телохранителей! А уж по-настоящему убивать, мальчики, и вовсе нельзя! Как же вы не понимаете этого?! — Бесстрастие рухнуло. Ни слова больше Марика не прибавила, встала и ушла.

Глава восьмая

Адриан уехал в командировку. Алина сильно занята: музыка, школа, карате. А теперь и собаки. Каждую свободную минуту она бежит к Афанасию. Вместе с ним принимает роды. Разговаривает с собаками. «Твоя душа, — как-то услышала Магдалина, — соприкасается с моей. Ты смотришь на меня и хочешь сказать, что со мной вместе поднимаешься к небу и слышишь голос Бога, вместе со мной принимаешь токи добра». Если б не знала, что это её семилетняя дочка, решила бы: долго прозревавший к истине человек. Она всегда чувствовала: Алина несёт в себе что-то загадочное. Только родилась, уставилась на неё взрослым мудрым взглядом. Кто в ней: тётя Алина, о. Пётр? А что если граф? Но разве возможно, чтобы граф был одновременно и в Джуле, и в её девочке!

В этот день Алина принесла щенка к ним в комнату.

— Ма, можно он будет спать со мной? Он уже знает, где уборная. А мне очень нужно, чтобы он жил со мной!

Магдалина кивнула. Она считала: должно быть «можно» всё, что хочет человек! А присутствие щенка в их комнате меняло климат и для неё. Джин вёл себя странно. Обычно щенки скачут, носятся, играют с любым предметом, который найдут, этот плюхнется на пушистый зад перед Алиной и уставится своими голубыми глазами на неё.

— Ма, ты что-нибудь понимаешь? Что он хочет сказать? Видишь, у него совершенно человеческий взгляд! Он родился, чтобы защищать меня, ты видишь?!

— Ма, чья в нём душа? Это мой ангел-хранитель. Я боюсь смотреть на него. Мне кажется, он недолго проживёт, он что-то знает такое, что очень важно для нас с тобой! Ма, почему мне так жарко, когда он смотрит на меня?

Иногда Джин начинал лизать Алинины руки или лицо.

— Ма, он считает, я его ребёнок, видишь, умывает меня?

Щенок с Алиной не расставался. Во время уроков тихо лежал под её стулом. Носился за ней, когда она бегала или играла с ребятами!

— Ма, я теперь всегда выигрываю. Это Джин делает. Не знаю как. И бегать я стала быстрее всех, и учиться лучше.

— Ты и раньше прекрасно училась!

Почему-то сжималось сердце, когда видела их вместе — дочку и Джина. «Господи, защити их обоих!» — просила она.

Был обычный концерт-отчёт: кто-то пел, кто-то танцевал. Алина играла. Ксения переворачивала ей ноты. И вдруг дёрнулась и откинулась на спинку стула. Алина резко оборвала пьесу.

— Что случилось? — спросила испуганно.

Ксения не ответила. Глаза закрыты. Её положили прямо на пол, голову — на колени к Магдалине. Кто-то побежал за Жорой. Это произошло в одну секунду: Джин вспрыгнул на ноги Ксении и уставился пристально на неё, и словно лучи протянулись из его глаз к лицу Ксении. Магдалина невольно чувствовала их тоже. Вскоре Ксения пришла в себя. Не успела открыть глаз, как Джин уже лежал у неё на груди. Подоспевший Жора констатировал: пульс в норме, приступ прошёл.

— Что случилось? — спросила Ксения. — Почему прервали концерт? Алина, продолжай. — Осторожно Джин сполз с груди Ксении и как ни в чём не бывало улёгся под Алинин стул.

Магдалина всё время ощущала благословение Божье. Казалось, Бог одобряет их жизнь и помогает им. Что-то таинственное питало каждую минуту. И, если бы не страх за мужа, брата и мальчиков, она расслабилась бы наконец.

Правда, и в освящённые Богом будни врывались неприятности.

Как-то к ней в комнату влетели Ганя и Владим, на обоих не было лица.

— Рассуди нас, мать! — сердито сказал Ганя.

Такого бешенства, которым были искажены лица дорогих её сыновей, не видела ни разу за все эти годы.

— Что случилось? — спросила заикаясь.

— Ты знаешь, что такое «реальность»? — резко спросил Ганя. — Не отвечай. Знаешь. Вчера его, — Ганя кивнул в сторону Владима, — чуть не схватили. Глаза бы мои его не видели!

— Ты не имеешь права ни так разговаривать со мной, ни приказывать мне! — взорвался Владим.

— Да что же случилось?! — воскликнула она. — Почему тебя чуть не схватили?! Не схватили же! — Но тут же сама поняла: Владим стал очень заметным, ярким человеком. И дело не в красоте, не в заматеревшей фигуре, а в выражении его лица. Кажется, это лицо так и кричит: я умён, я образован, я особенный. — Понятно, — сказала она. — Ты, Ганя, решил запретить ему выходить в город. Так?

— Я не хочу, чтобы его убили! — закричал Ганя. — Не хочу, чтобы его превратили в робота. Он один у нас такой. Стольких спас! Всех нас! Теперь моя очередь! Я юркий, я незаметный. Знаю все ходы-выходы и что когда нужно делать. Я тоже могу спасать людей, охранять Джулиана. Он же всему и научил меня! Да, я запрещаю ему выходить в город.

— Ты не имеешь права что-то запрещать мне! — взревел Владим. — В этом смысл нашей жизни здесь: никто никому ничего не может запретить. Твой стиль общения безобразен. И дело не только в этом. Ты хоть и вырос, а многого ещё не понимаешь. Делаешь ошибки, привлекаешь к себе внимание излишней самонадеянностью: и это ты умеешь, и то! Ты эгоист! Часто себя демонстрируешь! А в городе ты должен забыть о себе: о том, что хочешь есть, в уборную, что замёрз…

— Успокойтесь оба! — попросила Магдалина. — Устроили спектакль! Никак от вас не ожидала. Вы ещё подеритесь!

— Это уже было, — буркнул Владим. — Он набросился на меня с кулаками. Хорошо ещё, я умею нейтрализовать любой удар. А то было бы членовредительство. Вот пожалуюсь Полю, будешь знать. А то с ним по телефону всё «сю-сю» да «сю-сю»! Ангелочка разыгрывает из себя! «Эй, папочка, всё в порядке!»

— Подождите. Во-первых, оба сядьте, закройте глаза и попросите прощения у Бога за то, что допустили в сердце злобу. Как вас обоих разобрало! Во-вторых, немедленно вспомните уроки Поля, расслабьтесь и скажите себе все слова, какие говорил Поль перед медитацией. Выбросьте из мышц, из души негативные эмоции. А теперь представьте себе друг друга в лучшие минуты жизни, любящими, когда каждый из вас добр и открыт для нормального разговора. Откройте глаза. Мы разумные люди, а не кипящие злобой нелюди, мы можем понять друг друга.

— Ты права, мать, — сказал Владим. — И мне очень стыдно, что я так сорвался. Но вот что, Ганя, я скажу тебе. Я тебя люблю. И знаю, ты любишь меня. И не только желание заступить на моё место движет тобой, ты, в самом деле, за меня испугался. Но в тот раз я совершил ошибку, я позволил себе взглянуть одному из воинов в глаза, он и увидел, что я думаю о нём. Этого нельзя было допустить. И я сделал выводы: больше этого не повторится. Но я ещё не готов полностью отдать тебе свою работу в городе. Предлагаю разделиться. Больше мы вместе ходить не будем, и главную часть работы в городе ты возьмёшь на себя. Кое-что я пока оставлю себе. И буду более осторожным.

Ганя сидел, опустив голову.

И стояла тишина. Магдалина чувствовала: что-то ещё тут происходит, чего пока она не понимает, что-то лично касающееся Гани, ведь не случайно же он так взорвался! И она терпеливо ждала, когда он сам заговорит.

— Ты согласен со мной? — спросил Владим. — Или нет?

Прошло ещё какое-то время, прежде чем Ганя поднял голову. В его глазах стояли слёзы.

— Я хочу попросить прощения и у тебя, мать, и у тебя, Влад. Я виноват, и сейчас время признаться. — Он помолчал. — Помнишь, Влад, мать нам с тобой дала поручение пойти в аптеку к любимой девушке Ива?

— Ну?! — непонимающе смотрят они на Ганю.

— Я выпросил выполнить поручение сам: передать записку девушке. Помнишь, Влад?

— Ну, помню. Только я не помню продолжения. Передал?

— Не передал. Я вообще не дошёл до аптеки.

— Почему? — воскликнули оба.

— Я потерял записку.

— Значит, Ив ждёт ответа напрасно?!

— Я никак не мог признаться. И поэтому был так зол. На себя. Прощения мне нет. Иву не могу смотреть в глаза. И вам обоим не могу. Хотел просто так пойти в аптеку, без записки, и всё девушке объяснить, но Влад никак не оставлял меня одного! Вот я и сорвался. Ну что вы молчите?! Ну что мне теперь делать? Как искупить?

— Выкладывай, что ещё у тебя на уме?

— А ещё… — Он обрадовался вопросу. — А ещё… Гуля…

— Что «Гуля»? — спросила Магдалина.

— То, что она всё время просится со мной в город.

— И ты собирался брать её вместо меня?! — спросил Владим. Ганя кивнул. — Вот что я скажу тебе. Много раз я видел, как хватали молоденьких девушек, если они шли по одной и не являлись работницами того или иного учреждения. Этих девушек больше никогда не встречал. Весьма вероятно, их увозят для услаждения кого-то наверху. Тебе не приходит мысль в голову, что с Гулей может случиться подобное? Вместо романтической прогулки вдвоём…

— Замолчи! — жалобно просит Ганя. — Конкордия же ходит по городу одна!

— У Конкордии на куртке значок Учреждения. Если её кто-то схватит, он будет расстрелян. Конкордия неприкосновенна: она официальный работник Учреждения. И странно, что ты этого пропуска не замечал. Приглядись!

— Гуля поставила условие: или я беру её с собой, или она никогда больше меня не поцелует! — жалобно сказал Ганя.

— Тут ещё и первая любовь?! — улыбнулся Влад. — Так бы и сказал, чучело, вместо того, чтобы драться и орать. Есть два варианта. Или придумаем что-то здесь, что будете делать вдвоём, или попытаюсь раздобыть такой же значок для Гули. Договорились? По крови не сестра! — повернулся он к Магдалине, хотя она ничего и не собиралась говорить.

— А что теперь будет с девушкой в аптеке? — спросил Ганя.

— Забудь. Я сам пойду к ней. А то, что вспомнили о пропуске, здорово. Мне самому нужен, тогда никто ко мне цепляться не будет, так, мать? Попрошу Апостола.

Она не участвовала в разговоре. И наполнялась гордостью. Вот как всё, оказывается, у них устроено: обо всём без её помощи могут разумно договориться.

— Судя по тому, что ты улыбаешься, мать, ты довольна нами?! — спросил Влад. И эхом Ганя:

— И ты простила меня? Скажи, что ты простила меня?! — Он вскочил с места, подпрыгнул, уселся в шпагат, вскочил и завопил: — Простила! И ты простил, так, Влад?

В тот вечер Влад привёл девушку из аптеки. Она, в самом деле, сильно похожа на Веру. Но она бледна и не умеет посмотреть в глаза. Ест, опустив голову.

— Не бойся нас, Фая! — говорит ей Влад. — Здесь тебя никто не обидит, мы все тебя любим, потому что Ив любит. Он сейчас придёт, через десять минут заканчивается работа.

— Спасибо, — шепчет Фаина.

— Идёт! — завопили дети. — Ив, беги сюда, скорее!

Он подошёл и никак не мог понять, почему стоит такая тишина, и почему все смотрят на сидящую к нему спиной женщину. Осторожно обошёл её и взглянул. И замер: лишь смотрит на Фаину своими говорящими глазами. А она вдруг заплакала.

— Я думала, ты погиб, как погибли родители, — сказала.

— Их превратили в роботов? — спросил Влад.

— Погибли. Я думала, Ив тоже погиб, раз столько лет… Пыталась искать. Никто на бывшей работе не видел…

— Зовите Афанасия! — прошептал Ганя. — Нужен Афанасий. Мы сейчас будем играть свадьбу! Правильно я понял?!

Все засмеялись. А Ив, наконец, сказал:

— Это ты.

Глава девятая

Ночью не мог уснуть. Жирной чертой Марика зачеркнула надежду. Если всё так, как она говорит, разве можно вообще победить Властителя?! Они с Корой смешны: что там придумает Апостол?! Может, у кого-то и есть будущее, у него — позорная площадь, к ней его пригвоздят ненависть и презрение людей. У него нет выхода: или погибнуть, или предать близких.

Зажигает свет. Ходит по кухне, пьёт воду. Не выдержал, пришёл к Любиму, сел на край кровати, зажёг лампу. А тот никак не может проснуться. Откроет глаза, они сами закрываются. Снова откроет, они снова закрываются.

— Что случилось? — бормочет.

— Прости, у тебя башка хорошо варит. Спасай! — И Джулиан, не дожидаясь, пока брат совсем проснётся, заговорил.

Любим сел, вскочил, стал бегать по комнате. С каждым словом тяжесть таяла: Любим разозлился, что-нибудь да придумает! Свалив ношу на старшего брата, наконец, взглянул на него. И покрылся испариной: брата исказил тот же страх, что столько недель держит его в своей власти. Зачем-то Любим принялся одеваться, даже галстук завязал. Спросил шёпотом, инстинктивно оглядываясь по сторонам, словно Визитёр и сейчас здесь:

— Что же ты решаешь?

— То, что ты скажешь! — уже без всякой надежды пробормотал Джулиан.

— А что предлагает Апостол? — едва слышный вопрос.

— В том-то и дело, что ничего. Отстранился.

— Что же решаешь ты? — снова спрашивает Любим.

Тихий стук в дверь.

Не стук. Точно поскрёбся кто-то, но Любим вздрогнул.

— Открой, это не он, он не так является.

Это Конкордия. Очень бледная. Смотрит на Джулиана.

— Тебе плохо? Меня, кажется, видели. — Запустила кассету. — Извини, я себе не разрешаю такого, а сегодня спать не могу. Настроилась. Знаю, неприлично, никогда себе не позволяю…

Он не понимает. Наконец понимает: прочитала его мысли!

— Ты не поверил, что Апостол поможет. Почему так сорвался? Я уверена, поможет. Что ты решил? — Голос её рвётся, словно она по кочкам несётся на его драндулете.

Её дрожь передаётся ему.

— Не хочу на площадь! Не хочу на верхний этаж! Что ты уставилась на меня? Я липкий от страха! Не хочу дрожать как заяц! — Истерика как началась, так и угасла. Разозлился на себя. — Бежим отсюда, Любим! Существуют же сёла, до которых не дотянется Властитель. Будем жить тихо. Вызовем маму и Степаниду. Ты женишься. Дети пойдут.

— Бегите! Я провожу вас. Есть тайный путь.

— Да, да, собирайся, Любим. Слышишь, Кора поможет!

Любим вспыхнул.

— Нет. Её заметили, её убьют. Она погибнет из-за нас.

Опять только себя видит. Брат любит Кору, как он любит Степаниду, и должен выбрать: или брат, или Кора. Выбрать — неточное слово. Речь идёт о жизни и смерти. Жить брату или Коре? Если жить брату, надо бежать. Если — Коре, должны остаться, защитить или погибнуть вместе с ней.

Одни глаза. Мамины.

Тот день был очень яркий: небо, цветы слепили. Он сидел на грядке с огурцами и разглядывал ярко-жёлтые цветы. Отец говорил: из цветов родятся огурцы, и он следил, как это чудо произойдёт. К ним пришли злые дядьки, стали кричать, почему отец прячется от войны, и отца увели. Брат бросился к Гише. Всю ночь они прислушивались к каждому звуку за окнами. Ни отец, ни Гиша не вернулись.

Был ещё день. Солнце — оранжевое, с веером лучей уходило за горизонт. Мать месила тесто для лепёшек. Вошёл почтальон, положил на стол синий конверт и как-то быстро исчез, не поболтав по обыкновению о погоде и урожае. Он был мал, но запомнил очень хорошо: конверт синий. Неторопливо мать вытерла руки о передник. Только взяла письмо, а глаза сделались такие, как у Любима сейчас. Любим прочитал листок, подвёл мать к табуретке, усадил, подал стакан воды, зачем-то накинул ей на плечи шаль, хотя в доме было тепло, обнял. А мать высвободилась из рук брата, встала, пошла из дома. Любим — за ней. И он побежал за ними, недоумевая, что же такое с ними вдруг случилось. Мама шла и шла. И они — следом. Село, степь. Солнце уходило. Мама шла всё быстрее — к нему. Куталась в шаль, хотя было очень жарко, шла, а потом побежала. «Люб, чего она, — удивился тогда он. — Всё равно не догонит, солнце уже спряталось, видишь?» Любим не ответил. Небо — ярко-оранжевое, во весь горизонт. Джулиан испугался: вдруг мама побежит за солнцем и исчезнет следом. Он обогнал её, обхватил. «Не бросай меня, как папа!» Невидящими глазами мама скользнула по нему. Брат вытер ему нос, взял на руки. «Пусть мама походит! А ты потерпи и не бойся: мама не бросит тебя». Они вернулись, когда было совсем темно. Мама прочитала листок и упала без чувств. Несколько дней лежала безучастная, пока не прибежала соседка и не сказала: Гиша умирает в больнице.

Джулиан сидел, уронив голову на грудь. Сил не осталось ни бежать, ни говорить. Всё, что угодно, только не гибель брата. Это было уже. Хватит.

— Я придумал, — сказал Любим светлым голосом. — Пусть Кора бежит с нами! Не бойся, Кора, я тебя не с собой зову, с нами!

— Все знают, я работаю на Апостола. Убегу, его убьют.

Резкий звонок. Все вздрогнули. Надо встать, подойти к телефону, но Джулиан лишь рукой махнул. Подошёл Любим, придал голосу сонное выражение:

— Да?!

Ему не ответили. Любим положил трубку на рычаг, и снова пронзительно зазвонил телефон. Медленно двинулся к нему Джулиан. Едва пролепетал «алло», обрушилось:

— Что за комедия?! Говорите о работе, а голос у Клепика — сонный. Почему производственные дела нужно решать ночью? Ночью нужно спать. И что делает в твоей квартире девушка?

Конкордия вздрогнула. А Джулиан заорал:

— Вы же сами слышите, она пришла по делу! С лёгкой руки Будимирова половина страны работает ночами! Чем же мы хуже? Кроме того, мы, кажется, молоды, разве мы лишены права встречаться с девушками?

— Хи-хи-хи! — раздалось неожиданно в трубке. — Извини, не подумал о таком простом деле. Но, мне казалось, ты равнодушен к женщинам, а то я давно помог бы тебе в таком простом деле, — повторил он. — Я видел у тебя фотографию. Невеста?

— Не надо мне помогать. Надеюсь, моя женщина — моё личное дело?

Визитёр нехорошо засмеялся.

— Как сказать. Я несу за тебя ответственность. Я должен всё устроить. Потерпи. После площади станешь самым счастливым человеком. — В ухо забарабанили гудки.

— Я не успел. Я не успел выпросить ещё хоть несколько дней… может, что-нибудь мы всё-таки успели бы придумать?

Конкордию бьёт дрожь.

— Это я навлекла на тебя. Что ты решил? — Он шагнул к ней, чтобы утешить, Любим опередил, взял её руки в свои:

— Успокойся, всё как-нибудь устроится. Я провожу тебя.

— Нельзя, чтобы ты провожал, — сказала она мягко. — Я же к Джулиану приходила, ты же слышал! Ещё и тебя подставлю. Спасибо, Любим, за твою доброту. Извини меня.

Кора — его, Джулиана, родная сестра, по его вине попавшая в беду. Обнять бы её, утешить, освободить от боли, но ведь она неправильно истолкует его движение. И нельзя сделать больно Любиму. Сказал сдержанно:

— Как видишь, бежать нельзя. Извини, что столько горя причинил тебе, Кора.

— Ты выйдешь на площадь?

— А что мне делать? На всякий случай дай список умерших и ушедших из Учреждения.

Конкордия неуверенным шагом двинулась к двери.

— Не пушу! — воскликнул решительно Любим. — Комендантский час. Тебя убьют. Ложись на кухне. Утром уйдёшь!

Пришёл следующий день. Начался, как и все предыдущие, с курсов, с привычного уже, сосущего чувства голода и с мерзкого ощущения беспомощности. Минуты, часы в этом дне неслись необузданные. Не выдержал, удрал с курсов, пошёл искать Конкордию. Почему-то не к Любиму отправился за утешением — к маленькой девочке, которая сама нуждается в защите.

На террасе — вьюга. Дробь из снега, градины-камни бьют. Конкордия прижалась к двери, Джулиан загородил её от вьюги.

— Спаси! — взмолился. — У меня больше нет сил терпеть. Я понял, Апостол не поможет. Готов выполнить любое задание, но я устал так жить. Оглох. Всё время мёрзну. Хочу хоть раз вкусно поесть. Молока хочу. Хочу видеть, как ветер гонит перекати-поле, мотает цветы. — Он признавался в своей слабости, обнажал себя, и уже от этого становилось легче. — Наш ветер добр к человеку, не сечёт, охлаждает лицо, даёт силы. Не хочу расставаться со всеми вами. Я хочу жить.

Не девочка, измученная женщина: морщины над губами, пепельна кожа. Стыдно у неё просить защиты, но он, онемевшей спиной принимая на себя вьюгу, ничего не может с собой сделать: нет в нём в эту минуту жалости к Конкордии. Он знает, сильная любовь способна спасти даже от смерти, и сейчас ему нужна, необходима любовь Конкордии. Да, это некрасиво — пользоваться чужой любовью и не дарить своей, а выхода нет: не спасёт его Конкордия, никто не спасёт. И он жадно ждёт, что скажет она.

— Ты хочешь не в степь, ты хочешь наверх. — Вместо любви ему от неё — приговор. — Когда-нибудь будешь вспоминать эту нашу жизнь как самую счастливую: не одинок, любим, почитаем, помогаешь людям, много думаешь. Ты живёшь! Не понимаю только, почему до сих пор не вызвал свою любимую? Вот тебе список мертвецов и сбежавших из Учреждения. Среди них были горластые. Роберто передал таблетки. Безвкусны и вызывают глубокий сон. На всякий случай, чего не бывает! Апостол обещал успеть подготовить аппаратуру.

Неожиданно для себя Джулиан взял в ладони её плечи, согревая, склонился к её осунувшемуся лицу с блёклыми замёрзшими губами, обсыпанными снегом.

— Ты говорила, любишь меня. Он на меня похож. Он лучше, чем я, добрее. Он цельный человек. И сильный. Полюби его как меня. У нас одна кровь. У нас одна душа. Нет, его много лучше, чище моей. Он благороден. Он богаче меня духовно. С ним позанимайся телепатией, увидишь, он быстро научится читать чужие мысли. С ним ты будешь счастлива, а мне станешь сестрой. Если останусь жив, давай… — запнулся, сказал решительно, — после площади сыграем две свадьбы: твою и мою.

Конкордия высвободилась из его рук.

— Я ведь не прошу тебя полюбить меня, хотя уверена, я ничуть не хуже твоей любимой. А может, и лучше? Разве мы распоряжаемся своими чувствами? Я однолюб. Никого, кроме тебя, любить не смогу. Ничуть не заблуждаюсь на твой счёт. И люблю. Разлюблю, погибну. Зачем тогда жить? Но тебя это ни к чему не обязывает. Лишь бы хорошо было тебе! — сказала то, что говорила Степь. Толкнула дверь, проскользнула в узкую щель.

А он стал лицом к вьюге и долго стоял так, под хлёсткими плётками града, слепой, избитый и насквозь продрогший: побеждал в себе стыд перед Корой и страх, лишавший его человеческого достоинства и каких бы то ни было сил. Но победить не мог: стыд со страхом заглушали все другие чувства. Попытался представить себе Степаниду и не смог. Когда весь затвердел от холода, потащился к Полю. Он чувствовал, надвигается на него беда, но ничем не мог противостоять ей.

Глава десятая

Определили город, выделили деньги, учёных, которые будут «закладывать» новое учреждение в глубинке, кадровиков, отвечающих за превращение трудолюбцев в роботов.

В разгар совещания понял: Джулиан на площадь не выйдет.

Откуда пришла эта уверенность, неизвестно, но уверенность была твёрдая: не выйдет.

Эвелина не сводила с него преданных глаз.

Он велел ей остаться. И, когда все на цыпочках вышли из кабинета, приподнял двумя пальцами её подбородок.

— Я люблю усердных, но не самовольных. Поняла?

Эвелина стояла перед ним по стойке «смирно», во взгляде — благоговение. Наверняка обыкновенная близость привела бы её в состояние ужаса — кумир в непрезентабельном виде!

— Кто позволил тебе объявлять террор? Вы с Ярикиным забылись, и я предупреждаю тебя: не сметь без моего распоряжения расправляться с людьми!

— Вы для меня — Бог! И, если я вижу вашего врага, я уничтожаю его! — говорит Эвелина.

Почему он пасует перед её категоричностью? Почему не обрубает, а объясняет?!

— Быть может, это тебе кажется, он — мой враг. А он, быть может, станет моим верным слугой?!

Странно он ощущает себя при ней: не смеет приказать. Всё равно она ослушается. И всё-таки говорит строго:

— Ещё раз услышу о своеволии, сниму с должности и подвергну наказанию.

— Готова принять любое из ваших рук! Готова погибнуть. Сладко. Но ваших врагов уничтожала и буду уничтожать без пощады. Вам, хотите, вымою ноги?!

— Не надо. Они у меня чистые.

Со стороны кто-нибудь посмотрел бы на них, с хохоту помер бы!

— Ярикина не электризуй. О своих наблюдениях и действиях докладывай мне лично. Поняла?

— Никак нет. У вас не хватит времени, потому что у меня очень много наблюдений и действий. А он именно этим занимается. Не взыщите.

— Повторяю тебе ещё раз: самоуправства не допускай. Я на расправу крут и не прощаю самоуправства. Тебе кажется, ты — герой и мститель, на самом деле ты разрушаешь мои планы.

— Никак нет, — усмехнулась Эвелина. — Не разрушаю. Угадываю. Не трогаю же я вашего Клепика! А вас я спасаю.

Как она догадалась о Клепике?

— Я тебе сказал, а твоё дело: зарубить на носу то, что я сказал, — говорит он резко. — Я дал тебе власть, я и отниму, если будешь злоупотреблять ею. Ты хоть пробовала вырвать у них сведения?

— За кого вы меня принимаете?! — спросила дерзко. — Естественно. Но мои методы — не ваши. У меня изощрённые! Я пытаю родных.

— Что это значит? — снова удивился он.

— На глазах врага пытаю его ребёнка, или старуху-мать, или жену. Убойный метод. Все сведения мгновенно вылетают, не успеваю начать.

— А если у трудолюбца ни матери, ни жены, ни ребёнка?

— Нахожу болевые точки. Один любит поесть, его морю голодом… Кто-то марки любит, марками покупаю.

— У тебя что, сведения о каждом?

— Обязательно о каждом. Вся подноготная.

Глядя в ярко-синие холодные глаза, заражённый беспощадностью Эвелины, Будимиров неожиданно вспомнил глаза на фотографии.

Глаза…

Что «глаза»?

Девчонка Джулиана.

Гелины глаза похожи на глаза той девчонки.

Джулиану незачем выходить на площадь. Его можно доставить сюда хитростью.

— Ты свободна, — сказал он Эвелине. И чуть не бегом пустился к Геле.

Она читала. Лежала на животе. Волосы заливали её с одной стороны потоком, ослепительно рыжие.

Она вскочила при его появлении. Он взял её резко за угловатое плечо. К руке хлынула тяжесть. Причинить Геле боль… Такую, чтобы Геля под ней осела, из-под неё не вырвалась.

Но Геля, словно и не ощутила подступающей злобы, прижалась к нему, зашептала:

— Идём! Я загадала. Увидишь сразу то, что я сделала, исполнится твоё заветное желание.

Разжалась рука. Недоумевая, он потащился следом.

В большом зале стал шарить глазами по стенам и полу.

Но всё было привычно. Доска с именами расстрелянных графов, клетки с птицами и зверями, цветы, ковры…

— Ну же! Ещё последнее усилие. Ищи! Я так хочу, чтобы твоё желание исполнилось.

Она не выдала, нет, чуть приподняла глаза, и он догадался: взглянул на потолок.

Потолка не было. Лица.

— Что это? — не понял он.

— Не «что». Ты!

И он увидел. Он — юноша. Он — в двадцать пять лет. Он — в тридцать. И — стихи под каждым его портретом.

— Чьи стихи?

— Молодого Клепика. Я подобрала подходящие к твоей жизни. Ты — народный заступник. — Геля стала читать стихи.

— Откуда у тебя эти портреты? — перебил он.

— О, я провела гигантскую работу! Перерыла архивы. Только твоей детской фотографии не нашла.

Он ошеломлённо смотрел на себя как на чудо. Может, это не он, граф? Не граф. Отец! Это не отец, это он сам такой!

— Прекрасный принц, — подтвердила она. — Я тебя одела в одежды принца, рыцаря, защитника, воина.

Он позабыл, зачем пришёл. Опять Геля придумала нечто необыкновенное.

— Спасибо, — сказал он растерянно. И долго, сладко любил Гелю, совсем позабыв, что несколько минут назад хотел причинить ей боль.

Лишь насытившись ею, вспомнил, зачем пришёл.

— Слушай внимательно. Тебе даётся ещё шанс отличиться. Ты должна обработать одного юнца. Ты хорошо знаешь его стихи. Я сделал на него ставку. И должен выиграть бой. — Он выложил Геле свой план, не сомневаясь в ней ни секунды: она выполнит точно всё, как ему надо. — Клепик будет силком, в который попадёт вся оппозиция. Поняла?

— Чего же тут не понять? Очень даже поняла. — И она снова припала к нему золотистым телом.

Глава одиннадцатая

Поль, увидев Джулиана, сказал:

— Апостол запретил куда-либо тебя отпускать, Эвелина просматривает все документы, ловит каждый наш шаг. Но, я вижу, тебе срочно нужна поддержка. Давай рискнем. Есть своеобразный мужик: похож на Апостола, здорово помогает нам советами. И та же теория, что у Марики: каждый, вопреки обществу, может стать счастливым, и из каждой, даже безвыходной, ситуации имеется выход! Но, в отличие от Марики, каждому он даёт конкретную программу действий: как вести себя, чтобы выжить. Обладает даром провидения, и, если точно выполнять его рекомендации, можно подкорректировать судьбу! — Поль усмехнулся. — Я в это не верю, но чёрт его знает: может, что и присоветует тебе? Любопытная личность.

— Адрес?! — воскликнул Джулиан нетерпеливо.

— Он кое-что для нас разработал. Возьмёшь у него материалы. Разочек поработаешь курьером. Только возвращайся не поздно. Сегодня у нас важное дело: наш человек заступает на работу в столовую, чтобы выдавать еду без препарата. Мало ли как повернётся? Постарайся прийти к пяти.

— Годится! Спасибо, Поль! — говорит он звонко, готовый немедленно нестись — скорее вырваться из тупика!

— Тише, — одёрнул его Поль и сказал холодным тоном, едва слышно: — Иди, поешь, прими ванну. Через час жду. Надо бумаги подготовить.

Не выдержал, примчался через сорок минут. Настроение было превосходное, буквально ворвался в цех.

— Запретили, — едва слышно сказал Поль. — Не подписали приказа. Обычно формальность, а тут… Курьером пойдёшь, но к кому, не знаю. Чувствую, ловушка! А я — своими руками… Может, возьмёшь бюллетень? Иди в поликлинику, у меня там свой врач. По-моему, самый разумный выход.

Но Джулиан и помыслить не мог — ещё день страха! Как бы правильно ни дышал, но едкие фразы о рабочем месте, послушании, важности применения препарата всё-таки оседали в мозгу и повторялись беспрерывно. Он пойдёт в город обязательно, что бы ни ожидало его там! Словно сила какая толкала его.

— Будь осторожен! — попросил Поль. — Помни, идёшь не к другу, к врагу. Не по себе мне. И что скажу Апостолу?!

Снова Джулиан идёт по городу. И снова его сопровождают люди. Сегодня они молчаливы и угрюмы.

Последний день. Этот день — его. Кто запретит ему в этот день повести себя так, как он считает нужным? У идущего на казнь исполняется последнее желание? Он хочет поговорить с людьми. Просто поговорить.

Улица сегодня ещё мрачнее и холоднее, чем обычно. Здесь не метёт метель, как на террасе, но камень есть камень: не обогреваемый солнцем, источает холод. Как люди могут жить без солнца? Он повернулся к ним. Парень его лет. Мужчина, чем-то напоминающий Роберто. Девушка. Старушка. Глаза в глаза.

— Расскажи о себе, — к парню. — Расскажи о себе, — к старушке, одетой в чёрное, с волосами, ослепительно белыми на этом чёрном фоне, рассыпанными вокруг измученного лица. — Расскажи о себе, — к девушке.

И не через Конкордию, не через Марику, прямо от человека к нему — судьба. Парня загнали в детприёмник, он убежал оттуда. Мужчина пришёл в город за едой, еды купить не смог, а дома — дети и больная жена. У старушки сыновья погибли на войне, внуков Бог не дал, Бог дал скитания.

— Рассказывай! — к женщине в мужской одежде, явно с чужого плеча. — Рассказывай! — к ребёнку, смотрящему на него прозрачным взглядом. Глаза в глаза.

У женщины убили мужа, она носит его вещи, чтобы «всегда быть вместе с ним»! Мальчик потерял маму, несколько дней ничего не ел. Услышав это, женщина вытащила из кармана пиджака сухарь, протянула мальчику и жадно, как-то неистово, обняла его за плечи. Видно было: никуда никогда она теперь его от себя не отпустит.

А если бы он родился этой женщиной, этим ребёнком? Он сейчас — парень-сирота из детприёмника, и старушка, и этот изработанный, покалеченный человек.

— Почитай нам, — просит этот человек.

— Почитай нам, — просит старушка.

— Не могу, — говорит он. — Я погублю вас.

— И хорошо, — кивает ему старушка.

— Разве мы уже не погублены? Разве мы живём?

Джулиан огляделся, посмотрел в небо. Никого. Он так намучился ожиданием самого худшего, что наступила реакция: жалость к несчастным людям освободила его от себя, от страха за себя. Он готов читать им, и удерживает его лишь страх за них, за их жизни.

— Читай! Не бойся. Что будет, то будет. Кто боится, пусть смывается, — сказал искалеченный мужик.

— Я уже один раз погубил много людей! И до сих пор мучаюсь, — доверчиво сказал парню, которого уже не раз видел!

— Ты что, решил, всех нас тогда убили?! — усмехнулся парень. — Нет же, не думай, мы умные. Мы сразу — на землю, и ют так! — Он брякнулся на спину, раскрыл рот и стеклянными глазами уставился в небо. Вскочил. — Главное, башку не зашибить. Мы все тренируемся так падать.

— А как же ожоги, кровь?! — возразил Джулиан.

— Ну, конечно, бывают жертвы, — вздохнул парень. — А кто сказал, что их и так не бывает? Под машину можно попасть, кирпич на голову упадёт.

— Влад прав. Читай. Один раз живём. Хоть дух перевести.

Джулиан закрыл глаза и заговорил об Учреждении, о кладбище, о голоде, о том, что нельзя больше терпеть. В конце по-мальчишески крикнул:

— Кто украл у нас солнце? Отзовись!

Монстров нет, видно, Визитёр в этот последний день потерял бдительность, но Джулиан попросил людей исчезнуть.

— Я не хочу, чтобы хоть кого-то из вас убили. Запомните: всё, что говорю сегодня, — правда; всё, что скажу завтра, на площади, будет ложь, меня заставят, и я скажу, потому что хочу жить. Есть много хороших людей, им ежесекундно грозит гибель, но они любят вас и за вас борются. Помогите им. Не ходите работать в Учреждение, даже если нечего будет есть, не превращайтесь в роботов, берегите свой мозг. — Проговорил всё это Джулиан скороговоркой и почти бегом кинулся от людей прочь, ещё раз крикнул на прощанье: — Разбегайтесь скорее!

Один он не остался. Несколько смельчаков, и Влад с ними, двинулись за ним. Они-то и подвели его к нужному кварталу, новому комплексу домов — к экспериментальному, как ему объяснили. «Тут, — сказали ему, — живут небожители».

Нужный дом увиделся издалека. Подсвечен голубым светом, окна ярко освещёны, как верхний этаж Учреждения.

Жжёт холодок отчаянной решимости: он справится с любой опасностью! Возбуждённый, готовый биться за людей, доверившихся ему, вошёл в здание. Швейцар насмешливо взглянул на него. Джулиан догадался: к такому дому никто пешком не подходит, и в своём поношенном деревенском пальто он смешон. Но он пришёл сюда по делу и уверенно двинулся к лифту. У нужной квартиры постоял. Пригладил волосы, потёр рукавом пятно на пальто. Сейчас откроет ему надутый хмырь, уж посмеётся над нелепым курьером!

«Ну и чёрт с ним! — заранее освободился Джулиан от чувства униженности и нажал кнопку звонка. — Моё дело взять материалы и доставить их начальству».

Дверь широко распахнулась. Джулиан зажмурился. Солнечный свет. Словно целое солнце живёт лишь для одной этой передней! Пока смог видеть, прошло какое-то время.

— Наконец-то, — женский голос. — Никак не выходило добиться именно вас! Ваш начальник сказал: вы сильно заняты. Пришлось воспользоваться его командировкой и надавить на заместителя. «Кто украл солнце?» — это ведь ваши строчки, да? Вот она я. Я украла солнце.

Джулиан не понимает того, что она говорит. Перед ним Степь. Желудёвые глаза, чуть приподнятые, точно удивлённые брови, детский овал незащищённого лица. Зачем-то расплела косы. Платье под цвет глаз, свободно ниспадает до пола.

Все эти долгие месяцы он так ждал встречи со Степью! И сейчас не понимает ничего, кроме того, что его Степь каким-то чудом здесь, рядом с ним. Сделал неуверенный шаг к ней.

— Здравствуй! Как ты здесь очутилась? — голос сорвался. — У тебя порыжели волосы. Зачем ты развязала косы? Как ты нашла меня? Я тебя жду утром и вечером. Я так жду тебя!

Степь отступала в глубь квартиры, и Джулиан шёл за ней, теряя по пути тоску свою.

Отрезвил его запах. Не травами, женщина душно пахнет духами и совсем не знакома ему. Над губой у неё нет светлого пушка, как у Степи. И руки — чужие, не любят его. Первое ощущение: тоски, ещё более острой, чем до встречи с этой женщиной. Немедленно удрать отсюда!

Хотел встать, не смог, он — вялый, бессильный. Он спит?

Они со Степью бегут по цветам, красным и золотым. Рука в руке. Сладкий запах свежести и прели. «Наконец я дождалась тебя!» — Степь смеётся.

— Ты так улыбался! Расскажи сон!

Что наяву, что во сне, кто эта женщина, где он, почему вдруг уснул в чужом доме?

— Ты так устал, что уснул. Представляю себе, как ты живёшь: с утра до ночи работаешь. Но ничего, я позабочусь о тебе, ты отдохнёшь, восстановишь свои силы. — Она потянулась, изгибаясь, как кошка, и сладко зевая. — Ты быстро забудешь свою усталость. — Она говорит о ваннах и массажах, о солнечной терапии, о хорошем питании и положительных эмоциях. Насильственный душ из слов поливает тело — он уже в курсе всех средств спасения человека от усталости, нервного расстройства, истощения, бессонницы и комплексов неполноценности.

Он начинает одеваться. Сейчас сбежит отсюда, от этой лживой женщины, захватившей силком солнце и внешние приметы его Степи, удобную квартиру и пространства площадей, и вкусную еду, плотно заставившую большой стол. А когда он решительно двинулся к двери, его остановил голос:

— Мне сказали, ты хочешь попасть на верхний этаж. Я следила за тобой с момента твоего выхода из Учреждения. Я видела, как ликовала толпа при твоём появлении, а ты посмел читать ей стихи, которые нельзя не только произносить вслух, но и сочинять. Моей волей ты обретёшь славу или нет. Думаю, ты не жаждешь выходить на площадь, я предоставлю тебе лазейку. С этой минуты ты будешь служить верхнему этажу. Иди мойся. В ванной ждёт тебя достойная тебя одежда, своё рванье брось на пол. Свою женщину забудь. Меня зовут Геля.

— А если я не хочу?! — наконец произнёс он первые слова.

Кто рассказал этой вседержительнице о Степи? Визитёр видел маленькую фотографию у него на столе. Она не цветная, потому и отличаются волосы этой женщины от волос Степи. Но где же нашёл он такую похожую?

— Иди мойся и надень поскорее нормальную одежду. Ты должен соответствовать мне.

Странные слова, произнесённые с улыбкой, словно встряхнули, вывели из столбняка. Значит, он всё-таки попался?! И что ему делать теперь? Его ждут, о нём волнуются. Что бы сделал сейчас на его месте Апостол? Надо бежать. Мысли скачут.

— Я не хочу оставаться у тебя, — говорит он.

— А тебе и не надо хотеть. Хотеть буду я. По моей воле ты не изъят из Учреждения, по моей воле тебе позволено вывалить на голову нашему глупому народу ушат бреда. — Голос женщины раздражает, мешает сосредоточиться.

Нужно рывком выскочить из квартиры! Смешно. Одно её движение, и он будет водворён обратно. Умолять? Смешно. Это не Кора и не Марика, наверняка дамочка — из породы эвелин!

— Я не продаюсь и не покупаюсь. — Он сделал шаг к двери.

Но в это мгновение раздался его собственный голос: «Я хочу тебя, солнце! Я зову тебя, Степь!» На стене — он: размахивает руками, улыбается. А вокруг — степь в пору цветения, такая, какой была в день, когда он соединился со Степью. Ощущение точно то же, что тогда: он — в траве, и вот сейчас поползёт по руке божья коровка, а потом разбежится и взлетит! И вот сейчас, сию минуту, он увидит Степь!

Шагнул к траве, она исчезла. Женщина рассмеялась.

— Ты очень смешной. Сентиментальный и глупый. Ты можешь иметь такое, о чём даже во сне не смеешь мечтать. Иди-ка сюда! — властно позвала.

На журнальном столике — его книги. Мерцают голубоватыми, розовыми буквами, а вокруг букв — бессмертники, васильки. И, как живое, на каждой книжке — солнце. Да это ранние стихи, набраны крупным шрифтом! Если бы показать такую книжку кому-нибудь в селе, расставили бы люди на главной их улице столы, напекли бы, наготовили кто что умеет: устроили бы праздник!

— Ты самый талантливый из всех, кого я читала! — Тон совсем другой, чем минуту назад, властности и категоричности нет. — Тебе предначертана великая роль: услаждать избранников. Ты явился, чтобы быть счастливым и чтобы сделать счастливыми тех, кто создал новый мир. Давай-ка выпьем за тебя!

Геля подаёт ему бокал с вином, он, не отводя глаз от книг, послушно пьёт. И сразу в комнате возникает запах цветов, травы, обволакивает его. Может, и впрямь он самый талантливый?! И почему бы не услаждать избранников? Он уже не стремится прочь отсюда, наоборот, жадно вбирает в себя кружащий голову запах и медлительный голос женщины:

— Когда я услышала твоё первое стихотворение, у меня побежали мурашки по телу. Обычные слова ты соединяешь необычно! Тени, духи, то, что каждый чувствует. И войну я увидела совсем непривычно: с земли улетают живые души и строят свой тёплый дом на небе, потому что их выгнали из земного. Я читаю твои стихи нашим и объясняю, что ты нужен нам. Как же без собственного поэта?!

Мелькают вопросы «кто она, эта женщина», «как попала на верхний этаж», но музыка её речи путает вопросы, и он забывает, о чём хотел спросить. Вот он уже послушно моется, одевается, машинально перекладывая в новый бежевый костюм блокнот, листок, данный Корой, таблетки Роберто, вот уже сидит в мягком глубоком кресле и не может шевельнуть ни рукой, ни ногой. Розовыми облаками плавают слова женщины, таких слов никто ему не говорил. Облака заполняют его покоем и выплывают из него серые, набухшие его страхом и усталостью.

— Большинство поэтов мучительно ищет рифмы и ритмы, искусственно сопрягая косноязычные фразы, а ты поёшь, как поёт птица: трава растёт, человек дышит, учится понимать невидимую жизнь. Ты часть природы, ты очистил меня, в меня вдохнул жизнь, о которой я совсем позабыла за долгие годы. Я так устала от игры и лжи, а ты — всё ещё ребёнок. — Знакомое сравнение на мгновение вызвало ассоциации, никак он не может вспомнить, кто ещё говорил ему это странное позабытое слово «ребёнок». Но поток сладких слов растворяет в себе вопросы: — Ты слил меня с природой, научил видеть то, чего я никогда не видела, ты — мой учитель жизни. Твои стихи об отце, его гибели здесь, — женщина приложила руку к груди. — Но твои стихи помогают примириться с гибелью любимых. Любимые уходят в природу, становятся травой, птицами, голубым небом, рекой, а значит, они остаются с нами.

Глава двенадцатая

Заснула под утро и, словно ударили её, проснулась. Тяжёлые веки падали на глаза, как когда-то у старика Назарова.

При чём тут Назаров? Почему вдруг сейчас проснулась с его именем?

Но тут же поняла: не с Назаровым, что-то случилось с Джулем.

А при чём тут Назаров?

Зажгла свет и увидела: Назаров стоит в дверях.

— Что случилось?!

Веки тяжело нависли над глазами. Огромным усилием она удерживала глаза открытыми.

— Что случилось, Стасик?

Он ещё потоптался немного у двери и, осторожно ступая, словно боялся испачкать чистые полы, подошёл, сел на стул.

— Меня к тебе прислал Влад.

— Что случилось? — теряя голос, еле прошептала. Села в постели, натянув одеяло до подбородка.

Проснулась Алина. И тоже почему-то шёпотом спросила:

— Что случилось? С папой?

Джин уставился на Назарова своими яркими глазами.

— Влад сторожит Джуля много часов. Спрашивает, что делать? А если Джуля уже переправили наверх?

— Ничего не понимаю. Разве он не дома? Отвернись Стасик, — попросила она. Поспешно оделась.

— Мама, я с тобой! — Не дожидаясь согласия, Алина тоже оделась. Джин подскочил к её ноге.

Куда она бежит? К Владу? Ночью? Да их в любую минуту арестуют!

— Мама, ты куда? — Магдалина остановилась. — Мы идём к папе, — строго говорит Алина, — и он скажет, как поступить! — Алина берёт её за руку, тянет к дверце лифта.

Магдалина приходит в себя.

— Стасик, пожалуйста, скажи Владиму: Адриан решит как надо! — эхом повторила за дочерью. — И отнеси мальчику поесть, пожалуйста. А потом приди к нам. — Зуб на зуб не попадал, она говорила, как косноязычная.

Адриан не спал. Ходил из конца в конец комнаты. На диване сидел Поль. Алина передала то, что сказал Назаров. Апостол выслушал и без сил опустился рядом с Полем.

Вскоре пришёл Назаров.

— Влад попросил Ганю прийти на рассвете с указаниями. Он приведёт Джуля к нам, если тот появится.

— Тебе нужно идти домой, — сказал ей Адриан.

— Папа, вам с Полем нужно хоть немного поспать, а то ты не выдержишь. Пожалуйста.

Адриан кивнул, проводил их до двери.

— Если узнаете что-то вы, пусть кто-нибудь придёт ко мне. Узнаю я, пришлю Кору. В самом деле, давайте все поспим. Надо быть в форме. А если его уже переправили к Будимирову? Прости меня, пожалуйста, — сказал он ей. Обнял Алину.

— Ведь он сразу узнает мальчика: те же глаза, те же волосы! — прошептала она в ухо мужу.

— Мы изменили ему внешность, — успокоил её Адриан. — Надели очки, волосы и ресницы покрасили в стойкую краску, тюбик у него всегда с собой подкрашивать корни!

Удивлённо прислушиваются к разговору Алина и Поль.

— Но у него же всё в порядке с глазами!

— Пустышки притемнили.

— Когда-нибудь он снимет очки.

— Не велено.

— Смешная игра… — Она прижала Алину к себе.

От Алины с самого рождения исходит надежда. И в её маленькой жизни наверняка есть разочарования и страхи, но первый луч восходящего в их степи солнца, наполненная добром каждая секунда — в её поднятом к Магдалине лице. И сейчас, несмотря на удивление перед непонятным разговором родителей, надежда. Алина прижимает к себе Джина. Спрашивает:

— Он ведь жив, правда ведь?! Он должен вернуться!

Но Алинин оптимизм не сработал. Джулиан не вернулся ни в ту ночь, ни через неделю, ни через месяц.

Владим прячет глаза.

— Это я виноват. Я должен был уговорить его не ходить в тот дом, я же видел, куда он пришёл!

— Что ты мог сделать?! — горестно говорит Магдалина. — Против Будимирова у нас пока нет силы.

— Это мы ещё посмотрим! — Владим поспешил уйти.

Что он задумал?

Она продолжала жить привычной жизнью — одновременно оказывалась сразу в нескольких местах, так же ловила настроения и нужды людей, так же вела все дела, во все мелочи входила, так же сидела на концертах и на лекциях. Но что-то в ней сломалось: словно не она всё это делала!

Часть восьмая

Меня можно купить?

Глава первая

Давний сон — два потока: светлый и чёрный. И тут же оба тонут в журчащей воде женского голоса:

— И мы растворены в траве, в снеге, в небе. Мы легки и чисты. Мы парим в розовой дымке. Мы живём для наслаждения.

Когда на мгновение голос умолкает, сами собой раскрываются глаза. Широкая тахта, ковры, кресла, зеркала, вделанные в стены шкафы — всё удобно и умыто солнечным светом. Запах — приторный. Духов, лекарства? Не всё ли равно, если его подхватывает и несёт тёплый поток.

— Твои стихи мудры. Они рождают в нас лучшие чувства. Так давай вместе любить людей, делать им добро, служить им. Этим ты и будешь служить нам. — Геля полулежит на тахте, волосы её струятся по плечу и груди. Необыкновенная жизнь качает его, как на волнах, влечёт в тот мир, куда он так хотел попасть! Вот он, верхний этаж! Умиротворение. Покой.

— Да, да, — кивает он Геле. — Людям. Служить. Я готов. Я хочу служить людям. — Он произносит слова, но не понимает их смысла, живо лишь наслаждение тела, сознание отключилось. — Ты — волшебница, — говорит он.

— Я тебя только увидела… с той минуты вижу лишь тебя. Ты неподражаем в любви. Мне так хорошо с тобой! Мой царь!

Джулиан дрожит, жадно впивается ртом в её рот, срывает с неё платье.

А потом Геля снова поит его вином, кормит, подкладывает дичь и овощи, орехи и невиданные фрукты.

— Ешь! Ты так худ, рёбра торчат!

Он хочет благодарить её за сочувствие, но постоянный голод, невкусная еда развили в нём жадность: он хватает то один кусок, то другой, запихивает в рот, почти не жуя, глотает и не может наесться. А когда набил живот, совсем разомлел, и уже не осталось сил произнести хоть слово.

Время остановилось. Он сыт, отмыт, обласкан жасминными, шалфейными ваннами, отогрет солнечным теплом, и ничего не нужно ему, кроме Гели. И не хочет он разбираться в том, куда Геля уходит и что делает днём.

В один из обычных солнечных дней Геля говорит:

— Мне очень жаль тебя, но ничего не поделаешь: труба зовёт. Хочу признаться в небольшой лжи: не своей волей вызвала я тебя. У нас так много врагов! Ты должен спасти нас. Мы так много думаем о народе. Придумали прекрасное Учреждение, в котором все сыты, все имеют жильё, всем обеспечено здоровье. Об остальных тоже заботимся: создаём лечебницы, прачечные, детские сады. Народ же не любит нас, осмеливается бороться с нами, ставит под угрозу нашу жизнь.

Ничего не понял он из того, что она сказала. Не интересуют его лечебницы и детские сады, о которых болтает Геля. Его интересует, какое новое блюдо подадут сегодня на обед, что покажут в кино, гладиаторский бой или концерт он увидит на экране во всю стену. Интересует, как сегодня поведёт себя Геля во время близости.

Геля таит в себе неожиданности, каждый раз она другая. Но всегда ему с ней хорошо. И никуда он не хочет идти.

— Смотри на меня! — просит сейчас. — Щурься! Ты опоила меня зельем.

— Откуда ты знаешь, что я опоила тебя зельем? — неожиданно трезво удивилась она и стала оправдываться. — Как же я должна была поступить?! Не опои, разве ты остался бы со мной? — Она закрыла ладонью рот. — Глупый язык. Вечно я всё порчу Я опоила тебя любовью, а ты, дурачок, поверил, что это — зелье. Ну, хватит болтать, собирайся, нам пора. Ты будешь послушен?! — спрашивает она тревожно. — Не подведёшь меня? Ты должен отработать то, что уже получил. — Он не понимает, о чём она. — У каждого мужчины должны быть какие-то дела в жизни. Правда? — Она берёт его под руку, подводит к лифту, лифт поднимает их на последний этаж.

Небо и они. В небе солнце. Не успел наглядеться на голубое небо, как рядом с ними приземлился самолёт. Лёгкий, совсем игрушечный, подлетел неслышно, как птица. Крылья — мягкие, как у птиц. Удобная лестница, похожая на крыльцо дома. Через мгновение они уже в самолёте. Мягки кресла. Ласкова, ненавязчива музыка. Он первый раз летит в самолёте.

На крышах — самолёты, деревья, клумбы, скамейки, столики. Гуляют и едят тут?

Не успел насладиться полётом, как приземлились. И сразу перед ними — молодой человек, в тёмном, обтягивающем костюме, с подносом, на котором — бокалы с соком.

— Пей, Джулиан, клубничный! — А когда он выпивает, Геля подводит его к широкой двери, которая тут же гостеприимно распахивается перед ними.

Сад. Белые яблони. Первозданная трава. На ней — не знакомые ему звери и птицы. Громадные, разноцветные бабочки. Фонтаны и бассейны. Голубое озерцо. Плывут розовые и белые птицы, похожие на лебедей.

Он совсем позабыл о траве и птицах, яблонях и живой воде. Родное село мелькнуло на стене Гелиной квартиры и погасло. Сейчас память вызвала на траву Степаниду, но тут же подъехала машинка с подносом, на котором — плавки и полотенца. «Хочешь поплавать?» — голос Гели. Степанида пропала, осталось лишь ощущение неловкости от мимолетного воспоминания. Он мотает головой. Геля за руку куда-то ведёт его. Музыка не заглушает птиц, кажется, от земли поднимается. Да это не музыка, это голоса травы, света. По песчаной дорожке подошли к дому. Шатром прикрывает его конусообразная резная крыша. Первый этаж — в широких окнах, через которые не видно, что делается внутри, они отражают окружающий мир.

Просторен холл. И всё розовое: кушетки, столики, кресла. Солнечный свет чуть притушён портьерами. В ковре утопают ноги. Обстановка побогаче, чем у Гели.

Их встречает мужчина в белом костюме. Волосы приглажены, блестят. От крыльев носа к губам — морщины. Мешки под глазами. Щёки чуть обвисшие. Где-то видел этого человека! Где? Когда?

— Я привела к тебе гения эпохи. — Преданно глядит Геля на мужчину, ласкает его голосом.

— Этого дяденьку, — мужчина ткнул себя в грудь, — зовут Адриан Будимиров. А ты, как я понимаю, Джулиан Клепик. — Будимиров хлопнул его по плечу, Джулиан присел.

Будимиров?! Где он слышал это имя?

Булькает в желудке клубничный сок, выпитый залпом.

Смутно помнит, в какой-то прошлой, далёкой отсюда жизни он хотел убить Будимирова. Сейчас же не находит в себе никакой агрессии, лишь с любопытством вглядывается в спортивного, подтянутого человека. В нём нет ничего дурного.

— Я думаю, нам надо познакомиться более основательно. — Не успел вымолвить этих слов, как, словно по мановению волшебной палочки, посреди зала раскинулся стол. Джулиан закрутил головой, никого не увидел: стол явился сам, и блюда сами подплыли к нему и расставились на нём.

— Где же те, кто принёс всё это? — спросил заикаясь.

Геля рассмеялась, а Будимиров сказал:

— Присаживайся.

Вошли в зал два человека — в таких же белых, как и Будимиров, костюмах, похожие друг на друга и на Будимирова.

— Советник по экономике — Варламов, советник по нашим внутренним делам — Ярикин, — представляет их ему Будимиров. — Садись, Клепик, еда ждёт едока. — Варламов и Ярикин эхом повторяют: «Садись, Клепик, еда ждёт едока». — Я горд, что принимаю великого поэта! «Я горд, что принимаю великого поэта» — эхом Ярикин и Варламов. В воздухе разлит дурманящий запах не то цветов, не то мёда. — Чудеса только начинаются. Но всё тайное, к сожалению, всегда становится явным. Узнаешь и про скатерть-самобранку, и про мои университеты.

То, что Ярикин и Варламов повторяют за Будимировым, оказывает неожиданное действие: слова как бы вбиваются в мозг. «Политический университет» — это революции и войны, цари и короли. «Литературный» — Шекспир и Достоевский, Брехт, Камю. Имена смутно знакомые.

— Главное, Клепик, — духовная жизнь, а не живот, — засмеялся Будимиров, кивнув на богатый стол. Следом засмеялся Ярикин, мелким, кашляющим смешком. И Варламов закхекал, как благодушный гусь. — Ты волен выбрать себе занятие. Мои советники помогут тебе во всём. — Советники встают и кланяются ему. — Только прикажи им. Занятие определяет стоимость человека. Самое трудное: пережить власть, богатство и сохранить себя. — Он снова, ни к месту, засмеялся. Ярикин запоздало захихикал, а Варламов не успел.

Будимиров удивлённо взглянул на него, сказал равнодушно:

— Освобождаю. — И снова повернулся к Джулиану. — Бери с меня пример, я имею всё, что только можно иметь.

Ярикин с Варламовым больше не повторяли за Будимировым, а Варламов съёжился, потерял свой лоск и вальяжность.

— Но я работаю над собой. Ем немного. Голод и холод — испытание духа и предтеча появления великих идеалов, вот я и не разрешаю себе стать сытым. Накопишь лишний вес и перестанешь слышать пульс своего народа. А мне нужно всё видеть и слышать, ибо я живу для народа, стараюсь для него восемнадцать часов в сутки с небольшими перерывами на отдых. Без отдыха нельзя, теряешь силы. Сплю мало. Мне достаточно четырёх часов, чтобы чувствовать себя бодрым. — Голос Будимирова прорывается через шорох набегающих волн, через музыку. — Дай человеку есть от пуза, спать до опухания, бездельничать, он быстро превратится в свинью! Что это я разболтался?

За что он хотел убить Будимирова? Очень трудно, наверное, заботиться о народе и окорачивать себя!

— Но всё-таки иногда есть нужно. Давай-ка!

— Я сыт. — Ему, в самом деле, кажется, он сыт лишь от одного вида еды — такого разнообразия не видел даже у Гели. А с Гелей что-то случилось. Уселась не с ним рядом, с Будимировым, что-то жарко шепчет в самое ухо, играет глазами, улыбается так, как совсем недавно улыбалась ему, а на него даже не смотрит. Кровь прилила к лицу, ослепила.

— Геля! — крикнул. — Иди сюда. Ты что?

— Ну пойди, пойди к мальчику, — усмехнулся Будимиров. — Видишь, мальчик нервничает, зачем расстраивать его?

Какое отношение Геля имеет к Будимирову? Геля принадлежит ему! Должна смотреть на него, слушать его, делать то, чего хочет он. Послушно Геля пересела к нему, прижалась, спросила:

— Ну что ты будешь есть?

— Я думаю, нам пора выпить, — сказал Будимиров. И тут же бутылка с вином покорно наклонилась над рюмкой, а Джулиан уставился на неё: сама подскочила, сама наклонилась! Протянул руку и нащупал на ней пальцы. Он вскрикнул.

— Успокойся, мальчик. Да, слуги! Не знаю, как тебя, меня вид чужих людей крайне раздражает, — говорит Будимиров. — Портит аппетит. Я привык к удобствам.

— А они нас видят? — спросил заикаясь.

— Видят.

— А разве вас не раздражает, что они видят вас и слышат то, что вы говорите?

— Они ничего не слышат, — сказал холодно Будимиров. — Им надеваются специальные шлемы, чтобы не слышали.

— А как же они выполняют приказы?

Снова Будимиров покровительственно усмехнулся. «И чего он всё время усмехается?» — раздражённо подумал Джулиан.

— Нужно разлить вино, дотрагиваюсь до этой, — Будимиров показал ему фишки, лежащие под рукой. — Нужно рыбу, до этой. Сигнал идёт под шлем. Привыкай, мальчик. Человек должен жить удобно. Удобства сильно облегчают жизнь.

Что-то неприятное шевельнулось в душе: ведь тот, в шлеме, тоже человек, не робот же! Но Геля коснулась душистой ладонью его щеки, и мысль исчезла.

— Выпьем! — повторил Будимиров.

— Я не пью. Я хочу жить долго и быть здоровым. Я берегу здоровье. — Он сам удивился, почему вдруг чужому человеку открыл свои тайные мысли?

А Будимиров посмотрел на него очень серьёзно.

— Как я уже сообщил, я тоже берегу своё здоровье. Это довольно важная деталь в твоей биографии, сильно поможет мне. Твоё здоровье только улучшится. В бутылях эликсир жизни. Он очищает кровь, прибавляет мужскую силу. — Будимиров подмигнул ему. — Ты пока молод. Но и в молодости, когда устаёшь, нужно помочь организму! Вот и давай укрепляй свои способности. Я слышал, ты парень не промах, понимаешь толк в жизни. Ну, об этом потом. Сначала выпьем за твой талант и твою будущую славу. Я обещаю тебе славу. Я обещаю тебе всё, чего только не пожелает твоя душа.

По телу разлилось наслаждение.

— Повторим?!

Всё нравится ему в Будимирове. Ум в глазах, просторный лоб. Даже чуть обвисшие щёки не портят его.

Ясна и легка голова, зорко зрение, отпечатывает каждое движение, каждый взгляд присутствующих, почему же ему кажется, что он спит и присутствующие снятся?! Они едят. И он ест. А потом сидит в глубоком кресле. А в другом конце зала Геля и Будимиров. Но это почему-то сейчас его не беспокоит, он покачивается на волнах, в музыке, перед глазами порхают птицы.

И вдруг возле него оказывается… его дядька. Смутно помнит, когда-то, много веков назад, был у него дядька. Имя его знает: Григорий, Гиша. Как нужен был ему дядька в то время! Встревоженный памятью, рванулся вскочить, произнести «Гиша», но тот взглядом остановил, сел рядом.

— Здравствуй, — шепчет ему в ухо Григорий, влажный шёпот щекочет ухо. Значит, в самом деле, Григорий тут есть? — Слушай, сынок: ты — сын графа и внук графа. Выдай улыбку. Видишь, я изо всех сил стараюсь изобразить веселье. Будимиров хочет использовать тебя… Мама верит: ты выстоишь!

Он грезит с открытыми глазами! Пытается пробиться к тому, что слышит, но сквозь плавное кружение предметов и людей не может. Снится ему дядька с его словами. Вон Геля с Будимировым, вон сласти и вина. Теперь это его жизнь. А при чём тут дядька? Упоминание о матери вызвало неловкость. Была мать. Сквозь туман: синие жилы на руках, равнодушный голос: «Всё отняли!» А может, тоже приснилась?

— Кто — графский сын и внук? — спрашивает, чтобы удостовериться: Григорий снится!

— Ты, сынок!

Галиматья какая-то!

Лысина как зеркало — лампочки потолка отражает, и кажется: на голове у дядьки горит бесчисленное число лампочек. Будимиров, Геля, сановники улыбаются. Им нравится, что Григорий мучает его? Или свои разговоры ведут?

Возникает ощущение опасности. Откуда-то он знает: всех графов расстреляли. По приказу… Будимирова? И если он — графский сын… И если Будимиров узнает об этом… Липкая испарина. Произнеси дядька хоть слово громко, и Будимиров перестанет улыбаться, к стенке его поставит.

— А я, сынок, никого не мучил, всем давал жить.

Шёпот Григория заглушает музыку. Звучат подробности, которых во сне не бывает: приметы быта в Братскую войну, имена односельчан, разговоры с родителями мамы.

— Знаешь, где спрятал твоих родителей, когда Будимиров уничтожил маминых? Рядом с будимировской матерью! Только мама отождествляла её с Будимировым. Сколько раз мы с сестрой говорили ей: Марта — человек особый, сама жертва. Не слушала. Марта хотела помочь с вами, мама не разрешила. От одиночества и стыда перед людьми Марта и легла умирать.

Джулиан совсем ослабел. Скажи Григорий хоть слово громко, и пропала жизнь! К языку подбегают сладкие, подобострастные слова «В самом деле, Гиша, про тебя никто плохо не говорил, только хватит теребить прошлое, не хочу ничего знать», а с языка не срываются, одеревенел язык.

— Он, сынок, через тебя хочет узнать имена людей, ты уж, пожалуйста, будь поосторожнее! Один раз я сплоховал, сынок, признаюсь: не успел твоего отца спасти. Убили его в спину, сынок. Тоже проделки будимировских людей! Не верь, сынок, ему. А мама твоя фактически умерла вместе с Игнатом! — Григорий тяжело вздохнул.

— Говоря всё это на виду у Будимирова, чего хочешь? Чтобы меня расстреляли? — дрожащим голосом спросил Джулиан.

Лампочки на голове Григория сияют, глаза — Магины. Много времени промолчал, сказал наконец:

— Предупредить тебя решил, чтобы не попался! А ему, — Григорий кивнул в сторону Будимирова, — скажу: уговаривал тебя служить ему! Может, хочешь, упрошу маму сюда вызвать? Увидев тебя, может, она оживёт?! А следом за ней и я. Не бойся, я не предам тебя!

Им поднесли вино. Он послушно выпил. И сразу пропали стол с яствами. И люди пропали. Его качает колыбель-люлька, он в самом деле спит.

А проснулся в зале под куполом. Свет — отовсюду. Кресла принимают форму тела. В креслах — люди. Он растёкся по креслу. Чем-то его опоили. Он опять засыпает. Ему снится, или жужжат пчёлы? Сладкие запахи незнакомых растений щекочут ноздри. Вокруг альпийские луга. Крупные цветы распускаются прямо на глазах. Необыкновенны расцветки, формы.

— Особой породы козы пасутся на этих высокогорных лугах, — низкий женский голос. И тут же дыхание и запахи коз тёплыми облачками касаются его лица. Протяни руки и погладь мягкую шёрстку. Доверчиво подлетают птицы. — Тут живут особые виды птиц и овец, такие не встречаются больше нигде! — Голос рассказывает, как выводятся, какую пользу приносят.

Пропадают луга. Над залом — ночное небо, крупные звёзды. Холод вечности.

— Земля погибнет в огне ядерной реакции из-за глупости и невежества людей, — тонкий мальчишеский голос. — Спастись удастся немногим. Эти немногие переселятся на другие планеты. Но и гибель Земли не образумит их, войны перенесутся в космос. — Межпланетные корабли плывут навстречу друг другу, плюются огнём, взрываясь, вспыхивают яркими цветами, рассыпаются в искры. Долго ещё искры светятся во мраке. — Если хотите жить, — на высокой ноте голос мальчишки, — забудьте о ядерной энергии. Не думайте, что её открыла лишь наша цивилизация. О расщеплении ядра знали и две тысячи лет назад, но тогда правители были умные: запретили и уничтожили все расчёты, убили учёных, открывших тайны той энергии, забвению предали великое открытие ради того, чтобы жила Земля. — Ледяная вечность умерщвляет клетку за клеткой. — Жить хотят все, — говорит мальчик. — Да будет жизнь!

— Мы попали в джунгли, — медоточивый мужской голос. — Перед вами лианы, банановые и манговые деревья.

С ветки на ветку скачут обезьяны. Он смотрит в глаза пантере, льву и не боится их: они же на экране! Но если бы и настоящие, пусть бы даже рычали, они — живая жизнь!

Будимиров кладёт руку на его плечо.

— Ты готов? — спрашивает добрым голосом. — Сегодняшние лекции закончены. Теперь твоя очередь. Иди.

Красивая девушка берёт его за руку, выводит на сцену.

Сытно внутри — обед не успел разбрестись по телу, тянет лечь. Откормленные, красиво одетые люди, сидящие в зале, почему-то похожи друг на друга: то ли все в родстве, то ли выражение лиц у всех одинаковое. Смотрят на него. Григорий что-то говорит Будимирову. «А вдруг о том, что я графский сын и внук?» — Он втягивает голову в плечи. Тут же вспоминает: Будимиров велел читать стихи! Но стихов в нём нет, он чересчур сыт. «Будимиров велел», — тормошит его трезвая клетка. Нельзя ослушаться, — чувствует он. Будимиров говорил: живёт для народа. А что значит — для народа? Джулиан призывает на помощь воображение.

Строчки всё-таки явились: о белых цветах яблонь, о прозрачной воде. Но чего-то в них не хватает, и яблони, и вода оторваны от чего-то главного, строчки как лакированные. Вопреки желанию, в стихи вторгается вкусная еда. Разделить с ним её и радость бытия он приглашает зверей и бабочек. Словами рисует плод, что подносит ко рту. Слова звучат сами по себе, отстранённые от него. Несмотря на таящийся ещё в нём страх перед звёздными войнами и концом жизни, ни потрясений, ни страха в его стихах нет, потому что нет их в том мире, в котором он очутился и в котором Будимиров предлагает ему жить: голубеет небо, солнце сияет, цветут сады.

Гром оваций — после каждого стихотворения. И овации, и крики копятся в нём, как монеты в мешке скряги, раздувают гордостью: он раздаётся вширь, голова откидывается назад. Да он сейчас лопнет от гордости! Замолкают овации. Секундная тишина взрывается его голосом, и на всех стенах — громадный он, лоснящийся сытостью. Восторги людей действуют на него как эликсир жизни. Он упивается незапрещённой славой, любовью народа: на просторной сцене праздничного зала всем виден! Именно это ему и нужно: он будет жить для сидящих в этом зале, его стихи — им. И у него снова есть дядька! Хлопает и сияет больше всех!

— Ты превзошёл мои ожидания, — сказал ему Будимиров. — Дарю тебе самолёт, дачу на берегу моря. За талант полагается платить. Ты услаждаешь меня, я услаждаю тебя! — Григорий подмигнул Джулиану. Его весёлая лысина качнулась в такт движению. — А ещё я прощаю тебя. Ты не пойдёшь на площадь отрекаться от прежних стихов, ограничишься малым наказанием.

Окатило ледяной водой: он знает этот голос! Но почему голос сопряжён со страхом? Ночной Визитёр — Будимиров?

Зазвучала музыка, свет погас, вспыхнул экран, пошли титры. Ерунда. Примерещилось. Вот же он вынырнул в новую жизнь! И дядька здесь.

Мужчина и женщина о чём-то спорят. Начал следить за происходящим с того мгновения, как они очутились вдвоём в комнате. Оба долго раздеваются. Полуголые, долго целуются. Срываются последние одежды, и вдруг при всех происходит близость в самых разнообразных вариантах. Это же возможно лишь наедине между двумя людьми! Джулиан закрыл глаза, а они сами раскрылись и жадно следят за происходящим.

Будимиров хихикает, Геля прерывисто дышит, как во время их близости. Не помнит как, вдруг они очутились в особняке на коврах. Геля полуодета, Будимиров идёт к ней пошатывающейся походкой, с полуулыбкой, странной и неприятной.

— Мальчику тоже нужно доставить удовольствие! — последние слова, что он слышит, и в тот же миг оказывается в голубой комнате, с голубыми коврами и портьерами, а на тахте лежит, сверкая чистой наготой, похожая на Гелю женщина.

— Иди ко мне, — зовёт она. — Я так жду тебя! Я так устала без тебя! Ты — мой единственный.

Джулиан не рассмотрел её толком. Не в фильме, с ним — происходившее на экране!

Очнулся на золотом песке. Спал не спал? Тела не чувствует. Волны набегают на берег. На волнах покачивается белое судно, с зонтом вместо паруса, скользит, как в танце, то в одну сторону, то в другую. Кажется, и он покачивается волной и скользит в танце. Он уже видел такое судно. Да, его показывал Визитёр! А в саду, заросшем и цветущем, яркими красками сверкает дом. Он видел его — на стене своей комнаты.

— Нравится?

Джулиан вздрагивает. Перед ним — Будимиров. Чисто выбрит, одет с иголочки, в жёлтый, с блёстками, костюм.

— Откуда вы взялись? — не очень вежливо спрашивает, но тут же прикусывает язык: а откуда когда-то взялся в его комнате Визитёр? Осколок памяти: ночь, пытка страхом.

— С сессии. Решал государственные проблемы. Оставил министров и советников грызться между собой. Отдохну и обратно. Ты понял? Это — твоя дача. Принимай нас, хозяин, мы хотим чаю. Для чая ты должен нажать вот эту кнопку на пульте. Вот проспекты с профессиями и развлечениями. Хочешь стать дипломатом во Франции? Конквистадором? Королём Англии? Разбойником на большой дороге? Цицероном? Хочешь попасть в любую книгу героем: Д'Артаньяном, Жаном Вальжаном? Или изучить японский язык? Никаких усилий от тебя не потребуется: во сне твой мозг сфотографирует нужную информацию! А хочешь, займись политикой, софистикой, к твоим услугам будут специалисты и вся современная информация. И это лишь сотая доля того, чем мы располагаем и что могу предложить тебе.

— Ну где же чай? — капризно спрашивает Геля. — К чаю хочу тарталетку с паштетом.

Его дача! Что ему одному делать в таком громадном доме?

Всё розовое: лица Гели и Будимирова, стены и пол его дачи, скатерть на столе. Какой замечательный цвет: розовый!

— Что за «сессия»? — спрашивает осторожно.

В каком-то уголке памяти будоражащая точка: интерес к общественным проблемам.

— Игра, мальчик. Всё в жизни игра, и у взрослых дядей больше игр, чем у детей, так как дяди ни на что другое не способны, как только играть. Самая увлекательная: политика. Политическая игра — самая остроумная и интригующая!

Что-то беспокоит его. Он пытается вспомнить. Было в его жизни или во сне? Мелькают лица в крови. Туши с червями. Нет, не помнит. Кто он? Как жил до этого мгновения? Григорий сказал: он — графский сын и графский внук. Приснилось или в самом деле так? К чему-то его обязывает происхождение. Кодексы чести, незыблемые законы: «не предай», «не убий»! Откуда их знает? Никто ничего такого никогда не говорил. Не обидь. И снова «не предай». Приснилось. Помнит всё чётко лишь с того мига, как встретился с Гелей. Но ведь до встречи с Гелей он жил?! Туши с червями, кровь на плитах, согнувшаяся до пола мама, худенькая, улыбающаяся девчонка на молодой траве. Ну же, помоги! — молит он неизвестно кого. — Дай вспомнить!

— У тебя есть вкус, девочка. В самом деле, замечательное изобретение, — нахваливает Будимиров тарталетки. — Правда, мне больше нравятся с сыром. Но и эти очень даже ничего. А ты почему не ешь? Задумался? Порой надо и задуматься. Только не перегружай извилины. Много думать — вредно. И опасно. Ну, ребятки, мне пора. Труба зовёт. Сегодня подготовка к конгрессу. Придётся поиграть.

— А как живёт Варламов? — спросил неожиданно для себя Джулиан.

— В опале Варламов, проходит наказание. Последнее предупреждение. — Будимиров усмехнулся. — Язык дан, чтобы держать его за зубами, а голова — чтобы думать и понимать ситуации. Так-то, детки. — И он исчез, словно его не было.

— Ну, решил, как жить дальше? — Геля сладко потянулась, коснулась его руки.

И он сразу позабыл обо всём. И чай, и тарталетки, и Геля, и сам воздух что-то делают с ним такое, чтобы он ничего не помнил. Есть только удовольствие. Значит, остальное и не нужно.

Он погрузился в развлечения и в радость, перепутавшие день с ночью, часы с неделей…

Глава вторая

Григорий принёс ему удачу. Джулиан почти готов «к употреблению». Ещё небольшая обработка. Её он проведёт сам.

Григорий дал ему передышку. Отступили государственные дела. И чёрная тяжесть вместе с ощущением опасности растаяла под ровным голосом Григория, пересказывающим уроки графа и книжки, что они вместе читали в детстве, а он забыл, и истории жизней их односельчан, и разговоры с его матерью…

Но наступила ночь, когда Григорий не произнёс ни слова, взгляд прятал. Игра случилась вялая и быстро наскучила.

— Чего это с тобой? — подозрительно спросил Будимиров. — Обидел кто?

Григорий сидел сгорбившись. И чем дольше молчал, тем тяжелее становились руки и ноги.

— Ну говори, — приказал. Неподатливый язык едва ворочался во рту.

— Отпусти меня домой, — сказал Григорий равнодушно, точно заранее знал всю безнадёжность своей просьбы.

— Кто обидел тебя? — взревел Будимиров, готовый обрушить гнев на посмевшего нарушить его сон. — Говори, Гиша, что хочешь, только говори. Ты — со мной, я жив. Ты — со мной, я сплю. Ты — со мной, мне сопутствует удача. Я близок к главной победе в своей жизни. Говори, Гиша!

Странное сочетание пустоты с тяжестью. Нет, он ещё не рухнул в чёрную дыру, но ощущает её край. Минута, и чернота зальёт его по макушку.

— Почему ты молчишь?

— Я не знаю, — грустно сказал Григорий. — Я всё тяжелее и тяжелее.

— Наоборот, за то время, что здесь этот поэтишка, ты похудел и окреп, живот почти исчез. Наоборот… Ты лёгок.

— Я заполняюсь камнями. Отпусти меня, пожалуйста! — Григорий встал, готовый уйти.

Остаться в ночи одному? Ошейник перехватил горло. Будимиров уселся в мягкий пух ковра.

— Не уходи, пожалуйста, посиди со мной рядом, Гиша. И скажи, кто осмелился тебе что-то наговорить? А может, кто оскорбил тебя? Ты только скажи!

— Я перестал спать, Бур. Лежу, таращу глаза. Видения какие-то. Я сильно хочу спать.

— Какие видения?! Говори, не бойся.

— Ужасы. Ни о чём подобном не читал в книгах, не слышал.

— Что же за видения?

— Мучаются люди. — Он вобрал голову в плечи.

Лысины больше не было. За последние недели она припорошилась пухом. Но пухом не пепельным, которого так ждал Будимиров, а бело-серым, грязноватым.

— Чушь городишь, — сказал неуверенно. — Как мучаются?

— Под ногти им загоняют иглы. На дыбе человек, выворочены руки, окровавленная голова на груди… — срывающийся голос Григория. — В таком же роде. Их много — изрезанных, искалеченных, они задыхаются, умирают.

— Откуда ты знаешь, кто сказал? Тебя здесь не было, когда… — Прикусил язык. Заливает пот. Не пот, тяжесть. Сейчас она затвердеет, и он никогда не поднимется с ковра.

— Никто ничего не говорил. Сам не понимаю. Я всегда хорошо спал. А тут… и не сплю вроде, а их вижу, кровь и муки остаются во мне. Я привык рано засыпать, — сказал виновато. — Может, поэтому?! — В первый раз за ночь Григорий взглянул на него.

Будимиров вздрогнул. Красны белки, мутны глаза. Никакого сходства с Магдалиной. Измождённый старик перед ним.

— Я всегда лёгкий был, несмотря на то, что толстый. Засыпал легко. Никого я, Бур, не предавал, пальцем никого не тронул, никого не убил. За что же это мне? Откуда взялось? Поверь, я никого не пытал… — Снова и снова повторяет одно и то же.

Как могло случиться, что пытки, творившиеся здесь, рядом со спальней, стоит лишь шторы раздвинуть, осели в Григории?

— Отпусти меня. Бур. Не можется мне, понимаешь? Я себя потерял. Чертовщину какую-то собрал в себе! Откуда взялось?! Отпусти!

— Сдавай! — гаркнул Будимиров, наконец, поняв: это его тяжесть, это содеянное им, и это его кошмары перешли в Григория. А если Григорий уедет, все они снова ворвутся в него… — Сдавай! — закричал он. — Что я сказал?!

— Не отпустишь, ведь повешусь я, Бур, или ещё как порешу себя, потому что терпеть нет силы.

— Прошу, — зашептал испуганно, — прошу, не брось меня. Нет моей власти над тобой. Захочешь уйти, уходи. Но пощади, останься со мной, спаси. Я стал спать. Я… — Он пытался преодолеть страх, но страх молотом забивался в голову и в грудь: сейчас Григорий встанет и уйдёт.

Григорий встал. Поклонился ему.

— Спасибо, друг. Прости, если что не так. Отосплюсь немного и приду. — Он повернулся и пошёл к двери.

Пошёл не так, как уходят от него подчинённые — пятясь к двери задом. Пошёл, как уходит повелитель. Не оглядываясь.

— Гиша! — позвал Будимиров без голоса.

Но Григорий не обернулся.

Как только за ним мягко прикрылась дверь, Будимиров рухнул в чёрную дыру. Оглох от злобы и ослеп.

Глава третья

Сколько прошло лет, месяцев в собственных выступлениях, пьянивших его, в пирах, гонках на самолётах, путешествиях по Индии, Марсу, джунглям, неизвестно: он потерял счёт времени. Он был сильно занят, день расписан по минутам. А начинается с зеркала. Джулиан разглядывает подробно лицо, тело. Он нравится себе. Теперь он знает истинную цену жизни и чего хочет: скакать на коне, изучать языки, с экрана, из путешествий и встреч с учёными получать полную информацию об открытиях в науках.

Но, странно, ему кажется: многое из всего этого он уже знает. Про инквизицию, Возрождение… Читал или жил раньше?

Иногда возникает беспокойство: что-то должен вспомнить!

«Пора, — говорит ему слуга или Геля, а то и сам Будимиров, — яхта ждёт. Или — коррида ждёт». И он бежит туда, куда его зовут, позабыв о своём беспокойстве, о своём желании «вспомнить» — до следующей «остановки».

Солнце светит целыми днями. Раньше, может, и не задумался бы, а сейчас интересно: почему так? Астрономия учит: времена года должны сменяться. Должны быть дожди и снег. Спросил у Будимирова, куда они делись. Будимиров по обыкновению посмеялся над ним. И объяснил снисходительно:

— Это наше личное солнце, сделано для нас. И, естественно, ведёт себя так, как нужно нам. У нас всегда ровный климат. Воды сколько угодно. Сады и поля поливаются с самолётов ночами. Разве можно позволить себе зависеть от стихии?

— А где же настоящая природа, когда бывают и ураганы, и зима? А как же не иссякает вода, если нет дождей?

Будимиров пожал плечами.

— Понятия не имею. Как-то не интересовался. Может, наше как раз то солнце, которое светило когда-то всем? А может, настоящее погасло? Поэтому и пришлось сделать для себя это?

Мелькнула было мысль «ведь нехорошо одним — всё, а другим — ничего», но тут же Будимиров позвал его кататься на водных лыжах, и, обогретый солнцем, обласканный морем и тёплым воздухом, увлечённый бегом за судном, Джулиан позабыл о своём беспокойстве. Тихи зори, вкусны фрукты и кушанья, услужливы невидимые работники. Жизнь прекрасна.

Он быстро привык к тому, что у него меняются женщины. Не похожи одна на другую и не вызывают чувства привычки. Исполняют любое желание, развлекают и удовлетворяют его.

Иногда приходит и Геля. Окутанная волосами, тоненькая, желтоглазая. Приникает к нему, шепчет:

— Ты — самый сладкий, лучше тебя никого нет!

Геля — желаннее всех. Только редко она может вырваться из объятий Будимирова. И почему-то, когда приходит к нему, становится грустной и хрупкой.

Глава четвёртая

Геля — первая, кто подпал под чёрную тяжесть. Он вызвал её сразу после ухода Григория и, не успела она сказать своих журчащих лаской слов, приказал:

— Разденься!

Она сразу замолчала и послушно разделась.

Если бы привычно болтала или принялась привычно ласкать его, возможно, и сняла с него тяжесть, но она была отстранена и замкнута. Привычного желания не возникло, и он на неё обрушил всю свою злобу. Слепой, стал избивать её так, как когда-то отец избивал их с матерью.

Но ей удалось вывернуться из-под града слепых ударов.

— Ты что, Адрюшечка?! — воскликнула, слизывая с губы кровь. — Тебе плохо? Смотри, что я тебе принесла! — Кинулась к своей одежде, достала надувного человечка с глазами Григория и Магдалины. — Ты любишь своего друга больше всех на свете, меня совсем забыл! Я так соскучилась! Его сфотографировала. И вот… заказала сделать, чтобы всегда был с тобой!

Он вырвал человечка, искорёжил в руках, стал топтать, пока тот не лопнул. Кинулся к Геле, снова обрушил на неё кулаки.

— Как ты смела?!

И она рухнула ему под ноги бездыханная.

Бросился вон из спальни, забегал по кабинету, пока не увидел в чёрной пыли телефон. Набрал Ярикина.

— Меня окружают враги.

— Я докладывал вам об этом. — Несонный голос Ярикина.

— В пыточную их!

Он хочет много крови. Он зальёт весь мир кровью. А доброту растопчет!

Всю ночь упоённо слушал стоны и с наслаждением смотрел в перекошенные болью лица.

Не из спальни смотрел. Сам пытал.

— Да, да, — кричал он Григорию, — смотри, дыба, окровавленное тело! Да, да, иглы и кровавые пальцы после содранных ногтей. Да, да, да! Много раз было. И впредь будет всегда. К чёрту доброту! К чёрту, к чёрту!

Враги бормотали нелогичную чушь. В самом деле ничего не знали или смерть предпочли предательству, плевать! В лица не смотрел, в лепет не вслушивался. А злоба и боль прибывали. И он сам рухнул под их тяжестью прямо в пыточной.

Очнулся у себя в спальне. Около него сидела Геля и гладила ему руки.

— Ты сильно болен, Адрюшечка. Прости, я совершила бестактность. И, когда пришла, вела себя плохо: строила обиды — почему не вызываешь меня. Прости, Адрюшечка.

Злоба жива в нём, несмотря на лекарства, но благодаря ним не бунтует.

— Вот выпей горяченького. Это шоколад. А вот я сама испекла тебе печенья. Такие пекла моя мама. Поешь, и станет совсем хорошо. Предлагаю тебе покататься на яхте. А хочешь, поскачем? Твой Ветер заждался тебя. Столько времени не приходишь к нему. Я приношу ему от тебя сахар, хлеб и приветы, но он ждёт тебя. Пойдём к нему!

Он слышит Гелю. И даже понимает, о чём она говорит. И даже видит синяк на виске, разбитую губу, лихорадочный взгляд.

Он должен затаиться, пока не раскроет оппозицию. Столько сил уже отдал своему эксперименту! Те, кого он пытал, — не враги: в самом деле, ничего не знают. Он раскроет настоящих!

Затаиться. Не показать виду. Геля не предаст. Геля простит.

И он говорит ей: прости. Не просяще, требовательно говорит и раскрывает перед ней свои карты: какое наказание он придумал Джулиану и что ему нужно от неё.

Лицо её блёкло в этом рассвете, но плевать он хотел, нравится ей или нет его план, он должен довести дело до конца, как всегда всё задуманное доводил до конца.

— Ну а теперь… — он зевнул, — я в твоём распоряжении. Что хочешь: парашют, лодки? Или к Ветру идём? Я — твой!

— У меня к тебе одна просьба, — говорит Геля, — за всю жизнь. Если раскроешь оппозицию, можешь отдать мне его?

— Ты что, в него влюбилась? — спрашивает иронично.

— Я хочу провести над ним один эксперимент.

— Что?! — Он садится в постели, свешивает ноги.

— Я же твоя ученица, разве нет?

Он ждёт, что она скажет ещё. Она не говорит ничего.

— А ну, выкладывай! — приказывает он. Геля на него не смотрит. — Ты не боишься, что я тебя убью?

— Нет, — качает головой Геля. — Убей. Честно признаться, я не дорожу жизнью. Готова к смерти.

— Ты не счастлива?!

Она усмехнулась, едва шевельнув вспухшими губами.

— Хочешь знать, в чём будет заключаться мой эксперимент? Изволь. Мне интересны те, кто прошёл через убийство своего ближнего. Могут ли они возродиться, снова стать доверчивыми, начать чувствовать — любить?

— Ты что?! — Зашевелились в нём камни, задвигались, усилием воли остановил их движение: сейчас нельзя. Не вырваться из себя. Затаиться.

— Так ты отдашь мне Джулиана или нет? Ведь он вернётся оттуда, — она показала вниз, — убийцей! Да?!

— Да, — сказал он раздражённо и неожиданно для себя согласился. — Отдам. В вечное пользование. Экспериментируй. Если моя «операция К» удастся.

— Я знаю твоё слово, оно — твёрдое. Спасибо, Адрюша.

— Значит, меня ты никогда не любила, а его любишь?

Геля пожала плечами.

— Я — твоя вещь, которую можно избить, можно сломать. — Она скривилась в болезненной улыбке. — Неодушевлённый предмет. Вещь не может любить. Хозяина не любят. Хозяину повинуются. Любовь — это чувство равных. Верно? Не равный же я тебе человек?! — Она глотала слёзы. — Сначала у меня были иллюзии. Сначала я себе напридумывала… Но ты очень быстро поставил меня на место.

Он был озадачен. Геля говорит с ним дерзко. Геля не боится смерти. Геля объявляет о своей заинтересованности Джулианом. Что бы всё это значило?

— У меня ещё одна просьба к тебе. Не пытай Джулиана, когда будешь допрашивать его. Если уж ты делаешь мне подарок, не испорти его, иначе ты обесценишь свой подарок.

Она не сказала «будь добр к нему», она перевела в плоскость ему доступную: «делаешь подарок, не испорти»… Геля служила ему много лет. И если сослужит эту, последнюю, самую трудную службу… что ж, она заработает подарок. Правда, ещё бабушка надвое сказала, захочет ли, вернее, сможет ли Джулиан убить своего брата?!

Глава пятая

Наступил день, когда Джулиана вызвали в кабинет Будимирова. Громоздкий стол с красной скатертью. Кресла.

— Что, Клепик, будем начинать работать? — Ни привычной игривости, ни циничных шуточек. — Теперь в тебе созданы условные рефлексы новой жизни, и ты вряд ли захочешь потерять эту жизнь. — Точно бичом хлещет! — Твоё прошлое мы старательно притушили в тебе, чтобы ты смог заново сформироваться. Я тебе устроил хороший курорт, не так ли? Прямо на глазах из покойника ты превратился в человека. Но за всё в жизни нужно платить. Если думаешь, что блага даются даром, заблуждаешься. Все мы долго шли сюда и дорогой ценой заплатили за каждую ступеньку вверх. Теперь твоя очередь платить. Или ты вернёшься навсегда туда, откуда пришёл, причём, как ты понимаешь, никакой славы там тебя не ожидает, имя твоё давно под запретом, а ты станешь каторжником в цехе, и это в лучшем случае! — усмехнулся он. — Шесть метров жилья, и всё прочее, сам знаешь.

Беспокойная точка. Не точка. Видение. Сон не сон — громадный цех, станки, роботы. С ним было, не с ним? Во сне, не во сне? Нет, он не хочет в цех!

— Разве я не стихами заслужил всё это?

— Знаешь, мой друг, сколько людей их пишет?! — усмехнулся Будимиров. — Теперь-то ты знаешь, в нашей сокровищнице — поэзия всех стран мира, всех веков, неужели не найдём стихов, способных усладить нас?! Стихи — не плата за те удовольствия, которые ты имеешь, стихи здесь никому не нужны. Тем более тебе они ничего не стоят: выскакивают из тебя помимо твоей воли, ты не тратишь на них труда.

— Тогда зачем я понадобился вам?

— Вот это вопрос по существу, — Будимиров нахмурился. — Целый комплекс причин. Начнём по порядку. Во-первых, ты мешал. По глупости или из-за детской наивности, но ты сбивал с панталыку людей. Во-вторых, я люблю проводить эксперименты. Выращиваю детей в клетках и делаю их счастливыми. Они же не знают, что есть жизнь другая, и радуются пайке хлеба большей, чем у соседа, и тому, что его меньше, чем соседа, терроризирует надзиратель. На сегодня главный мой эксперимент — в цехах. Может, помнишь? Предоставляю своим подданным бессмысленную работу. Как думаешь, зачем? Люди приучаются бездумно и чётко выполнять порученное дело. На них даже и препарат-то тратить нечего! Потом перевожу их на фабрики, заводы. Я пришёл к выводу: они спокойно расстаются со своей человеческой сутью. Тех, кто не хочет сделать это добровольно, привожу к знаменателю насильно. В итоге все приходят к выводу: так спокойнее! Я же для них стараюсь! Я люблю их, — говорит искренно Будимиров. — Но они не доросли до духовности. Я давно пришёл к выводу: лишние мысли, чувства и знания мешают счастью. Зачем им, например, Шопенгауэр или Ницше? Зато они хорошо знают, что живут в самом прогрессивном обществе и приносят ему огромную пользу своей работой.

Ну что ж, роботы действительно нужны. Нельзя было бы так хорошо жить здесь, если бы не было роботов.

— Эксперимент психологический. Подумай, зачем тратить уйму сил и средств на сложную аппаратуру, улавливающую происходящее вокруг, когда есть беспроигрышный способ прибрать к рукам горластого и беспокойного человека?

О чём толкует Будимиров? Смутное воспоминание: с роботами связан Властитель. А в какой связи Властитель и Будимиров?

«Сессия», «мои советники», «мои министры», «всё равно будет так, как я решу». Будимиров. Властитель. Визитёр.

А кто такие Варламов и Ярикин? Похожи на Будимирова. И на Визитёра. К нему в другую жизнь приходил… Кто? Ярикин? Будимиров? Джулиан мотает головой, пытаясь избавиться от навязчивых ассоциаций. Ему всё ещё кажется: это вовсе не тот Будимиров, который вызывает у людей страх и ненависть. Сейчас пройдёт наваждение, и они вместе выйдут в море на яхте.

Он совсем позабыл о дядьке. Дядька появился лишь в первый день и пропал. Был вообще или приснился? Почему не приходит на его выступления и на общие застолья? Может, Григорий открыл Будимирову тайну, если тайна была и сам Григорий со своими странными речами не приснился?

— Психологическая обработка — способ чистенький, — говорит Будимиров. — Действует посильнее препарата. — Тоже знакомое слово — «препарат»! Откуда знает его? — Ты вылез, начал бороться против меня и препарата, слишком громко, надо признаться, стал бороться. А что понял я? Что ты такой уж самоотверженный, готов за людей погибнуть? Да нет. Утроба твоя восстала против той жизни, в которую ты, как цыплёнок, попал. И что же я? От своего солнца «отщипнул» тебе «ломоть». Ты баиньки хочешь на мягкой постельке, жрать хочешь вкусно. Пожалуйста, вот тебе: удобное ложе, изысканные блюда! Предоставил я тебе и первоклассную шлюху, чтобы услаждала твоё тело, а излишнюю энергию, так кружащую тебе голову, направляла в безопасное для меня русло. Много я потратил на тебя времени? Да нет. Раз, и заглотнул червяка. А главное, я отключил твою память, усыпил тебя: не возникай! Дал развлечения и упражнения для твоего неискушённого, нетренированного мозга. Ты и спёкся. Тесты, которые я предложил тебе, просты, не требуют ни особых затрат, ни препаратов. Сам видишь, мой способ воздействия на человека полностью оправдал себя. Теперь тебя не поднимешь ни на какую борьбу. Ты развращён полностью. — Будимиров ощерился в улыбке.

А он сжался: значит, не сон и цеха, и ночной Визитёр, и люди в крови?! Перед ним — Будимиров-Властитель!

— Так что твои стихи не нужны мне, ты был интересен мне как подопытный экспонат. Надо признаться, я не очень много потратил сил, ты оказался готовым к перерождению, бывают более сложные случаи. — Необыкновенное довольство было разлито по лицу Властителя. — Но самый главный эксперимент заключается в том, что ни голубая кровь, ни гены ни черта не стоят. Законы чести, традиции, все эти «не убий», «не предай» — тьфу, любой человек продаётся и покупается. Признаюсь тебе в слабости: я полюбил графов! Я тоже, похоже, граф! Нравится мне это сочетание из четырёх букв. — Он засмеялся. — Признаюсь тебе, жалею, что всех пострелял, а то именно им дал бы возможность пожить здесь, как дал тебе. Уж кто-кто, а они больше других достойны, не правда ли? Как же я обрадовался, узнав, что ты — чистокровный отпрыск! И что греха таить: дерзнул проверить, какие такие голубые кровя в тебе плавают?

— Григорий предал? — дрожащими губами едва выговорил.

— При чём тут Григорий? Ничего такого он мне не говорил. — Подозрительно смотрит на него Будимиров. — Моя служба исследовала архивы. Прелюбопытные, доложу тебе. Твой папаша восстал против жестокости своего отца и ушёл из дома. Отказался от денег отца и посвятил свою жизнь деревенской девчонке! Раскопали мои ребята. Нашли переписку: твой отец сестре докладывал, как любит жену и своих сыновей, то есть тебя и Любима. Всё сходится. Жаль, он погиб, я б ему наиглавнейшую должность дал: власть принадлежит избранным! Не всяк сунь нос в её владения. Ни-ни. Может, как раз мои голубые кровя и возвели меня на престол.

Не предал Григорий. Совпадение. Будимиров не знает, что мама — графиня.

Зуб на зуб не попадал. «Сестра», «отец», «завод» — скользнули слова, пропали. Как пить дать, застрелит Будимиров его, графского сына.

— А что ты думаешь по этому поводу? Значит что-нибудь кровь в человеке? Отличается графский сын от лапотного мужика? Давай вместе проведём эксперимент, а? После сделаем выводы. Годится? — Будимиров усмехнулся, потёр руки. — Кое-что у тебя в крови, не спорю: с бабами умеешь обращаться, отдыхать умеешь, прислугу гонять. Но это всё игрушки. Хочу посмотреть, каков ты в службе, какой монетой платишь за добро? Мне нужно, чтобы ты не пожалел себя для родного государства. Слабо тебе или не слабо собой расплатиться?!

Ряд — мама-графиня, превратившаяся в крестьянку, цеха, люди в крови, туши с червями… — вернул наконец память. Было у него прошлое! Не мелкая беспокойная точка, картинки из этого прошлого просеиваются сквозь плотную завесу. Прошлое возвращается стрессом, страхом.

Почему Будимиров убеждён, что все поддаются психологической обработке? И тут же злые возражения: похоже, отнюдь не все, живущие здесь, расплачиваются собой! Сыты и довольны Геля, девушки, экспонаты в зале, раздувшиеся от обжорства и покоя. И ни один волос пока ещё не упал с головы Эвелины Кропус, она движется наверх, как танк.

А Люб знает, что они — графы? — подумал неожиданно. — А Люб знает, что у отца был завод? Зачем Люб в город пришёл?

— Вся страна вот здесь! — Будимиров выбросил к Джулиану кулаки. — Я держу тысячи приводных ремней. — Он перечисляет, что делает в каждой области хозяйства и в идеологии. — Эти, — он развёл руки, и сразу по обе стороны от него возникли Варламов и Ярикин, — пешки. Ты, кажется, шахмат не любишь, а шахматы многому учат. Пешки, например, ходят только вперёд, направляемые силой за их спиной. Иногда могут позволить себе шагнуть в сторону. Но ведь и им нужна подкормка, подачка, не правда ли?! Могут они и в комедиантов превратиться, когда нужно, и в попугаев!

С трудом Джулиан продирается к прошлому и к происходящему здесь. Лишь сейчас в полной мере ощущает свою ущербность: не умеет думать! При Апостоле и Марике казалось — умеет, а думали за него они. Без них никак не соединит противоречивые, но, он чувствует, чем-то цепко связанные между собой события, мысли. Как ни неприятно признаться в этом, а Будимиров прав: попав на верхний этаж, он начисто позабыл не только о несчастных людях, но даже об Апостоле и Любиме! И в голову не пришло задуматься: с чего это вдруг такая манна небесная посыпалась на него? И лишь сейчас, когда, он чувствует, на него надвигается беда, понял: не только для того, чтобы развлекаться и ублажать свою плоть, рождается человек! Есть что-то главное! И у него… было это главное!

— Значит, так. Тебе не мешает прослушать небольшую лекцию. Несмотря на все принятые меры, очаг борьбы в нашем Учреждении разгорается: то пропадает бумага, то террористы покушаются на самых выдающихся деятелей нашего Учреждения, например, недавно чуть не убили Эвелину Кропус, то роботы отказываются работать. Сначала я думал, случайные явления, а теперь знаю: существует многочисленная оппозиция — мне. Ты играл в ней немаловажную роль! Знаю, ты способствовал выдвижению Кропус. За неё благодарю! Я мог бы просто приказать тебе выполнить задание, я же хочу объяснить.

Неожиданно Ярикин громко сказал:

— Нас не скинешь, нас не убьёшь, нас не остановишь. Умрём, а не отдадим власть.

Джулиана словно ледяной водой окатило.

— Согласен, — отчеканил Будимиров и продолжал говорить Джулиану: — Твои соратники хотят отнять у людей идеалы, внушить им, что их родина является мрачной тюрьмой. Я же отвечаю головой: люди счастливы, живут на одном дыхании! Знаешь ли ты, что бывает за клевету? — Будимиров недобро сощурился. — Тебя я изучил от макушки до кончиков ногтей. В тебе я не ошибся: ты вполне готов к тем свершениям, к которым так тщательно я тебя готовил, — сказал он с пафосом. — Ты слишком любишь себя, свою бесценную жизнь и удовольствия и никого не любишь так, как себя. Теперь ты не захочешь растоптать своё будущее и не станешь валять дурака, как некоторые. Так бушуют, что приходится надевать смирительные рубашки. Конечно, это крайние меры, но что поделаешь, если нас вынуждают к этому обстоятельства? Не так ли?

Смертельным холодом веет от слов Властителя, от изваяний Ярикина и Варламова! Кровь больно бьётся в ушах, в голове.

— Ты — мальчик добрый и не захочешь обидеть своего благодетеля, не так ли? — Властитель ткнул себя в грудь. — Уверен, мы договоримся с тобой по-хорошему? Ты поможешь стране, а значит, заслужишь особое благоволение страны в нашем лице и обеспечишь себе райскую жизнь до последнего вздоха. Мы умеем ценить заслуги. А если ещё и в стихах отразишь нашу личность, что сделать тебе и в голову пока не пришло, станешь неприкосновенным, и каждое твоё желание будет исполняться.

Джулиан уже догадался. Он вспомнил условия Визитёра и теперь лихорадочно стремился избежать неминуемого, но какая-то злая сила толкала его, против своей воли спросил:

— Что я должен сделать?

— О, сущая ерунда! — Властитель усмехнулся. — Ты же помнишь, я говорил тебе: ты должен рассказать правду. Не на площади, о, нет, лично мне. — При этих словах по обе стороны от Джулиана встали два молодых человека, похожих на того, который когда-то поднёс им с Гелей клубничный сок.

— Какую правду?! Я ничего не знаю! Меня опоили чем-то, у меня нет прошлого. Вы же сами говорили, память убрали.

— Ну полно, мальчик, не надо водить дядю за нос. Как это — всё позабыл? Уже два дня тебе не подливают жидкость, что тушит прошлое. А позабыл, поможем вспомнить: прополощем мозги, полностью вернём память! О, это совсем просто! У нас достоверные сведения, ты был одним из главарей!

— Откуда взяли такое?

— Ты так хорошо вёл себя здесь, мальчик! Не упрямься и теперь. Первый вопрос: назови людей.

Джулиана пронзило током. Он вскочил.

— Сядь, мальчик, сейчас сознание полностью прояснится. Не болит головка? Потерпи немного. Мозги придут в порядок. Ты ведь разумный мальчик. Нельзя ничего забывать. Ну-ка, называй! Ты ведь хочешь жить, как живут избранные! У тебя квартира, у тебя самолёт, у тебя — дача на берегу моря. Зачем же пробрасываться всем этим? Разве всё это валяется под ногами?

Мозги в самом деле точно перетряхнулись, и, как кадры фильма, пронеслись один за другим вечера у Апостола, исцеление Любима. Люди задвигались, заговорили. Что бы ни отдал он за то, чтобы очутиться сейчас около них.

Глава шестая

— Мама, скорее, тебя зовут! Там от Коли… там умирает…

Магдалина побежала за дочерью и Джином.

В больничке Жора подключал капельницу, Вера готовила раствор. На кровати без кровинки в лице лежал человек.

— Коля, увидев, что он ещё жив после пыток, дотащил его до лифта, нажал кнопку, позвонил мне, я принёс его сюда, — говорит Наум. — Перебиты руки и ноги, содраны ногти.

То, что когда-то открыл ей брат — Будимиров разрывал кошек и птиц, задушил Дрёма, то, что она знала сама — он создал пыточные и погубил много людей, было знанием отстранённым, она не видела жестокости Будимирова и не могла представить себе, как это возможно — мучить тёплое, живое, рождённое однажды. Адриана пытали, тоже повредили ему ноги, но, она была уверена: без ведома Будимирова. Никак не связала она те пытки с жестокостью самого Будимирова. И только теперь, глядя на лежащего перед ней без сознания совсем ещё молодого человека, ровесника Джуля, наконец, осознала: Будимиров — убийца. И не важно, сам или не сам он перебивает людям руки и ноги, вздёргивает их на дыбу, сдирает ногти, именно он допустил в стране пытки и убийства! Она расслабилась в своём царстве добра и потеряла представление о том, что есть жестокость. И у неё не укладывалось в голове: как можно продолжать жить, искалечив, убив такого же, как ты?!

Она видела всё, что происходило вокруг, слышала голоса — дрожащий от страха Лерин «А если Колю вот так?», Верин — строгий «Наумчик, или ты помогаешь, или иди домой», распоряжения Жоры — что подать для наложения шин, что срочно принести от Роберто, но в ней совершался процесс полного отторжения от Будимирова. В неё сливалась кровь раненых и искалеченных, врывались стоны, видения пыток. Сейчас пытают Джуля, как пытали этого мальчика. Пытают Гишу. Она видит их обезумевшие от боли глаза. Не в силах стоять, под их тяжестью опустилась на стул, подставленный ей Наумом.

— Мама, слышишь? Жора говорит, он будет жить! Мама, тебе плохо? — На коленях у неё оказывается Джин, лижет её руки, как когда-то лизал их щенок Дрём. И руки начинают покалывать. Джин лижет её лицо, как когда-то лизал его Дрём. И она ощущает свой кривящийся в страхе рот и вылезающие от ужаса глаза. — Мама, тебе уже легче, да? Он всё равно не может говорить. Я думала, он что-нибудь расскажет, а он не может.

Джин с её колен осторожно, кошачьим движением, переходит на кровать к молодому человеку и ложится ему на грудь.

— Почему на грудь? — шепчет Алина.

— У него повреждены рёбра, — говорит Жора. — Мать, вот выпей микстурки Роберто. Говорят, на ней он держит всех наших. У тебя, мать, воображение слишком богатое, ты не думай, иначе не сможешь никому ничем помочь. Отстранись, мать, пожалуйста, я, как врач, прошу тебя! Аль, отведи маму к Афанасию, он поможет. И скоро собрание по поводу люков.

— Джулиана пытать не будут, сказал Коля.

— Видишь, он останется жить! — воскликнула Алина, а Магдалина склонилась над мальчиком. Хотела сказать «держись», но так много в ней было собрано чужой боли, что не смогла.

— Пожалуйста, мать, иди к Афанасию!

Всей своей тяжестью навалившись на руку Наума, она поплелась из палаты. Наум буквально волок её.

— Мать, пожалуйста, отстранись, как велит Жора, — говорил он дрожащим голосом. Видно было: всеми силами он стремится сам отстраниться. — Лучше препарат, чем…

— Не надо, Наумчик, пожалуйста! Сейчас, мама, сейчас, тебе станет легче! — Алина подставляла себя под другую её руку.

Афанасия в храме не было. Алина побежала за ним. А Магдалина увидела глаза графа. То ли мерещится ей, то ли и в самом деле у этого святого глаза графа, только встретившись с ним взглядом, она глубоко вздохнула. «Надо жить» — раздался голос. Граф явился ей, когда она собралась покончить жизнь самоубийством, сказал «Иди, мать». И теперь звучит его голос «Надо жить», что означает то же: «Иди, мать». Свет из глаз графа довершает начатую Джином работу — словно зализывает в ней боль. Надо жить. Мимо Наума, застывшего в неловкой позе перед Богородицей, она выходит из храма и, едва передвигая ноги, бредёт на собрание. «Надо жить», — велит ей граф. Это значит — перестать видеть Будимирова любящим её, перестать думать о его общей с графом и Адрианом крови, он не человек, убийца, палач, садист, и её задача — поспешить спасти тех, кто может стать следующей жертвой. «Держись, Джуль, держись, Гиша», — шепчет она. Вспомнилась фраза из какого-то забытого рассказа: «Он вышел на тропу войны». Она объявляет войну убийце Будимирову. И должна сильно поспешить.

Глава седьмая

Память. Над убогостью быта, над тьмой — счастливые! Это многократно повторяющееся: «Нельзя проливать кровь», «Человек рождается однажды!» Вот сидит Властитель. Всё у него есть, чего только можно пожелать. А ведь он не производит впечатления счастливого. Счастлив Апостол. Счастлива Марика. Без солнца, без развлечений. Ну же, память, помогай!

Умел бы читать мысли, настроился бы на Марику или Апостола, и они подсказали бы, что говорить. Властитель прав, на него не нужно было затрачивать много сил. Чтобы читать чужие мысли, чтобы помочь хоть одному человеку, нужно уметь забыть о себе, любить других больше, чем себя. Ему не дано.

А может, он ещё успеет стать таким, как Апостол? Со всей пылкостью, на какую способен, стал звать их. Ведь они совсем близко, стоит только войти в лифт и нажать кнопку вниз!

Гюст хотел взорвать самолёты. Если бы сейчас, в эту минуту… Кора дала ему список выбывших из Учреждения. Список остался у Гели дома. Таких, как Апостол, не встретишь здесь. Даже Властителю не желают смерти. О себе не думают. Он видит их. Почему же не может прочитать их мыслей?!

Пытается вздохнуть. Воздух не проникает внутрь.

У них в селе умирала женщина. Разевала рот, как он сейчас, а воздух не проходил. Так и умерла — не вздохнув.

— Сядь, мальчик, — глухо, из-за тридевяти земель, доносится до него голос Будимирова. — Не выстоишь, разговор — долгий. Можно же обо всём договориться по-хорошему! Разве я желаю тебе зла? Ну сядь, сядь, — ласково воркует он. — Никто не собирается обижать тебя, тока больше не будет.

Он сел. Тока не было. Но и сел он уже не так, как привык сидеть здесь — «расползаясь» по креслу телом, а так, как сидят приживалы, готовые в любую минуту быть выбитыми из тёплого угла коленкой под зад. Чёрный поток несёт его к гибели. И губы уже готовы произнести «Апостол», «Марика». Он крепко сжимает их: лучше сдохнуть, чем предать этих святых.

— Нас не скинешь, нас не убьёшь, нас не остановишь! — снова Ярикин. — Неужели мы отдадим власть?! — Ему вторит Варламов: — Не отдадим власть! Ни за что! Смерть врагам!

Будимиров кивает: «Так!» Холёным пальцем нажимает одну из фишек, говорит лениво:

— Попробуем ещё один козырь подкинуть.

Не прошло и минуты, появился дядька. С какой надеждой, с какой нежностью кинулся к нему взглядом Джулиан! Но тут же столкнулся с взглядом Будимирова и потушил свой!

— Твой заступник! — усмехнулся Будимиров. — Хоть ты, Гиша, посодействуй, замолви за меня словечко, скажи, что я тоже графский сын! И попроси упрямца побеседовать с нами по-дружески. Ну?!

Григорий постарел, съёжился. Весёлая лысина его потухла, вместо неё — короткая пегая поросль. Вместо щёк два мешка. Губы блёклы.

— Что, сынок, разглядываешь? Не узнаешь? — грустно спрашивает Григорий. — Я сам себя не узнаю. Привык быть нужным: определял людей на работу, помогал кому мог, никого не обидел, видит Бог. А тут попусту трать время! Тоскую я, сынок, по своему курятнику… Это в юности, при графе, у нас были куры. Десяти расцветок. Пеструшки…

— Будет, будет, — остановил его Будимиров. — Я не за тем позвал тебя, чтобы ты про кур дебаты разводил, ты прикажи ему выложить правду.

— Давай, сынок, говори. Если уж говорить, то одну правду. Я тебе так, сынок, скажу, он тут — хозяин. — Григорий кивнул на Будимирова. — Большой начальник. А хозяина и начальника нужно почитать, что поделаешь, попались мы.

— А если нет никакой правды, Гиша, если я знать ничего не знаю ни про каких врагов, тогда как? Я выполнял то, что мне велели, а ни про какую оппозицию слышать не слышал.

Григорий вдруг нахмурился, недобро сощурился, в упор уставился на Будимирова.

— Ты чего это, Адрюха, не веришь человеку?! Сам боролся за то, чтобы нам с тобой верили, и не веришь?! Говорит, значит, так оно и есть. Это дело его совести. Верить надо. Я давно примечаю, что-то не сходится. На протяжении стольких лет всей стране есть нечего, даже семенную картошку, даже семенное зерно увозят! Люди от голода мрут, а тут — разносолы в изобилии. Ладно, моей области ты помог, а остальным людям — помирать? Всех жалко. Я тебе пытался вопросы задавать, так ведь ты не ответил. Всё свалил на переходный период. А сколько он будет длиться, этот переходный период? Почему для тебя и для них он давно, я вижу, кончился, а для народа всё длится?!

— Расстрелять, — раздался чёткий тихий приказ.

— Нет! — воскликнул Джулиан и поперхнулся словом.

— Чего? Что ты сказал? — несказанно удивился Григорий. Не успел договорить, к нему от двери шагнули два бойца, заломили руки назад. — Ты что, Адрюха?! А-а, понял, не потрафил я тебе! Правду дурак старый брякнул. Я-то столько лет не хотел себе признаваться в том, что помогал вредителю человеческого рода. Потому и стали меня кошмары мучить! Деревенщина я, мелю языком по-простому. Не бойся, от страха в штаны не наложу, страха давно нет, помереть не боюсь. Только в толк не возьму, зачем тебе графское происхождение понадобилось?

— Увести, — снова чёткий хлыст из звуков.

И вдруг дядька засмеялся, звонко, по-мальчишески. Будимиров удивлённо вскинул брови. Бесстрашно, легко, словно в радости смеялся Гиша, а когда отсмеялся, сквозь слёзы сказал:

— К графам приравнял на старости. Ишь, сподобился, хоть умру как граф. За это спасибо. — И повернулся к Джулиану: — Ничего, сынок. Не жалей меня. Не кривил я душой, честь и традиции народные да графские изо всех сил берёг, людей берёг, как умел, на позор да на муку не отдал ни одного доверенного мне Богом, несмотря на его распоряжения! Не печалься обо мне, сынок. — Он ласково смотрел на Джулиана, застывшего от ужаса. — Всё равно давно не живу. Что за жизнь — без праздника, без любви? — Молодые люди поволокли его к выходу, а он упирался, как бычок, и продолжал ласково говорить Джулиану: — Скучно мне стало, вера в этого у меня окончательно порушилась! — Он споткнулся. — Сколько я зряшных восхвалений делал! А он — душегуб! Ты, сынок, не поддавайся ему. Помни, что я тебе открыл, себя не потеряй. Себя…

И тишина. Только молотки в голове.

— Дурак, эх, дурак! — неожиданно прозвучал весёлый голос Властителя. — Не захотел попользоваться, пока я живой! — Молотки забивают его слова. — Ну что ж, мальчик, забудем о недоразумении. Люблю эксперименты!

Будимиров ощерился в смехе. Следом раздался кашляющий смех Ярикина. И — гусиное гоготание Варламова. Бессильно смотрит Джулиан на Властителя. И его так же сейчас к стенке одним словом припечатают.

Нет у него больше любимого дядьки, его Гиши!

То, что говорит Будимиров, Джулиан слышит, но странная апатия притушила страх, он слушает почти равнодушно.

— Ты сейчас же вернёшься к своим прежним обязанностям и будешь жить, как жил раньше. Прямо выдавать никого не нужно, просто те, кто встретится с тобой радостно, будут изъяты из употребления. Вот и всё.

В это мгновение вошёл один из тех, кто волок дядьку на расстрел. Будимиров удивлённо смотрит на него, Теперь Джулиан кое-что понимает, взгляд означает: «Как посмел явиться без вызова?» Но молодой человек стоит и не собирается уходить.

— Ну? Что? — спрашивает Будимиров.

— Велел передать: Магдалина жива, — чётко разделяя слова, произносит молодой человек. — Не поблагодарит за твои… ваши милости!

Какое-то мгновение — тишина. Лицо Будимирова на глазах белеет и покрывается мелкими каплями пота.

— Вернуть Григория, — говорит Будимиров. Молодой человек продолжает стоять. — Что я приказал?

— Приговор приведён в исполнение, — разделяя слова, докладывает молодой человек.

И снова ничего не дрогнуло в лице Будимирова.

— Что ещё он велел передать?

— «Она стала, кем хотела стать».

Будимиров вскочил, вплотную подошёл к молодому человеку, едва слышно спросил:

— Ещё что?! Где она?

— «Так и должно было произойти. Я, дурак, не расчухал, снова попался: поверил в добро!»

— Что должно было произойти? — равнодушно спросил Будимиров и тут же задал другой вопрос: — Ещё говорил о Магдалине?

— Нет.

Будимиров вернулся к столу, нажал кнопку. Тут же по обе стороны молодого человека встали двое.

— Он свободен, — холодно сказал Будимиров. — Расстрелять.

Мага жива! Его Мага жива.

Как же он не расспросил дядьку?

Зачем? Разве у него будет возможность встретиться с Магой? Не сейчас, позже… но его ждёт смерть.

Хоть на минуту встретиться с Магой. Её сила…

Не смей думать о Маге, — приказывает себе Джулиан.

Долго стоит тишина. Глаза Будимирова недобро сощурены, щёки обвисли.

— Тебе будет дано единственное задание, — наконец говорит он. — В компоненты эликсира входят мозг талантливого и сердце доброго человека. Потому эликсир и делает нас мудрыми и жизнеспособными. Никакая химия не способна полностью поменять состав уставшей, отравленной, вялой крови, обновить, омолодить человека, улучшить все наши функции. Вот для чего нам нужны самые совершенные люди страны! Тебе плохо? — Властитель не сказал «воды!», но вода с растворённым в ней лекарством была поднесена ко рту Джулиана услужливыми руками. — Какие нежные эти поэты! Как чутко воспринимают жизнь! Дела-то на десять минут! И ради десяти минут…

Когда вернулось сознание, Джулиан услышал:

— Враги — угроза не только для меня лично, но и для тебя, если ты останешься здесь. Нельзя их щадить. Один из главных врагов — твой брат. Удивляюсь, почему он по-хорошему не обратился ко мне, я бы всё устроил ему в лучшем виде, работник он добросовестный. — Будимиров сокрушённо причмокнул. — Эх, поздно я узнал о его графстве, когда он уже запятнал себя! За те месяцы, что ты здесь, он совершил несколько преступлений против страны: раскрыл и уничтожил наши важные объекты, устроил саботаж некоторых наших распоряжений. Мы придерживали наказание только потому, что это твой брат. Без тебя, не узнав о твоей судьбе, исчезнуть он не может. Тебе мы поручим привести приговор в исполнение. — Будимиров захихикал. — Очень интересно посмотреть, как один графский сын убьёт другого графского сына! Убьёшь своего брата и принесёшь нам его мозг и сердце. Тебе помогут, не бойся. Твоё дело — убить. Тебе опять плохо?!

Когда чернота перед глазами рассеивается, он видит три пары глаз, в упор смотрящих на него.

— Не вздумай избежать встреч с женщинами своей оппозиции. Хорошеньких можешь доставить сюда, им всегда найдётся применение. — Будимиров осклабился. — Здесь есть рыцари, готовые развлекать их. И им здесь будет повеселее, чем среди вашего серого сброда. А вообще-то женщин лучше сразу же убрать, — зло сказал он, — они изощрённее, чем мужчины, в методах воздействия на человека: от них ожидать можно всего, вне логики и здравого смысла. — Злой голос Властителя бьёт по барабанным перепонкам. — Как правило, они фанатичны и идут до конца. Я дам тебе надёжное средство для их усыпления. Брату я приготовил мужскую смерть, пусть умрёт достойно. Ты лишь наведёшь саморегулирующийся…

Джулиан снова потерял сознание.

Глава восьмая

Алина ворвалась в комнату собраний.

— Мама, скорее, Коля вернулся. С ним старик, еле идёт.

Магдалина, пробормотав «простите», кинулась в коридор.

— Мама! Ты только больше не волнуйся. Я боюсь за тебя. Он на своих ногах идёт, значит, его не пытали.

Коля стоял в столовой и, закинув голову, пил. Григорий сидел возле, пригнувшись к столу.

Они не виделись больше семи лет. И, когда он поднял голову, Магдалина не узнала его. Глаза — мёртвые. Но вот он увидел её. С трудом встал и пошёл навстречу. И припал к ней.

— Твоего сына пытать не будут, но ему готовят какое-то страшное задание, — говорит Коля. — Пока он никого не назвал. Очень испугался за Григория.

Вокруг них люди. А она всё никак не оторвёт от себя брата. И не умолкает голос Коли. Он подробно рассказывает о том, что увидел и узнал наверху. Лера не сводит с Коли глаз. Дети ощупывают его.

Возбуждение Коли заливает их. Они с братом должны столько сказать друг другу! Слепыми глазами смотрит на неё Гиша. Заросшая лысина путает, он словно заболочен по макушку. И ей распутать его, помочь ему. Теперь и ему она — мать.

Из Колиных слов складывается незнакомый образ. Будимиров всё время учится, заботится о слугах. Для себя ему ничего не нужно. Не сметь больше воспринимать его как человека. Он не человек, убийца. «Пытает сам, люто жесток с теми, кого считает врагами», — подтверждает Коля.

Убийца. И довольно. И нужно делать дело.

Первое сейчас — Джуль.

— Его сейчас отправят вниз, — словно слышит её брат. — От него требуют что-то ужасное…

— Коля, вернулись твои, иди скорее, из лифта вышли! — кричат дети. И Коля бежит за ними.

Адриан выслушал информацию Григория и Коли спокойно. Когда она взяла, наконец, трубку, на другом конце стояла глубокая тишина. Спросила:

— Что делать? — Адриан молчит. — Ты отключился?

— Нет.

— Ещё не поздно переправить его сюда, — говорит она. И добавляет: — И, если возможно, тебя с Любом тоже.

— А остальными пожертвовать, — тихо говорит Адриан. — Это гуманно.

— Что же это, поражение? — Она отключает трубку. И сидит, крепко сжимая её.

Зло оказалось действеннее добра.

Стоп. Коля с ребятами спасли брата. Адриан спас тысячи людей.

— Пожалуйста, — просит она Наума, — собери всех в зале.

И она идёт туда первая и каждому, кто входит, заглядывает в глаза. Она чувствует, вместе с Джулианом должны погибнуть многие её дети. И, весьма вероятно, Адриан. Что же, за одного Джулиана?

А кто тебе сказал, что он должен погибнуть? Весьма вероятно, он выполнит своё ужасное задание и вознесётся наверх.

Вопрос стоит совсем по-другому: они не должны позволить Джулиану выполнить его задание. Как сделать это?

Никогда во всей своей жизни не чувствовала себя такой беспомощной. И она опускает глаза. Она не имеет права смотреть в глаза этим людям, это по её вине не состоялся Джулиан. Он смог прижиться в мире убийцы. Она плохо растила его. Она бросила его. Она знала, что его страх сильнее его воли.

— Мать, происходят чудеса! Джин по очереди лежит на всех больных местах Ростика. Ты знаешь, его зовут Ростик, и ему всего девятнадцать лет. Он уже стал говорить. — Вера гладит её по плечу. — Джин лечит. Это совсем особая собака. Что же, он в себя вбирает болезни? Тогда он сам должен заболеть! — И вдруг шепчет: — Ты, мать, не расстраивайся, вот увидишь, всё будет хорошо. Смотри, как нас много! — она кивнула в зал. — К сожалению, я не могу остаться, бегу к Ростику!

— Несколько человек отошли очень далеко, работают под Учреждением и никак не успевают, — говорит ей Наум и тоже, как и Вера, гладит её по плечу.

Теперь она жалость вызывает! Все знают: Джулиан — её сын, и он оказался предателем.

— Господи, помоги мне! — шепчет она. И сжимает руку брата. — Что будет теперь, Гиша?! Что делать теперь, Гиша?!

Глава девятая

Очнулся от сильного жжения в груди. Над ним — солнце. Он так любил его всегда, а теперь оно показалось чёрным. Небо уходило, бесконечное, вверх и во все стороны света и тоже казалось чёрным. Журчала вода. Налитые яблоки гнули ветки вниз — вот-вот сорвутся созревшие и убьют его!

— Здравствуй! — услышал он Гелин голос. Геля — на траве рядом с ним. — Что же ты так раскис? — спрашивает участливо. — Неужели тебе так дороги твои приятели? И брат не самый же близкий человек на свете! Если бы мать или жена — другое дело. Но на них-то никто не посягает. Не ты первый, не ты последний. Тебя и пальцем не тронули, а ведь могли бы?! Адриан обещал мне обойтись с тобой по-хорошему и сдержал слово. А ты оказался совсем хлипким.

Несмотря на чудовищность того, о чём говорит Геля, её слова его не задевают, голос журчит, как вода, не мешает смотреть в небо. Он пытается вспомнить, что с ним произошло. Его и правда пальцем не тронули. Ему сказали. Что же ему сказали?!

Чушь! Не может разумный человек сказать такую чушь!

Пригрезилось. Приснился страшный сон.

Когда ему оторвало пальцы на ноге, Любим нёс его, истекающего кровью, в больницу, крепко прижимая к себе, и говорил: «Потерпи, братишка! Всё будет хорошо, всё будет хорошо! Мы с тобой поплывём по реке. Мы с тобой пустим кораблики. Мы с тобой всегда будем вместе. Всё будет хорошо!» Набор по сути бессмысленных фраз, ласковый, насмерть перепуганный голос брата, детские ещё его руки, с усилием удерживавшие его у своей груди, были любовью. Эта любовь всегда с ним. Из-за него Любим не женился.

Жизнь брата — в опасности. Или его жизнь в опасности. Властитель произнёс слово «брат», значит, брату грозит неминуемая смерть, независимо от того, сам он убьёт Любима или не сам. Брата найдут везде, даже если он убежит домой. Будимиров — из их села, и стоит ему приказать… А если старики, как и дядька, не захотят их с Любом выдать, прозвучит короткое «расстрелять!». Интересно, а если бы они с братом спрятались у матери Будимирова, свою мать он пощадил бы или тоже — «расстрелять»? Бежать некуда. Пропитанные, как и он, страхом, чужие люди безропотно выдадут их с Любом.

Дядьки больше нет. Был рядом со дня рождения. Никому ничего плохого за жизнь не сделал. Ну, любил речи толкать! Так ведь он должен был их с братом и своих детей вырастить и помочь односельчанам. Никого из них не дал увезти из села, посадить, убить! Дядьку убили.

А ему обещают жизнь.

Как много это слово включает в себя понятий! Жить — это просто смотреть в голубое небо, греться в лучах солнца, целовать женщину, плыть в море. Не та жизнь нужна, которую любит Апостол, а самая обыкновенная, он хочет просто жить! Не жить — это сырость могилы, вечное молчание, черви…

Любим не будет жить?! Брат, заменивший отца? Джулиан поднялся. Тело его точно камнями избито. Есть только один выход. Гюст предлагал. Убить одного — того, кто требует убить Любима. Убить одного и разом спасти всех. И тогда пусть является новый Властитель, нестрашно, Апостол устроит: они все рассыплются, как ртуть, по стране, разве найдёшь их?! Гюст прав. Совсем ещё мальчик, а голова светлая. Чем плох его план? Прост и вполне доступен. Особенно теперь, когда он, Джулиан, всё здесь знает.

Знает, где находится дворец Властителя. Но дальше гостиной ему никуда хода не было. И кто сказал, что Властитель живёт именно в этом дворце?

План Гюста может легко провалиться ещё и потому, что техника здесь совершенна и непредсказуема, и он, Джулиан, понятия о ней не имеет, разобраться в ней никогда не сможет. Гюст и вовсе. Рассчитывать на Гюста не приходится. Остаётся одно: раз всё равно он должен кого-то убить, он убьёт Властителя сам, без чьей-либо помощи. Попросит о свидании и убьёт.

Но тут же понимает смехотворность своего плана — дом полон невидимых слуг, послушных вздоху Властителя, фиксирующих каждое его движение, руку-то не успеть поднять, не то что выстрелить. И где он возьмёт оружие?

А если взорвать дворец? Конечно, это выход. Найти Гюста, взять у него горючую смесь, попросить Властителя о свидании, незаметно пронести смесь во дворец. Лишь бы самому успеть выскочить! Значит, главное сейчас: найти Гюста.

Надежда родила силы. Он ещё поборется!

Геля подошла, встала на цыпочки, принялась гладить его щёку. Это простое движение успокоило. Но тут же стало ясно: ещё мгновение, и он никуда не пойдёт. Отвёл Гелины руки.

— Ляг, Джулиан! — Лицо её неожиданно детское, просящее. — Полежи. Надо набраться сил, прежде чем приступать к такому важному делу, а я вижу, ты готовишься к большому делу. — Геля обвила его тонкими руками. От её рук и тела разлился по нему привычный покой. Всё как-нибудь да обойдётся, не может не обойтись. Она усадила его. — Я люблю тебя одного во всём мире, — сказала неожиданно и заплакала. — Ты думаешь, я всё забыла? Как меня силой доставили сюда? Как принудили стать тем, кем я стала? Как отняли у меня моего сына?! Можешь не верить, но я в первый раз люблю. Без страха. — Она долго молчала. — Адриан обещал отдать тебя мне. Обещал не делать ничего плохого твоим друзьям. Он вовсе не такой кровожадный, как кажется. Возьми хотя бы слуг. Да, они работают на него. Но, во-первых, работают совсем немного часов в день, во-вторых, живут ничуть не хуже, чем мы: у них есть свои дома, свои поля. Иначе как заслужишь их преданность?! Зато на них можно полностью положиться. Их не подкупишь, не подговоришь, у них есть всё, что нужно, и они будут биться за Адриана насмерть, этим будут биться за себя. Он всем как отец. Даже нас, когда мы стареем, не убивает, не превращает в роботов, что вполне мог бы сделать, а переводит в слуги и одаривает всем необходимым. Нет, он вовсе не жесток. Просто у него такая глупая манера — пугать людей. Ничего не бойся, ты под защитой моей любви. Что-нибудь придумаем.

— А то, что он расстрелял Григория? — поддался он искренности, втайне надеясь: Будимиров специально для него разыграл спектакль, чтобы запугать, заставить быть послушным!

— О, это он пошутил! — рассмеялась Геля. — Уверяю тебя, пошутил. Он любит попугать своих подчинённых. Детская игра — «Хочу, чтобы все боялись меня!», «Ух, какой я страшный!» — подтвердила она его надежды.

Ему так хотелось поверить Геле, и он поверил, сознательно отбросив явную растерянность Будимирова, его слова «Отменить приговор». Кто знает, может, в нём пропадаёт великий актер?! Конечно же, разыграл! Конечно же, пошутил! Вот же ему Властитель ничего плохого пока не сделал! Попугал, да! Но если он любит пугать… Геля знает, иначе зачем стала бы говорить?! Его не пытал же, не бил!

— Григорий очень добрый! Я удивился даже, как так, они же друзья! У нас в селе об их дружбе все знают!

— Пошутил! — кивнула Геля и раскинулась на траве. Полуодетая, с розовыми, тёплыми просветами кожи, никогда она не казалась ему такой красивой, как сейчас. И он расслабился.

— Знаешь, какой у меня брат?! — заговорил доверчиво. — Сама доброта. От смерти меня спас. А я должен его убить?

— Давай перетащим его сюда! Хочешь? И не нужно убивать. Так как он провинился, какое-то время послужит Адриану. Стоит мне поговорить с Адрианом, и всё устроится.

— Ты в самом деле спасёшь его?! — воскликнул Джулиан радостно. Но тут же поник. — Он не захочет прийти сюда, предпочтёт смерть.

— А хочешь, я поговорю с Адрианом насчёт твоих друзей? Адриан уважает дружбу, видишь же, вызвал Григория, создал ему замечательные условия.

— Убил! — воскликнул Джулиан.

— Нет же! Пошутил с ним. Раз ты любишь своих друзей, значит, они стоят того. Как зовут твоего самого большого друга?

И снова Джулиан, будто сам не был свидетелем растерянности Будимирова, когда ему сказали, что приговор приведён в исполнение, будто не было той дикой, непонятной, необъяснимой сцены, принялся доверчиво рассказывать:

— Он — святой. Совершенно не думает о себе! Он такой добрый, такой благородный, знаешь, он даже врагов не хочет убивать! Ни одной капли крови не хочет пролить. Для него самая большая ценность — жизнь каждого.

— Ничего плохого не сделают ему, вот увидишь! — лениво, чуть растягивая слова, ласково говорит Геля. — Просто он и другие твои друзья будут освобождены от работы в Учреждении! Разве они не найдут себе работы в другом месте? Найдут. Скажи, как зовут его? И его оставят в покое. Он будет жить как хочет. — Геля потягивается и сладко зевает. — И ты будешь жить, не запятнав своей совести. Лишь бы ты был со мной! Мне ничего больше в жизни не надо.

Пережив потрясение. Джулиан так жаждал участия и доброты, так ждал чуда спасения, что всей душой поверил в Гелину искренность, а значит — в несуразность того, чему был свидетелем: не может человек убить своего единственного друга, осмелившегося возразить ему, не может быть так жесток, чтобы требовать убийства родного брата. И он поспешил позабыть и разговор с Будимировым, и чувство ужаса, вызванное им.

— Посмотри, как прекрасен мир! Все твои розы распустились! — мягко говорит Геля. — Слышишь, птицы поют? Дороже тебя у меня никого нет. Никто, кроме тебя, не интересовался моим состоянием, настроением, никто не видел во мне человека, только женщину, способную доставить удовольствие. А ты… помнишь, в начале наших отношений спросил: «Почему ты плачешь?», «Почему ты такая грустная?» Я никогда не забуду! Ты отнёсся ко мне по-человечески, ты умеешь жалеть. Я не хочу, чтобы с тобой случилось что-нибудь плохое. Выполнишь то, о чём просит Адриан, и вернёшься ко мне, — говорит Геля. — И я всегда буду рядом с тобой. Адриан обещал. Ну, расскажи о себе. С кем ты дружишь больше всего? Мы будем приглашать его в гости. Кто у тебя самый необыкновенный?

Точно затмение на него нашло. Нет никакого зла, одно добро и — солнце, рождающее это добро. И звучит голос Апостола: о ценности человеческой жизни.

— А ты не причинишь ему вреда? — спрашивает Джулиан доверчиво.

Геля засмеялась.

— Зачем? Если я собираюсь строить с тобой жизнь?! Мне просто интересно, как ты жил раньше. Адриан понял, что я люблю тебя, и отпустил меня по-хорошему. Он дал слово, если ты выполнишь его условия, подарить тебя мне! А значит, и всех, кого любишь ты. Все, кого ты любишь, уже дороги мне.

Он почти не разбирает слов, голос Гели, как вода, журчит, журчит, и снова нет страха, к нему приходит сила от звука Гелиного голоса, есть надежда на жизнь. Словно Геля в него проникла и увидела в нём Апостола, он сказал благодарно:

— Самый лучший из всех в мире человек — Апостол. Необыкновенный. Святой. Увидишь его, влюбишься.

— Ты думаешь, человек выбирает что-нибудь в своей жизни? — вдруг горько говорит Геля. — Никто никогда никого и ничего не выбирает. Тебе ещё легче, чем другим. Меня украли у мамы, которую я сильно любила. Мама была такая добрая, такая ласковая, всё рассказывала мне сказки с хорошим концом. Мы с мамой шли в воскресенье гулять. Коричневая громадная машина остановилась около. Меня затащили в неё, привезли сюда. Было мне тринадцать лет. Я плакала, хотела к маме. Надо мной смеялись. И учили. Хорошо учили, надо признаться. Как вести разговор с мужчиной, чтобы ему не было скучно, как понимать психологию мужчины, как развлекать его. — Она вздохнула. — Тело тут не на первом месте. Я должна знать искусство, литературу, историю, чтобы в нужный момент подсказать повелителю, как понять ту или иную ситуацию. Должна ублажать его поэзией и игрой на каком-нибудь музыкальном инструменте. О, я очень образованная куртизанка. Выросла, мечтала стать учительницей. Я так люблю детей! Так и представляю себе: рассказываю им то, что знаю. А мне ничего нельзя! Подруг иметь нельзя, своего ребёнка растить нельзя. И, конечно, — тело. О, это целая наука: как ублажать тело! Но я нужна, пока я хороша внешне. А хороша я, пока молода и пока терпелива. Стоит постареть или вспылить, и никакие мои знания, никакие мои таланты не помогут, мне — конец. Я — трезвая. Давно отрешилась от всех иллюзий, понимаю, что к чему. Лелею своё тело. На поверку-то оказалось, мужику от меня больше ничего и не надо: ни до каких дел, ни до какой души не допускает. Зачем тогда я столько училась?! Ведь, кроме тела, есть… — Она горько усмехнулась, не договорила. — А ты, зачем ты сам, добровольно приехал в город?

Когда-то Джулиан задавал, себе этот вопрос. За братом он тогда приезжал! О брате беспокоился! Ещё думал вернуть еду односельчанам. Стремился уйти от будней, в котором ему было тесно, как и в материнском доме. И слава понадобилась. Чего больше хотелось тогда… Теперь и не вспомнишь. Наверное, всё-таки — помочь людям! Почти сразу пожалел, что пришёл в город. В первом же цехе ощутил: не поможет никому, а пути назад нет. Лишь сейчас понял: истинная-то жизнь была в родном селе! Марика правильно как-то сказала: репетиций не бывает, все живут сразу начисто, без черновиков. А теперь и подавно — не выбраться. Теперь надежда только на Гелю. Может, в самом деле любит его?! И будут они жить в тепле и уюте до смерти. Всё равно выбора у него нет, он должен поверить в Гелину любовь, в Гелины слёзы, в Гелину искренность. Только Геля спасёт и его, и Любима, и Апостола.

— Вот. Тебе просил передать Адриан. — Геля протянула ему предмет тускло-стального цвета.

— Что это? — спросил не понимая.

— Саморегулирующийся. Поднимешь, нажмёшь вот здесь, и всё, — почти весело объяснила Геля. — Иди, Джулиан. Всё равно другого выхода у тебя нет. Как и у меня нет возможности быть ничем, кроме как его вещью. Не бойся. Я буду ждать. Здесь. На этом самом месте. Я ведь, правда, очень люблю тебя. А для тех… — она ткнула пальцем в землю, — выхода никакого, даже если они самые лучшие, самые добрые во всём мире. Они проиграли. Не ты, так другой. Нет впереди ничего у твоего брата. Чернота. — Геля обвила его горячим телом.

Пели птицы. Разливался в воздухе аромат цветов. Остро пахла свежестью листва. Мыслей не было.

Но вот Геля сняла с него свои горячие руки.

Он остался один. И внезапно понял: он предал Апостола. Апостолу конец.

Что за предмет дала ему Геля?

— Ты сказала, спасёшь Любима! — сказал с надеждой. — Его ведь можно привезти сюда? Ты обещала ничего не говорить Будимирову о моём друге. Почему ты молчишь? Я буду служить тебе до последнего дыхания. Помоги мне сохранить жизнь брату и Апостолу.

Геля снова заплакала.

— Я ничего не скажу Адриану, но я не знаю, дадут ли мне возможность быть с тобой, если ты не выполнишь его приказа. Сделай своё дело и скорее возвращайся ко мне.

Джулиан, наконец, понял. Главное дело: убить Любима. И Геля помочь не сможет, даже если захочет, потому что Будимирова не прошибить, потому что Геле тоже грозит смерть — за ослушание, а имена Будимиров всё равно вырвет пытками — у того же Гюста! Геля соврала: Будимиров убил Гишу. Прозвучали же слова: «Приговор приведён в исполнение!» И Будимиров был растерян, когда прозвучали эти слова: дядька унёс в могилу тайну, которую очень хотел узнать Будимиров! Неизвестно, какие муки пришлось бы принять дядьке, останься он жив: Будимиров не остановился бы ни перед чем, чтобы выбить эту тайну!

Медленно, покачиваясь, как пьяная, Геля пошла прочь от него. И волосы закрывали всю её спину, как у Маги.

Гиша сказал: Мага жива.

Она может спасти Любима. Только она может повлиять на Будимирова! Надо найти её!

Нет. Будимиров не простит ей исчезновения и убьёт её тоже!

Мысли сменялись, подкидывая спасительные ситуации, но… выхода не было. Убьёт он брата или нет, значения не имеет, брат обречён. И его ждёт смерть, если он откажется убить брата. Но сначала — убийство Апостола на его глазах, смирительная рубашка, электрический ток, изощрённые пытки. Григорий — первый, по его вине погибший. И Гелю он не должен был ни о чём просить. Судьба близких была в его руках. Брата предал в ту минуту, как остался у Гели. А брат и Апостол не остались бы!

Неужели Властитель прав, и он — полное ничтожество: его любовь к себе сильнее совести, многовековых традиций графских родов и со стороны отца, и со стороны матери? Неужели ему всё равно, как жить, лишь бы не умереть?!

Он жадно прислушивается к себе — пытается обнаружить живые чувства. Он помнит, щемило сердце, когда брат очнулся после очищения и узнал его. Как же тогда щемило сердце! И ведь когда потащили к выходу Гишу, он чуть с ума не сошёл от сострадания и горя! И сейчас… ему больно, он боится за брата и Апостола!

Нет же, Властитель врёт — он не подлец. Он попробует спасти их. Ему нужен Гюст. Гюст поможет разделаться с Властителем, без суда убивающим даже собственных друзей! Убьёт же Властителя он сам, чего бы это ему ни стоило, и отомстит за гибель своих дедов, бабок, всех родственников, за гибель отца в ненужной войне, за погубленную жизнь матери и Гишу, пронёсшего через страшные годы правления Властителя не тронутую подлостью совесть и доверчивую, верящую лишь в добро душу!

Глава десятая

Он позвонил снова, когда она уложила Григория и сидела возле него. Алина тоже сидела рядом.

— Мама, он мой родной дядя, да? — шептала она. — А Джулиан — мой родной брат, да?

Звонок помешал ответить.

— Мне надо тебя увидеть, — сказал Адриан. — Срочно. Алину с собой не бери.

Он не обнял, не поцеловал её как обычно. Впустил в квартиру и прошёл на кухню. Был очень бледен.

— Джулиан назвал моё имя, — сказал мягко. — И есть два варианта: в худшем случае меня расстреляют, в лучшем превратят в робота. Хочу обрисовать ситуацию. Роботы и Поль готовы. И готовы триста восемьдесят наших людей. Ты говорила, твои тоже готовы.

— Ты должен уйти со мной. — Голос выдал, дрогнул. — Ты не можешь остаться и ждать, когда тебя убьют!

— Я хочу попросить у тебя прощения. Я должен был сразу отправить Джуля к тебе, как ты просила. Ты была права. Его нужно было подготовить, он же ничего не понимал! А они применили все возможные средства для обработки. Отключили его. Он был не в себе всё это время.

— Я знаю. Гиша сказал. Но и Гиша, и Коля утверждают: он никого не называл.

— При них — нет. Передай Гише: я благодарен ему за тебя. Передай Гише, что всех вас я поручаю ему.

— Если мы все останемся живы! Без тебя это сделать будет трудно.

Они разговаривают обычными голосами. Они смотрят друг на друга.

— Прости, Мага, я не послушал тебя, — повторяет он. — И спасибо тебе…

Какая-то сила поднимает её.

— Я скоро приду, — говорит она.

— Ты приведёшь Алину проститься?

— Это что же ты так расквасился?! — Она прячет назад руки, готовые кинуться к нему, обхватить его, вцепиться в него, как когда-то в неё Окса, не пустить никуда. — Кто тебе сказал: это случится завтра? Ты же такой сильный. Прекрати истерику. — И она выходит из квартиры.

Но не в лифт идёт, а стучит к Роберто. «Господи, сделай так, чтобы он был дома!» И Роберто распахивает дверь. Отступает от неё, как от привидения.

— Ты?! Ко мне?! — У него дрожат губы.

И она спешит объяснить.

С каждым её словом гаснут в глазах слепящие точки.

— Что ты хочешь от меня? — спрашивает он уже нормальным голосом.

— Чтобы ты немедленно ввёл ему противоядие, чтобы на него не подействовал препарат.

— Мне нужно для этого хотя бы два дня. Все эти недели я готовил противоядие для уничтожения препарата в организме. Формулы — разные. Но я очень поспешу, обещаю тебе. Впервые за пять дней решил выспаться. Шёл в койку, когда ты постучала. Хоть душ принял! Совсем опустился. Сейчас пойду в лабораторию.

— Ну, пока, мне надо идти.

— Постой ещё минуту, я посмотрю на тебя, наберусь силы. Спасибо, что зашла.

— Ты больше не сердишься на меня?

— Я? На тебя? Нет, мать, я всё повторял и повторяю твои слова… ну, те — про «просто любить». И, кажется, научился. Перед сном желаю тебе спокойной ночи и слушаю твой голос. А утром говорю тебе доброе утро.

— Ты правда поможешь Адрюше? — прервала она его.

Роберто рассердился.

— Ты что там подумала?! Да я… да разве я могу конкурировать с ним? Да он — мой учитель! Да я для него…

— Ничего я такого не подумала. Я подумала, успеешь ли ты сделать?

— Если его схватят завтра, нет, не успею. Если будет у меня два-три дня, безусловно.

Она медленно спускалась по ступенькам.

— Господи, дай три дня моему Адрюше! Спаси моего Адрюшу! — шептала она. — Спасибо Тебе, Ты подарил нам почти восемь лет. Подари ещё три дня, чтобы мы успели подготовиться. — Она говорила вслух и вдруг услышала:

— Мама, с кем ты говоришь?

По другую сторону дверцы ждала её дочь.

Они припали друг к другу. И так стояли.

— Что случилось? — спросила Алина. — Ты хочешь, чтобы я пошла к папе?

— Да, — с трудом сказала Магдалина. — Я не хочу. Я хочу…

— С ним всё в порядке?

— Пока да.

— Ты меня, мама, сильно пугаешь. Это мой брат Джуль виноват в том, что может случиться? — вдруг спросила она. И быстро заговорила о другом: — Так много сразу у меня родных! Дядя Гиша крепко спит. Возле него я посадила Гулю. Пока она Лере не нужна. Правда, Коля с Жорой сейчас выясняют отношения, мне кажется, ты можешь понадобиться. А я всё жду тебя. Стою здесь и думаю: если бы я раньше знала, что Джуль — мой брат, я бы его сюда силой привела, вас бы не послушалась, и он бы не наделал столько ошибок! Почему ты, мама, от меня скрывала? Ты всё боишься, что я маленькая. Я, мама, совсем взрослая. И за меня не надо бояться. Джулю нельзя было идти в цех и вообще оставаться наверху! Я говорила папе…

— Лучше бы ты сказала мне!

— Нет, мама. Ты не смогла бы, а я сумела бы объяснить ему… почему нужно было бы идти сюда. А Джуль знает, что папа — его родной дядя?

— Нет! — качнула головой Магдалина.

— Почему, мама, вы взрослые — такие глупые? Как же можно было от него это скрывать?

— Он мог бы всех выдать!

— Никогда! Чужих — да, потому что совсем не подготовленный. А своих — ни за что! Он же очень одинокий был, совсем бесприютный, и ему так нужны были родные! Всё бы для него было по-другому! Не мог бы он свою мать и своего брата погубить, правда ведь?

— Этого я теперь не знаю, — вздохнула Магдалина. И добавила: — Первый раз мы с тобой разговариваем как подруги, а не как мама с дочкой.

— Это только начало, мама. Ну, проводи меня, чтобы ты не волновалась. Я поскорее уложу папу спать. Не волнуйся, ничего не скажу ему такого, он — в опасной обстановке и должен быть спокоен. Так странно быть без Джина! — улыбнулась она.

В эту ночь Магдалина решила не ложиться. Она опоздала помочь Джулиану не сделаться предателем. И теперь старалась вызвать лица графа и о. Петра, попросить о помощи, но почему-то никак не могла увидеть их. «Господи, помоги, молю Тебя! Помоги!» — повторяла и повторяла. И в какой-то момент, помимо воли, очутилась в постели. Уснула мёртвым сном.

Первые, кого увидела утром, были Коля и Жора. Они стояли в её дверях и смотрели на неё.

— Что случилось? — привстала она, не понимая, почему, как они очутились в её комнате.

— Мы решили, ты заболела. Меня к тебе Коля привёл. Не было такого, чтобы ты спала так долго. Как ты себя чувствуешь? — Жора напряжённо вглядывается в её лицо. — Это не у нас, это у тебя что-то случилось. Где Алина? Она в порядке?

— Господи! — испугалась она. — Я не знаю. Я ничего не знаю.

— Твой брат тоже спит. Он проснулся рано утром. Гуля напоила его чаем, и он снова уснул. Прямо сонное царство, — сказал Коля.

— Судя по тому, что вы пришли ко мне вместе, вы до чего-то договорились? — спросила она осторожно.

— Не мы. Лера. — Коля опустил голову, но тут же прямо уставился на неё своими чуть раскосыми глазами. — Она сказала, что сейчас ни за кого замуж выходить не хочет. Отец есть отец. Раз любит уже ребёнка, пусть заботится. А она вовсе не мать-одиночка, вон сколько у неё родных и нянек, обещают помочь. Ей же хочется разобраться в себе и в ситуации, встать на собственные ноги, получить профессию. — «Здесь, говорит, никто не будет тыкать в меня пальцем. И меня, и ребёнка будут любить просто так, потому что я — человек. А разберусь, скажу! Всё». Так и отрубила: «всё»! — сказал Коля. — Ты знаешь, мать, как с ней спорить. Молчит, молчит, вроде кроткая да безответная, и вдруг отрубит. Ну, я и решил идти с Жорой мириться. Пусть он повёл себя как… — Коля резко оборвал себя. — Впрочем, это ведь тоже её выбор. Со мной она ни целоваться, ни жить не захотела.

— Может, потому, что ты робел? — спросила бестактно она.

Коля мотнул головой.

— Нет, мать, не поэтому. Сейчас, после моего «подвига», как она это называет…

— Я тоже так это называю, — сказала Магдалина.

— …она смотрит на меня другими глазами. Но до «целоваться» далеко. Она сказала: волновалась обо мне. Представляешь себе?! Боялась, что погибну.

— Ты можешь рассказать мне о Джуле ещё раз? И о Будимирове?

— После Колиного монолога мне добавить нечего. Ты, мать, на нас рассчитывай! — сказал Жора. — Ну, я пошёл, меня больные ждут.

— Коля, отвернись-ка, я оденусь, — попросила она. Её словно вело из стороны в сторону, и стоило больших усилий не думать об Адриане и Алине. — Я слушаю, Коль.

— Его не били, не пытали, как других, но я понял, его поставили перед выбором: жизнь или смерть. Что-то он должен сделать для него ужасное, чтобы остаться жить. Но я уже не слышал что. Понял только: ему отключили память в первую минуту, как он попал туда, как роботу, а током и каким-то лекарством вернули.

Сохранить спокойствие. «Не думай, перестань дрожать! — кричала она про себя. И молила: — Господи, помоги моему Адриану! Господи, спаси!»

Глава одиннадцатая

Он не хотел быть жестоким, но в ту минуту, как появился облезлый, жалкий Григорий и принялся поучать его, злоба стала подходить в нём, как тесто. Она разбухала, словно в печи, накалялась и, наконец, вырвалась в слово «расстрелять». Это «расстрелять» не разрушило тяжести в нём. Он должен был убить Григория ещё тогда, в сопливом детстве, вместо Дрёма, как ему подсказывала интуиция. Мудрость уже тогда вела его. И не было бы ни Магдалины, ни сомнений, ни бессонницы. Это Магдалина с Григорием поселили в нём слякоть, какие-то допотопные чувства, которые мешают ему, мучают его. Уничтожить Григория, и сразу отомрёт в нём и Магдалина, которую Григорий вернул ему насильно и которая снова начала баламутить его.

«Расстрелять!» — продуманное, выстраданное им слово.

Как он ждал, ему скажут: «Приговор приведён в исполнение»! С этих слов начнётся выздоровление. Останутся государство и он, создатель и единственный хранитель этого государства. Но вместо слов «приговор приведён в исполнение» слова: «Магдалина жива».

Корчится от страха мальчишка. Кривятся рожи холуев. И никто в целом мире не знает, не понимает, что значат для него слова «Магдалина жива».

О, тогда спор ещё не кончен. Где она? Что делает в жизни? Спряталась от него в каком-нибудь глухом селе — под чужой фамилией и учит детей противостоять ему?! Сколько же детских душ она отравила за эти годы?! «И вот вышёл Сеятель сеять… Одно упало в терние и выросло терние, и заглушило его… Иное упало на добрую землю и принесло плод…»

Немедленно разослать во все самые глухие сёла своих людей с её портретом. Пусть волокут сюда на ковёр — живую или мёртвую.

И он увидел её здесь, на красном ковре, возле своих ног. Но она смеётся.

Она смеётся над ним!

Она жива. Ведь никто не сказал ему, что она — унижена, забита, слаба. Она плывёт по воздуху птицей. Она улетает от него по туннелю. Она — улыбается ему. Только ему.

Магдалина жива.

А может, Григорий соврал? Она мертва, а он на прощанье захотел помучить его?

И он приказывает вернуть Григория. Вернуть, чтобы узнать правду: жива или нет?

Он слышит такие желанные ещё целую жизнь назад слова: «Приговор приведён в исполнение». А потом слова «Она жива». Слышит и теряет сознание. Проваливается в бездну.

Это секунда. Какая-то секунда. Но она — водораздел между прошлой жизнью и новой.

Да, Григорий с Магдалиной бросают его с рук на руки, не дают ему ни на мгновение отдохнуть. Но он не позволит. Григорий солгал. Григорий сделал это нарочно — чтобы сбить ритм дыхания.

Голос Магдалины звучит: «Иное попало на добрую землю…»

Нет, не желает он слушать её. Он докажет ей, что нет доброй земли. Вот сидит перед ним мальчишка, подопытный кролик. И этот кролик своими руками убьёт собственного брата.

Глава двенадцатая

Ни лететь, ни ехать, ни идти — нажать кнопку лифта, и ты — с ними, с родными людьми.

Гюст наверняка всё это время не сидел сложа руки, подготовил людей и добыл оружие. Естественнее всего прийти к Полю, а Поль знает, где Гюст.

Джулиан подгонял лифт, хотя лифт и так шёл быстро. Был он в лифте один, а, несмотря на это, ощущал на себе взгляд.

Ну и пусть следят. Он имеет право идти в цех — раньше в этом заключалась его работа.

В цех буквально вбежал — так хотелось увидеть человеческое лицо Поля!

И лицо повернулось к нему — человеческое, точно Поль понял, как это сейчас Джулиану необходимо, или плюнул на собственную судьбу — застукают, и пусть! В лице этом, изначально страдальческом, проявилась радость, точно Поль долгожданного сына живым увидел. Но тут же потухла, и Джулиан понял: что-то неблагополучно.

— Здравствуйте! — постарался придать голосу равнодушие. Если и следят за ним, не поймут, как он рад Полю!

У того — землистое лицо. Сильно постарел Поль. Ещё больше похудел. Щёки впали, торчат скулы и обострился нос. В глазах — замешательство. И всё равно бесстрашно улыбается ему!

А кругом — вражеский лагерь, ни о чём не спросить. «Перестань улыбаться!» — закричал Джулиан про себя. Нахмурился и поспешил задать свой главный вопрос: где Гюст? Помнится, когда Эвелина экзаменовала трудолюбцев, Гюста из цеха отослали. Навсегда или временно? Забыл.

То ли Поль не захотел прочитать вопрос, то ли не смог — отвязался от Джулиана пустой фразой:

— Идите по цеху, ищите то, что вам нужно.

Догадался о присутствии невидимки? Или захотел исправить свою первую реакцию на их встречу и нагнал холоду!

Джулиан отошёл от него и про себя закричал: «Спасайтесь все. Не выражайте своей радости при встрече со мной! Апостолу и каждому, кто подойдёт ко мне с улыбкой, грозит смерть. Поль, придумай что-нибудь, спаси Апостола — срочно увези его подальше, спрячь! Поль, помоги!» Сумбурны, рваны фразы, и вряд ли Поль понял их: склонился над своим столом.

Гюст — на месте!

Теперь нужно хорошенько подумать, как подать знак. Лучше всего — записку. Нет ни ручки, ни бумаги. А к Полю возвращаться нельзя. Резким броском откинулся назад, вправо, влево — невидимки нет, поручиться может! Коснулся Гюста. Гюст обернулся. Джулиан отступил. Ни смеха в глазах, ни радости. Курточка — его, а Гюста нет.

Может, ошибка, и это вовсе не Гюст? Гюст в другом месте, просто дал поносить человеку свою куртку? Или научился, наконец, играть? Да нет, вовсе не играет, даже искорки не вспыхнуло в глазах. Это бывший Гюст.

«Что случилось?» — чуть не завопил Джулиан на весь цех, но прикусил язык. Это конец.

Ему дали передышку. Но, если он за несколько дней не выполнит задание, его уберут. В худшем случае — как убрали Григория, в лучшем — как Гюста. А разве это не смерть?!

Апатия овладела им. Он поплёлся домой.

Нужно заставить себя думать — делать то, чего никогда не шел, и чему хотели и, видимо, не сумели научить его Апостол, Кора и Марика. Нужно в чёткую мысль собрать разбредающиеся слова. Если мысль не получится, как же Поль и Апостол прочитают её?!

Марика считает: человек может победить любые обстоятельства и сам определить свою судьбу, как определила свою судьбу она! Значит, если верить Марике, выход есть всегда? И из сложившейся ситуации тоже?

Сейчас он придёт домой, сядет за стол, сосредоточится и найдёт этот выход.

Но одному побыть не удалось. Любим в середине рабочего дня оказался дома. Лежал на кровати лицом к стене.

Джулиан замер на пороге, не решаясь войти или просто окликнуть брата. Брат услышал звук закрываемой двери, повернулся. Маска вместо лица. Но, увидев его, вскочил, и в лице вспыхнула жизнь!

— Ты?! Господи! Какое счастье! Я думал, ты погиб. Люди сказали, тебя убили. Я, видишь, заболел, — сказал виновато. — Работать не могу. Жить без тебя не могу. — Дотронулся до Джулиана. — Ты? Ты! Ну, теперь мне ничего не страшно. А у нас тут такие дела! Меня раскрыли! Началось всё с бумаги. А потом мы провели реконструкцию станков, теперь они вырабатывают не совсем то, что раньше. И ещё у нас с Апостолом возник один интереснейший проект! — И другим тоном: — Почему не трогают меня, не понимаю, но, чувствую, скоро тронут. С Гюстом беда. — Любим жалко скривился. — Я виноват. Я тогда не понимал, надо было рискнуть. Кора сразу сказала, тебя украли наверх. Они с Гюстом решили спасти тебя. Апостол просил хорошо подготовиться, Гюст поспешил завести знакомство с одним из слуг верхнего этажа. Вроде бы надёжный парень, обслуживает самолёты. И я подгонял его! Кропус… — Любим виновато вздохнул. — Скольких погубила! Запомнила Гюста по цеху, много месяцев через своих верных людей наблюдала за ним, надеясь собрать богатый урожай. И собрала. В общем, захватила Гюста с бомбами: он не успел передать наверх. Апостол почему-то с самого начала сомневался в том парне с верхнего этажа. Может, тот «свой» парень как раз и донёс Эвелине на Гюста, а может, Эвелина проявила чудеса шпионажа?! Всё равно Гюст был обречён. Он так хотел спасти тебя! — Любим помолчал. — В общем, под руководством Эвелины его превратили в робота. Гюст смеялся, пел, кричал, сопротивлялся и только в последний миг заплакал.

Джулиан не смел глаз поднять на брата, не то что спросить о чём-нибудь, и лишь про себя перебирал беспомощные вопросы: работает ли лаборатория, есть ли в достаточном количестве противоядие, возможно ли спасти Гюста или за Гюстом даже сейчас ведётся наблюдение? Но если лаборатория и не погибла и есть противоядие, надежды на спасение брата нет: в запасе мало времени, излечения Гюста не дождаться.

Любим говорил не переставая:

— Теперь мне ничего не страшно, раз ты вернулся. У меня теперь столько сил! Начну жить сначала.

Джулиан раскинул широко руки, пошарил впереди, сзади — невидимки вроде нет.

— Что с тобой? — испуганно спросил Любим.

Во рту возникла горечь и не проходила, судорога свела члены, Джулиан боялся встретиться взглядом с братом. А тот взгляда искал. Когда-то казавшаяся роскошной, сейчас квартира, подаренная Властителем, показалась убогой. И сумеречный свет стоял в ней, как болото.

— Что с тобой? — повторил Любим растерянно. — Ты не в себе. Тебя опоили. Ты как на цыпочках стоишь, не дышишь. Могу я помочь тебе? Ты спас меня. Теперь моя очередь. Я так волновался за тебя! Кора несколько раз настраивалась на тебя, но не смогла прочитать твои мысли. Говорит, чернота. И Апостол, и Марика пробовали тоже. Ты всё это время спал? Ты был без сознания? Что они делали с тобой? Мне всё мерещились ужасы, тебя мучают, пытают, издеваются над тобой… Да, я совсем забыл, тебе письмо.

Джулиан пошёл в ванную, подставил голову под холодную воду, а спазм в глотке не проходил.

Сейчас идти бы вдвоём по степи — к солнцу. А потом сидеть бы всем вместе за борщом и лепёшками.

— Тебе плохо? — Голос брата сквозь шум воды глух.

Джулиан вытер голову и достал оружие. Никогда он не держал такую штуку в руках. Поднёс дуло к виску. И передёрнулся. Вот так, сразу, и умереть? Совсем молодым? Рука с оружием опустилась.

Вода продолжает литься, он сидит на краешке бассейна.

Как у матери жизнь кончилась, когда убили её родителей, деда и отца, как у Гиши она кончилась, так и у него кончается теперь, когда его вынуждают убить брата. Нужно найти мужество погибнуть.

Григорий говорит: «Сохрани себя». Сохранить себя — значит не совершить надругательства над собой: не поднять руку на брата. В этой ситуации выход один: убить себя.

Снова вскидывается рука к виску. И снова опускается.

— Тебе плохо? — тревожный голос Любима.

Прячет оружие, выходит из ванной. Брат даёт ему письмо.

— Я сейчас накормлю тебя. Ты, наверное, голоден? У меня есть макароны! — Он пошёл на кухню, загремел сковородой.

Письмо от матери.

«Ты канул, как в воду. Мы не знаем, что и думать. У Степаниды родился твой сын. Она не верит, что ты бросил её. Ждёт. У неё пропало молоко. Кормим мальчика коровьим. Я взяла их к себе в дом. Но сама я плоха. Все глаза проплакала о тебе. Неужели я ошиблась, и вы с Любом не выполните назначения, предначертанного вашим отцом? Неужели я отправила тебя на гибель? Или ты просто забыл нас? Неужели дашь мне умереть, не увидев тебя, а сына лишишь отца? Или ты загулял, или тебе плохо. В любом случае отпиши. Любим прислал письмо, обещал вернуться вместе с тобой. С того письма прошло много времени, никто из вас больше не пишет. Что с вами обоими случилось? Мне нужно успеть поговорить с вами перед смертью, исповедоваться, открыть тайну нашей жизни, передать семейные реликвии. Я ждала твоего двадцатилетия, а видно, не дождусь. Пишу то одному, то другому, сердце ноет от предчувствия беды. Откликнись, сынок, молю тебя! Хочу попрощаться с вами!»

Прежние письма от матери были написаны одним почерком, это — другим: буквы неровны, строчки наползают одна на другую. Видно, в самом деле плоха. Но в новом его состоянии — отстранённости от всего ему дорогого, ничто не дрогнуло в душе: мать сейчас бесконечно далеко от него, за чертой жизни!

Степанида?! Да, была когда-то знакомая — Степанида. Как и мать, вовсе и не в его жизни. Худая девочка с длинными косами и жёлтыми глазами. Что их связывало? Разве он любил её? Сквозь броню апатии увидел: она снимает со своей головы венок, дарит ему. Талисман их любви. Да, помнится, зимой и летом носила венок из степных цветов.

Что-то произошло с ним — он замёрз, так замёрз, что звенит весь. Где его прошлая жизнь? До Властителя и Гели? А ведь что-то было очень важное в той его жизни, без чего нельзя жить. Усилием воли стал вспоминать: лодка, от солнца — лучи, Степь раскинулась в траве, Степь — одна на остановке в облаке пыли, поднятой отъезжающим автобусом. Простушка. Провинциалка. Теперь он знает, какой должна быть женщина и близость с ней. И всё-таки открыл баул, достал венок, поднёс к лицу. Прошлое не вернулось. Сено и сено. Смешно. Люди связывают жизнь с глупыми мелочами, с наивными смешными амулетами. Сжал. Посыпался на пол сухой пахучий порошок. Равнодушно смотрел, как он сыплется. Прах. Даже бессмертники, вечные цветы, разлетелись пылью, не желая сохранять себя.

— Всё равно, — бормотал Джулиан. — Всё равно. Пусть.

Вместе с венком прахом разлетелось прошлое: он ничего не помнит, не может вызвать в себе ни ассоциаций, ни прежних чувств. Сам рассыпался, как этот венок, в прах. Степанида, мать, Апостол, Гюст, Конкордия, даже Любим — манекены на выставке, неживые, задёрнуты прозрачными шторами. А он сам, как Кай в сказке Андерсена «Снежная королева», заледенел сердцем и хочет лишь одного: остаться жить материальным телом, просто жить. Как смешна жизнь духа, которую пытаются объявить главной Апостол и не знакомая ему мать! Какой дух, когда черви едят тебя?! И Марика врёт: ничего от человека не зависит, как миленький, каждый рассыплется в прах. Ну, как бы она, Марика, выжила в его обстоятельствах?!

Марика не попала бы в его обстоятельства.

Властитель прав, его легко было купить! А теперь он отравлен райской жизнью. Не доскакал на скачках, не доиграл в теннис, не доплавал в море, не допутешествовал. Жизнь разума? Жизнь духа? Жизнь души? Смешно. Вместо цветов — пыль. Вместо людей — прах. Пир для червей. Близкое будущее Апостола и брата. А он хочет просто жить.

— Садись, ешь, — заботливый голос Любима. — Остынут макароны. — Теперь брат избегает его взгляда. — Чем отравили тебя? Не препаратом, нет, чем-то тоже убивающим душу и мозг.

Джулиан усмехнулся, как усмехался Властитель.

— Посмотри, как убого твоё существование! Здесь так темно! И кухня не лучше, — с презрением оглядел он скромную утварь. Взял в рот макаронину, стал жевать, тут же выплюнул. — Это несъедобно! Не могу, извини, пожалуйста. — Отодвинул тарелку. — Всю жизнь в этой дыре? Как ты можешь?!

Во все глаза смотрит на него Любим.

— Что с тобой сделали?! Ты много написал стихов? — Голос у него неуверенный. — Я вижу, ты — такой, что больше не может быть стихов! Тебя заморозили?! Я сейчас, я скоро приду. Не уходи никуда.

— Куда ты собрался?

— Добуду тебе нормальной еды, чтобы ты всё-таки поел. И приведу Апостола. Я не понимаю, что с тобой. Апостол поймёт. Он так мучился из-за тебя!

— Нельзя Апостола. Не смей подходить близко к Апостолу.

Как близко брат и как далеко! Не брат, мать смотрит на него своими карими глазами. Из-за тысячи столетий смотрит, из-за тридевяти земель, через Римскую империю и Средние века, инквизицию и Возрождение прорывается мать к нему. И брат прорывается к нему. У брата дёргается бровь.

Сказать брату, чтобы бежал. Не смеет.

Он не смеет даже взглянуть на брата, потому что себя любит больше, чем брата, потому что он хочет жить! Пусть лишь так, как живёт трава или птица, но не здесь — в солнце. Будимиров провёл удачный эксперимент и оказался прав: психологическая обработка гораздо эффективнее физической! За то, чтобы жить, Джулиан готов бороться, даже убить родного брата.

— А впрочем, иди к Апостолу. Скажи, через час пусть выйдет на террасу своего этажа! Я буду там.

— Тебе совсем плохо. Скажи, что мучает тебя. — Как сильно дёргается у брата бровь!

Он хочет сказать: «Сбрей волосы, приделай усы и беги отсюда прочь. Скорее!» Но черви… они ползут по телу…

Лицом к лицу. Или брату жить, или ему. А если бежать обоим? Смешно. За ними кинутся яхты, машины, кони, самолёты, ракеты и даже, наверное, спутники. Куда убежишь от всевидящих невидимок и вездесущего Властителя? Вся военная промышленность и техника в его руках. Что стоит для Властителя жизнь поэта и вообще жизнь человека?!

— Ты иди! Скажи Апостолу, что я через час приду, — повторяет Джулиан.

Одному остаться не пришлось.

Глава тринадцатая

— Я сказал Джулю, что он сын графа и внук графа.

Они сидят у неё в комнате. И, как это часто бывает, когда люди долго не видятся, нет слов. Спрашивать, рассказывать… что, с чего начать? Гиша начал.

— А об Адрюше тоже сказал? — Она держит брата за руку, ей в ладонь бьёт его пульс.

— Нет.

Она хочет спросить, почему не сказал. И не спрашивает: что можно сейчас изменить? Если бы сказал, Джуль не предал бы Адрюшу? Или всё равно предал бы?

— Бур задумал что-то страшное, — говорит Гиша. — Я чувствую. Но что это может быть?

— Он совсем потерял в себе графа?

Брат кивнул.

— Ты не хочешь поделиться?

Григорий покачал головой.

— Пока не могу. Я спал и во сне всё думал: хорошо, что я сплю.

— В каком состоянии мальчик?

— Не в себе. Стихов больше не пишет. Рифмует, да, но это не стихи. Он не помнит своих стихов. Он ничего не помнит. У него в глазах — пустота. То, что он делает или сделает сейчас, это не он. — Григорий удивлённо говорит: — Я так любил солнце, так любил вкусно поесть, ты знаешь. А сейчас…

— При чём тут солнце?

— Физическая жизнь. Бур шагнул вперёд в своём развитии. Раньше он раздирал кошек и птиц, а теперь очень ловко изымает из человека душу, выхолащивает его.

— При чём тут солнце?

— Живи физической жизнью… Муравей, сухая ветка… — И он заплакал. Крупные слёзы катились по тощим щекам, а она вытирала их.

— Ты, наверное, там есть перестал. — Он кивнул. — Ты такой бледный, как мы здесь.

— Я, когда понял, что случилось со мной, взбунтовался и решил попробовать сохранить себя: перестал выходить под солнце, перестал есть. И всё трогал себя здесь, — он ткнул в грудь, — остался ещё я или сдох?

— Остался, — невольно улыбнулась она. И на мгновение перестала думать, что сейчас происходит с Адрюшей, где Алина.

— А ведь я в самом деле приготовился к смерти! И так жалко стало себя, Сашу, тебя. Ведь и жизни-то у нас всех было совсем немного: пока граф и о. Пётр жили. А потом — утробный страх: как спасти тех, кого любишь?

Они сидели, прижавшись друг к другу, взявшись за руки, дети-сироты, не знающие, как жить дальше.

— Скорее, мать, — влетела в комнату Гуля, — там Лера рожает. Она просит тебя быть с ней.

Магдалина побежала следом за Гулей.

Это второй ребёнок в их подземном царстве.

Жора кричал тонким голосом на Веру, чтобы быстрее подавала инструменты, хотя Вера и так предугадывала его приказания. С Лерой он говорил чуть не шёпотом: «Ну, пожалуйста, тужься, девочка, тужься, помоги ему, малышка! Пожалей его, тужься. Я же тебе показывал как». Был Жора красный, потный, а глаза — очень голубые.

Магдалина держала Леру за руку и повторяла вслед за Жорой: «Ну, пожалуйста, тужься, девочка…» Она помнила ощущения схваток и радости. И сейчас шептала: «Человека рожаешь, девочка, не слушай боль, слушай радость, помоги ему!»

В ту минуту, как показалась головка ребёнка, Магдалина вдруг ощутила острый удар в сердце.

Глава четырнадцатая

Такая способность у Конкордии — точно за дверью стоит, выжидает нужный момент: не успел уйти Любим, вошла. Увидела его, отступила к двери.

— Жив?!

Он с любопытством стал разглядывать её.

«Женщины особенно страшны», — зазвучал голос Властителя. Тем, что Конкордия пришла к нему, обрекла себя на смерть!

Стала ещё более тощей. Короткие волосы, цыплячья шея, широко смотрят светлые глаза. Её взгляд тяготит его, будит в нём беспокойство, вызывает ненужные ассоциации: Микеланджело забывал о еде, когда ваял свои капеллы, Марика с Роберто ночами не спали, пытаясь раскрыть тайну препарата и спасти его брата, Гиша не предал своих убеждений и чувств, предпочёл смерть, Кора плакала из жалости к Любу.

Нужно сказать ей «уходи», но он не говорит. Неожиданно срабатывает ежедневная привычка иметь женщину, неловкость и некое подобие волнения переходит в чувственность. Кладёт руки Конкордии на плечи, от неё ожидая ласки и любви, так избаловавших его наверху! Но она не понимает, чего он хочет от неё, и неподвижна. Он медлит ещё мгновение и тянет её к тахте. Он раздосадован её неподатливостью и тем, что её рука ледяна и безответна. Он привык к простору, к коврам, к теплу, а тут какая-то узкая тахта, холод собачий. Но ничто не останавливает его. Желание ощутить женщину сильнее недовольства дискомфортом. Поспешно срывает с Конкордии одежды.

Она дрожит, морщится — видно, ей больно, но и её дрожь, и то, что ей больно, лишь раздражение вызывают, он в своём желании безжалостен: только бы поскорее избавиться от неудобства в теле! Ни вины перед ней, ни чувства раскаяния. Единственная передышка за день. Он устало развалился в кресле, потянулся. А она стучит зубами.

— Я чувствовала, ты жив, — говорит, поспешно натягивая рубашку и брюки. — Но ты не тот, которого я знала. Это не препарат, нет. Ни разу я не смогла прочитать твоих мыслей, хотя ежедневно настраивалась на тебя, и сейчас — чернота, провал. — Ну, чего она щелкает зубами? — Ты разлюбил свою девушку. Ты разлюбил свою мать. И меня не видишь, тебе всё равно, с кем быть близким. От тебя веет холодом. — Голос её рвётся. — Сначала мы думали, тебя убили. Из-за тебя мы все не жили несколько месяцев! Искали по городу. Ты мог позвонить, там, — она подняла глаза вверх, — везде телефоны. — Она в упор смотрит на него и начинает страстно говорить, он узнаёт знакомые слова. Да это, кажется, его стихи, которые он читал на площади, те, из-за которых погибли люди! Неужели это он писал такое?! По бледным щекам Конкордии текут слёзы. Но удивление его длится недолго, он отворачивается — зачем вздумала читать, что тут сырость развела?! Что она отпевает его?! И вдруг горячечный речитатив оборвался, Конкордия засмеялась. — Слушай, это пострашнее препарата. Роботы работают себе и никому не причиняют вреда, они безобидны, а ты…

Хлопнула дверь.

Оставшись один, он подошёл к зеркалу. На него смотрело сытое, крупное, розовощёкое лицо с холодными глазами.

«До чего глупа! — Он усмехнулся. — А ведь там девочки лучше!»

Пора идти к Апостолу.

Зачем ему эта встреча? Он уже понял, Апостол, как и Конкордия, как и Любим, не вызовет в нём восторженных чувств. Что-то изменилось в шкале ценностей. Он думал спастись Апостолом — Апостол должен был что-то придумать, а теперь ясно: Апостол слабее того, что с ним произошло и происходит теперь. И он. Джулиан, не виноват в этом.

Но всё-таки пошёл к Апостолу, подгоняемый голосом Конкордии: «Из-за тебя мы все не жили несколько месяцев!»

На террасе Апостола не было.

Постоял на ветру. Привычка к солнцу и теплу сделала своё дело — Джулиан сразу замёрз. Вернулся в коридор.

Этот коридор… Сколько раз шёл по нему вместе с Конкордией! Помимо воли увидел сотни роботов, скрытых за стенами этого коридора. Увидел и всех народных заступников во главе с Апостолом. Он так верил в их силу, в то, что они могут победить Властителя, а они — смешные, наивные донкихоты! С мельницами воевать могут, с Властителем кишка тонка. Блаженные. Хотят без жертв обойтись. А разве можно без жертв?! Или ты — их, или они — тебя! Когда противник жесток и коварен, ни всепрощением, ни добротой его не проймёшь. Апостол глуп. Разве можно жалеть убийцу, не щадящего ни дитя, ни старика, ни близкого друга?! Вот торжество Властителя — мёртвая тишина коридора. Наглухо запечатали двери истинную суть не только послушных роботов, которые никогда не восстанут, не вскричат, не поднимут бунта, но и ежедневно вершащееся без суда и следствия убийство.

Зачем, собственно, он тащится к Апостолу? Апостол проиграл и должен получить по заслугам. Его вина — всесилие Эвелины, гибель Гюста и многих других. Такие, как Апостол, не имеют права отвечать за людей.

А что сделал бы он? И вдруг вместо раздражения — чувство глубокой нежности: как с ним Апостол возился! «Сынок» — зазвучало и остановило. Нельзя идти к Апостолу: если Геля ничего не сказала Властителю, получится, он сам, своими руками, убьёт его. Но ему зачем-то очень нужно встретиться с Апостолом!

Чего ждёт от него?

Покаяться и предупредить: мол, от слабости, желания спастись, из-за беспомощности назвал его имя? Геля обещала молчать. Попросить Апостола спасти брата и его. Всё ещё он надеется на Апостола?! Что может сделать Апостол за жалкие часы и дни, если за столько месяцев не смог сделать ничего? Апостол — не Бог, просто человек, не имеющий таланта полководца. Он был обречён с самого начала. Нельзя победить Зло Добром!

Геля солгала, почувствовал внезапно. В ту же минуту, как они расстались, направилась к Будимирову: доложить о выполнении задания. Значит, и Гелина любовь — ложь? При чём тут её любовь? Она по-своему борется за него. Она понимает: или он останется с ней, или с Апостолом. Таков расклад. Всё определяет выбор, как когда-то сказала Мага. Он упустил шанс выбрать правильно. А сейчас можно что-нибудь поправить?

Войти или нет в кабинет? Сказать Апостолу, чтобы бежал?! Успеет он спасти Апостола и брата? Вполне живое чувство — растерянности, и Джулиан обрадовался ему. Под властью этого чувства, ведомый им, решительно толкнул дверь.

Эвелина Кропус и двое — в обтянутой одежде.

Отшатнулся. Но тут же пошёл к ним. Что делает Эвелина в кабинете Апостола? Будимиров прислал её по доносу Гели? Или это её самодеятельность?

Апостол — на стуле. Руки связаны за спиной.

— Даже если бы я попробовал высказать вам свои взгляды, вы не поняли бы. Мы с вами люди разной породы. — Лицо вдохновенно. — Вы — убийцы! Я знал, жить мне доведётся мало. Но я доволен, я много сделал. Пусть не успел освободить всех несчастных, пусть пока победили вы, всё равно даже в условиях террора человек может сохранить себя…

— Хватит болтать, — остановил его металлический голос Эвелины. — Сколько лет ты смел вредить нашему вождю! — И она стала перечислять все деяния Апостола.

Откуда она всё это знает? Кто рассказал? Он ничего подобного не говорил Геле! У них есть предатель? Кто?!

— Я не буду пытать тебя, потому что ты всё равно ничего не скажешь, но я сделаю с тобой то, чего ты боишься больше пыток: я превращу тебя в робота.

— Вся твоя шайка у меня на крючке, — говорит один из бойцов Возмездия. — Долго ты пудрил мозги нашему хозяину! — повторяет он по-своему слова Кропус.

— Как он не раскусил тебя?! Прощайся с жизнью. Ты слышал приказ великой советницы? Больше не побалуешь.

— Приступайте! — приказала Эвелина.

— Вы совершаете преступление. — Апостол улыбнулся. Неужели и сейчас он думает не о себе?! — Сегодня сила на вашей стороне. Но ведь вы тоже живёте один раз. Вам не страшно? Что вы скажете Богу?

В резко наступившей тишине голос Апостола продолжает звучать: «Если выбирать — быть жертвой или убийцей, я предпочитаю быть жертвой».

Зачем, по какому закону кто-то должен быть жертвой, а кто-то — убийцей?!

К Апостолу подъезжает не знакомый ему аппарат.

— Стойте! — закричал он исступлённо, ощущая: это — конец не только Апостолу, ему, Любиму, всем надеждам. — Будимиров не одобрит вашего самоуправства! Вы не имеете права… за его спиной!

Апостол, увидев его, просиял. Так странна в этой ситуации живая радость Апостола!

— Это ты?! — Но тут же заговорил холодно: — Простите, я не понял, куда вы исчезли и бросили дело, не доделав? Как видите, меня предали. Прошу, если у вас есть знакомая, надёжная женщина…

Понимает: Алину нужно отвести к Марике.

— Хорошо, что вы вернулись. Но теперь у вас будет другой начальник. Вот он — Эвелина Кропус! Первый и главный советник Властителя. Теперь я спокоен. — Джулиан понял: не за государство, которым будет руководить Кропус, за Алину, что она будет с Марикой! — Ну, приступайте, — сказал холодно Эвелине, а сам глазами впился в него, Джулиана.

Даже в этот, последний, миг своей жизни боится подвести другого!

Аппарат подъехал ещё ближе, и трубка жадно, раскрытой пастью, потянулась к носу и рту Апостола.

— Нет! — крикнул Апостол, откинулся от трубки. — Ещё один глоток! Я так хочу жить! — сказал виновато Джулиану.

Кропус подошла к Апостолу сама.

— Ну же, робот! Кончай комедию! — И сама же поднесла трубку к носу и рту Апостола.

Беззвучно совершалось убийство. Глаза Апостола из осмысленных превратились в стеклянные.

— Хватит ему. Смотри, готов! — тот же ледяной командный голос Кропус.

Попятился Джулиан к двери. Пот залил его всего, как душ. И с ним сделают то же. Одно мгновение отделяет человека от смерти и потери человеческой личности, что равнозначно смерти. Ни крови, ни стонов — просто и тихо человек перестаёт быть. Куда бежать теперь?

Он знает, за ним следят. Невидимкам нечего слушать его разговоры с людьми. Достаточно узнать, с кем он встретился, кто ему улыбнулся. Конкордию наверняка уже схватили. Она оставалась с ним в квартире, значит, причастна к их делу.

«Если выбирать, быть жертвой или убийцей, я предпочитаю быть жертвой!» — звенит голос Апостола. Боль в груди — живое чувство. Немедленно действовать. Спасти Роберто и Марику. Они наверняка в лаборатории, ничего не знают.

Самое простое — снова пойти к Полю. И Джулиан кинулся в лифт. Обшарил в лифте каждый сантиметр. Никого.

Он не вбежал в цех, вошёл медленно, сдерживая сердце. Ему хотелось кричать от страха, но он изо всех сил сжал зубы. Пока добрался до Поля, прошла, кажется, вечность.

— Апостола убили, Алина одна. Предупреди Марику и Роберто. Кору уже, наверное, взяли. Пусть Марика скорее бежит с Алиной и Роберто! За мной следят. — Он не про себя сказал всё это — не мог ждать ни секунды, пока Поль настроится на него: скачущие слова прокричал через рупор. Ни один мускул не дрогнул. Поль глазами указал ему: пройдись, мол, по цеху для вида. — Роберто спасти, Марику! — кричал он.

Смутно Джулиан связывал с Роберто и Марикой какую-то последнюю надежду. Марика умеет выбрать из двух дорог одну. И ему поможет. Если ещё есть у него эти две дороги! Под ним качался пол, плясали перед глазами чёрные бабочки, мир гремел, грохотал, гудел, норовя столкнуть его в бездну. Вот что такое гибель. Не чувствовать тепла и холода, света и тьмы, не иметь вкуса и обоняния, не различать радостей и горестей. Не видеть голубого неба. Черви едят тебя. Или ты — робот, придаток машины. Не всё ли равно. Ты не живёшь, у тебя отключено сознание, оно, оказывается, определяет суть жизни! Найти Марику, сказать: она права, не удовлетворение плоти — главное в жизни, сознание! Попросить помочь. Срочно найти Марику.

А ноги намертво пристыли к цементу. И с ним будет то же, что с Гюстом и Апостолом, если он не убьёт брата. Вот почему не добивались от Апостола имён, знали: ничего не добьются. И у них есть он, Джулиан. Ради спасения своей шкуры выдаст любого. Марика не поможет. Он упустил момент, когда перед ним был выбор.

Он не понял, что произошло.

В одну секунду цех заполнился «справедливыми». Их было немного, но они мгновенно обосновались в проходах между станками. Стояли на расстоянии протянутых друг от друга рук. Со всех сторон звучало: «Выявить инакомыслящих», «Чистка!»

В ту минуту, как они заняли ключевые позиции, сверху раздался зычный голос:

— Остановить машины!

Тот или не тот голос, который по несколько раз в день обрушивается на роботов и сопутствует распылению препарата? По его приказу станки разом остановились. Наступила оглушительная тишина. И тут зазвучал живой голос Апостола:

— Люди, настал наш час! Лучше смерть, чем потеря сознания. Жить можно только тогда, когда живы мозг и душа.

То была игра?! Апостолу успели ввести противоядие?

Следом, тоже звонкий, напористый голос Поля:

— Люди, отомстим за Апостола! И спасём наши души!

Не успело прозвучать последнее слово, как всё пришло в движение. Перекошены гневом и радостью лица, обалдевшие — «справедливых». К «справедливым» тянутся трубки от аппаратов. Аппараты не такие большие, какой подкатили к Апостолу, а маленькие, лёгкие, и они — у каждого третьего. А кто-то вспрыгивает на «справедливых» сзади и всаживает шприцы с препаратом им в шеи. Обмякшие тела «справедливых», громкое горячее дыхание живых, бьющихся врукопашную… Как много оказалось их в цехе! Почти каждый третий. Оказывается, не такие уж донкихоты — Поль с Апостолом совершили чудо! Поль — в самой гуще, успевает накормить двоих, пока другие одного! Лицо его перекошено ненавистью и страданием.

— Вот тебе за Апостола, вот тебе за Гюста. Вот тебе… — Он называет имена, одно за другим, и один за другим падают «справедливые». И каждый раз, когда «справедливый» падает, Поль говорит: — Так! Так!

Один Джулиан вне игры. Не умеет ни вступить в драку, ни загородиться от толкающих его.

Роботы тоже нападают на «справедливых» с аппаратами. Но как разительно отличаются их действия от действий людей! Автоматизм движений делает их менее мобильными.

— Сынок, давай! — крикнул Поль совсем как Григорий. — Покажи им! — Дал ему шприц и бутылку с жидкостью.

И Джулиан очнулся. В одной руке сжимая шприц и бутылку, выхватил пистолет. Дрожащей рукой навёл на одного из «справедливых», выстрелил, навёл на другого, выстрелил.

— Что ты делаешь?! — закричал в ужасе Поль. И в тот же миг раздался спокойный голос Властителя:

— Прекратить побоище, иначе всем грозит гибель. Сейчас произойдёт взрыв. — И сам Будимиров очутился в центре цеха.

Глава пятнадцатая

Удар в сердце был такой сильный, что она выронила руку Леры из своей. Мельтешат лица перед глазами: восторженное — Жоры, подхватившего ребёнка, счастливое — Леры. Сталкиваются возбуждённые голоса: «Спасибо», «Сын!», «Жора?!» А она вдруг ощутила себя сиротой. Адрюши больше нет. Оборвалась между ними светящаяся нить, что соединяла их столько лет, с самой их первой встречи в школьном коридоре. Убили? Превратили в робота? Как пьяная, Магдалина пошла из больнички. Её догоняли голоса, бились ей в спину.

Догнала Гуля.

— Что случилось? — спросила растерянно. — Ты не рада?

— Погиб мой муж, — не справилась она с собой.

— Почему ты так решила? Откуда ты узнала? Никто не приходил! — заспешила Гуля скороговоркой. — Я знаю, ты говоришь о внутренней связи, я знаю, я понимаю… но бывают ошибки… ты подожди… ты потерпи. Я скоро вернусь.

Хотела остановить, но Гуля уже исчезла, а к ней чуть не бежал Григорий. Подхватил её под локоть и повёл к столовой.

— Обошёл ваше королевство. Жду тебя. Боюсь, ты снишься мне. Что случилось? Жив ребёнок? Тебе плохо? — В столовой брат попросил принести чаю и стал поить её с ложечки, как поил маленькую, когда она прибаливала. И тоже, как Гуля, без передышки говорил: — Сейчас пройдёт. Бывает. Ни с того ни с сего. Я понимаю. Боюсь спрашивать: что-то случилось…

Тёплый чай в самом деле помог.

— Его больше нет, — смогла, наконец, сказать. — И как теперь жить? И зачем?

Было странно пусто в их городе. Дети занимались в школе. Лишь Ксения читала вдалеке. И вдруг Ксения сказала:

— Все наши уже там! — Она показала наверх. — Афанасий молится за них.

— Алина не вернулась, — не услышала Магдалина Ксению.

В эту минуту к ней подбежал Джин, потёрся о ногу. Магдалина взяла его на руки. И он принялся лизать её, как совсем недавно лизал Ростика. Кажется, Ростик пошёл на поправку.

Что теперь дальше?

— Пойдём к Афанасию, — позвала её Ксения.

Но она чувствовала себя настолько пустой, и так холодно ей было от потери серебряной нити, что она беспомощно смотрела на Ксению. Между тем Джин обнял её лапами за шею и припал как ребёнок. От него шло тепло, но пустоту не заполняло.

— Здравствуй, мать! — Около неё Эдик.

Она непонимающе смотрит на него.

Когда-то Карел назвал Эдика «фигурным». И прежде всего, в самом деле, видишь плечи и тонкую талию. Но это в первую секунду, а потом сразу втягиваешься в его мир. Не просто части света, разнообразие почв, внутренние органы человека, химический состав крови или тычинки с пестиками… география и биология Эдика — решение сложнейших задач и собственных проблем каждого. «Что происходит с тобой, когда нарушаются биоритмы?», «что происходит с тобой, когда попадаешь в непривычный климат?» Тут не только надо хорошо знать законы организма, тут надо уметь анализировать и соединить совершенно разные науки в одно. Магдалина прозвала Эдика «Интеллект на ножках». Девчонки их города поголовно были влюблены в него. Но он, казалось, не замечал ни восторженных взглядов, ни записочек. Загадка, не человек. Сейчас Эдик стоит перед ней.

— Я ушёл с верхнего этажа, — говорит он горестно. — В твоей душе происходит что-то похожее на то, что происходит со мной. Я открыл тайну Будимирова. Не смотри на меня так удивлённо. Он устал жить так, как живёт. Его жадность к знаниям, жажда власти удовлетворены. Он не может справиться с собой. Развлечения, реализация всех желаний приелись ему. Ему нравится решать задачи и проводить эксперименты, но и от них он перестал получать то удовольствие, которое получал раньше. — Эдик погладил Джина и сказал: — Тебе стало легче, мать?

— От Джина или от твоих слов? — спросила она.

— Думаю, тебе сильно помог Джин.

— Как ты сумел выбраться оттуда?

— Легко. Его лечащий врач оказался моим приятелем. Мы вместе учились в университете. Всё в жизни, мать, состоит из кажущихся совпадений, на самом деле — из закономерностей. Мне нужно было попасть наверх и встретиться с Петькой.

— Я думала, те, кто наверху, имеют всё, что им надо, и никогда не предадут Будимирова.

— С одной стороны, да, они имеют всё, что только может захотеть человек. Но, с другой, они не люди. Они слуги. И они унижены. В этом и есть ключ к разгадке его постоянных приступов: он совсем одинок. О, у него страшные приступы! Он никого и ничего не видит, мечется, как разъярённый тигр в клетке. И успокоить его невозможно. Он болен душой.

— Он — убийца, — тихо говорит она.

— Да, мать, он убийца. Но он и самый несчастный из всех, кого я когда-то знал. И его можно остановить.

— Как?

— Если ты дашь мне право, я вернусь туда и в момент приступа — с помощью Петьки — препровожу его в храм.

— Ты что-то рассказал Петьке? — испугалась она.

— Посмотри на меня внимательно, мать. Я похож на человека, который может предать то, что составляет смысл его жизни?

— Тогда почему ты думаешь, что Петька поможет тебе?

— Но он же помог мне сейчас уйти оттуда!

— А ты уверен, что за тобой нет слежки?

— Как в том, что вижу тебя. Петька сам провёл меня через Учреждение. Петька дал мне вот этот пропуск. Петька — счастливейший и несчастнейший человек в мире.

— Почему?

— Потому что с детства дороже всего для него — свобода. Потому что он не имеет возможности заниматься тем, без чего нет его.

— Что же это?

— Исследованием крови и спасением мира от рака. Так разрешишь ты мне сделать то, что я считаю своим долгом?

Во всё время разговора Григорий молчал, а тут спросил:

— Что вы делали наверху, кроме общения с Петькой?

— Учил детей. И это было интересно. А что?

— А то, что, видимо, именно поэтому вы не имели возможности исследовать устройство верхней структуры со всех сторон. Вы уверены, что изъятие Бура оттуда не повлечёт войны его двойников между собой, начала тяжёлой гражданской войны? Насколько я знаю, убрав Бура, одновременно вы не уничтожите вместе с ним все военные силы. Думаю, вы тоже помните гражданскую войну?

— Потому я и пришёл, — спокойно сказал Эдик. — Мать должна срочно подключить Апостола.

— Мама! — раздался голос вдалеке, в глуби коридора. И стремительно вбежала в столовую Гуля. Она обхватила Магдалину за голову. — Ты потерпи, мама, ты потерпи.

— Убили или превратили в робота?

— В робота… — прошептала Гуля.

— Слава Богу, — вздохнула Магдалина.

Джин спрыгнул на пол и побежал в сторону питомника.

— Сейчас мы с тобой решим, сейчас… — говорит Эдик.

— Люба ведь вернули, правда? — спросил Григорий.

Глава шестнадцатая

Время остановилось.

Тишина сделалась льдом: ни расколоть, ни вырваться из неё.

Вокруг ходили его помощники и слуги. Он не понимал, что с ним происходит. Он ждал. От мальчишки зависит его жизнь. Если Джулиан убьёт своего брата, то безоговорочно, бесповоротно окажется правым он, Будимиров.

Лихорадка — предчувствие: они встретятся. Если Григорий не соврал и Магдалина жива. Он докажет ей, что человек — ничтожен, слаб, изначально способен предать и под угрозой выполнит любое приказание. Вот же предал Джулиан Апостола. Легко. Без пыток и принуждения. Спасибо мудрой. Геле!

Апостол в оппозиции?!

Не Апостол — Номер 101. Ни за что не догадался бы, что это одно и то же лицо. Очень давно в записи поймал это имя — «Апостол», случайно проскочило в разговоре. И никак не связал с Номером 101. Эвелина связала. Слышала, мальчишка Герасим в цехе обронил: «Апостол». О, она умеет стянуть все нити в один узел! По крупицам собирала в одну копилку детали, слова.

Это предательство оглушило.

Сообщение за сообщением: попал в цех, бегал как сумасшедший по цеху. Загадка: чего искал среди роботов?

Будимиров сидит перед экраном, просматривает каждый шаг Джулиана. Пошёл домой. Выскочил, снова бежит в Учреждение. Наконец отправился к Апостолу. Вот и выдал его?! И Геля ни при чём! Он приказал, как только Джулиан войдёт в кабинет к Апостолу… Вот сейчас Апостола доставят прямо к нему. Он сам разберётся с Апостолом. Сам выберет ему смерть.

Стук в дверь.

На пороге Эвелина.

— Спешу доложить, — звенящий голос. — Номера 101 по кличке «Апостол» больше не существует. Я уничтожила главного вашего врага, я превратила его в робота.

— Что?! Без моего приказания?! Как ты посмела? — взревел он, сорвался с кресла и пошёл на неё. Схватил за плечи, со всего маха швырнул на пол и стал бить ногами. И вдруг увидел: она смеётся! — Ты что?! — Он отступил.

— Спасибо! Сколько лет я ждала этого! Вы дотронулись до меня! Вы не равнодушны ко мне!

Теперь она наступает на него. Да сейчас она кинется ему на шею!

— Стоять! — Все свои силы он собрал в это слово.

И она остановилась. Но не испугалась. Ела его взглядом и говорила так же страстно, как минуту назад:

— Да, я самовольно привела приговор в исполнение, но я отомстила за вас! И уберегла вас от волнений. Он стал бы возражать вам или сказанул бы что-нибудь такое, что ранило бы вас. А зачем вам тратить свои нервы на врагов? Выдать он никого не выдал бы. Но это и не надо, для этого есть я: уж я исследую каждый сантиметр пространства и каждого человека.

Он всё ещё клокотал от гнева.

— Как ты посмела?!

Но она всё-таки повисла на его шее, бесстрашно прижалась тонким гибким телом к нему.

— Как вы прекрасны! Как я счастлива! — шепчет ему в ухо. Она дрожит. И бьётся у него на груди, не давая вздохнуть. — Я ждала этого мгновения столько лет! Я так люблю вашу страсть! И вашу праведную злость! Бейте меня! Топчите меня!

Он пытается оторвать её от себя, но она обвивает его, как удав свою жертву, и шепчет горячо, вместо признания в любви:

— Я уничтожила главного вашего врага! Я спасла вас! Чтобы вы жили!

Жажда убить Эвелину пропала. Всё-таки оторвал её от себя. Откинул. А она устояла на ногах. Солдат, а не баба.

— Я верил ему столько лет! Он служил мне…

— Нет. Он саботировал все ваши распоряжения. — Она ловко выдернула из своей сумки пухлую папку и принялась читать исписанные мелким почерком страницы. — Давно знала, кто он, но выжидала: у меня не было фактов. Тогда я проникла в его кабинет, что было практически невозможно. И сделала копии документов, брошюр. Вот листовки, разработки операций. Неопровержимые факты.

Он недоумённо просматривает документы.

— Так, значит, это он делал?! И ты сама раскрыла его?

— Сама. И не хотела даже беспокоить вас такой мелочью. Просто устранила. Привела приговор в исполнение.

— Почему ты не сказала мне?

— Боялась не успеть. Хотела сама отомстить за вас! Когда я совершала правосудие, ворвался Клепик. О, как я хотела и его…

— И ты?! — Бешенство трепало его, как ток.

Она засмеялась довольная.

— Не тронула. Я же знаю о вашем эксперименте! Играйте на здоровье с мальчишкой. — И она быстро вышла из кабинета.

Как она смеет распоряжаться им? Почему он разрешает ей делать это?

— Скорее! Бунт! Скорее! — ворвался в кабинет Ярикин.

Какой бунт, когда уничтожен глава оппозиции?!

Он бежал, спотыкаясь, за Ярикиным. Не бежал — валился в чёрную дыру. Она становилась всё шире и всё чернее, а он всё тяжелее.

Надо было самому отомстить Апостолу за предательство!

Как же он расслабился с Эвелиной?! Перестал следить за Джулианом. Неужели мальчишка поднял бунт?

Не может быть, он — трус!

Как же пропустил момент опасности?

Это — Григорий. Расслабил.

Не мысли. Обрывки…

Он отомстит!

Кому? Григорию? Магдалине? Апостолу? Эвелине?

Скачут мысли. И лица. Незнакомые.

Роботы подняли бунт?! В цехе, по сведениям Эвелины, теперь только роботы!

Не роботы. Радость, ненависть в лицах…

Наступают.

Да они сейчас забьют его!

Он выхватывает револьвер, стреляет в эти лица, во все подряд. Вот тебе, Апостол! Вот тебе, Магдалина! Вот тебе, Григорий!

Сам расстреляет предателей. Он — Хозяин их всех, и Учреждения, и города, и страны. И он наведёт порядок в своём королевстве. Он научит их подчиняться. Сам. Он раскрыл заговор, не Эвелина. Он уничтожит главарей и всех участников заговора.

Но сколько их?!

А что делает здесь мальчишка? Это он поднял бунт?

На него поднимает его же оружие?!

— Ха-ха! — Будимиров выныривает из-под дрожащей от страха пули, падает на пол, вскакивает: — Ха-ха-ха! Меня нельзя убить, мальчик! Я вечно живой!

К нему лезет баба, вопит о Боге.

— Я вызов вашему Богу!.. — кричит он.

Отомстить! Он стреляет в упор в бабу.

И с удовольствием видит бегущего с поля боя «зайца». Здесь не место зайцам!

Но почему стекленеют его воины? Почему из их рук выпадает оружие? Почему они не стреляют в бунтарей? Что происходит, он не понимает. Не понимает и того, что сам кричит.

Из кровавого месива его выдёргивает Ярикин, и они снова куда-то бегут.

Врач. Жгучее лекарство. Небо — белёсо-голубое от яркого солнца.

Он расстрелял весь «магазин», он отомстил. Тяжесть должна была перелиться в пули. Почему же он ещё больше налит ею? Он не человек, он — памятник себе, припаян к пьедесталу!

«Апостол — самый уважаемый из всех», «Апостолу так верил!», «Апостол — предал его?»

Никогда не видел Апостола. Не хочет представать перед своими работниками в своём земном обличии. Но если даже Апостол…

Если даже Геля… Предпочла ему трусливого мальчишку.

Если даже Эвелина не ставит его в известность и сама вершит суд над его слугами…

Джулиан стреляет в него.

Где же его власть? Кто он в собственном государстве?

Да, он может пытать взятого силой человека, может разрушить его, убить. Но заставить его сказать правду, если тот не хочет её сказать, не может. Ни над жертвой нет его власти, ни над рабами. Все делают то, что хотят, они сами власть над собой.

Приступ совсем другой, чем прежде. Не на кого обрушить свою тяжесть, и нет спасения от неё.

Он стрелял. Он убивал. А победы не чувствует.

Расползается вокруг что-то… без названия.

Апостол убит. И Григорий убит. А удовлетворения нет.

Где его власть?

Он не может совладать с собой. Он сейчас погибнет под собственной тяжестью.

Дыба. Окровавленный человек. Подросток с кровавыми ногтями, под которые загнаны иголки. Пальцы как подушки.

Григорий в себя вобрал все его жертвы. Как это могло случиться?

Что делать с мальчишкой, поднявшим бунт? Он сейчас пойдёт убивать своего брата.

Будимиров вдруг спрашивает себя: зачем ему так понадобилась смерть Клепика?

Но зачем-то эта смерть нужна.

Он следит за последним актом падения-возвышения Джулиана.

Всю жизнь был уверен: возвышение — власть над чужой жизнью. Да пусть будет его власть над чужой жизнью!

Последний акт.

А дальше…

Глава семнадцатая

Обеими руками Джулиан навёл пляшущий пистолет на Будимирова, выстрелил. Тот упал. И сразу встал. Он или не он? Чёрные мухи залепляют глаза. Сквозь них проступают черты ненавистного лица. Кто же этот бессмертный?! Сам он? Или двойник? Тяжёлые морщины от крыльев носа к углам губ. Не может Властитель оказаться тут! Или он в самом деле бессмертен?!

— Меня нельзя убить, мальчик, — подтверждает Властитель. — Я вечно живой.

Неожиданно около него оказывается Тиля.

— Что ты делаешь?! — кричит она. — Подумай о Боге! До чего ты довёл страну! Я не могу накормить детей. Сколько людей ты погубил?!

Властитель смеётся.

— Я — вызов вашему Богу! Почему он вам не помогает, а помогает мне? Я убью тебя, и он мне ничего не сделает! — Властитель стреляет в Тилю. Тиля падает. Властитель смеётся. — Ну, где твой Бог? Я — вместо Бога!

Джулиан кинулся из цеха прочь.

Как добрался до квартиры, не помнит. Вошёл в комнату и рухнул на измятую им и Конкордией тахту.

Брат был дома.

Ничего не сказал Джулиану, ни о чём не спросил, сидел на стуле обвиснув, лицо — серое.

В настороженном молчании началась ночь.

Чем кончилось побоище, Джулиан не знал. Судя по тому, что никто не явился к ним с радостными вестями, снова победил Властитель со своими «справедливыми». Видно, прибыло подкрепление. Это значит — ни Поля, ни других в живых уже нет.

Любим не выдержал, сел к нему на тахту.

— Твои слова «Как здесь убого!» я понял, — сказал спокойно. — Жить так, как мы живём, ты никогда теперь не сможешь. Тебе нужно вернуться наверх. Но вернуться наверх просто так ты, по-видимому, не можешь. — Каждое слово Любим произносил чётко. Джулиан успевал, как эхо, несколько раз повторить его про себя. — Чего требуют от тебя?

— Твоей жизни, — просто ответил Джулиан. И сразу стало легче. — Я думал, смогу сделать так, чтобы ты убежал. Но понял, невозможно: у них аппаратура, они просматривают всё окрест. Шаг шагнёшь от Учреждения, тебя возьмут и сделают с тобой то же, что сделали сегодня с Апостолом, а может, просто убьют. — Джулиан замолчал, вспомнив, что ему нужно принести сердце и мозг Любима.

— Я видел, Апостола вели в цех к Карелу, Апостола больше нет, — сказал Любим. — Без Апостола я не представляю себе жизни. И Кора исчезла. Была бы жива, пришла бы. Без Коры не хочу жить. — Он помолчал. — Ты зря вернул мне жизнь. Не бойся, убивай. Всегда всему приходит конец. Хоть ты поживи. За всех нас.

— Не убью тебя, убьют меня, — сказал. Сел. — А я не жил ещё. Я надеялся на Гюста. С этой надеждой шёл сюда. Я выстрелил во Властителя, точно знаю: попал. А он жив. Он стал смеяться надо мной. Он убил Тилю. Может, конечно, это не он. Но похож на него. Не простит, если я в него стрелял, если его убил. — Джулиан запутался и замолчал. Он понимал, его слова звучат как бред. В самом деле, ему казалось, он бредит.

— Я помогу тебе, — сказал Любим. — Хочешь, сам себя убью?

Джулиан покачал головой.

— Это они проверяют меня. Я должен убить сам.

От голода стянуло живот. Он привык есть много и вкусно. Привык к послеобеденному отдыху, к езде верхом, к путешествиям в другие страны и эпохи. Ему скучно здесь. И тело бунтует, требует положенного ему: массажей, ванн, вкусной еды…

— Тебе не понравились мои макароны, я достал консервы, — угадал его мысли Любим, — кильки в томате. Ты давно не ел. Давай поедим. Уже рассвело. На рассвете легче делать серьёзные дела, чем днём и вечером.

Они опять долго молчали. Сидели на кухне. Ели кильки в томате с макаронами. Пили чай. Только смотреть друг на друга избегали. Потом Любим мыл посуду. И зачем-то снова поставил перед каждым из них чистую тарелку.

Ни о чём не думал Джулиан. И не было никаких воспоминаний. Когда еда заполнила его, почувствовал, как устал.

— Не мучайся, — сказал Любим. — Я понимаю твоё состояние. Ты меня любишь, если можно назвать любовью то, что осталось в тебе после пребывания наверху, тебе меня жалко. А ты не жалей. Конкордия полюбить меня не может. А я — однолюб. Ты всё равно теперь никогда больше не будешь со мной. Без тебя жизнь тоже не имеет смысла. И Апостол…

Преодолевая усталость, сонливость, Джулиан вдруг вынул из заднего кармана брюк пистолет. «Нажмёшь, и всё», — сказала Геля. Пусто, холодно в душе.

Любим ошибается. Ни любви, ни жалости в нём нет. Последняя вспышка жалости и любви была в миг, когда к лицу Апостола приближался смертоносный аппарат. Рецидив любви. А последняя вспышка надежды: когда он выстрелил в Будимирова. И сейчас увидел лицо Будимирова. И словно услышал: «Мы с тобой, мальчик, договоримся по-хорошему», «Я, мальчик, вечно живой», «Я — вызов Богу». А может, в цехе был двойник Будимирова? Он прекрасно знает, что будет, если он не выполнит приказа, если они «по-хорошему не договорятся».

— Зачем ты приехал сюда? — спросил то, что у него спросила Геля, хотя когда-то, в другой жизни, он уже спрашивал об этом. — Мы так чисто жили дома!

Любим улыбнулся совсем как Апостол перед уходом из сознательной жизни.

— Ты знаешь, как я с детства мечтал попасть в город! Отец — из города. Он рассказывал мне про театры, библиотеки, музеи, картинные галереи. Я очень любил отца и хотел стать похожим на него. По первой профессии отец — инженер-строитель. А потом он учился вместе с Апостолом, увлекался философией. Мечтал стать режиссёром, сценаристом. Мне хотелось выучиться на строителя. Думал в городе найти те дома, что строил отец. Отец говорил: «Самое страшное на свете — невежество». Я собирался поступить в институт. Меня привели к Апостолу. И в первую же встречу он спросил, готов ли я спасать людей от тирании? Я оказался в Учреждении. Конечно, громко сказать: открылся смысл жизни. Но, поверь, когда кого-то спасаешь, испытываешь необыкновенные чувства. У нас были большие планы, а я неожиданно перестал быть человеком. — Любим долго молчал. — Когда ты исчез, мы с Апостолом много успели. Очень спешили спасти тебя. — Опять помолчал. Сказал спокойно: — Я ни о чём не жалею, Джуль. Дома я спал, здесь каждое мгновение жил. Я здесь полюбил. Пусть без взаимности. Если ты когда-нибудь переживал это чувство, поймёшь. В моей душе ещё одна душа — Коры, я чувствую её, каждое её слово, каждую её мысль я предугадывал, мы были с ней вместе ежедневно, мы были единым целым. Разве важно, как быть вдвоём: наедине или при людях?! Я благодарен судьбе и за Кору, и за Марику, и за всех остальных. Роберто не успел сделать противоядие, которое нужно впрыскивать в человека, чтобы не превратиться в робота.

Слова Любима скользят по краешку сознания. Джулиан так устал от напряжения, вызванного казнью Апостола и битвой в цехе! Он хочет спать на своей удобной тахте. Хочет искупаться в бассейне или понежиться в тёплом море. А Любим толкует о напряжении мозга, об усилиях души.

— Я понял время, в котором живу. Над нами проводится эксперимент. Кем, не знаю. Может, и Богом. Между прочим, во все века, во всех государствах человеку с душой жить трудно. Нет лёгких времён. Мне только обидно, что я так мало сделал, — сказал те же слова, что и Апостол. — Знаешь, что мы задумали… Это теперь не важно. Жизнь прошла. Нет больше цели, к которой надо стремиться. Есть только вот эта, сегодняшняя, минута, в которую очень важно не обидеть никого, никого не предать, в которую главное — любимые люди рядом с тобой. Я насладился моей минутой как сумел. Только не успел встретиться с мамой. У неё для нас припасена тайна. Она очень ждёт нас. Съезди к ней, прошу. Я пожил, Джуль, теперь твоя очередь…

Джулиан нажал на курок.

Любим улыбнулся, неловко дёрнулся, откинулся на спинку стула. Он продолжал смотреть на Джулиана, но смотрел не любящими глазами, а остекленевшими, точно такими, какие стали у Апостола, когда его превратили в робота.

Осталось вынуть из груди Любима сердце, из головы — мозг и принести Властителю. Джулиан не успел ни встать, ни движения сделать никакого, как на тарелку, недавно вымытую Любимом, легли мозг и сердце — они ещё пульсировали.

Джулиан раскинул руки, пошарил ими по воздуху. Но в кухне он был один.

— Молодец, — раздался голос Властителя. — Я не ошибся в тебе.

— Я жду тебя, — раздался голос Гели.

«Встань и иди к лифту», — приказал себе Джулиан, а сам продолжал сидеть.

Скрипнула за спиной дверь. Джулиан обернулся, инстинктивно загородил собой Любима и тарелку.

На пороге — полузабыто знакомая женщина. Косы — короной вокруг головы. Глаза — жёлтые.

— Я решилась. Извини. Я должна понять, что дальше. Я всё жду тебя.

Нет, женщина ему не знакома. Провинциальная, неловко скроенная одежда, грубые туфли. Ничто не дрогнуло в его душе. Неужели он когда-то любил эту женщину?

— Иди в комнату! — приказал Степаниде, боясь пошевелиться, вдруг она заметит мёртвого Любима?

Степанида послушно пошла. Он за ней.

Смотрела на него она недоумённо. Наконец сказала:

— Это не ты!

Он усмехнулся.

— Почему не я? Я даже знаю, что у тебя от меня родился сын. Мать написала.

— Не ты, — упрямо повторила Степанида. — Докажи мне, что ты. Если ты, читай свои стихи!

Странная игра. Но неожиданно она увлекла его. Джулиан вспомнил: вот что отличало его от других — он писал стихи.

— Сейчас, — пробормотал он. Поискал глазами, нет ли в комнате его книга, и увидел одну из тех, что издал Апостол в первые часы знакомства: скромную, без эффектных картинок и витиеватых букв. Взял её в руки, открыл, но ни строки прочитать не смог. Какие сложные слова! Не понять. Захлопнул книгу.

Лучше он придумает новые стихи. О чём же? Неба голубого нет. Цветов нет. Любим мёртв. Апостол тоже мёртв. Есть верхний этаж, на который проникают лишь счастливчики. Там птицы, море… Но и о них не получается. Да он больше не хочет ни плавать в море, ни скакать на коне, ни есть вкусную еду, ни любить Гелю. Ничего не хочет. Глухо, темно в душе. Закрыл глаза.

Он помнит снег. Сказал «снег», потом сказал «небо», потом сказал «жизнь». Слова, без связи друг с другом, — разрознены. Нет снега, нет неба. Ничего нет. Пустота.

— Вот видишь, ты не он, — сказала Степанида. — Разве мой Джуль такой? Скажет слово или дотронется до меня, и во мне — пожар. Ты даже внешне чужой. Мертвец. Ты — не он!

Как не он?! Да он сейчас докажет дерзкой девчонке! Он сложит стихи. Вот сейчас. Ещё одно мгновение…

— Если это ты, пойдём со мной! — Степанида с надеждой глядит на него. — Если ты так тяжело заболел, что не можешь придумывать стихи, я попробую, может, и вылечу тебя. Если, конечно, ещё возможно вылечить. Мама ждёт тебя. Ей очень нужно встретиться с вами обоими. Она попросила уговорить вас приехать. Она каждый день перечитывает письмо Любима, Любим пишет, что скоро привезёт тебя, и мама стоит на пороге, ждёт, а вы не идёте. Мама сильно болеет. Она боится умереть без вас. Увидишь сына. Разве ты не хочешь увидеть своего сына? Он похож на тебя. Мы отремонтировали дом, крыша больше не течёт. Ты ведь учился на механика. Будешь работать механиком или шофёром, шофёры и механики везде нужны!

Джулиан очень внимательно слушает то, что говорит Степанида. Хочет ли он увидеть своего сына? Мать ждёт его и Любима. Он напрягается, чтобы понять смысл слов. У него щекочет внутри, нет, показалось, в нём — пусто.

Мама когда-то укладывала косы короной.

Склонился к лицу Степаниды сказать «поезжай домой» и за короной из кос увидел скромный, почти незаметный венок из цветов и трав. Пахнуло степью. Перед глазами вспыхнул свет, в груди возникла боль.

— Ты права, я мёртв. Надо мной произведён обычный и довольно безобидный эксперимент: меня покупали, и меня купили. — Говорит он быстро, боясь, что не успеет сказать всё, что хочет, и боль исчезнет. — Я не сумел выбрать, пошёл по ложной дороге. С каждым шагом терял что-то своё, и вот меня больше нет. Я — предатель. Я предал Апостола. Я предал мать и тебя. Нашего сына. И Кору. Я убил Любима. Как пойду с тобой и как смогу жить? Я никогда не смогу очиститься, смотреть людям в глаза. Там, — он протянул руку вверх, — предателей чтят. Там я буду нежиться. — Боль тут же, как только он всё это сказал, исчезла, уступила место привычному холодку под ложечкой.

— Ты же всё понимаешь! — очень тихо сказала Степанида. — Ты же мучаешься, значит, можешь выздороветь!

В комнату вбежала Алина, кинулась к Джулиану.

— Где папа?

За Алиной вошла Марика со шприцем в руке. Жадно впился взглядом Джулиан в Марику, точно ещё можно ею спастись!

— Марика говорит, он уехал навсегда. Этого не может быть! Он не может бросить меня! — Алина смотрит на Джулиана сухими взрослыми глазами. — Верни мне папу. Я знаю, он из-за тебя не пришёл домой. Я не хочу жить без него. Я умру без него. Где мой папа?

От Марики остались только глаза с лихорадочным блеском. Кипенно-белый кружевной воротник на тёмном платье. Похоже, и она не умеет спастись. Обстоятельства победили и её.

— Я не успела, — устало говорит Марика. — Мы с Роберто очень спешили. Единственный день я не подключилась к Апостолу. Спешила сделать ему укол. И себе, и Роберто сделала, а ему не успела. — Безразличный, бесцветный голос, глаза сухи, как у Алины. — Роберто остался в лаборатории. Великое открытие. — Она положила шприц на стол. — Апостол в общежитии. — Голос дрогнул. — Если мы с Роберто сегодня останемся живы, завтра очистим его. А эту ночь пусть — со мной. Я не буду жить без него. Из всего мира мне нужен он один. Идём, Алина, я отведу тебя к матери!

«Человек не просто ест и пьёт, — почему-то вспомнились далёкие Марикины слова, — он участвует в процессе общей жизни, или подчиняется силе, уничтожая полностью свою личность, или подчиняет других себе, тоже полностью уничтожая свою личность, ибо личность жива только тогда, когда она ни от кого не зависима». Слова вспомнились, а осознать их он не может, скользнули и канули навсегда в вечность, потому что он хорошо знает: никогда больше их не вспомнит.

— А ты сказала, он в командировке, — строго смотрит на Марику Алина. — Зачем обманывать человека? Его превратили в робота, да? Зачем в общежитие? Отведём его в маме, мы все вместе будем заботиться о нём. И пусть Роберто идёт с нами! Я знаю, папа снова станет человеком. Зачем пугаешь меня?

Дверь бесшумно отворилась, в комнату вошли трое. Те это были, которые убили Апостола? Он видел лишь со спины. Подошли к Марике, двое встали по бокам, а третий — сзади.

Одни глаза живут на её лице. В них, глубоких, как колодцы, вспыхнули ненависть, любовь, отчаяние. Страха нет.

— Вот и хорошо, — сказала Марика, и первая вышла из комнаты.

Но ведь она… — вспомнил Джулиан, — она… Она сыграет свою роль как надо. Если её сделают роботом, а не убьют, чтобы взять сердце и мозг, надежда остаётся.

«А если противоядие не подействует?!» — механически подумал, но тут же забыл о Марике, потому что Алина спросила:

— Это они убили моего папу? За что? Он самый добрый!

И тут Степанида прижала её к себе, зашептала:

— Тише, девочка, а то и тебя убьют. Похоже, им всё равно кого убивать. — Не отрываясь, она смотрит на плотно закрытую дверь, за которой скрылись элегантно одетые убийцы. В ней тот же ужас, что долго мучил его.

Надо же, всё поняла!

— Беги, Степь, отсюда прочь, — сказал Джулиан. — Сама видишь. Беги. И никогда не отпускай нашего сына в город. Пусть он растит хлеб, доит коров, если коровы к тому времени останутся в нашем селе. И если останутся сами села, в чём я теперь сильно сомневаюсь. Пусть лежит под драндулетом и ищет причины поломки. Сделай его смелым. Научи думать не о себе, о других. Выжги из него понятия «слава», если это понятие в нём когда-нибудь зародится, даже если из него получится поэт или художник. Выжги из него понятие «красивая жизнь». Пусть он не верит никаким властителям, которые якобы живут для народа, даже если они будут врать ему, что несут нашей стране светлое будущее, пусть никогда не захочет он подняться над людьми, получить даже маленькую власть над ними. Ты видишь всё сама. Я — в западне. Алина! — Девочка смотрит на него глазами Апостола. — Ты уже большая. Ты должна всё знать. Ты правильно поняла, папу превратили в робота, а это значит: он больше не умеет думать, улыбаться, помогать людям. Теперь ему не нужна и ты. Ему всё равно, холодно или тепло. Он теперь умеет только работать. Ты должна сама решить свою жизнь. Если противоядие не действует, Марика тоже станет роботом. О Роберто и Поле мы сейчас, в эту минуту, ничего не знаем. Где их искать, не знаем. Я тебе советую уйти с этой тётей. Пока нас громят. Угомонится всё, и станет ясно… надо переждать. Здесь тебе нельзя оставаться ни минуты. Если узнают, что ты — дочь Апостола, тебя тоже превратят в робота. Тётя Степанида очень хорошая, очень добрая, я помню это. Ты будешь вместе с ней растить моего сына. Возьми книжки, которые найдёшь у себя дома. Обязательно все их прочитай, тогда папа навсегда останется с тобой. Дай прочитать эти книжки тёте и моему сыну, когда он научится понимать. Может быть, вы сделаете то, чего не сделали мы. Больше я ничем не могу помочь тебе. Но я верю в чудо. Если Марика и Роберто по случайности останутся живы, они спасут папу и разыщут тебя. Я оставлю им твой адрес.

К нему подошла Степанида.

— А может, ты ещё жив? Ты так говоришь! А может, ты пойдёшь с нами? Я буду беречь тебя, — с отчаянием, как в бреду, говорила Степанида и гладила его лицо. Руки у неё похожи на наждачную бумагу, не нежные, как у Гели и у девушек верхнего этажа.

Джулиан усмехнулся.

— Нет, Степь. Ты же сама видишь, я слишком много знаю, и живым меня не отпустят Я погиб, когда переступил порог Учреждения. Я уже не жив, потому что предатель. Ты понимаешь это слово? Я не человек. И выбора у меня нет. Я уже там! — Он показал пальцем на потолок.

Изумлёнными глазами смотрит на него Алина.

— Иди, Степь, скорее отсюда. Не оглядываясь, беги прочь. И пуще глаза береги девочку. Она — дочь святого. И, я верю, за нею скоро придут Марика и Роберто.

Алина встряхнула головой, словно отгоняя наваждение.

— Мне есть куда идти, Джулиан! — сказала холодно. — Пусть тётя проводит меня. Из города мне уходить нельзя! Нужно перевести папу домой, поместить в больничку и срочно найти Роберто. Думать обо мне — не твоя печаль! — Алина первая вышла из квартиры.

Оставшись один, Джулиан долго стоял посередине комнаты, недоумённо повторял слова Алины и прислушивался к тишине за дверью.

Подействовало противоядие на Марику и Роберто или нет, он не знал, но это было не важно. Несмотря на то что он сказал Алине, он ощущал их мёртвыми. И он стоял на пепелище, слушал тишину, привыкал к тому, что из всех выжил он один.

Потом медленно пошёл в кухню. Каждый шаг давался ему с трудом. Ему нужно взять тарелку с сердцем и мозгом брата, войти с ними в лифт и нажать кнопку. Умная машина поднимет его на верхний этаж.

Навсегда он покинет этот жуткий тёмный мир — без солнца и радости. Его ждёт голубое небо, солнце. Его ждёт Геля.

Когда он вошёл в кухню, сердце брата ещё билось. И мозг ещё пульсировал — жил.

И снова — часть восьмая, отменяющая предыдущую

Нельзя убить человека

Глава первая

«И мы растворены в траве, в снеге, в небе. Мы легки и чисты. Мы парим в розовой дымке. Мы живём для наслаждения». Голос Гели на мгновение умолк, он помимо воли огляделся.

Золотистые портьеры — вдоль стен. Широкая тахта, кресла, зеркала, вделанные в стены шкафы — всё удобное, умытое солнечным светом. Запах незнаком — приторный. Духов, лекарства?! И он поддаётся усыпляющему запаху — не то духов, не то лекарства. И тут же подхватывает и несёт его светлый поток.

— Твои стихи мудры. Они связывают нас с истинной жизнью, рождают в нас лучшие чувства: гуманность, доброту, любовь. Так давай вместе любить людей и делать им добро, служить им. Этим ты и будешь служить нам. — Геля полулежит на тахте, волосы её струятся золотым потоком по плечу и груди. Незнакомая, необыкновенная жизнь качает Джулиана как на волнах, несёт куда-то, он уже знает: в мир, в который он так хотел попасть. Это и есть верхний этаж! Умиротворение, покой.

— Да, — кивает он Геле, — я готов. Я хочу служить людям.

На стенах — зелёные кусты, деревья, песок пляжа, розовые цветы. Куда ни глянь, простор.

Степь?! Его родина?

— А теперь закусим и выпьем — за знакомство! — Геля проворно встаёт, надевает длинный, оранжевый халат. — Вставай, лежебока. Сейчас тебе станет ещё лучше.

Чего только на столе нет. Мясо, фрукты, дичь, хлеба!

— Ешь! — угощает Геля. — Тебе нужно поправиться.

И он послушно ест.

— Выпьем за тебя! Пусть с этой минуты удача сопутствует тебе! Пусть ты, наконец, станешь счастливым.

Почему он покорно берёт в руки бокал и делает глоток? Почему ест всё, что Геля подкладывает ему?

Нельзя пить. Он знает, как действует брага на дедов его села! Видит согнувшуюся маму. Слышит голос: «Всё отняли».

Подавился этим — «всё отняли», сидит с набитым ртом: ни жевать, ни проглотить. Здесь, им на двоих, столько еды, сколько дома не бывает и на десятерых. Сквозь сытость, одурманивающий запах и головокружение — кладбище мяса, черви, кишащие в тушах, тощая Кора, всегда голодные Гюст и Тиля. И голос Марики: «При чём тут Бог, судьба? Всё зависит от человека».

Сейчас и определиться: набивать брюхо, или, как все его друзья и все люди его страны, всегда хотеть есть.

— Чего ты замер? Ешь! — Геля улыбается, подкладывает ему новые разносолы.

Он глотает непрожёванный кусок.

— Опьянел! — говорит и улыбается, и щурится, хотя в глаза солнце не светит. Как же так получилось, что он позволил себе расслабиться и есть, когда столько людей голодает!

— Бывает. Иногда полезно… чтобы все мысли и дурные ощущения исчезли. — Геля ласкает его взглядом.

Дурные ощущения? Голова у него — чужая, а ощущения есть. Он отчётливо ощущает собственное предательство и опасность. И исходит опасность отсюда, от этого стола, из этой роскошной комнаты. Геля украла у его матери, у его друзей, у людей его страны еду, у горожан солнце и наслаждается украденным! Не мысли — ощущения: опасность нависла над ним, его ловят в сети. Как спастись? А по нему разливаются лень, сонливость. «Не смей поддаваться!», «Не смей пьянеть!» — сопротивляется он и чувствует: нельзя показать Геле, что он сопротивляется опьянению. Лениво берёт дичь, откусывает маленький кусок, медленно жуёт.

— Вкусно, да? Куропатка. А может, ты рябчика взял?

Он кивает, пусть Геля сама решит, что он взял, улыбается, зевает. Ещё кусок откусывает.

Вяжет рот незнакомая, чуть горьковатая дичь, и какой-то странный запах, не только духов, туманит голову, обволакивает червивые туши, гниющие фрукты кладбища. Возникают благостные идиллические картинки: вот тебе лодка, плыви, вот тебе трава в цветах, ложись, раскинься.

«Нет, не надо лубочных картинок» — сопротивляется Джулиан. Усилием воли заставляет себя увидеть скорбную маму, туши с червями, женщину в крови, ребёнка. И, увидев, цепко, вопреки дурману, заволакивающему их, держит перед собой: ни за что теперь не выпустит.

— Попробуй-ка, это доставляют каждое утро из-за границы.

Крупный роскошный плод.

Послушно берёт его, надкусывает. Да, Геля, смотри, он доволен, он улыбается. Вкус клубники и сочной жёлтой груши. Свежестью стекает в него фрукт. Смывает дурман. Джулиан откусывает ещё.

— Я так и думала, тебе понравится! — восклицает Геля. — Эти экзотические амруты, чику, папайи растут только в жарком климате. Ешь, а я пока расскажу тебе историю об одной обезьянке, которую мы с патроном привезли из Индии.

Нельзя слушать её болтовню. Не только в воздухе и пище, в её голосе — дурман, усыпляет его. А ему нельзя уснуть. Он выбрал дорогу. И он потягивается, зевает, изображает сонливость.

— С одной стороны, я очень хочу тебя, — говорит лениво. — Но, с другой, я очень хочу спать. Дай мне что-нибудь, чтобы на время проснуться.

Он стал хитрым.

— О, какой ты милый! — восклицает Геля, наливает ему из чёрно-золотистой бутылки. — Выпей!

На бутылке — толстые корни, какие-то растения, которых он никогда раньше не видел, какие-то знаки, таинственные круги. Он заметил: сначала Геля подливала ему из той бутылки, а сама пила — из этой. Ага, значит, ей он сейчас подольёт оттуда.

— Пожалуйста, принеси мне простой воды, — просит, видя, что на столе её нет. — Я никакой другой не могу напиться.

— Вот что значит человек из народа! — смеётся Геля. — Вода, хлеб важнее всего! Вижу, ты нажимаешь на хлеб. — Геля разглагольствует по поводу того, как нетребователен народ, но послушно идёт за водой.

Джулиан выпивает содержимое её бокала, ей наливает из той бутылки, из которой она наливала ему, благо, цвет один и тот же. О, чудо! Голова словно промывается, туман рассеивается, и, наконец, он начинает соображать. Оказывается, он всё хорошо помнит: быть осторожным, уметь играть в сложной ситуации, анализировать её и каждый свой шаг. Политика подкупа и лести. Он должен усыпить бдительность Гели и бежать!

Но осторожно. Спешить нельзя. Что сделать, чтобы Геля уснула? Таблетки Роберто! Дрожащей рукой вытаскивает их из кармана и обе бросает в Гелин бокал, они мгновенно растворяются.

— На тебе твою воду! Я сделала ледяную! — смеётся Геля.

Он не хочет пить, но пьёт и сонным голосом бормочет:

— Совсем колодезная! Ты просто необыкновенна! Ты замечательна! — Слова не его, он не умеет произносить такие, но произносит и видит: Геле нравятся эти слова. Он широко зевает. — Ты восхитительна! Твои волосы, твои глаза необыкновенны. Я всю жизнь мечтал о встрече с тобой! Я так счастлив! Я хочу быть с тобой! Но я совсем сплю, сплю. Мне снится сено. Я хочу в сено. Я так устал!

— Давай выпьем и пойдём в сено, — она смеётся. — Ну же, пей то, что я тебе налила. Пей же! — В её голосе требовательные нотки. Она залпом выпивает из своего бокала.

Он замирает. Почувствовала другой вкус?! Или она тоже играет и вида не покажет? Он дерзко протягивает к ней руки, гладит её волосы.

— Ты упоителен, — шепчет Геля, томно смотрит на него. — Как ты ласков! — Играет или в самом деле не поняла? — Я таких никогда не видела. — Она садится к нему на колени, её волосы падают ему на лицо, он задыхается, но не убирает их.

Пусть душно, зато голова жива! Джулиан по очереди слушает Марику, Кору, Апостола, Поля. Крепко, изо всех сил он прижимает к себе Гелю, несёт её на постель, с трудом преодолевая чужие запахи, задыхаясь от её душных волос, пытается быть с ней. И вдруг чувствует: Геля обмякает в его руках. Да она засыпает! Дыхание — медленнее, медленнее, она пытается открыть глаза, не может.

— Что ты мне подлил? — в голосе угроза. Но следующая фраза не враждебная. — Ты — сладкий.

Он начинает похрапывать. Да он спит! И знать ничего не знает. «Реже дыши, не переиграй!» — приказывает себе. Заметит она игру?

Осторожно. Не спешить. Прежде чем бежать, хорошо подумать.

Из квартиры выйти не получится — наверняка не сумеет открыть дверь, наверняка замки с секретами. Он не Любим и не Апостол, разобраться в них не сумеет. Остаются окна. Ага, он вылезет из окна и спустится по водосточной трубе. А что, если в этом доме нет водосточных труб?

Он посапывает и даже похрапывает, а сам сбоку вглядывается в Гелю. Кажется, спит. Конечно, не вино сработало, вино туманит голову, притупляет память, но не вырубает человека. Это таблетки Роберто! Как мёртвая, спит. Рот приоткрыла, слюнка течёт из угла губ. Нет, так не притвориться. Ни за что не допустила бы слюнку. Осторожно спустил ноги на пол. Геля не шёлохнулась, ресницы не дрогнули. Медленно, тщательно оделся. Вышёл из спальни. Нехорошо уходить в чужом костюме. А что делать? Старый Геля выбросила в мусоропровод да ещё ручкой ему помахала!

Словно он не проходил здесь, всё увидел как впервые. Вместо коридора — широкая комната, с креслами, экранами, коврами. И двери. Приоткрыл одну. Зажмурился. Словно яркий день, а ведь сейчас — вечер. Вошёл. На потолке — красочные яркие портреты. Кажется, или лицо ему знакомо? Где он видел эти чистые глаза, как вода в их речке?! Ерунда, спьяну мерещится! На одной из стен огненными буквами написано: «Расстреляны Будимировым враги народа — графы, думавшие лишь о своём счастье». И длинный список тех самых, расстрелянных графов! А вот знакомая фамилия: Гурский. Где-то, давным-давно, он видел её дома. Где? Когда? Не придал значения, подумаешь, графы! И в их селе жили графы. Зачем Геле понадобилась эта старая доска? Реликвия?

В другой стене плывут рыбы. Протянул руку. Стекло. Как же их кормить, как менять воду? Клавиши в стене. Нажал одну — стекло поехало вбок. Отдёрнул руку. На другой стене — незнакомый ему зверь, длинный, пятнистый, с длинной шеей и узкой мордой, ходит по траве. Тоже клавиши. Побоялся нажать — ещё явится в комнату! Пол в комнате мигает, как в Учреждении. Только здесь он светло-голубой, похож на небо. Голубые ручьи текут, фонтанчики бьют, рассыпаясь на радужные, светящиеся капли. Ещё стена. Пустая. А клавиш очень много. Осторожно нажал одну — центральную. На стене возникла площадь, и от неё расходятся улицы. Вот это да! Это же та самая площадь, на которую он должен завтра выйти! Сейчас она пуста, ночь, но хорошо освещена: каждый камень, каждая трещинка между камнями видны. Наверное, клавиши — это разные районы.

«Осторожно», — голос Апостола. «Разум дан, чтобы анализировать происходящее!» — Марикин голос.

Вдруг Геля проснулась? Джулиан заглянул в спальню.

Сладко спит.

Не спешить. Всё продумать. Окно не подходит. Он никогда не сумеет открыть его. И потом неизвестно, окно ли это — во всю стену, без форток и ручек.

Без сил опустился на пол. Сейчас явится Властитель или кто-то из подручных и убьёт его. Он — в западне. Отсюда выхода нет.

Спокойно. Без паники. Ты выбрал дорогу. Теперь подумай, как ступить на неё.

Кто посылает видения? Ни с того ни с сего увидел портрет девушки. Как часто в детстве и в юности тайком разглядывал его! Под ним подпись — фамилия, которая только что мелькнула среди расстрелянных, и первая буква имени. А. Гурская. Так ведь это… ведь это — его мама! Как же раньше он не догадался. У Любима мамины глаза. Какая красивая мама на том портрете! В роскошной одежде, с причудливо уложенными волосами. Ничуть не походит на измученную старуху с измождённым лицом и искалеченными руками.

Отдельные фразы Григория, Апостола, матери, Любима, на которые он не обращал внимания, сейчас повторяются, гремят, оглушают. Это значит — Будимиров расстрелял… кого? Значит, мамины родители — графы?! Его мама — графиня? Он сидит на полу, парализованный. Будимиров убил всех родных его матери — его родных! А потом на войне — отца?!

Как же мама могла после этого жить?!

Всё-таки поднялся, подошёл к списку расстрелянных. Пятеро — с этой фамилией, трое мужчин и две женщины. Кто они?

Как же мама живёт — со смертью всех родных в душе?!

А теперь он — в западне. При чём же тут Геля? Поймал его в сеть Будимиров! Этот список — во всю стену! — свидетельство героизма Будимирова! Штаб-квартира его здесь или жильё? Или Геля повесила здесь эту доску, чтобы потрафить Будимирову?! Ясно одно, Будимиров здесь бывает!

Не выбраться. Под корень хочет Будимиров вырубить их семью. Он уверен, что с Любимом уже расправился. Теперь очередь за ним, последним из рода Гурских. Волосы шевелятся на голове, холодный пот течёт по спине.

Не хочет он умирать! И не хочет быть послушной куклой в руках Будимирова! Во что бы то ни стало он вырвется отсюда!

Если квартира технически совершенна, значит, вполне возможно, в ней есть свой лифт. Надо метр за метром исследовать стены коридоров, комнат, туалета. Вот кнопка. Интересно, что означает? Кнопка есть, а двери не видно. Значит, нечего экспериментировать. Ещё кнопка-клавиша — без двери. Ещё.

Почти незаметную дверь обнаружил в ванной комнате и две клавиши.

Сердце бухает в голове. Лифт может двигаться вверх и может — вниз. Но всё равно, чтобы вызвать его на этот этаж, достаточно одной. Он уже протянул руку, отдёрнул. Не спешить.

Куда ему нужно выйти?

Если поехать вверх, он попадёт на крышу. Там наверняка есть самолёт с самоуправлением, как тот вертолёт, который доставил его в первый день к Апостолу. Самолёт наверняка полетит туда, куда запрограммирован. Направить его в другое место Джулиан явно не сумеет.

Зачем ему попадать куда-то туда, куда попала бы Геля? Нет, только вниз!

А вдруг вниз — это в лапы швейцара?

Чушь. Швейцар для таких, как Геля, — не человек. Лифт же в квартире для таких, как Геля. Значит, прямо на улицу.

А если это ловушка, и там сидит сторож? Ерунда. Лифт для таких, как Геля. Зачем ей попадать на улицу? Геля перелетает с места на место, а не переходит, Геля на улице не бывает.

Почему не бывает? Может, ездит на машине. Ездят же по улицам коричневые, громадные, закрытые машины! И люди, и обычные машины шарахаются в стороны, когда эти — коричневые — несутся посередине. Конечно, это машины для таких, как Геля. Каким-то периферийным зрением он вроде видел подобную машину возле дома. Вот куда привезёт лифт — к машине.

Но в машине-то шофёр! Прямо в руки к шофёру?

Ерунда. Шофёр появится в машине, когда его вызовут. Наверняка машина пуста.

Проиграть все возможные варианты. И Джулиан проигрывает: есть шофёр, нет шофёра.

Что он медлит? Продумать всё полезно, но сколько времени он потерял! Нужно срочно выбираться из квартиры! И Джулиан нажимает кнопку. В то же мгновение перед ним распахивается дверца. Лифт!

В лифте, как он и предполагал, — две кнопки, со стрелкой вверх и со стрелкой вниз. Ещё клавиша. И трубка. Это, наверное, чтобы можно было говорить из лифта.

Он медлит. И всё-таки решается: нажимает кнопку со стрелкой вниз.

Бесшумно лифт опускается. Мгновение, и дверца распахнулась.

И, точно, он очутился на улице, около машины. И шофёра нет.

Глава вторая

— Джулиан Клепик!

Он вздрогнул. Обернулся. Перед ним Влад. Тот, кто убежал из детприёмника, кто слушал его и проводил сюда. Но почему он торчит здесь, голодный, замёрзший?

— Я так и знал, ты попробуешь удрать от них. Они часто воруют людей. Идём! — Влад взял его за руку и, крадучись, потянул прочь от дома. — А теперь бежим, — сказал.

Джулиан доверчиво поспешил следом.

Окна Гелиного дома на страже: не моргая следят за ним. Он боится оглянуться, в каждом — дуло, нацеленное на него. Но здесь у него спасением — отогревшаяся рука в цыпках!

Заблуждаться нечего, Геля должна была заманить и передать его Властителю. А Властитель собирался убить его! Ерунда! Решил использовать его для уничтожения оппозиции! Это пострашнее, чем просто убить: Властитель уверен, что он способен стать предателем! Джулиан остановился, и парень, оторвавшись от него, пролетел вперёд, чуть не упал, вернулся и удивлённо спросил простуженным голосом:

— Что случилось?

— Нет, нет, ничего, бежим! Извини! — Они побежали снова.

Зачем же заманивать его в сети женщины? У Властителя было много возможностей убить его, силой переправить наверх. Здесь что-то не то.

А список расстрелянных графов… пять одинаковых фамилий, выгравированных слепящими буквами… его родные!

Он никак не мог связать оборванные нити, но страх, что парализовал его в Гелиной квартире, пропал, ноги окрепли, и он смог оглядеться. Тёмные дома переходят один в другой, стены — сплошняком, без щелей, через которые можно было бы сбежать с улицы в глубь дворов. Ни души. Комендантский час в действии. Они с Владом — одни в мире. И живые лишь они, серый пот на стенах и окна друг против друга, как глаза слепцов.

Пусть до смерти час или минута, пусть через шаг, через улицу настигнет его Властитель, а сейчас он бежит.

И вдруг Влад остановился, Джулиан чуть не сшиб его с ног.

— Ты что? — спросил.

— Ты совсем задохнулся, отдышись.

Оглянулся — Гелиного дома не видно.

Ему жарко. Ему легко.

— Бежим, со мной всё в порядке.

Пустырь. Улица. Ещё улица. Пусть Влад кружит по городу, кому как не беспризорному знать все тайные ходы и выходы: наверняка укроет его от всевидящего ока Властителя.

И, словно услышав его, Влад остановился. Наклонился и открыл люк.

— Спускайся осторожно, — сказал.

— Куда ты ведёшь меня?

— К матери.

— У тебя есть мать? Почему же ты был в детприёмнике?

— У всех нас есть мать! Но, когда я попал в детприёмник, я ещё не знал, что у меня есть мать. Здорово удрали. Теперь не найдут. Идём, что ли? — За руку повёл его Влад по ступенькам вниз. Спускался очень медленно, прежде ногой нащупывал следующую ступеньку, и Джулиан повторял его движения.

На него пахнуло влажным воздухом. Ещё через десяток ступенек лицо покрылось моросью, стало труднее дышать. Угольная чернота заливает всё вокруг.

— Не хочешь ещё раз подышать? — спросил Влад.

— Не понимаю.

— Я думаю, тебе придётся остаться здесь. Ты не подчинился Самому!

В горячке он ни о чём таком не подумал, а ведь в самом деле как вернёшься в квартиру, которую дал Властитель?!

— Ладно, потом решишь?! Идём.

— Что же, твоя мать живёт под землёй? — Джулиан продолжал стоять.

— И твоя! Давай руку! — Влад двинулся вниз.

Лестница кончилась. Они идут и идут.

Похоже, он бывал уже здесь, с Конкордией! А может, и не здесь. Тогда тоже было темно. Сырость висит у лица, срывается струями воды, дышать тяжело.

Но, чем дольше идут, тем воздух становится чище. Чернота рассеивается — вдали мерцает свет.

На языке вертятся вопросы, но почему-то ему спокойно, словно, наконец, добрался до безопасного дома.

Всё больше огней. Люди что-то делают. Перебрасываются непонятными фразами с Владимом, на него смотрят с любопытством, улыбаются ему, здороваются. И он здоровается в ответ.

— Они тянут сюда коммуникации, будут строить и здесь жильё, — объясняет Влад.

Ещё сто метров, и он попадает в ярко освещённый коридор, а по бокам распахнуты двери в комнаты. Шкаф, стол, кровать.

— Здесь живут наши, — говорит Влад и приводит его в просторный зал. — Наш театр! — Сцена с бордовым занавесом. — Здесь мы ставим спектакли, поём, танцуем. Ну, чего так смотришь? Думал, тащу тебя в подземелье? Я привёл тебя в город Солнца. Я вместе с матерью строил этот город. Ну, спроси, что ты хочешь спросить?

— И сколько здесь живёт людей? — заикается Джулиан.

— Четыреста тридцать два всех возрастов. У нас школа, институт, в котором нам выдают дипломы.

— А ты… на кого учишься? — он едва складывает слова.

— Я буду учителем, кем же ещё? Как мать. — И Влад засмеялся.

— А как зовут твою мать?

— И твою… Идём же! Она заждалась тебя! — И он потянул Джулиана по светлому коридору с распахнутыми дверями. — Ну вот, наше солнце!

Джулиан зажмурился.

Яркий диск над головой. В самом деле слепит как солнце. И от него лучи. Не успел рассмотреть солнце, его обступили дети.

— А ты тоже пришёл к нашей маме? Ты тоже будешь с нами жить?

— Тебя тоже Владим спас?

— А что ты сделал такое, за что тебя — сюда?! Хочешь, я отведу тебя к нашей маме? Она успокоит тебя.

— Идём, мы тебе покажем, как у нас растут грибы!

— У нас есть токарные станки и сверлильные, нас учат всё делать!

— Мы скоро построим бассейн!

Взрослые здороваются с ним, улыбаются ему и бегут дальше. Ясно, из чёрного списка, который передала ему Конкордия, — те, что здесь. Но чем могли не угодить Властителю дети, почему здесь так много детей?

— Дядя, ты кем будешь работать? В оранжерее, в саду? Хочешь выращивать грибы или апельсины? Или учить нас? Или строить? Или станешь хранителем? Что ты умеешь?

Неожиданно он обнял тех, кого сумел обхватить руками.

— В чику умеете играть? А ну-ка, у кого есть битка, тащите! Властитель, Геля, монстры — что значат перед детской игрой?

Но дети играть не захотели, продолжали засыпать его вопросами, где он был, что видел, что делал, вперемешку с рассказами о том, как они учатся, чем занимаются в свободное время, как помогают взрослым.

Владим стоял в стороне, засунув руки в карманы, и улыбался. К нему подошла темноглазая пушистоволосая девочка, протянула тарелку с вермишелью.

— Небось, со вчерашнего не ел?

— У нас тут такие вырастают шампиньоны, во! Им первое дело — сырость, — похвастался мальчик лет пяти. Голубые глаза, очень длинная, тощая шея. Непонятно, как она удерживает голову?

— Слушай, что я знаю: «Не дай мне Бог сойти с ума, нет, лучше посох и сума, нет, лучше труд и глад…» — читает темноглазая девочка. — Мама говорит, это про тех, кто ещё мучается у Властителя. Один из лучших стихов Пушкина!

— А я умею вязать шапки с ушами и носки.

— Это что! Мы вместе с папой стругаем столы!

— Мы старинные песни поём!

— Идём, дядя, я покажу тебе нашу галерею. Сокровища!

— Нет, идём лучше в музей. У нас собраны музыкальные инструменты нашей страны и других стран, и ноты всякие есть!

— У нас свой оркестр есть. Хочешь посмотреть инструменты? Нас Ксения учит играть на фортепьяно!

— Дайте, деточки, и мне поговорить с гостем. — К Джулиану подошёл старик с пышной седой шевелюрой. — Идём к матери. Она совсем извелась, смотреть на неё невозможно. Боится за тебя. Я думаю, тебе лучше здесь остаться. Я — Назаров, читаю лекции по искусству, отвечаю за картины, а теперь за тебя. Ты, похоже, устал. У нас-то тут сегодня праздник, и мы никак не можем угомониться.

— Какой праздник?

— День рождения нашей матери! Она отказывалась категорически, но мы решили отвлечь её от всех волнений. Устроили концерт, пирогов напекли. Идём же к ней скорее, сынок! То, что ты сбежал от Властителя, главный ей сегодня подарок!

Старик всё время мигает, будто глаза у него засорены. Своим искренним «сынок» напомнил дядьку. Как-то живёт Гиша? Что же это за мать, к которой все тянут его? Ну, для детей ладно, а для старика? И почему ему нужно остаться здесь?

Как-то разом вобрал в себя и улыбающихся людей, и облицованные голубой плиткой стены, и пахнущий цветами воздух.

— Дядя, что ты умеешь делать? — дёрнул его за руку глазастый мальчик.

Джулиан поднял его, крепко прижал к себе.

— Ты был когда-нибудь в степи? Видел коней? — Стал рассказывать о свободных табунах, что не желают никому подчиняться, носятся по степи с развевающимися гривами и хвостами, о птицах, что падают с высоты — умирать, о тушканчиках и сусликах, о солнце и ветре…

Люди побросали свои дела, обступили его.

Дочитав стихи, пробормотал «спасибо». И понял: вот для кого он их пишет! Он хочет жить здесь, с этими людьми!

Но если он здесь останется, его друзья наверху погибнут.

— Я не могу остаться, простите, нельзя подвести тех, с кем я связан.

Странно, понимая, что завтра его ждёт только смерть, он не чувствует страха. Он связан с этими загнанными под землю людьми чем-то неизмеримо большим, чем обычная симпатия, чем-то, что с детства жило в их доме, обшей химией. Он — это голубоглазый мальчик, затаившийся у него на руках, и девочка с опухшими ногами, и моргающий старик, и другой, молчаливый, с лицом аскета, он провожал Джулиана к Геле. И давно знакомы ему грядки с шампиньонами, кучи стружки рядом со столешницей, кровати и сапожная мастерская, светлая столовая, школьные парты и это солнце, созданное необыкновенными людьми.

Тут есть всё, что человеку нужно для жизни.

— Идём же к матери, — говорят ему. — Она скажет, что делать. — И Джулиан послушно идёт за людьми.

— Не уходи от нас, — просит Владим. — Я не хочу, чтобы тебя убили. Мы знаем все твои стихи наизусть. Будешь читать их нам, и нам будет казаться, что мы под настоящим солнцем.

— У тебя такая речь…

— Мы все тут образованные, — улыбнулся Владим. — Я ученик нашей матери. И его ученик! — Он кивнул на длинного молодого мужчину. — Он учит нас математике и анализу.

Прежде увидел улыбку и цепкий умный взгляд. Учитель чем-то похож на Марику.

— Ты много учился? — спросит у него Джулиан.

— Я и сейчас учусь. Иди-ка сюда. Библиотеку создал наш Стасик Назаров.

В просторном помещении — книги. Сотни тысяч. Восходят от пола до потолка каменные сухие ниши-ячейки.

— Книги по математике. А вот по философии. Здесь поэзия.

Платон. Пушкин. Руссо. Шопенгауэр. Кампанелла. Эти имена хорошо знали мама-графиня и Мага, и Гиша.

— Если я сегодня не получу новых знаний, о чём же буду завтра говорить им? — Учитель улыбается, и, глядя на него, улыбаются дети.

— Зачем нам всем знания, если мы никогда не сможем применить их, если всю жизнь проведём здесь?! — возразил он.

— Разве мы мертвы? — удивился Учитель. — Мы живём! Те, что — там, — он указал рукой вверх, — не смеют жить по-людски, лишены духовной жизни, у них нет никаких прав, мы же имеем всё, и мы свободны. У нас много праздников.

Учитель нажал на что-то, и стена с книгами поехала. Джулиан послушно пошёл следом за Учителем и детьми в образовавшийся проём. В огромном зале так же, как книги, от пола до потолка — картины.

— Самое сухое место в нашей подземной стране. У нас есть и храм. Туда идут те, кого обидели, или усталые.

— Можно я… хочу в храм…

Прежде к нему бросились собаки. Они жили в просторной вольере и стали скакать вокруг него, ожидая ласки.

— Ты погладь их, не бойся! — сказал голубоглазый мальчик. — Пока их только пять, но у нас уже есть щенки. Ты знаешь, Властитель убивает всех животных?! А мы начали разводить. Выучим их останавливать бойцов — хватать за правую руку, чтобы они никого не убивали! Они спасут много людей.

Мальчик выскользнул из его рук и стал скакать, как и собаки. Обнимался с ними, целовался и разговаривал, как с людьми.

— Они все слова понимают. У нас такие уроки — разговаривать с собаками, учить их словам. — И вдруг он обхватил колени Джулиана. — А может, ты мой папа, и ты нашёл меня, да?

Джулиан снова подхватил мальчика на руки. Он никак не мог сдержать своего сердца, оно бежало. Это было выздоровление от его эгоизма и страхов.

— Да, я твой отец, — прошептал Джулиан.

С этой минуты начинается его новая жизнь, совсем другая: никогда больше он не допустит в себя мыслей о себе! Научится читать чужие мысли. Научится вставать на место других.

С мальчиком на руках, прижимая его к себе, вошёл в храм.

Прежде всего яркий свет, сверху.

На одной стене — лики из их церкви. На другой — юноша утыкан стрелами… И распятый на кресте… тот, что в их церкви!

— Христос был всегда голоден и полураздет, но он был счастлив. Наша мать сюда приходит, когда кто-то из нас погибает, и приводит сюда тех, кому плохо, — говорит Учитель.

Его мама тоже верила в Бога, тайком ходила в церковь — это ею протоптана тропа! Благодаря тому, что она верила в Бога и ходила в церковь, она выжила после гибели всех своих родных и его отца. Она должна была выжить — чтобы вырастить их с Любимом. Любим потому и вышел такой жертвенный, что успел в раннем детстве увидеть Христа и услышать дедов и отца! Почему же ему мать не открыла ни Бога, ни книг, ни вот этих картин?! Почему Любим никогда не говорил об этом?! Лишь Мага из-под полы дарила ему поэзию…

Сейчас он сам знакомится с миром матери, дедов и отца.

— Разве не это жизнь?! — спрашивает Учитель. — Можно быть голодным, можно мёрзнуть, а это помогает не чувствовать голода с холодом, жить своей и чужими жизнями.

— Мать говорит, мы — самые счастливые.

— Где вы достаёте всё необходимое: строительный материал, бумагу, сырьё, одежду, еду? — спрашивает Джулиан.

— Вы смешали всё в кучу. У нас есть козы и кролики, они решили проблему тёплых вещей. Еду выращиваем. Конечно, не все растения растут без солнца, но кое-что растёт, грибы, например. И на кладбище берём, что успеем взять в первые часы после привоза, отключаем сигнализацию и специальными приспособлениями тут же спускаем прямо в люки, туши, например. Риск, конечно. А бумагу, ручки и многое другое, — Учитель улыбнулся, — нам поставляет Учреждение.

— Что?!

— Знаешь Апостола?! А то, что Апостол не может нам дать, — Учитель озорно подмигнул, — воруем! Мы — воры! Что делать?! Будимиров так устроил наше государство, что без воровства не выживешь. Как видишь, живём! Ну, идём, наконец, к матери. Она ждёт тебя.

Апостол? Почему же он никогда не говорил об этом городе?

Джулиан хотел о многом расспросить — кто такая могущественная и таинственная мать, как сумели собрать под землю столько сокровищ, по каким законам живёт подземная страна, но был словно под гипнозом, мог лишь слушать то, что говорили дети и взрослые. А они говорили о классах физики и психологии, искусства и биологии, о профессиях, которые приобретаются каждым, о перспективах развития их страны. Здесь так же, как и в их содружестве, человек важнее идеи, политики, фабрик: каждого слушают словно крупного начальника.

Они шли под аккомпанемент живой жизни — под блеянье коз, лай собак, мяуканье кошек, мимо огородов с шампиньонами, пастбищ для коз и кроликов, мимо строительных лесов и чанов с раствором, мимо спален, в которых спали, уютно свернувшись калачиками, люди!

— Почему вы не спите? — спросил у голубоглазого мальчика. — Ведь сейчас уже поздно, и всем пора спать.

— У всех разный режим. Если все в одно и то же время будут спать и работать, то мы не поместимся в нашей стране. Понимаешь? — серьёзно сказал мальчик. И спросил: — Ты правда мой папа? — И когда Джулиан кивает, выскальзывает из его рук на пол. — Я скоро к тебе приду, мне нужно рассказать об этом всем. — И он бежит и кричит: — Ко мне пришёл мой папа!

— Мы ещё не всё пространство освоили, — объясняет Владим. — Очень плохо с механизмами, инструментами, машинами, многое приходится делать вручную. И наплыв новеньких большой. Понимаешь? — спрашивает так же, как мальчик.

— Понимаю, — отвечает Джулиан.

— Ну, вот мы и пришли. Здравствуй, мать! — говорит Учитель.

Прежде увидел раненого и узнал в нём Карела. Грудь перебинтована, бинты пропитаны кровью. Над раненым склонилась женщина. Смачивает ему губы, промокает кровь, сбрасывает окровавленные бинты в лоток, горестно говорит:

— Просила «придержи язык», не послушался, теперь будешь жив или нет? Жора, скажи, ты всегда чувствуешь.

Голос?!

Джулиан обмяк.

И только тут увидел длинные пепельные волосы женщины.

Хотел позвать, а губы спеклись.

А если просто похожа?

Но сердце уже бежит, как в детстве, когда она читает стихи, и он, как в детстве, высвобождается из тела и возносится вверх и попадает в солнечную люльку.

— Садись, смачивай ему губы, слушай пульс, — говорит женщина девочке, в которой Джулиан узнаёт Алину.

А как она попала сюда? Что с Апостолом? — пугается он.

Алина говорит женщине:

— Не волнуйся, всё будет хорошо, я чувствую. — И улыбается ему, и кивает ему, и говорит ему: — С папой пока всё в порядке. Я же учусь здесь! Я к маме пришла!

— Сделай так, пожалуйста, чтобы он был жив, — просит женщина.

— Мы привели к тебе твоего мальчика! — говорит Учитель.

Мать резко поворачивается.

— Мага?!

Глава третья

— Мага?!

Какое-то мгновение она разглядывает его. И приникает к нему. Теперь они вместе плывут в его люльке. Она вернулась к нему, и он снова живёт.

— Он будет жить, мать! — мужской голос.

Мага словно от сна пробуждается, чуть отстраняется, но обеими руками держится за него.

— Спасибо, Жора. Я очень надеюсь на тебя! Ганюшка, пожалуйста, приведи Раю и Оксу. Они не знают о Кареле, волнуются. Мальчик мой, — говорит ему, когда Ганя убегает. — Мой мальчик, — повторяет.

Он долго бежал — рыбкой вперёд и добежал до своей единственной опоры. Он долго не дышал и, наконец, дышит.

— Теперь всё будет хорошо! — словно слышит его Мага.

И он кивает ей: да, теперь всё будет хорошо: наконец, он попал домой.

Она берёт его за руку и ведёт в просторную комнату, где играет тихая музыка, где в разных углах сидят люди, читают, разговаривают. Она садится на скамью.

Он ждёт — сопровождавшие его деликатно отойдут, оставят их с Магой вдвоём, ничуть не бывало: дети, кто сумел, залезли к ней на колени, кто не сумел, устроился у ног, взрослые расселись вокруг. Кому пошептала что-то Мага, кому просто улыбнулась, кого погладила по голове.

Джулиан почувствовал — ноги дрожат. Он сел.

— Как чувствует себя мама? — спрашивает Мага.

— Мы с ней не поверили Гише, что ты жива. — Ему не хотелось при всех говорить о матери, и он отделался несколькими словами, надеясь, что рано или поздно они останутся одни.

— Видишь, Бог спас и меня, и тебя. Теперь давай поможем ему сами: разложим всё по полочкам, может, найдём выход перед завтрашним днём. Допустим, ты вернёшься к Любу. Если Будимиров что задумал, обязательно доведёт дело до конца. Он решил взять тебя наверх и возьмёт. Или убьёт. Я не очень хорошо понимаю, зачем ты ему понадобился. У него есть свои придворные поэты, и твои стихи ему не нужны. Или он хочет через тебя свести с кем-то счёты, или думает, что легко расколет тебя, и ты выдашь всех нас!

Она так и сказала «нас», из чего Джулиан, наконец, понял, что Мага и все те, кто здесь, борются против Будимирова вместе с Апостолом. Это о них Алина сказала — «Нас значительно больше». И только сейчас, наконец, он связал разорванные нити воедино. Алина — дочь Апостола, но она, похоже, и дочь Маги, а значит, его сестра. А Апостол, значит, его дядька. Конечно. И Апостол с первой минуты любил его, вот откуда тёплое «сынок», опека и забота, вот почему в первый вечер Апостол послал Алину сказать ему «здравствуй».

— На все твои вопросы отвечу, мой мальчик, не смотри так удивлённо на меня. Но сначала давай решим, как можно спасти тебя. Если исходить из ситуации, что Будимиров, несмотря ни на что, захочет довести свой эксперимент до конца, возвращаться к Любу тебе нельзя. Допустим, ты останешься тут. Тоже несколько вариантов. Можно предположить, он решит, ты погиб. Однако он не дурак, чтобы так решить. Не увидев тебя среди задержанных ночью и мертвецов, догадается — ты жив, он знает: мы нелегко отдаём ему людей, мы за них боремся. Владим превратился бы в соляной столб или истёк дождём, а не ушёл бы, не дождавшись тебя. Правда, сынок?

Владим улыбнулся и прижался лбом к руке Маги.

— Значит, Властитель начал бы искать тебя. В конечном счёте, отступился бы. Он умный — Властитель, знает: если мы прячем, то надёжно.

— Так он знает о твоей стране и о том, что вы под землёй? Почему же тогда он не уничтожит вас?

Мага засмеялась.

— Конечно, знает, что мы есть, иначе куда же деваются люди, исчезают продукты и разные материалы. Но, думаю, он не может предположить масштабов нашей страны и количества живущих здесь. Не может предположить и того, что мы не только живы, но и сумели построить под землёй такое общество, в котором все решения выносятся сообща, каждый востребован и нужен, у каждого есть любимое дело. — Она мягко улыбнулась. — Мы гораздо счастливее его самого, не говоря уж о тех, кто живёт в его государстве. Конечно, не может он предположить и того, что мы сохранили традиции и культуру нашего народа и вырастили поколение свободных и творческих людей. — Она тихо засмеялась, глядя на Учителя. — Посмотри на них: не рабы! И, конечно, не представляет себе, насколько здесь люди защищены от него. Так что здесь он тебя не найдёт.

— Как я понял, ты работаешь вместе с Апостолом?

— Конечно.

— Но, если ты хорошо относишься… — он запнулся, не желая при всех касаться того, что он открыл, — к Апостолу и его друзьям, ты понимаешь: не вернусь я, и Властитель возьмёт их, решив, что спрятали меня они.

Странно, он никогда не говорил себе громких слов об Апостоле и своих друзьях, но в ту минуту, как решил бежать от Гели, они и дядька с Магой, и брат с мамой были с ним, и сейчас все они — с ним! Никогда не был он к ним всем ближе, чем сейчас, и никогда не был так счастлив: вот сколько, оказывается, людей соединено в одно целое!

Мага кивнула.

— Да, это он может. Он способен вместо одного погубить сто! Но если ты вернёшься, есть вероятность, что погибнешь ты!

— Я знаю. Но я должен вернуться. Ты сама меня учила: правильно делать выбор. Я не могу не вернуться.

Мага долго молчит. Только смотрит, и он отдыхает в её взгляде, и расправляется каждая клетка.

— Ну с Богом, иди! — говорит, наконец. И тут же останавливает: — Всё же давай ещё раз хорошенько подумаем: а вдруг выход есть?

— Мне Кора дала список пропавших и умерших.

— Я знаю, она сказала мне, — кивнула Мага. — Но это смешно: через пару дней Будимиров откроет, что его в очередной раз надули, и объявит террор!

— Вот видишь, выхода нет.

— Троша, Ив, как вы думаете, готовы мы сделать то, о чём давно подумываем? — Только теперь Джулиан начинает разглядывать людей. И в их лицах — те же страх и гордость, что в лице Маги. — Можем сделать так, что на площадь не выйдет ни один человек? — спрашивает она.

Он вдруг увидел фотографии лучших трудолюбцев и сам себе ответил: «Никак нельзя. Большая часть народа искренно служит Будимирову».

— Давай соберём парламент, — басом говорит высокий красивый человек. — Обсудим: готовы ли мы дать первый бой Будимирову и при этом сохранить жизни?

— Думаю, пока нет, — вздыхает Назаров.

— И я думаю: не готовы, — соглашается с ним мужчина в рабочей одежде. — Не все ловушки подготовлены, не все запланированные люки действуют. Раньше времени себя обнаружим. Могут погибнуть люди! Но собрать парламент — время пришло.

— Моё мнение: попробовать, — говорит Владим. — Когда мы высадили на площади деревья, он сильно испугался!

— Почему ты так решил? — спросила мать.

— Помнишь, сначала наступило в городе затишье, а потом чуть не все вооруженные силы были брошены на битву с прутиками! — Владим весело засмеялся. — Я видел перекошенные рожи бойцов. Здорово их накачал Властитель. И сам прибежал на площадь. Наверное, решил, под каждым прутиком — мина, потому что заставил бойцов, прежде чем вырывать прутик, шарить железяками! Людей похватали почём зря!

— Вот видишь, из-за нас пострадали горожане!

— А кто велел им выходить на улицу? Все были предупреждены!

— Можем попробовать! — соглашается с Владимом невысокий глазастый человек, Мага назвала его Ив.

— Я не хочу жертв. Лучше я один! — говорит Джулиан.

— Когда мать встретилась с нами впервые, — улыбается Учитель, — она установила здесь закон жизни, противоположный будимировскому: не жертвовать собой ради счастья будущих поколений, а быть счастливыми при жизни и прежде всего беречь людей! Ну и всегда поступать по справедливости…

— А если по справедливости не получается? — спросил он.

— Может, Ив и Влад правы? Что, если попробовать?

— Кто сказал, что справедливость — это спасать меня?!

Все засмеялись.

— Вы что? — не понял он.

— Речь идёт о спасении всех! — ответили ему.

— Все кровью связаны! Мы с тобой тоже родные. — Ив улыбнулся по-детски. — Ну, хватит философствовать. Джуль, не трать времени, иди с Богом, если не можешь остаться! Да хранит тебя Бог! А мы уж тут подумаем, что делать.

— Я хочу, Мага, чтобы ты царила вместо Властителя, — подавляя восторженное волнение, сказал Джулиан. — И чтобы мы всегда все были связаны кровью, как ты говоришь, Ив.

— Она не царит, — возразил Владим.

— Она не царит, — повторил Учитель. — Она любит нас. Она хранит жизнь. Может, и наступит такой век, когда наша мать будет главой всего государства!

— Ну, хватит, ребятки, — смутилась Мага. — Не дай Бог мне такое! Что ты решаешь, мой мальчик?

— Мы можем поговорить наедине? — всё-таки решился он задать Маге свои вопросы.

Она осторожно сняла с колен детей, осторожно высвободилась из рук и взглядов.

Скоро они очутились в уютной комнате с фотографиями на стенах. Мама, Гиша, сама Мага, все молодые. И большая групповая фотография, на которой в одном из мужчин он узнал себя. Но он никогда с этими людьми не снимался. Вопросительно посмотрел на Магу.

— Твой родной дед, граф Гурский, — говорит она. — Мне Адрюша сказал, он изменил твою внешность, но чтобы так… что — твоё, что — не твоё…

— Кто такой «Адрюша»? — спрашивает, но уже и сам знает. — Апостол — Адрюша? — Она кивает. — Он что, Гурский? — Она кивает. — Но ведь я видел: Адриан Гурский расстрелян вместе с отцом и дедом.

— Где ты видел?

— По-моему, я был в доме, где часто бывает Будимиров. — И он подробно рассказывает о том, что видел.

— Адрюша не расстрелян.

— И мама — его родная сестра? И я…

— И ты, мой мальчик, родной внук замечательного человека. И племянник замечательного человека.

— Алина — дочь твоя и Адрюши?

Мага кивает.

— И твоя сестра.

— А как давно…

— Ты хочешь спросить, как давно мы муж и жена? — Она усаживает его на кровать и рассказывает историю жизни его семьи и историю их отношений с Адрианом.

Он смотрит в её разгорячённое лицо, а когда она замолкает, говорит:

— Теперь я понимаю, почему он покрасил меня и надел мне очки. А можно я спрошу тебя? — Она кивает. — Почему ты уехала с Будимировым? Не сходится. Ты любила Адрюшу, а уехала с убийцей всех его родных. Ты же не настолько глупа, чтобы не понимать: Будимиров измениться не может.

— В детстве я хотела быть похожей на него: сильной, бесстрашной, всегда на грани риска. — Она рассказывает о крепостях, деревьях, реке, пещерах. — Уж очень резко он отличался от всех остальных! Но потом увидела Адрюшу, и всё. С Буром уехала, чтобы попробовать спасти…

— Страну, Адрюшу, маму… — Он тяжело вздохнул. — Принесла себя в жертву. Ты хорошо выучила его урок: захотела всегда быть на грани риска. А ведь твоя гибель могла бы погубить жизни и Адрюши, и Гиши, и мамы. Я уж не говорю о себе, что ты сделала со мной, исчезнув из моей жизни: завела в дремучий лес и бросила одного. И Алины не было бы. Это же случайность, что так сложилось.

— Закономерность, — тихо сказала она.

— Надо подумать. Может быть, ты и права. — Он встал, поцеловал её в лоб.

— Теперь ты решил оказаться на грани риска. Теперь ты хочешь принести себя в жертву.

Он засмеялся.

— Вспомни, моя Мага, о пьесе папы. Вспомни, чей я сын, внук и племянник.

— Ты всегда боялся смерти… — тихо сказала она.

— В церкви я явственно слышал слово «сынок». Кто тебе сказал, что смерть есть? Спасибо, что, наконец, открыла мне все тайны, но лучше бы сделала это раньше, я бы ни секунды не сомневался в своём назначении…

— Не все, — тихо сказала она. — Не смотри на меня так. Ещё не все.

— Говори.

Она встаёт, тоненькая, хрупкая. Поднято к нему светлое лицо.

— Будимиров — твой родной дядька. Он — сын графа. Он брат Адрюши и мамы.

Джулиан не воскликнул «что?!», не рухнул без сил на кровать. Поползли друг к другу ощущения таинственной связанности с ним, любопытства и ненависти… На потолке в доме Гели было лицо знакомое потому, что это был его родной дядька! Конечно, глаза Апостола, то есть Адрюши, и — его собственные. И тот взгляд, которым он смотрел на его Магу. Просто властитель, просто убийца так не смотрит. Что-то не случилось и в его жизни. Теперь понятно, почему Мага уехала с ним. Может, она и смогла бы очистить его кровь любовью?!

— Ты не удивлён? Ты знал это?

— Чувствовал. Тот взгляд… на тебя… он способен любить. — Она кивнула. — Ну, я пошёл. Спасибо. Постарайся сделать так, чтобы Карел остался жив, — сказал неожиданно для себя.

Он ощущал, как раздвигается, распахивается во все стороны его душа, и каждый человек, с которым свела его судьба, и мама, и Гиша, и Адрюша, и сестрёнка Алина, и главное — брат… располагаются в нём. И каждого из них много в нём, и он теперь отвечает за каждого. Впервые нет в нём страха смерти, и нет его самого, потому что в нём все они, и только он спасёт их.

— Я ждал, когда ты закончишь говорить с мамой! — кинулся ему в ноги голубоглазый мальчик. — Возьми меня с собой, если ты мой папа. Хочу быть всегда с тобой! Меня зовут Васенька.

Джулиан подхватил мальчика на руки, прижал к себе.

— Слушай меня внимательно, Васенька. Сегодня я тебя взять никак не могу, но если получится так, как мы все хотим, я приду к тебе обязательно, и мы с тобой никогда больше не расстанемся. — С Василием на руках он шёл за Владимом. И рядом шли люди. Это они — привычные спутники его «путешествий» по городу, бесстрашные, полные любви изгои, вытолкнутые Будимировым из жизни под землю! Сказано было всё, что можно, и люди шли молча. Оказывается, необходимо, чтобы всегда рядом были любящие и понимающие тебя люди. И если, сбегая от Гели, он дрожал, как заяц, то теперь чувствовал себя сильным и впервые взрослым: он выбрал свою судьбу. Не ту, что его мама. Из графини в крестьянку превратилась, потеряла себя. Он такого не хочет. Он попробует спасти брата и Адрюшу: выйдет на площадь и лицом к лицу встретится с Будимировым. Если же не сможет остановить его и останется жить, уведёт за собой под землю к своей Маге всех, кого сможет увести!

Вот и лестница из счастливого города. Назаров, Владим, Ив, Учитель, Троша… глаза в глаза… он уже знает их имена.

— Спасибо, — говорит он. И осторожно передаёт Учителю Васеньку. — Я приду к тебе, — говорит, глядя в голубые сияющие глаза. — У тебя есть отец.

— Я буду ждать! — Мальчик выскальзывает из рук Учителя.

— Мы попробуем остановить жителей, — говорит Ив.

Джулиан качает головой.

— Но ведь их убьют, если они ослушаются. И мать знает это. Зачем же она…

— Это, конечно, но можно сделать так, что их не окажется дома… Мать, видимо, об этом подумала…

— Не может не оказаться всех.

— Честно говоря, дело рискованное, могут быть жертвы. — Учитель тяжело вздохнул. — Но мать так хочет спасти тебя и Апостола! И, в общем, многое готово к встрече с Властителем. Правда, мы пока не в состоянии принять всех.

— Их сгонят, как скот, — сказал Владим.

— Да, если они не пойдут, их заставят, — сразу несколько голосов.

— Пожалуйста, ради меня не надо жертв, — преодолевая жгущее его чувство благодарности и родства, говорит он. — Я сам постараюсь… сделаю всё, что смогу…

— Может, что-нибудь да придумаем?! — Учитель неожиданно порывисто обнимает Джулиана. — Называй наши имена, не сомневайся. Это — большая честь для нас! А для них мы — мёртвые. Кое-кого из нас вывезли из домов, с площадей в гробах, кое-кого из нас зарыли!

— Правда, — подтверждает Владим.

— А мы живы! — смеётся Учитель. — Только это тайна нашего города. Если кто-нибудь нас предаст, мы все погибнем. Пока Бог миловал! Если тебя это может спасти, называй нас. Но, думаю, они тебе не поверят.

— А как моя Мага оказалась под землёй? Я не успел спросить.

— О, это длинная история! — сказал старик. — Она спасла Апостола от смерти. А потом меня. — Он замолчал. И жевал губами, точно продолжая говорить.

— И ты привёл её сюда? — спросил Джулиан.

— Ну да. Я привёл. Вернее, она меня доволокла сюда. А здесь стала матерью для всех и создала этот город.

— Вместе с вами.

Старик засмеялся.

— Ну да.

— Спасибо вам за всё. — Джулиан перебрал взглядом лица по одному и взялся за перила лестницы.

— Дядя, приходи к нам ещё!

— Почитаешь ещё про коней?

— Папа, я жду тебя!

— А у тебя есть конь?

— Ты обещал поиграть с нами! — Под детские голоса Джулиан ступил на первую ступеньку. Спросил:

— А как же вы охраняете ваш город?

— Когда мы строили его, проложили много туннелей, все они ведут далеко за город! — объяснил Троша.

— Зачем?

Ребята звонко засмеялись и принялись объяснять, что убить человека нельзя, а вывести его по туннелю к Храму — можно.

— К какому Храму? Как и кто попадает в эти туннели?

— Бойцы Властителя.

— Через люки, — заговорили чуть не хором.

— Зачем?

— У нас на всём протяжении есть посты. Бойцов разоружают, переодевают и отправляют дальше.

— Куда? — спросил Джулиан, хотя хорошо запомнил — к Храму. — Что дальше случается с этими людьми?

Грохнул смех. Такой беспечный, что Джулиан невольно и сам засмеялся.

— Храм тоже под землёй? — спросил нерешительно.

— Нет. В глухом лесу.

Наперебой принялись объяснять: человек попадает к старцам, они дают ему знания истории гуманизма и истории жестокости, основ нравственности, закона Божьего. Учат ремёслам, добывать себе пищу и растить хлеб. Кто хочет, остаётся у старцев и посвящает свою жизнь Богу. Кто-то уходит на поселение.

— А если захочет вернуться в войска Властителя? — спросил Джулиан.

— Не может. Он не найдёт выхода из этого леса.

— А если захочет убить старцев?

— Не может. Во-первых, старцев много, и вовсе не все они — старцы! Во-вторых, у него нет оружия, а взять негде.

— Почему же вы не живёте в том лесу, на природе?

— А кто спасёт страну?! Мы готовимся к решительному дню, — улыбнулся Ив.

— Может быть, он придёт завтра, — улыбнулся Троша. — Твоя задача, Джулиан, заставить Властителя сойти с трибуны, а мы уж будем наготове.

— Ну, давай руку, — сказал Джулиану Владим. — Пора. У нас сегодня ещё много дел.

Владим вывел его к самому дому.

— Жив?!

Долго стояли они с Любимом обнявшись, без слов, точно не виделись год, а не всего один день.

А потом пили чай. Коротко, не вдаваясь в подробности, рассказал Джулиан о своих похождениях, и о Маге, и о неожиданно раскрытой тайне их семьи, а Любим — об успешно проведённой операции в столовой, о беспокойстве за него. Только после этого, измотанные до крайности, рухнули спать.

Будимиров не подаёт никаких признаков жизни. Варианта два. Он уверен, поймал зверя в капкан, если Геля действовала по его приказу! И, пока она спит, Джулиану ничто не угрожает. Роберто не мог дать слабые таблетки! Если же Геля действовала по собственной инициативе, зачем Будимирову убивать его накануне площади? В любом случае, есть несколько часов, чтобы прийти в себя. Сейчас — спать, только спать.

Глава четвёртая

Не успев уснуть, проснулся.

Кто притаился в комнате?

«Спокойно, — сердито сказал себе. — Если бы это был Будимиров, меня давно уже не было бы в живых!»

Родной дядька?!

Убийца.

Не простит бегства от Гели.

Чушь. Почему мужик не может убежать от бабы, которую не хочет? Вполне понятное действие. Поймёт. Убежала же от него его любимая, и он ничего не смог сделать. Кто знает, может, ещё и посмеётся вместе с ним над нелепой ситуацией!

Так или иначе, завтра площадь.

Чувствует он: живым ему с неё не уйти. Ясно же, это не просто бегство от женщины, это бегство от него — Будимирова, от верхнего этажа.

«И на жизнь и на смерть каждого — воля Божья», — как-то сказала мама. — «И приложится к народу своему». Так говорила мама: «приложится», «к народу».

Лишь сегодня он почувствовал, что значит быть с народом. Его родные деды прожили жизнь для людей. Теперь у него — большая семья, теперь он отвечает за людей. «Сынок!» — звучит не в храме, в его комнате. Завтра ему помогут его деды. А для вечности совсем не важно: умереть годом раньше или позже. Он встретится со своими дедами.

Жалко, конечно, что должен умереть молодым, но как решит Бог!

В комнате не Будимиров, — понимает он. — И сейчас, в эту минуту, его не убьют.

Кто же в комнате?

Не враг. Нет. И Джулиан спрашивает:

— Кто здесь?

Может, Степь? Приехала к нему и терпеливо ждёт, когда он проснётся.

— Кто здесь? — повторяет он.

Встаёт, идёт к выключателю. Ослеплённый, сначала ничего не видит. Конечно, никакой Степи нет. А под креслом — щенок. Увидев Джулиана, вылезает и прижимается к его голой ноге. Через ногу начинает подниматься выше и выше тепло. Джулиан берёт щенка на руки и, как Васеньку, крепко прижимает к себе.

Откуда ты взялся? Любим принёс тебя? Кора? Кора говорила, в городе животных нет. Из подземелья принесла ему?

— Кто ты? Как попал ко мне?

Голубыми, такими же, как у Васеньки, глазами щенок смотрит на него. А потом сладко зевает, разевает нежно-розовую пасть с полукружиями белых зубов. А потом лижет ему лицо. И странно: то, что Джулиан понял сегодня, укрепляется в нём новым чувством, и чувство это — уверенность в правильности выбранного им пути, глубокий покой и радость. И почему-то перед ним возникает лицо его сестрёнки Алины: с семейными, как он понимает, глазами. Звучит её голос: «Ты, наконец, пришёл к нам. Здравствуй! Папа и мама любят тебя. А значит, и я люблю».

— Кто бы ты ни был, — благодарно говорит щенку Джулиан, — и кто бы ни принёс тебя, хорошо, что ты со мной! Здравствуй! С тобой я выйду на площадь, и весь твой солнечный город будет со мной! Спасибо тому, кто подарил мне тебя!

Вместе со щенком он лёг в постель и сразу уснул.

А проснулся от голоса брата: «К тебе пришли».

Глава пятая

Оказывается, музыка живёт в голове. Голос брата и смысл того, что тот сказал, утонули в музыке. Имя композитора знает с детства: Моцарт. Музыка звучит тихая, очень светлая, та, которая встретила их с Марикой в квартире Апостола, его родного дядьки. Вот когда она снова пришла к нему. Лишь дослушав её, стал одеваться. Визитёр вошёл, когда он зашнуровывал ботинки.

— Здравствуй.

Это не Визитёр. У Визитёра складки утягивали крылья носа к губам. Этот улыбается. Визитёр сказал бы жёстко: «Ты почему копаешься?» Этот ухмыляется:

— Здорово ты подшутил над девчонкой. Так их всех. Я вижу, ты почти готов.

Пристально вглядывается Джулиан в пришельца. Двойник или сам? Вот это его родной дядька?!

Глаза похожи. Разрез, цвет. Сам? Почему до него, мальчишки, снизошёл сам Будимиров? Он же не знает, что они родные.

В нём — кровь его дедов, его матери, Апостола и его собственная. Разве можно, имея эту кровь, кого-то убивать?

В этого человека была влюблена маленькая девочка Магдалина. С этим человеком его тётка, его вторая мать, уехала из села. Пыталась помочь ему услышать их кровь!

Джулиан неловко улыбается.

Может, не так всё и страшно?

Нет, что-то в лице совсем чужое. И даже глаза не спасают. У этого углы губ вниз. У них с Адрюшей вверх. И выражение лица совсем другое, даже когда он улыбается.

Нет, не Будимиров.

— Жизнь дарится для удовольствия, не так ли? — говорит утренний гость. — Неужели мы так ошиблись: предоставили не ту девчонку? Поначалу бывает. Извини. Исправимся. Тебя ждут путешествия и трапезы, которых ты до сих пор не знал, и моё море. Тебя ждёт всё, чего только пожелаешь. Идём.

Джулиан поднял странно тихого щенка на руки и пошёл к выходу. У двери остановился. Он должен проститься с братом.

— Я бы хотел покормить его, — нашёл Джулиан предлог пройти в кухню, где тихо сидит его брат.

— Зачем? — засмеялся Визитёр. Конечно, это не Будимиров! Сердце бы подсказало ему! — Вся процедура займёт две-три минуты, и мы тут же очутимся в другом мире, где ты накормишь его не чёрствой коркой, а отбивными, у нас для животных — прекрасная кухня. А хочешь, он попадёт в специальную вольеру, где прямо перед его носом будет летать, скакать разная дичь: хватай, не хочу. Нужно же развивать в животных охотничьи инстинкты.

Мага верила, что поможет ему услышать кровь Гурских. И его расслабляет знание — у них общая кровь. Отрешиться немедленно. Он не Будимиров, он — Властитель. Он пролил много крови тех, к кому рано или поздно Джулиан должен «приложиться». Он — убийца.

А что, если брат или Адрюша или кто-то ещё из близких ему теперь людей сейчас явится на площадь? А вдруг их убьют?!

Тесная комната. Сестрёнка на руках у Адрюши. Будущая Мать. Моцарт. И лица, обращённые вверх, спокойны и вдохновенны. Над ними свет. Нельзя этим людям идти на площадь. Их участь много тяжелее тех, кто живёт под землёй под куполом любви матери, его Маги!

— Я сейчас, я прощусь с братом. — А в голове стучит: запретить идти.

— Его нет. Он ушёл на работу. Он — чёткий человек, знает своё место, знает порядок.

Джулиан облегчённо вздохнул. Ушёл на работу.

А если — на площадь?

Щенок принялся лизать его, успокаивая, обнял обеими лапами за шею.

— Можно, я умоюсь?

— Всё потом. Речь идёт о десяти минутах пути, трёх минутах на площади, и мы отправимся наверх. Мы с тобой, как на прогулке, просто пройдёмся до площади. Мои громкоговорители должны были собрать народ. Поднимешься на трибуну, назовёшь имена, и с этой минуты начнётся новая жизнь. Согласись, я всё обставил элегантно: никаких слуг, никаких воинов, мы с тобой вдвоём.

Сам?

Хвастается, что всесилен, а выглядит бесхозным.

Сказать ему, что они — родные? Кто знает, может, ему тоже нужна семья?! Похоже, он понятия не имеет, что у него есть родные по крови.

Он любил его Магу!

Прекрати! — приказал себе. — Он расстрелял родных матери, твоих дедов, миллионы людей, остальным погубил жизни. Это по его приказу в спину убили его отца и многих других. Не нужны ему родные, не нужна ему семья. Мага — вспышка. А если осталась бы с ним, весьма вероятно, её уже не было бы в живых. Щенок трётся о его щёку.

— Идём же! — Будимиров первый вышёл из квартиры.

Джулиан последовал за ним, крепко прижав к себе щенка и сунув ему в рот вместо соски палец.

Прогуливаются вдвоём?

Почему же он чувствует чьё-то дыхание? Ощущает присутствие чужих глаз, ушей. Оглядывается, но, в самом деле, на улице они — одни.

Странно. Куда делись все горожане? И улицы словно не те. Вчера были узки, зажаты стенами домов, сегодня та, по которой они идут, — широка, а по бокам — красивые магазины, яркие витрины, разноцветные фонари. И гораздо светлее в этом городе, по которому они идут сегодня.

Вчера было много привычных очередей, сегодня же — ни одного человека. Неужели, правда, изгои и Мага сумели предупредить всех? И что теперь ждёт горожан за ослушание?

Щенок сосал палец и причмокивал от удовольствия, издавал какие-то странные, едва уловимые звуки, они проникали внутрь и производили там работу: отвлекали от неприятного ощущения чьего-то, чуждого ему, Джулиану, присутствия, устанавливали в нём покой и уверенность в правильности выбранного пути.

— Пришли, — говорит Будимиров, но в его голосе больше нет дружелюбия и благости. Узкая щель вместо рта, дула пистолетов вместо глаз, перекошенное злобой лицо. Вот он истинный. Похоже, сам Будимиров. Не Будимиров, Властитель.

С ним не заговоришь о родстве. Ему не улыбнёшься.

Джулиану сказали свести Властителя с трибуны. Да не нужно на трибуну подниматься!

Как убедить Властителя остаться возле трибуны?

— Где же мой народ?! — воскликнул тот гневно. — Как посмел ослушаться моего приказа? Поднимайся на трибуну!

— Зачем, если народа нет?! — говорит тихо Джулиан. — Я могу здесь сказать вам всё, что должен сказать.

И вдруг Властитель схватил его за локоть, из глаз, как из дула огонь, плеснуло бешенство. Щенок уставился на Будимирова. И почему-то Будимиров сразу выпустил локоть.

— Поднимайся, парень, — сказал вполне миролюбиво, с каждым словом теряя злость. И первый поднялся на трибуну. Джулиан вынужден был последовать за ним. — Похоже, это бунт?! — спросил доверительно.

Джулиан прижимает ещё крепче щенка к себе. Тепло, идущее от него, странные вибрации, похожие на еле слышный голос комара, как-то влияют на него: ощущения и мысли раскладываются по полочкам. Убить Властителя нельзя. Надо сделать так, чтобы тот сошёл с трибуны. Сейчас ещё рано. Что-то должно произойти, ему будет дан знак. Надо ждать. И надо улыбаться, чтобы усыпить бдительность монстра, уничтожившего в себе их общую кровь. Улыбка сама расползлась по лицу.

Будимиров смотрит на него с удивлением.

«Смотри, смотри, — говорит ему Джулиан. — Ты наверняка знаешь всех в моём списке! К твоему сожалению, они живы. Если я тебе назову их, ты кинешься их искать и, кто знает, может, рано или поздно доберёшься до подземелья! И это я сам подведу тебя к ним! Нет, я не предам лучших людей моей страны, детей моей Маги, моих братьев и сестёр!»

Ему нравится внутренний голос, звучащий в нём.

Он не может предположить, что сделает сейчас Властитель, но чувствует: что-то сейчас сделает вопиющее, ужасное, от чего содрогнётся город. И Джулиан, растворяясь в тепле щенка, поднимает лицо к небу. «Господи, возьми меня одного, спаси тех, кто живёт Твоими законами! — молит Джулиан. — Господи, я не могу нарушить твои заповеди. Вон сколько силы в моих руках, но я не убью его. Помоги мне свести его с трибуны!»

— Не бойся, — говорит Властитель. — Сейчас они явятся.

И в тот миг, когда Джулиан уже готов за руку потянуть Будимирова с трибуны, что-то происходит. Нет, пустая площадь остаётся пустой, и Властитель как стоял, так и стоит, только всем своим существом Джулиан ощущает какое-то мощное движение, точно очень много людей одновременно бегут в разные стороны. А в холодном зимнем воздухе ощущается множество дыханий.

— Ты что, испугался?! — ухмыльнулся Властитель. — Не бойся. Это мои верные люди. Они нас с тобой охраняют. Что недоумеваешь? Ну да, моя армия. Что тут такого? Я не хотел, чтобы нам с тобой мешали.

Так он и думал: невидимки всегда рядом с ним. И вчера…

Джулиан вздрогнул.

Если вчера за ним шли невидимки, они знают про подземелье. Уже взорвали его?! Или только готовятся?! Или собираются замуровать все входы-выходы?

Ни жив ни мёртв стоит он и, если бы не живая, беспечная жизнь в его руках, рухнул бы на землю. Но щенок лижет его щёку, словно что-то хочет объяснить ему, словно требует, чтобы Джулиан что-то понял, и Джулиан сначала машинально, потом, сам спасаясь в простом движении, начинает гладить его.

— Это, кажется, бунт?! Мои люди исчезают! — взревел Властитель. — Смотри, дыры в площади! Одна, вторая. Пропала дыра! Появилась! Камня на камне не оставлю, уничтожу каждого, кого поймаю, столицу переведу в другой город!

Каким ледяным холодом веет от Властителя!

— Давайте спустимся вниз! — преодолевая этот холод, говорит Джулиан. — Что же мы стоим на виду? — Он усмехается. «Ждёшь своих верных почитателей? Тех, которые так счастливо улыбаются на фотографиях, готовят спортивные праздники, поют восхваляющие тебя песни, идут счастливые на демонстрациях, вывернув шеи, чтобы подольше лицезреть тебя?! Где же они, влюблённые в тебя трудолюбцы?» — ехидно спрашивает он Будимирова.

— Ты почему улыбаешься? — грозно спрашивает Будимиров. — Что-то знаешь? Уж не ты ли поднял этот бунт?

Мага и её дети ничего не обещали ему, а сделали невозможное: непонятно как, не допустили на площадь ни одного человека, и плиты разрываются дырами, затягивают в себя бойцов Властителя!

А что, если из-за него погибнут тысячи!

Этого нельзя допустить! Но что он должен сделать?!

Столкнуть Будимирова вниз? Его тут же убьют невидимки. Но почему-то он совсем не боится. Слово «смерть», так пугавшее его всю жизнь, не пугает: Там у него его деды! Гораздо больше пугает беспомощность: он не знает, как остановить убийцу, стоящего перед ним. Захватил их кровь и опозорил её! Что можно сделать сейчас? Чего ждёт от него Мага? Сколько времени он должен стоять дураком в ожидании?

И вдруг… к площади идут люди — чётким шагом, каким ходят только военные. Идут, будто в строю.

Кто это? Воины Будимирова?!

Подходят ближе. Да это роботы их Учреждения! Вместо народа Властитель заполнил площадь роботами, способными разнести любую живую жизнь!

Бессмысленно сейчас сталкивать его с трибуны, роботы не заберут его в Храм!

Но среди роботов должно быть много живых, подготовленных Полем и Гюстом.

Волосы шевелятся на голове, а щенок вдруг жалобно скулит.

Властитель не сможет не заметить живых лиц его друзей.

Скорее выбросить с листка, данного Корой, разрешённые имена и спасти тех, что подходят к трибуне. Отвлечь Властителя! Сделать так, чтобы он отправил работников Учреждения назад!

Щенок мешает вытащить из внутреннего кармана пиджака листок: схватил палец, мягко удерживает во рту. Но не бросишь же щенка! «Ты что, не хочешь, чтобы я достал список? — удивляется Джулиан. — Ну же, отдай мне мой палец, я должен спасти живых!»

Из-под земли гул. Слышит его Властитель или нет? Что готовит подземелье? Что готовит Мага? Всё-таки решились изгои на бунт?! Властитель бледен. Конечно же, он слышит гул. Спектакль разыгрывается не по его программе. Скорее! Назвать имена, и пусть Властитель отправит роботов, а вместе с ними и его друзей прочь, чтобы они успели уйти с площади, пока не началось. Что — «началось», он не знает. Он слышит гул.

И в ту минуту, когда он всё-таки освобождает свой палец и выхватывает листок, раздаётся голос, заставляющий его забыть обо всём на свете:

— Здравствуй!

К нему, на трибуну, поднимается его Степь. Косы — на груди, торчит живот — их со Степью живот, в котором его ребёнок. В руках — сухие бессмертники, сотни бессмертников. Глаза Степи — вне времени, вне смерти — своим выражением похожи на Магины.

— Я успела, — говорит Степь. Вкладывает ему в руки цветы. Он прижимает их вместе со щенком к груди, едва удерживая. — Я чувствовала, ты — в беде. Я знала. Теперь с тобой ничего плохого не случится. Я буду с тобой всегда. Я пришла защитить тебя!

Властитель захихикал мелким смешком.

— Ты — защитить?! Ему не нужна защита. Ему ничего не грозит. Он только начинает жить.

Степь не услышала Будимирова, она смотрела на него.

В этом мёртвом городе, наконец, свет. Запах степи поит силой.

Щенок снова мягко взял в рот палец. Джулиан засмеялся. Ясно же, что надо сделать. Щенок торопит его свести Властителя с трибуны! Джулиан улыбается Властителю и говорит:

— Пожалуйста, идём вниз!

Ещё сильнее гул из-под земли.

— Почему ты так стремишься увести меня с трибуны? — резко спрашивает Властитель. — Надо хорошо подумать, что тут происходит и какова твоя роль в этом спектакле! Кончай комедию. У меня сейчас более важные проблемы. Называй имена и катись со своей старомодной шлюхой прочь!

Глядя в перекошенное презрением лицо Властителя, наступая на него, тесня его к лестнице, Джулиан весело говорит:

— Есть фамилии, да не для тебя.

Прижав к груди и щенка, и бессмертники руками, пальцами рвёт на мелкие клочки листок с именами.

— Спустись, пожалуйста, вниз, я что-то покажу тебе! — Джулиан теснит Властителя к ступенькам. Ещё шаг, и он столкнёт Властителя. — Я решаю. Я не отдам тебе на убийство людей! Я не хочу жить с тобой наверху! — Вот сейчас локтём спихнёт! Ещё шажок! — Я тебя не бо…

Взвизгнул щенок, боль обожгла грудь. И тут же вспыхнули бессмертники и другие цветы его степи, не засохшие, живые, только народившиеся, словно радуга с неба упала на степь. Ослепительны цветы — с прозрачными лепестками, с полукружиями лепестков и лохматые, они слепят и пахнут солнцем, живой водой. Они гладят его своими лепестками. Это Степь гладит его. Она склонилась над ним. Из её глаз — солнце. Оно вернулось к нему. И нет ни очередей за сыновьями, ни верхнего этажа с убийцами, он — в светлом городе вместе с Магой и братом, Гишей и Адрюшей, с сёстрами и братьями, счастливыми людьми! Светит солнце, дарящее тепло и радость каждому рождённому.

— Здравствуй, Адриан! — Голос Маги. — Вот мы и встретились. Ты продолжаешь убивать людей?! Отбери у него оружие, Троша! Сейчас ты убил своего родного племянника! Жора, помоги Джулю и Джину, пожалуйста, спаси обоих, умоляю тебя!

Глава шестая

Яркая вспышка.

Магдалина?!

Те же глаза. Те же пепельные волосы.

Нужно сказать «здравствуй». Нужно спросить, куда она исчезла тогда со стариком? Где была столько лет? Григорий знал все эти годы, что она жива? Виделся с ней?

Он смотрит на неё. В тишине. Обеими руками держится за перила — Джулиан с силой толкнул его, едва удержался!

— Ты проиграл, Адриан. Время рассудило нас. Смотри. — Она махнула рукой как волшебница. И невольно он, по её приказанию, взглянул туда, куда она указала.

Вся площадь заполнена людьми. Это не роботы. И не его гвардия. Это…

Или ему чудится, или все они похожи на Магдалину и на графа Гурского и на Григория. Что в них, в лицах тесно прижавшихся друг к другу людей?

— Это цвет твоей нации, ты расстрелял, сгноил, уничтожил лучших людей своей страны. — Голос Магдалины.

Больно ушам от этого голоса.

Он хочет смотреть на неё.

А она не хочет смотреть на него — смотрит на мальчишку, лежащего у её ног. Над мальчишкой склонились люди.

— Жора, Роберто, пожалуйста, спасите моего сына!

— Твоего сына?!

Опять она смотрит не на него. Ей плевать на него.

— Осторожно, сначала приподнимите голову! — В её голосе мольба. А его от этого голоса трясёт. И мерцает всё вокруг. — Осторожнее же! Ребятки, спасите обоих, пожалуйста!

Тихо скулит щенок — на руках маленькой девочки. Почему-то у девочки знакомые глаза. Где он видел их? «Пуля прошила щенка и вошла в Клепика», — машинально думает он.

Магдалина спускается с трибуны.

— Куда ты? — спрашивает он и спешит следом. Главное — не отстать. Главное — никогда теперь не отстать от неё.

— Не она. Ты. Спроси, куда идёшь ты? — На пути его молодой человек.

Не понимая, смотрит на него — широкоплечего, с её светящимися глазами.

— Ты идёшь в Храм, — говорит парень.

— В какой храм? Зачем?

— Я тоже не понимаю, зачем, — нехотя цедит тот. — Тебе там явно не место. Слишком много людей ты убил. Но мать решила так, и ты идёшь в Храм.

Свет из глаз парня.

Тихий голос Магдалины:

— Номер 101, для людей Апостол — это твой брат Адриан. У тебя был брат. У тебя была сестра. У тебя были отец и дед. У тебя были племянники — Любим и Джулиан. У тебя была необыкновенная семья. У тебя нет никого, потому что ты — убийца. У тебя нет имени, потому что никто и никогда больше не назовёт тебя «Адриан», ибо ты — Бур. Я пыталась помочь тебе, пыталась спасти тебя, ты не услышал.

— Я слышу. Ты со мной, и больше никого никогда я не убью. Я буду служить тебе. Я буду делать всё так, как ты скажешь.

— Ты никого больше не убьёшь, потому что мы тебе этого не позволим. Я не с тобой, Бур, и никогда с тобой не буду. И не надо мне служить. — Она отвернулась и сказала: — Троша, Ив, ребятки, снимите, пожалуйста, полог с города, освободите землю от плит. И освободите речку от камней!

Где его советники? Где его самолёты и танки? Он — один.

И есть спортивный бежевый костюм на нём, а он — гол под светом из её глаз. Гол перед этими непонятными людьми, которые сейчас смотрят в упор на него.

Магдалина отошла. И люди откачнулись от него.

Осторожно двое отодвигают плиты, перед ним — люк.

— Иди! — говорит тихо Магдалина.

— Куда?

Он не понимает.

— Разве не видишь, туда! — Всё тот же дерзкий парень тычет пальцем в люк. — Какой ты непонятливый!

В этот миг что-то случилось. Серенькая тьма в звоне разлетелась, и явилось солнце. Разлеглось над городом, рассыпало острые лучи.

— Уходи же скорее от нас! — говорит парень. — Мы так устали от тебя! И у нас столько дел!

— Ты хочешь убить меня? — спрашивает он Магдалину, а она задрала голову, смотрит на солнце. И все люди на площади смотрят на солнце. В солнце все они бледны, но ему кажется: от их лиц исходит свет.

— Магдалина не хочет убить тебя, — говорит человек с золотистой бородой и золотистыми волосами. — Ты сам решишь свою жизнь и смерть.

Голос знаком. Очень хорошо знаком этот голос.

И глаза эти он хорошо знает. Где он видел этого человека?

— Колотыгин?! — спрашивает он. — Но у тебя были другие волосы!

— Я, наконец, снял парик.

— Это Апостол, разве ты не знаешь? — снова назойливый парень.

— Ты — Апостол?! Ты — Номер 101? Это ты служил мне верой и правдой столько лет?!

Парень смеётся:

— Служил тебе? Апостол?!

И вдруг он узнаёт. Отец?! Не отец, Адриан.

— Брат… Номер 101, Апостол, Колотыгин… брат?

— Я не брат тебе…

— Ты пытал своего брата. Ты хотел убить своего брата, — говорит Магдалина. — Ты сейчас убил своего племянника. Ты убил своего отца и своего деда-священника, — твердит ему Магдалина. — А теперь иди. Нам очень некогда. Иди!

— Ты с ним была все эти годы?! — дрожащим голосом спрашивает он.

Ему никто не отвечает. Магдалина что-то шепчет Адриану, и тот скорым шагом идёт в ту сторону, в которую унесли Джулиана. Тощая девчонка, со скулящим жалобно щенком, идёт следом. За ней бежит Клепик-старший… Почему здесь брат Джулиана? Он должен быть в Учреждении!

Мальчишка сказал, он должен идти в храм? Что ему делать в храме?

Солнце над городом. Как оно попало сюда? Солнце должно светить ему, а не этой толпе оборванцев…

Оборванцев?!

Слепит свет.

— Я не хочу никуда идти, — говорит он. — Я хочу быть всегда с тобой, Магдалина.

Наконец-то он выразил словами то главное, что жило в нём столько лет надеждой.

— Ты навсегда теперь один, Бур. Гиша, подожди, я иду! — кричит она и бежит к брату, который тоже спешит в ту сторону, куда унесли Джулиана.

А парень подталкивает его к люку.

Яркий свет. Более яркий даже, чем солнце, ослепляет его.

Мичуринец — Коктебель, 1984; 2006

Content

Татьяна Успенская
Украли солнце

Часть первая Сначала было детство Истоки

Глава первая

Глава вторая

Часть вторая Потом была юность Жизнь

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвёртая

Глава пятая

Часть третья И жизнь продолжалась

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвёртая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Часть четвёртая Хочу быть матерью для всех! И чёрная дыра

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвёртая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Часть пятая Прошло семь лет

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвёртая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Часть шестая «Не убий»

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвёртая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Часть седьмая Я должен сделать выбор

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвёртая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Часть восьмая Меня можно купить?

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвёртая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

И снова — часть восьмая, отменяющая предыдущую Нельзя убить человека

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвёртая

Глава пятая

Глава шестая