Леена Лехтолайнен

Чертовы котята

Посвящается моим дорогим друзьям

Кэрол и Ларри Колер,

пригласившим меня в Лейсен

1

Бар назывался «Ле Люнкс», хотя нарисованная на вывеске черно-белая рысь скорее напоминала льва. Юлия Герболт пробежала глазами по карте вин и заказала мохито. Я попросила большую бутылку минеральной воды: после сегодняшнего катания на горных лыжах сильно болели мышцы ног и страшно хотелось пить. Непонятно почему из всех альпийских курортов Юлия выбрала именно Лейсен, а не какое-нибудь из модных международных местечек. Хотя, надо признать, здешний пейзаж действительно был необыкновенно хорош: окрашенные светом заходящего солнца бледно-розовые вершины гор напоминали картинки в книге сказок.

Это было мое первое путешествие с Юлией. Я нанялась к ней телохранителем всего три недели назад, в начале февраля. Русская по происхождению, Юлия была помолвлена с финским бизнесменом Уско Сюрьяненом, помощник которого, Юрий Транков, как-то намекнул мне, что невесте босса нужен охранник. В то время я работала в ресторане «Санс Ном» и чувствовала, что бездарно растрачиваю профессиональные навыки, полученные в Академии частной охраны в Куинсе, Нью-Йорк. Мне совсем не нравилась высокомерная и избалованная Юлия, у которой в жизни было только две цели: тратить деньги и прекрасно выглядеть. Однако мне предложили зарплату, о которой я и мечтать не могла, к тому же сама работа казалась не слишком сложной.

Сюрьянен не случайно решил, что Юлии нужен телохранитель. Пресса проявляла к невесте финского мультимиллионера необыкновенный интерес. К тому же стоило отметить, что и сама она была далеко не бедной особой. Алексей Герболт, в браке с которым она успела прожить всего два года, был на тридцать лет старше и внезапно умер от сердечного приступа. Юлия унаследовала бо́льшую часть его состояния. Родственники Герболта негодовали, и их возможная месть послужила еще одной причиной того, что следующий кандидат в мужья решил позаботиться о ее безопасности. Но когда я поинтересовалась, кого из них Юлия боится больше всего, она лишь пожала плечами.

— Почем я знаю? Это твое дело — определять, откуда исходит угроза.

Собственно, идея нанять меня принадлежала самому Сюрьянену, который спал и видел завербовать меня в свою команду. Масла в огонь подлил и Юрий Транков. Сюрьянен был старше своей невесты на двадцать шесть лет, однако их это не смущало. К тому же молодых и зеленых Юлия терпеть не могла. Услышав о помолвке Уско, его бывшая жена Сату подняла в прессе страшный шум: ведь их официальный развод еще даже не вступил в силу! Сату обрушила на Юлию поток ругательств, но все же это был еще не повод приглашать телохранителя. Скорее всего, Юлии просто нравилось иметь рядом настоящего охранника, это поднимало ее престиж. Я казалась ей своеобразным украшением, вроде стильной сумочки или туфелек. Она тут же выдвинула требования к моему внешнему виду и велела одеваться в стиле унисекс: джинсы, пиджак и ботинки. По ее мнению, такой наряд внушал доверие. Многие из моих коллег-мужчин одевались в сшитый на заказ костюм с потайными карманами для пистолета и других необходимых в нашей профессии вещей. Многие носили галстук с булавкой — полезный аксессуар, в который легко спрятать микроскопическую видеокамеру. Я тоже было задумалась, не обзавестись ли с этой целью бусами или брошью, хотя в частной жизни надевала украшения лишь тогда, когда надо было прикинуться нежным и женственным созданием. К тому же новая зарплата вполне способствовала обновлению моего арсенала — я давно мечтала об инфракрасном бинокле и мощном навигаторе.

Юлия потягивала свой мохито. Она практически не пила алкоголя, поскольку считала, что в нем слишком много калорий, хотя мы и так каждый день сжигали массу этих калорий, закладывая виражи на трассах. Она каталась гораздо лучше меня. В школьные годы я иногда спускалась на горных лыжах по склонам Маарианваара неподалеку от дома, но воспитывавший меня дядя Яри сам ходил исключительно на беговых лыжах, к тому же для такого элитного вида спорта мы были слишком бедны. Поэтому прилично кататься я научилась лишь после возвращения из Америки, да и то, честно говоря, уступала тем, кто овладевал этим искусством с самого детства. В теннисе я тоже чувствовала себя не слишком уверенно. Гораздо лучше у меня обстояли дела с дзюдо, хотя этого я старалась не демонстрировать клиентам и лишь упоминала в резюме и на собеседовании перед поступлением на работу. Однажды мне довелось продемонстрировать пару приемов мужу моей тогдашней работодательницы, и уже через десять секунд он растянулся на земле.

У Юлии зазвонил мобильный. Пытаясь найти его, она долго рылась в сумочке, но наконец вытащила украшенный бриллиантами футлярчик. Я всегда говорила клиентам, что не стоит излишне подчеркивать свое богатство, но Юлия, услышав это, вытаращила на меня свои красивые глаза:

— А какой вообще смысл в богатстве, если его никто не увидит?

Моя прежняя работодательница Моника фон Херцен придерживалась диаметрально противоположенных взглядов. Она стеснялась своего состояния и стремилась с его помощью приносить как можно больше пользы другим. Юлия же негодовала, когда Сюрьянен чуть ли не насильно затащил ее на какой-то благотворительный вечер, и утешалась только тем, что могла там продемонстрировать свои украшения.

— Папа? — по-русски произнесла она в трубку. — Почему? Хорошо.

Я заметила в ее взгляде легкую, но искреннюю улыбку. Разумеется, бывшая модель прекрасно умела улыбаться на публику, но это была другая, профессиональная привычка. Она отвернулась, не желая, чтобы я видела ее лицо.

— На выезде из Женевы страшная пробка. Папа немного опоздает, — сказала она, отпив еще мохито. На прозрачном стакане остался бледно-розовый след от блеска для губ.

— Ты хочешь с ним здесь встретиться?

Юлия мало рассказывала о себе. Я знала только, что она единственный ребенок, а ее мать давно умерла. Отца в числе приглашенных на помолвку в модный ресторан тоже не было, и я решила, что у них натянутые отношения.

— У отца мало времени. И сейчас он в Швейцарии по делам.

— Он живет в Москве?

— Нет, около Витебска. Никогда не понимала, зачем отец уехал из Москвы, но он сказал, что дела того требуют.

Юлия пожала плечами. За пару недель работы у нее я привыкла, что этим жестом она ставит точку в разговоре.

В это время в тихий бар ввалилась толпа молодых людей, говоривших на швейцарском диалекте французского. Они мгновенно уставились на Юлию, хотя она явно была старше этих ребят. Изящное хрупкое сложение, длинные ноги и огромные, обрамленные густыми ресницами карие глаза достались ей от природы. Зато об остальном — золотистых волосах, пухлых губках, груди четвертого размера — она позаботилась сама. Каждый день Юлия проводила несколько часов в тренажерном зале, стремясь сохранить модельную фигуру. Она носила исключительно обтягивающую одежду и высокие каблуки, на которых была на голову выше своего жениха.

Я не считала группу парней источником угрозы, но на всякий случай пересела так, чтобы хорошо видеть и их, и входную дверь. Надо отдать должное, Юлия всегда умела показать, что совершенно не нуждается в чьем-либо обществе: в случае надобности у нее на лице застывало ледяное выражение, мгновенно убивавшее желание подойти и завязать разговор. В такие моменты только я и наша кухарка Ханна не пугались и продолжали общаться с ней, как обычно, а, например, Юрий Транков замирал и лишался дара речи.

Честно говоря, я не знала, что мне думать о Транкове. Пару раз мне довелось оказаться с ним в одной постели, а однажды он спас мне жизнь, несмотря на то что незадолго до этого я его жестоко обидела. Нас сблизило совершенное им убийство Мартти Рютконена, комиссара криминальной полиции, который подрабатывал продажей на сторону служебной информации. Правду об этом деле, кроме нас, знал только констебль Теппо Лайтио из зарубежного отдела центральной криминальной полиции Хельсинки. Лайтио взял ответственность на себя, но разобраться в деле было очень нелегко. В тот вечер нас было четверо на танцевальной площадке в Коппарняси, и любой из нас имел шансы стать как убийцей, так и убитым.

Снова заверещал телефон, на этот раз у меня в кармане. Пришло сообщение: «Привет, Хилья, наша кошка Мина родила пятерых котят. Можно, я назову одного Фридой в честь твоей рыси? Здесь холодно, и я накрыла котят теплым шерстяным пледом. Хорошего тебе путешествия. Ваномо». Я улыбнулась и написала: это будет честью для Фриды. О том, что у меня есть сестра и ей уже девять лет, я узнала лишь незадолго до Рождества. Мы виделись всего пару раз, но я уже была готова биться за нее хоть против всего мира. Основатель Академии частной охраны в Куинсе и мой учитель Майк Вирту всегда говорил, что в случае опасности надо забыть о себе и думать только о своем подопечном. И я стала бояться за жизнь сестры так, как никогда ни за кого не боялась. За Юлию Герболт я душой не болела, хотя в случае надобности была готова исполнять свой профессиональный долг до конца.

Согласно первоначальному плану, Сюрьянен должен был отправиться с нами в Лейсен, но внезапно у него изменились обстоятельства и ему пришлось уехать на переговоры. Юлия закатила скандал. Сначала она кричала по-английски, потом перешла на русский. Похоже, девушка не стеснялась в выражениях, поскольку даже у видавшего виды Транкова, случайно оказавшегося рядом, вытянулось лицо. В качестве утешения она решила провести сутки в Женеве и зайти в ювелирный магазин. С непроницаемым лицом я смотрела, как она выбирает новые сережки. К счастью, меха ее не интересовали.

— Надеюсь, у нее нет рысьей шубы? — спросила я у Транкова, когда он в очередной раз принялся уговаривать меня стать ее телохранителем.

Юрий мгновенно сообразил, что я имею в виду. Однажды такая шуба уже послужила причиной моего увольнения.

— Нет, дорогая. Юлия признает только голубого песца и норку. Соболь ей не идет.

Разумеется, я не считала, что Юлия откажется носить рысий мех из тех же соображений, что и защитники природы. Но почему она решила зайти на коктейль в бар «Ле Люнкс», заведение не слишком изысканное? Может, ее привлекла музыка в стиле техно? В Швейцарии снова принялись разводить почти исчезнувших рысей и даже получили весьма неплохие результаты; наверное, в честь этого бар и получил свое название.

В настоящее время брошенная жена Сюрьянена вела в прессе кампанию против его невесты и даже заключила договор об издании своих мемуаров. «Я была лечащим врачом первой жены Сюрьянена и не отходила от нее до последнего вздоха. После ее смерти Уско совсем сдал. Он стал много пить и снова обратился ко мне за помощью. Без меня он бы совсем пропал, но мне удалось поставить его на ноги. И вот благодарность за все, что я для него сделала!» Юлия откровенно смеялась над излияниями Сату и в каком-то интервью посоветовала ей похудеть на десять килограммов, сделать липосакцию и удалить жир с боков. Пока война между женщинами велась исключительно в прессе.

Уско снял для своей невесты коттедж на побережье в Киркконумми, но она считала, что это слишком далеко от центра Хельсинки. Тогда Сюрьянен купил девятикомнатные апартаменты в центре, на улице Бульвар. Там хватило места и нам с Транковым, правда, ванная была одна на всю обслугу. Юрию гораздо больше нравилось проводить время в Лэнгвике, что в окрестностях Киркконумми, в Хельсинки он приезжал неохотно и лишь по приказу Сюрьянена.

Юлия попросила меня пригласить официанта, чтобы заказать второй мохито. Я взяла двойной эспрессо, раз уж нам придется сидеть и ждать ее отца. Мы расположились в лучшей гостинице Лейсена, но и она была не по душе Юлии: не устраивала марка косметики в ванной и шампанского в баре. Я так привыкла к ее постоянному нытью, что наперед могла угадать следующий повод для жалоб. Наверное, недостаточная мощность фена. В номере я проверила все углы и привязала к балконной решетке канат, которым пользуются альпинисты, на случай внезапного бегства. С большим удовольствием я бы сейчас сидела на этом балконе и любовалась закатом, вместо того чтобы проводить время в душном баре. Но что поделаешь, работа есть работа.

Официант принес напитки и сказал, что господа у барной стойки просят разрешения оплатить наш счет.

— Ты хочешь с ними пообщаться? — спросила я у Юлии.

— Разумеется, нет.

— Спасибо, не стоит, — ответила я официанту.

— Совсем щенки. — Юлия взглянула на парней и снова передернула плечами. — Нет, такие мне неинтересны. Отшей их, если начнут приставать. И заплати за напитки.

Официант стоял возле столика, слушая наш разговор. Я протянула ему карточку «Виза», выданную на имя компании Сюрьянена. Парни смеялись и болтали по-французски. Юлия искоса взглянула на них и повернулась спиной. Ее убийственный взгляд действовал на людей сильнее оружия: недаром, стоило ей взглянуть на Сюрьянена, он начинал ползать перед ней, как червяк.

— И у больших боссов бывают свои слабости. Я, например, строгий и дисциплинированный бизнесмен, но просто схожу с ума, когда вижу красивую женщину. И вот наконец мои поиски закончились. В Юлии есть все достоинства, о которых я мог только мечтать.

В том же интервью он возмущался упорством, с которым финские чиновники следуют букве закона. Глупо заставлять его так долго ждать, чтобы развод официально вступил в силу, уж не говоря о том, что он ушел от прежней жены полтора года назад! Они взрослые люди и вполне могут отвечать за свои поступки. То же относится к закону о рабочем времени и минимальном уровне заработной платы, тем более что эти законы, в общем-то, не касаются большей части трудоспособного населения. «Как и меня лично, — добавил он, — поскольку я привык много работать и достойно зарабатывать».

Дверь бара распахнулась, ввалилась новая компания горнолыжников, в том числе несколько женщин. И вновь все взоры устремились на Юлию. С другой стороны, совсем не плохо, что ее обычный вид так бросается в глаза: в случае чего нужно будет только смыть с нее косметику, снять бриллианты и натянуть вязаную шапочку из дешевого супермаркета — никто ее не узнает.

Кофеин начал действовать: мышцы ног немного расслабились и перестали болеть, так что завтра я снова смогу встать на лыжи. Юлия отправилась в туалет, я лениво подумала, не пойти ли за ней, но осталась сидеть и вспомнила сообщение от сестренки. Если получится, она приедет ко мне в Хельсинки на пасхальные каникулы. Память услужливо напомнила, что обычно мои привязанности плохо кончаются: мама, Фрида, дядя Яри, Давид… Не много ли потерь для одного человека?

Юлия показалась в проходе и направилась к нашему столику, но вдруг остановилась. Дверь бара открылась, вошел невысокий широкоплечий мужчина в шубе из блестящего меха чуть ли не до пят, похоже, из крашеного волка. Его глаза мгновенно обежали всех посетителей и потеплели, остановившись на красавице Юлии. Радостно взвизгнув, она подбежала к мужчине и кинулась к нему на шею.

Да, Юлия любила своего отца и очень скучала по нему.

За мужчиной в шубе следовал двухметровый гигант, в котором я признала коллегу по цеху. Он был в униформе, в ухе — наушник мобильного телефона.

Я первой поднялась поприветствовать пришедших: ведь в данной ситуации я была профессионалом-охранником, а не просто женщиной. В зале воцарилась тишина: все наблюдали за встречей изящной девушки и мужчины в волчьей шубе. Объятия и поцелуи длились минуты две.

— Леша, неси лучшее шампанское заведения! — по-русски велел мужчина, и охранник бросился выполнять поручение.

Юлия проводила отца к столу. Я не ждала официального представления, но надеялась услышать его имя, чтобы позже поискать об этом человеке информацию в Интернете. Мужчина излучал такую самоуверенность, что мгновенно стало понятным: это птица высокого полета, а не какой-то мелкий торговец из Витебска.

Леша поставил на стол бутылку шампанского и два бокала. Похоже, «Вдову Клико» здесь не подавали. Нас с охранником к столу не пригласили, мы остались стоять; для мужчины в шубе я значила не больше, чем барный стул или стойка. Лешины кулаки в черных кожаных перчатках производили устрашающее впечатление: казалось, он может вытащить пробку двумя пальцами. Он аккуратно открыл бутылку и, не уронив ни капли, разлил шампанское по бокалам.

Сделав несколько глотков, мужчина поставил бокал на стол и наконец перевел взгляд на меня.

— Дорогая, ты знакома с Лешей, — с акцентом произнес он по-английски. — Представь же и мне своего охранника.

— Хилья Илвескеро, — послушно сказала Юлия.

— Охраняй мое сокровище как следует, Хилья! — Мужчина протянул унизанную кольцами руку. — Она для меня все. Я могу на тебя положиться? Меня зовут Иван Гезолиан.

2

Майк Вирту мог бы гордиться моей выдержкой. Я вспыхнула с ног до головы, но на лице не дрогнул ни единый мускул.

— Рада знакомству.

— Алексей Петушков, Хилья Илвескеро. — Гезолиан отнял руку и повернулся к своему охраннику, представляя нас друг другу и стараясь правильно произнести мое имя. — Алексей Николаевич работает у нас с тех времен, когда Юлия была еще ребенком.

Я быстро пожала руку коллеге. У нас была одна задача — охранять клиента, но дружить для этого не обязательно, да мне и не хотелось. Леша работал на одного из самых страшных бандитов, о которых я только знала. Сию секунду найти телефон! Неужели Юрий Транков не знал, кто отец Юлии? Уж он-то наверняка все выяснил, прежде чем устраиваться на работу к Сюрьянену.

Иван Гезолиан торговал оружием. Он же продал партнеру Сюрьянена, Борису Васильеву, изотоп СР-90, но сделка не состоялась, поскольку один из людей Васильева оказался двойным агентом, взорвал принадлежащую Сюрьянену яхту «I believe» и похитил изотоп. Не исключалось, что он же выступал посредником и получил комиссионные, поэтому Гезолиан занес его в черный список и приговорил к смерти. В Центральном бюро расследований Финляндии у Гезолиана был свой человек — Мартти Рютконен, которого и пристрелил Юрий Транков. Но до этого тот успел слить Гезолиану достаточно информации о намерениях и передвижениях того, кто похитил изотоп, в том числе предоставил все данные о его финской подружке. То есть обо мне.

Несколько утешало лишь то, что Гезолиан не считал женщин серьезными противниками. На мгновение я почувствовала себя рысью, на которую накинули сеть. Теперь охотнику осталось лишь тщательно прицелиться, чтобы не испортить дорогой мех. Юрий Транков заманил меня в ловушку, отомстив за унижение на глазах отца. Даже то, что мы с Лайтио скрыли вину Транкова от полиции, меня не спасло.

Гезолиан пил шампанское и болтал с дочерью по-русски. Юлия родилась в Москве и имела российское подданство, но ее отец был гражданином Белоруссии. Во времена Советского Союза власти запросто могли переместить людей куда угодно без их согласия. Возможно, Гезолиан счел Белоруссию более удобной страной для своего грязного бизнеса. Ведь в преступления, совершенные на ее территории, не может вмешаться даже Интерпол. К тому же он был на короткой ноге с президентом, а значит, законы на него фактически не распространялись.

Я сидела за столом, не шевелясь и почти не дыша. Выпитый эспрессо горьким комом встал в горле. Напряженно вслушиваясь в разговор, я пыталась уловить его содержание; мне показалось, речь шла о предстоящей свадьбе. Гезолиан хотел устроить торжество в Витебске, а Юлия возражала.

За все время знакомства с Юлией я не видела ни одной ее подруги. Сначала я думала, что все ее приятели остались в России, но потом стала сомневаться, существуют ли они вообще. Однако даже слепой заметил бы, с какой любовью и нежностью отец и дочь относятся друг к другу. В этом мы с Юлией были полной противоположностью: я своего отца люто ненавидела, хотя мы расстались более тридцати лет назад.

Рождение Ваномо было следствием его второго побега из тюремного сумасшедшего дома. В поисках еды и питья он ворвался в стоящий на отшибе сельский дом и изнасиловал семнадцатилетнюю девушку, болевшую воспалением легких, которая неосторожно открыла незнакомцу дверь. Она принадлежала к христианской секте, где считается грехом ограничивать рождаемость, поэтому сделать аборт ей не позволили.

Когда я первый раз приехала к ним, Саара, мать Ваномо, была на работе. Я представилась девочке подругой ее матери. О своем приезде я не предупреждала, поскольку боялась, что мне не дадут увидеться с сестренкой. И понятия не имела, знает ли Ваномо историю своего появления на свет. Сестренка как раз вышла в сад; когда я подошла ближе, она поинтересовалась, кто я. Я ответила, что меня зовут Хилья и я приехала из Хельсинки повидаться с ее мамой. Девочка отвела меня в дом, окна которого мороз расписал диковинными цветами из инея.

— Дома бабушка, мамы нет.

Высокая худощавая женщина в платке ставила в печь хлеб. Увидев меня, она вздрогнула, сразу заметив сходство с внучкой.

— Добрый день… Чем могу помочь? Вы оставите машину за забором или заедете во двор? Хозяин прилег вздремнуть после обеда, но я могу его разбудить, чтобы он сел за трактор и расчистил проезд.

Я оставила машину за домом, и хозяйка, разумеется, видела из окна, как незнакомая женщина идет через двор к двери.

— Не беспокойтесь. Я разыскиваю Саару Хуттунен. Речь идет о моем отце Кейо Куркимяки. Раньше он носил фамилию Суурлуото.

Женщина открыла печную дверцу и помешала угли. Пламя вспыхнуло ярче.

— В нашем доме об этом человеке не говорят. Значит, он ваш отец. Ваномо, пойди посмотри, проснулся ли дед. Этот вопрос к нему.

Девочка послушно отправилась к деду, женщина отвернулась от меня. В длинной косе, перевязанной лентой, виднелась седина. На хозяйке была бесформенная юбка до колен, на ногах валяные тапочки — от пола шел весьма ощутимый холод. Мой отец принес в этот дом беду. Неужели он совершил свое черное дело прямо в этой избе? Тогда стояла осень, на деревьях трепетала желтая и багряная листва. В тот день Хуттунены отправились в церковь, по дороге еще заглянули к ветеринару, чтобы сделать собакам прививки. Никого не было дома, никто не мог предупредить Саару, чтобы она не открывала, когда в дверь постучит сам дьявол.

Маркку Хуттунен оказался высоким плечистым мужчиной с вмятинами от очков на переносице. Эти очки он искал, растерянно оглядываясь, пока жена не протянула ему их, взяв со стола. С облегчением водрузив их на нос, он повернулся ко мне. Ни он, ни его жена не подали мне руки. Ваномо не пришла вместе с дедом в столовую, из другой комнаты слышался ее веселый голосок, перемежаемый собачьим лаем. Интересно, это та же самая собака, что и девять лет назад?

— Что вам от нас надо? — начал Маркку Хуттунен. — Денег у нас нет. У Саары, слава Богу, жизнь наконец более-менее наладилась, и мы не позволим, чтобы кто-то снова ее разрушил.

Из документов, которые дал мне Лайтио, следовало, что Саара Хуттунен является опекуном собственного ребенка и самостоятельно принимает все решения.

— Я ни в коем случае не собираюсь вмешиваться в чью-либо жизнь. Просто хочу видеть свою сестру. У меня больше никого нет.

— Откуда мне знать, чего вы хотите на самом деле? — Хуттунен пристально посмотрел на меня. — Родство с таким человеком, как ваш отец, никому не делает чести, к тому же вы намного старше Ваномо. Лучше бы вам оставить ее в покое.

Если бы я принялась возражать, они мгновенно попросили бы меня уйти, но я боялась потерять только что найденную сестру.

— Я не хочу никому мешать. Разрешите, я оставлю Сааре свои контакты, и она сама решит, связываться ли со мной.

Визитки у меня не было, и я нацарапала номер телефона и электронную почту на листке бумаги. Когда я уходила со двора, Ваномо вместе с сенбернаром смотрели на меня из окна. Она помахала мне, я тоже подняла руку, прощаясь.

— Хилья! — Повелительный голос Юлии Герболт вернул меня к действительности. — Отправляйся в гостиницу паковать вещи. У папиного друга прекрасное шале на восточной стороне склона, мы туда переезжаем. Там мы наконец сможем отдохнуть спокойно.

Идея мне понравилась: из гостиницы можно будет незамедлительно позвонить Юрию Транкову. Я послушно поднялась и жестом попросила Лешу присмотреть и за моей подопечной. Он вопросительно поднял косматые черные брови. Интересно, он владеет приемами дзюдо? Сможет противостоять мне, с моим черным поясом?

Уже стемнело, показались звезды и изящный тонкий серп молодого месяца. Внизу клубился туман, накрывая Женевское озеро. Можно ли позвонить с улицы или лучше дойти до гостиницы? В основном все здесь говорили по-французски, но и английский, на котором мы с Транковым общались, тоже не представлял проблемы для большинства встречных. Впрочем, я подозревала, что Юрий, иногда произносивший на финском пару слов, знает мой родной язык лучше, чем хочет показать.

Все же лучше будет потерпеть до гостиницы. Зайдя в номер, я выключила в комнате Юлии индикатор, реагирующий на звук голоса, сняла со стены проводной телефон и отнесла к себе. При заселении в номер я внимательно все осмотрела на предмет жучков, в то время как Юлия наблюдала за моими действиями с ироничным и при этом довольным видом.

Возможно, Юрий сейчас вместе с Сюрьяненом на тех переговорах, из-за которых тот не смог отправиться в Швейцарию. Да какая разница, главное, чтобы ответил на звонок. При первой попытке он не взял трубку, но отозвался, когда я перезвонила через пару минут.

— Хилья, я сейчас в дороге и вообще не отвечаю на звонки, вот только тебе… Как дела в Швейцарии?

— Почему ты не сказал мне, что Юлия — дочь Ивана Гезолиана?

В трубке послышался долгий вздох.

— И не говори, что ты этого не знал! Разумеется, ты был в курсе, что Гезолиан следил за Давидом Сталем, к тому же тебя шантажировал Мартти Рютконен, которому платил тот же Гезолиан! В какую ловушку ты пытаешься меня заманить, а, Юрий? Боже, если бы ты только был здесь, я бы просто выдрала тебя как сидорову козу, а потом убила бы!

Это выражение Юрий часто слышал от Валентина Паскевича, своего отца. Официально Паскевич его своим сыном не признавал, и хотя Юрий утверждал, будто ему это безразлично, я знала, что он лжет. И знала, как ранить его побольнее.

Транков не ответил. Странно, что заранее не продумал оборонительную тактику. Или считал, что я никогда ничего не узнаю? Иногда он казался маленьким мальчиком, который боялся по очереди то Рютконена, то своего отца. Неужели он сам придумал всю эту комбинацию, чтобы отомстить мне? Я и не подозревала, что он способен на такое.

— Юлия понятия не имеет, на чем ее отец сделал состояние, — промямлил наконец Юрий.

— Какая разница? Иван Гезолиан знает, что я была подругой Давида Сталя в тот период, когда Сталь обманул его с этим изотопом. Гезолиан знает, что именно Давид взорвал яхту Сюрьянена. По твоей милости, мерзавец, я попала в смертельно опасную ситуацию!

Юрий нервно сглотнул, но ничего не ответил, и я нажала отбой. Он попытался перезвонить, я не ответила. Он прислал сообщение, я даже не потрудилась его открыть и принялась собирать вещи. Шале друга Гезолиана казалось пещерой льва, где рысь подстерегают смертельные опасности. Но меня трудно было упрекнуть в трусости. Из сложившейся ситуации надо извлечь пользу, а для этого стоит познакомиться с Гезолианом поближе.

Юлия не умела путешествовать налегке. Ее чемодан уже в аэропорту Вантаа-Хельсинки весил двадцать килограммов, а в Женеве потяжелел еще на пару кило. Укладывая ее платья для вечеринок, я перебирала в уме сведения о Гезолиане. Мне говорили, что Давид получил всю предназначенную Гезолиану сумму за изотоп, но значительная доля этой суммы была выплачена фальшивыми деньгами. И то, что часть изотопа Давид так и не передал Интерполу и она бродит неизвестно где. Мужчина, которого я нашла мертвым в арендованной Давидом квартире в Тоскане, был человеком Гезолиана. Казалось, что Давид с Гезолианом оплетали друг друга паутиной, и стоило порваться одной петле, как на ее месте сразу возникала другая.

Подписав договор с Юлией, я тут же провела оценку возможных рисков. Причем не только внешних факторов, но и характера самой подопечной.

Глава Академии частной охраны неоднократно говорил курсантам, что опасность на клиентов часто навлекают их собственные пристрастия и привычки. Юлия не курила, не пила и утверждала, что не принимает наркотики. Она не нуждалась в регулярном медицинском осмотре и не принимала никаких лекарств, кроме, может быть, иногда от головной боли. Операцию по увеличению бюста она сделала в Швейцарии и грудные имплантаты были высшего качества, так что рак груди в ближайшее время ей тоже не грозил.

Мои собственные сборы много времени не занимали. Горнолыжное снаряжение у меня было арендованное, одежда помещалась в один чемодан. Бо́льшую часть жизни я провела в гостиницах и на съемных квартирах, так что имуществом не обросла, не считая пары чашек да большой кастрюли. Любимую музыку я закачала в плейер МР3, так что она вообще не занимала места. Я никогда не боялась лишиться имущества, и это давало мне чувство свободы. Самым ценным предметом у меня был револьвер марки «глок», но и он, в конце концов, являлся всего лишь рабочим инструментом. Я не испытывала к нему никаких особых чувств, кроме, может, удовлетворения от мысли, что он способен спасти чью-то жизнь. Часто, тренируясь на стрельбище, я представляла, что целюсь в грудь своего отца, который убил мою мать и, как я сильно подозревала, имел отношение к смерти моего дяди. А иногда я воображала, что навожу прицел на Ивана Гезолиана, который когда-то угрожал мужчине, которого, как мне казалось, я любила. А теперь вот я охраняю дочь своего врага.

Неужели даже старший констебль Теппо Лайтио, единственный полицейский, которому я доверяла, не знал, что Юлия Герболт — дочь Ивана Гезолиана? Европол следил за Гезолианом, и в его досье, без сомнения, должна быть информация о ближайших родственниках.

Швейцария не входит в число стран Евросоюза, но местная полиция активно сотрудничает с Интерполом в области поимки международных преступников. Сначала я предполагала, что Гезолиан находится в розыске на всей территории Европы, но позже поняла, что в Швейцарии он чувствует себя в безопасности. К тому же Юлия упоминала, что отец собирается здесь не только кататься на лыжах, но и улаживать дела с местными банками. Интересно, он путешествует со своим настоящим паспортом или по поддельным документам? Внезапно я почувствовала удовлетворение от того, что следующую ночь мы проведем под одной крышей. Интересно, насколько хорошим профессионалом является этот его Леша? Разумеется, я не собиралась расспрашивать о хозяине, ведь это только насторожило бы его.

В число дорогих моему сердцу вещей входила также потертая и согнутая в нескольких местах фотография Фриды — рыси, которая когда-то прожила несколько лет в нашем с дядей доме. Она была мне как сестра. Фрида до сих пор царила в моем сердце, как живая, и на самом деле мне не требовалось фото, чтобы воскресить перед глазами ее образ.

Третьей вещью, которую я хранила как зеницу ока, было кольцо. Оно лежало в Лэнгвике в сейфе для оружия, и я, честно говоря, не знала, что мне о нем думать. Зачем Давид Сталь приготовил для меня точно такое же кольцо с тремя рубинами, какое носила моя мать?

Это была очередная заданная им головоломка, которую я тщетно пыталась разгадать. Я стремилась как можно меньше думать о Давиде, но это удавалось крайне плохо.

Послышался цокот каблуков, распахнулась дверь, и на пороге показалась Юлия. Глаза ее сверкали, щеки пылали — сказывалось действие двух бокалов мохито и шампанского.

— Ты готова? Отец с Лешей ждут внизу. — Юлия взглянула в зеркало, поправила прическу и подкрасила блеском губы. — Я так рада, что отец смог выбраться сюда! Мы так редко видимся!

Юлия так редко пускалась в откровения о своей жизни, что я решила воспользоваться ситуацией и немного разговорить ее.

— Так ты родилась в Витебске?

— Нет, в Москве. Родители жили там в начале восьмидесятых. Отец родом из Белоруссии, и он решил вернуться туда, как только возникла такая возможность. У нас и до этого была там дача… благодаря папиным связям. В конце концов, неважно, какая власть, гораздо важнее иметь знакомство с нужными людьми.

— Транков тоже так считает.

— Транков? — небрежно переспросила она. — А при чем тут он? Я много раз повторяла Уско, что ему давно следует выгнать этого парня, а он его почему-то жалеет. А он и прилип к Уско, как банный лист. Транков прикидывается твоим другом, но, надеюсь, ты не воспринимаешь его всерьез?

— Твой отец с ним знаком?

— Разумеется, ведь они с Уско деловые партнеры. Отец о нем не очень-то высокого мнения. Все, пойдем.

Юлия подхватила на плечо дорожную сумку, купленную в Женеве за семь тысяч швейцарских франков. На мой взгляд, сумка была уродливая, но я не слишком разбираюсь в трендах и брендах. Я взяла багаж Юлии и свой небольшой чемодан, и мы вышли в коридор. Спустились на лифте в вестибюль. Леша и Иван Гезолиан ждали нас, расположившись на креслах. Гезолиан уже расплатился по счету. Леша и с места не сдвинулся, чтобы помочь мне с чемоданами. Разумеется, ведь он считал меня не женщиной, а просто прислугой.

Черный лимузин с работающим мотором ждал нас на улице. У машины были швейцарские номера.

— Антон, возьми чемоданы, — велел Гезолиан водителю.

Тот повиновался. Это был мужчина двухметрового роста, с густыми волнистыми волосами до плеч, усами и бородой на пол-лица и такими косматыми бровями, что им позавидовал бы сам Брежнев. Глаза были скрыты толстыми линзами очков.

Антон молча взял чемоданы и положил в багажник, даже не взглянув на меня. Леша открыл заднюю дверь и жестом пригласил Гезолиана с дочерью в салон. Сам он уселся рядом с водителем, мне кивком предложил сесть позади него. В длинном салоне между водителем и пассажирами имелось еще место, где можно было сидеть, согнувшись и поджав ноги. Там я и устроилась. Разумеется, ремни безопасности для этого места не были предусмотрены; впрочем, Юлия с отцом тоже не пристегнулись. Когда мы ездили с ней вдвоем, я не раз отказывалась трогаться с места, пока она не пристегнет ремень, и объясняла:

— За это штрафуют. И подкупить полицейского в Финляндии невозможно. К тому же подумай, если машину ударит и пассажира кинет вперед, осколки стекла могут изуродовать лицо.

Этот аргумент действовал. Но сейчас Юлия, видимо, считала, что от летящих осколков ее прикрою я. Шофер аккуратно вел машину по извилистой и скользкой горной дороге. Поднялся туман, видимость была плохая.

Ехали мы не более пяти минут, но из-за множества поворотов я не могла определить, в восточной или западной части деревни мы находимся. Автомобиль остановился возле длинного забора, водитель открыл со своей стороны окно, набрал код, и деревянные ворота медленно отворились. Мы въехали вовнутрь, поднялись на холм, и наконец машина остановилась возле трехэтажного бревенчатого дома. Здание было построено в старинном альпийском стиле, но, очевидно, не более трех лет назад.

Я вышла из машины и открыла Юлии дверь. Леша пошел отпирать дом, а водитель принялся вытаскивать из багажника чемоданы. Я взяла у него свою сумку и в этот момент почувствовала легкий запах очень знакомой туалетной воды. Я втянула воздух, словно взявший след зверь. Невероятно знакомый запах. Я сделала еще один вздох и, вглядевшись в скрытое бородой и усами лицо, наткнулась на взгляд знакомых глаз. Глаз, в которых я однажды утонула.

Водителем Гезолиана был Давид Сталь. Человек, которого я не видела больше года и считала погибшим. Что он здесь делает? Почему служит водителем у своего злейшего врага?

3

— Куда отнести чемоданы? — спросил водитель по-русски и, прежде чем я успела что-либо ответить, повторил свой вопрос по-английски.

Я не сразу сумела совладать с собой. Интересно, кто-нибудь наблюдает за нами из окна шале? Надо срочно прояснить ситуацию.

— Не знаю, куда нас поселят. Я здесь впервые, — ответила я, взглянув прямо в знакомые глаза цвета кофе с молоком.

Его глаза слезились от постоянного ношения контактных линз. Хоть при ком-нибудь он теперь выступает в своем настоящем облике?

Антон пробормотал что-то невразумительное и понес чемодан Юлии в дом. Он заглушил мотор, но оставил ключи в замке зажигания. Не стоит труда завести машину. Я могла бы прыгнуть в автомобиль и умчаться в Берн, а там обратиться в посольство и попросить убежища. Надо бежать. Давид, этот дьявол с кошачьей кровью, уже наверняка израсходовал семь из девяти отведенных ему жизней. Он определенно сумасшедший. И я буду совсем идиоткой, если не воспользуюсь ситуацией и не унесу ноги.

И все же я отдавала себе отчет, что побег не выход. Придется скрываться, да и поддельные документы достать не так просто. Согласившись на уговоры Транкова, я сама залезла в осиное гнездо.

Наверняка Давид понял, что я узнала его. Я вошла в дом. Холл первого этажа занимал всю площадь дома, в центре на потолке была цветной мозаикой выложена корова в натуральную величину. Антон с Лешей обсуждали порядок размещения. Интересно, какое место они определили мне в своей иерархии? После десятиминутных переговоров Антон отправился с чемоданом Юлии наверх, Леша пошел за ним, я поплелась в конце процессии.

На втором этаже Антон открыл дверь угловой комнаты и пригласил туда Юлию. Потом занес туда и мою сумку, даже не посмотрев на меня. Я зашла и огляделась — комната была в два раза больше нашего гостиничного люкса.

— Нет, ты не будешь здесь спать! — всполошилась Юлия. — У тебя будет другая комната на втором этаже. Отец сказал, в доме отличная система безопасности, так что тебе совершенно не обязательно все время быть рядом. Вы открыли комнату для Хильи? — обратилась она к Антону.

Тот кивнул.

— Днем отсюда, наверное, открывается роскошный вид, — внезапно поменяла я тему. — Интересно, здесь много диких зверей? Должно быть, полно горных коз и овец? А ты не знаешь, здесь водятся рыси? — спросила я, обращаясь к Антону.

— Я бы отстреливал этих зверей, от них сплошное беспокойство, — хрипло ответил тот и посмотрел на меня в упор.

Все-таки понял, что я его узнала.

Я не решилась говорить с ним в присутствии Юлии, и он отправился вниз. Донесся шум мотора, — наверное, повел машину в гараж. В какой комнате живет Антон? Может, нам удастся поговорить, когда остальные уснут? Но нет, здесь хорошая система безопасности: датчики движения и детекторы света не только защищают от непрошеных гостей, но и записывают каждое движение. Надо найти возможность пообщаться вне шале. Какой повод может найти охранник Юлии, чтобы поговорить с водителем ее отца? Может, придумать, что мне надо куда-то съездить на машине? Юлия, конечно, знала, что у нас с Транковым что-то было, но, пока дело не касалось Сюрьянена, мои отношения с мужчинами ее не волновали. С ее точки зрения, это естественно, что обслуга дружит и общается между собой.

Комнаты на втором этаже были просторные, площадью метров по двадцать, и каждая с прекрасным видом из окна. В одной из них в углу были свалены вещи — Лешины, судя по гигантскому размеру. На всякий случай я принюхалась, но не почувствовала знакомого запаха туалетной воды Давида. Или Антона. Удивительно безалаберный тип этот Леша — оставил двери нараспашку, хотя каждая комната закрывалась на ключ. Наверху была открыта еще одна комната, наверное для меня. Не зажигая света, я подошла к окну и выглянула, пытаясь понять, где расположено шале. Внизу расстилалась темная долина, на западе светились огни лыжной трассы и какого-то небольшого городка. Недавно я установила в телефон GPS-навигатор; возможно, он мне пригодится.

Я занесла сумку в комнату и почувствовала, что проголодалась. Однако о еде никто не упоминал. У Сюрьянена за стряпню отвечала Ханна, которая принципиально не пускала никого на кухню. Надо думать, в таком шале должна быть какая-нибудь прислуга, хотя бы кухарка. Я достала из сумки энергетический батончик и принялась изучать комнату, пытаясь найти спрятанные микрофоны или камеры. Пожалуйста, пусть Леша следит за моими передвижениями по коридорам, но в спальне я хочу обойтись без чужих глаз. Однако я ничего не нашла, кроме сигнализации на окнах, которая сработала бы, если бы их попытались открыть снаружи. От земли мое окно отделяло метров десять, так что взлома можно было не бояться. Зато ясно: хозяевам шале есть что охранять. И кто же эти хозяева, хотелось бы знать?

Заперев дверь и спрятав ключ в карман, я спустилась в холл. Там пахло сыром. Дверь одной из комнат была приоткрыта: похоже, это столовая, в углу на столике красовалась корзина с фруктами. Я взяла яблоко, обернулась и увидела, что в дверях стоит Иван Гезолиан и с усмешкой смотрит на меня.

— Проголодалась?

Я кивнула.

— Пьер накроет тебе на кухне. Спроси у Юлии, понадобишься ли ты ей еще сегодня. Леша тебе объяснит остальное. Я буду ужинать вдвоем с дочерью.

Он говорил мягким голосом, но спорить с ним не хотелось. К тому же мне было совершенно все равно, где есть, лишь бы уже положить что-нибудь в рот. Тогда я снова обрету возможность соображать и придумаю, как мне прижать Давида к стенке. Надеюсь, это окажется очень жесткая стенка.

Чувство голода оказалось сильнее гордости, и я пошла на запах сыра. Он привел меня на кухню, где Леша уже сидел за столом перед большой тарелкой с вареной картошкой, ветчиной и сыром раклет. У плиты хлопотал высокий темнокожий худощавый мужчина. Услышав мои шаги, он обернулся.

— Вы охраняете мадам Герболт? — спросил он по-английски с сильным франко-швейцарским акцентом.

Когда я кивнула, он подошел и расцеловал меня: сначала в правую щеку, потом в левую, затем снова в правую. Наверное, здесь так было принято. Потом сообщил, что он повар и что на ужин предлагается сыр раклет с соответствующим соусом. Я кивнула, и он усадил меня напротив Леши. Не успела я и глазом моргнуть, как Пьер налил мне бокал белого вина и продолжил хлопотать у плиты. Он напевал что-то по-французски, мелодия была мне знакома, наверное, я раньше ее где-то слышала на другом языке. У Пьера был приятный низкий голос, думаю, в финских караоке-клубах он пользовался бы большой популярностью.

Ужин оказался отличным, маринованные огурцы и луковая подлива были просто великолепны.

— Нет, не умеют они здесь правильно огурцы солить, — покачал головой Леша, когда я потянулась за добавкой. — Это умеют делать только в России.

Было похоже, что он не прочь пообщаться, и было бы глупо с моей стороны продолжать молча жевать. Я подхватила тему и сказала, что обожаю русские соленые огурцы с чесноком и медом. Мы продолжали кулинарную беседу, Леша рассказал, что любит баранье жаркое и медвежатину. Мой вопрос, как давно он работает на Гезолиана, прозвучал вполне уместно.

— Очень давно! Двенадцать лет. Иван Романович отличный босс, и я совершенно не собираюсь менять работу.

— Выходит, ты знал Юлию еще подростком.

— Да, в детстве она была забавным неуклюжим ребенком. — Леша улыбнулся. — Носила брекеты и лечила прыщи. А теперь только посмотри, какая красавица выросла! Этот финн должен быть счастлив, что отхватил себе такое сокровище. Видно, не последний человек в вашей стране.

В свете приближающихся выборов Сюрьянен пытался предугадать, каким будет следующее правительство и, соответственно, на чью сторону переметнуться. Обходными путями он направлял деньги своим доверенным лицам, даже как-то поинтересовался, не соглашусь ли я выступить в качестве официальной поддержки группы депутатов, хотя на самом деле спонсором являлся он сам. Я отказалась, сославшись на то, что, во-первых, ничего не понимаю в политике, а во-вторых, людям моей профессии лучше не вести активной общественной деятельности.

— Мы, охранники, все равно что солдаты. Служим своему хозяину, но стараемся держаться подальше от партий и движений.

Это удовлетворило Сюрьянена, который, по-видимому, относился ко мне скорее как к компаньонке своей невесты, чем к охраннику.

А у Пьера уже было готово следующее блюдо. Я невольно залюбовалась: он словно танцевал у плиты, отточенными движениями напоминая мне Йоуни — повара ресторана «Санс Ном», который в свое время отказался от высокопарного звания шеф-повара, предпочитая более короткое и звучное — кок. Пьер подтянул галстук, поправил белую шапку, улыбнулся мне и отправился в столовую подавать горячее. Я снова решила воспользоваться ситуацией.

— Послушай, а этот Антон так же давно работает у Гезолиана, как и ты?

— Это водитель не Гезолиана, а владельца шале, — ответил Леша с набитым ртом. — Какой-то эстонец, хорошо, что говорит по-русски. Финны и эстонцы хорошо понимают друг друга?

— Так себе.

Зачем Давид устроился работать водителем к другу Гезолиана? И кто же этот загадочный друг? Я задала Леше этот вопрос, но тот ответил только, что какой-то швейцарский банкир, с которым у Гезолиана общие дела.

— Больше знать ни мне, ни тебе не положено. А правда, что финны едят сырую рыбу, как японцы, или это болтовня?

Посреди моего кулинарного доклада возвратился Пьер: мадам желает меня видеть после ужина и вечернего эспрессо. Я решила не торопиться, Юлии будет полезно немного подождать. Пьер принес из столовой грязную посуду и сообщил, что Гезолиан с дочерью направились пить кофе в библиотеку. Судя по всему, она находилась в северном крыле.

Дверь в библиотеку была не менее трех метров высотой, и мне пришлось приложить усилия, чтобы ее открыть. Войдя, я почувствовала себя лилипутом: таким огромным было все вокруг. На полках за стеклянными дверьми стояли старинные книги в толстых переплетах, многие с русскими надписями на корешках. Кресла с резными деревянными спинками и кожаными подушками, такие высокие, что ноги Юлии в туфлях на каблуках не доставали до пола и она, словно маленькая девочка, болтала ими в воздухе. На полках стояло огромное количество чучел животных и птиц: ястребы, лисы, нутрии, бивни слона, голова медведя. К счастью, рыси не было.

— Я хочу завтра прямо с утра покататься на лыжах, вечером обещают ветер и небольшую бурю, — заявила Юлия. — Водитель отвезет нас в Хекенхорн. Но там довольно крутые склоны, боюсь, ты не справишься, так что думай сама, чем тебе заняться.

Гезолиан сказал что-то по-русски и погладил дочь по руке.

— Водитель в курсе? — спросила я, удивляясь про себя, что голос не дрожит и не срывается.

— Я отправила ему сообщение. Он живет внизу в деревне.

Эти слова убили во мне последнюю надежду поговорить с Давидом сегодня вечером. Вернувшись в свою комнату, я попыталась набрать его номер, но в ответ услышала то же, что и весь последний год: «В данный момент вызываемый абонент недоступен». Ничего, завтра я обязательно поговорю с ним, даже если для этого мне придется гнаться за ним на горных лыжах по самым сложным черным трассам для экстремалов.

Я сделала пару упражнений и открыла окно. Мороз обжег лицо: за день столбик термометра опустился до двадцати градусов. Зато туман немного рассеялся, и в долине за пеленой уже проглядывали кроны деревьев. Вдали виднелись огни деревни, но ярче фонарей на улице сверкали звезды. От душивших меня одновременно радости и ярости хотелось кричать.

Давид Сталь жив! Хотя, надо признать, он сделал все возможное, чтобы уже давно оказаться в гробу или в урне в виде кучки праха.

Я отправила Монике сообщение с приветом из Лейсена, заодно похвалила съеденный сегодня на ужин раклет. Я выпила всего один бокал вина, но чувствовала себя почти пьяной. Несмотря на возбуждение, уснула я довольно быстро. Сквозь сон слышала какие-то звуки и голоса: шум вертолета на северной стороне, рычание ровнявшего склон трактора и лай собак в долине. Может, они шли по следу рыси?

Наутро туман рассеялся, мир стал ярче. Заодно усилился ветер: бился в окно и поднимал снег на горных склонах. Пьер на кухне напевал песенку про опавшие листья. Улыбнувшись, я напомнила, что сейчас на дворе немного другое время года.

— Неужели? — усмехнулся он в ответ. — Как тебе подать яйца? Может, отведаешь швейцарского омлета с сыром? Разбить два или три яйца?

Он налил мне кофе с молоком, сделал тосты. Если бы я не думала постоянно о Давиде, можно было бы завести с ним легкий флирт. В этот момент раздались тяжелые шаги, дверь распахнулась, и на пороге показался высокий мужчина. На ботинках он принес в кухню снег.

— Доброе утро, Антон! — обратился Пьер к нему по-английски. — Кофе будешь?

— Нет. Скажи хозяйке, машина ждет у двери.

Обращаясь ко мне, он даже не взглянул в мою сторону. И вышел.

— Не слишком-то он любезен, — заметила я, когда за водителем закрылась дверь. — Интересно, с хозяевами он тоже так разговаривает?

— Не знаю, он у нас недавно. К тому же бо́льшую часть этого времени мсье Шагал провел в разъездах.

— Недавно — это сколько?

— А чем тебя вдруг так заинтересовал этот эстонец? — Пристальный взгляд Пьера мог расколоть кофейную кружку.

— Да просто задумалась, насколько хорошо он знает трассу. В такой туман следует ездить очень осторожно.

Отказавшись от третьей чашки кофе, я постучала к Юлии. Она стояла у зеркала и поправляла косметику. Я отправилась к себе, переоделась в горнолыжный костюм и намазала лицо специальным защитным кремом. Прогноз погоды обещал яркое солнце, так что следовало поберечься.

Антон положил лыжи в багажник и открыл дверцу. Я села сзади рядом с Юлией, чтобы вместе посмотреть карту склонов. По ее замыслу, наш спуск должен начаться с высоты три тысячи метров.

— И не старайся угнаться за мной. Я буду иногда останавливаться и ждать тебя, но в любом случае мы встретимся внизу.

— Думаю, Сюрьянену это бы не понравилось.

— А мы ему ничего не расскажем. В конце концов, я не его собственность.

Антон спокойно вел машину, не пытаясь обгонять тракторы и другие тихоходные машины и не обращая ни малейшего внимания на нетерпеливые вздохи Юлии.

— Достань наши лыжи, — велела я Антону, когда мы приехали.

Он взглянул на меня, словно лось на муху, но послушался. Толстая, надвинутая почти на глаза шапочка скрывала пол-лица, теплая стеганая куртка, казалось, могла бы выдержать даже сибирские морозы. Идти было тяжело, с непривычки я с трудом передвигалась в горнолыжных ботинках.

На подъемник стояла очередь, но мне показалось, что бо́льшая часть толпящихся внизу людей скорее просто любовались окрестностями, чем действительно собирались спускаться с крутого склона. Была здесь пара подростков-сноубордистов и обвешанный профессиональным снаряжением фотограф. Утро выдалось солнечным, и по пути наверх я любовалась видом на Лейсен. Показалось, что среди домов я даже смогла различить шале господина Шагала. Антон стоял в кабине подъемника с равнодушным видом человека, который видел эти красоты уже сотни раз и они ему порядком надоели. Сегодня он уже не так сильно благоухал своей туалетной водой, но все же слишком близко к нему никто не подходил.

Стоило выйти из лифта, как ветер ударил с новой силой. Скорость его была не меньше двадцати пяти метров в секунду; американские туристы дрогнули и повернулись к нему спиной. Я натянула капюшон. Юлия взглянула на карту и на мгновение задумалась, пытаясь определить направление ветра.

— Сложнее всего будет добраться до той опушки. Затем ветер останется с другой стороны горы.

Надо же, как хорошо она разобралась в альпийской розе ветров! Антон помог ей пристегнуть горнолыжные ботинки. Мои крепления почему-то не хотели застегиваться, и Антон нагнулся, чтобы взглянуть. Правый ботинок никак не хотел попадать в гнездо.

— А ну-ка покажи. Да, его следует подремонтировать. Не беспокойтесь, на это не уйдет много времени, — обратился он к Юлии.

Ветер ударил с новой силой, у Юлии от холода начали стучать зубы.

— Я скоро превращусь в сосульку! Спускайся на подъемнике, если не в состоянии справиться с лыжами! Я поехала!

И, не дожидаясь ответа, она сильно оттолкнулась палками и быстро заскользила вниз. Она отлично каталась на лыжах, смотреть на нее было одно удовольствие.

— Что ты сделал с моими креплениями? — заговорила я, когда появилась уверенность, что ветер отнесет мои слова в сторону и Юлия нас не услышит. — Или, скорее, что ты вообще здесь делаешь?

Говорить по-шведски было рискованно, но мне было все равно. Порыв ветра кинул мне в глаза горсть колючего снега, буквально швырнув нас друг к другу.

— Я отвинтил один шуруп, это несложно исправить. Нам надо поговорить. Давай поднимемся повыше, ты же знаешь, что звук голоса идет вверх. Если хочешь скрыться от любопытных ушей, то лучше забраться на вершину.

Я сняла лыжи и поставила их вместе с палками к стене, хотя знала, что здесь они могут стать легкой добычей воров. И направилась к тропинке на вершину горы Хокенхерн. Местами узкая дорожка была почти полностью занесена снегом, так что приходилось держаться за толстый канат, игравший роль перил. Я не боялась высоты, но прекрасно понимала, что, если соскользну с тропинки, я пропала. Мы единственные карабкались вверх, больше таких сумасшедших не было.

Внизу жемчужным блеском сверкало Женевское озеро, вдали синел Монблан. От сильного ветра на глаза навернулись слезы, не спасали даже горнолыжные очки. Борода Давида побелела от инея.

— А теперь рассказывай, — повернулась я к нему. — Где ты был все это время и зачем устроился к Ивану Гезолиану? Ты что, сам не в состоянии умереть, тебе необходимо сунуть голову в волчью пасть и окончить жизнь в страшных муках? Какого черта ты вообще здесь делаешь, идиот?

В лицо дул ледяной ветер, а внутри у меня все клокотало от ярости. Я бы не удивилась, если бы подо мной начал плавиться лед. По небу плыли облака, туман немного рассеялся, стали видны вершины гор. Казалось, моя ярость может сдвинуть снежную лавину, которая сметет все живое: лыжников, детей, коров и продавцов швейцарского сыра. Я не могла говорить связно, лишь повторяла на всех языках: черт, дурак, идиот, дерьмо!

— Хилья, успокойся! — вновь услышала я знакомый голос, от которого в груди разливалось тепло, и я чуть не замурлыкала, как домашняя кошка. — У нас мало времени. Послушай меня. Помнишь, в тот последний вечер, который мы провели вместе, мне позвонили? Я сказал тебе, что это мой шеф.

— Да, конечно помню. — Я вдруг охрипла и закашлялась. — Не сомневаюсь, что ты соврал.

— Это был не шеф, это звонила Гинтаре. Я тебе рассказывал про нее: это литовка, с которой я жил. Она забеременела и сказала мне, что сделала аборт. Но обманула: ребенок все-таки родился.

Это же мне рассказал Транков, когда я была у него в студии в Лэнгвике. Именно тогда я сожгла последний мост и оказалась в его объятиях.

— Гинтаре умирала и попросила меня позаботиться о мальчике. Его зовут Дейвидас. Когда они решили убить Дольфини, то еще не знали, что я уже уехал из страны. Хилья, я не мог ничего поделать! Я знал, что они идут по моим следам, но должен был найти Дейвидаса. И не сомневался, что ты выберешься из трудной ситуации. Я же оказался прав!

— Кто — они?

— Гезолиан с партнерами. Дольфини был агентом Гезолиана в Тоскане. Они убили его без колебаний, когда поняли, что он знает слишком много.

— А с кем ты сидел тогда в ресторане? Кто этот отвратительный русский?

Давид на мгновение зажмурился и сглотнул. Я заметила, как у него под воротом куртки дернулся кадык.

— Один предатель, которому я слишком доверял. Из-за него и погиб Дольфини. Он уже почти перешел в наш лагерь и приехал с женой в Маремпа, где все и случилось. Хилья, я знаю, ты смелая и бесстрашная, как рысь, но пойми, я все равно хочу защищать тебя. Что ты здесь делаешь?

— Охраняю невесту Уско Сюрьянена. — У меня подкашивались ноги, казалось, следующий порыв ветра запросто снесет меня в пропасть. — Приятная работа, дает возможность много путешествовать. У тебя ребенок, Дейвидас. А ты уверен, что это твой сын? Ты же говорил, что Гинтаре могла переспать с кем угодно просто из желания досадить тебе?

Лицо Давида за меховой опушкой капюшона дрогнуло.

— Ты в своем уме? Дейвидас — это Давид по-литовски. Разумеется, я сделал тест ДНК. Помнишь, ты говорила мне о Кейо Куркимяки? Сказала, что охотно считала бы себя дочерью какого-нибудь другого отца, но фотографии не оставляют надежды на это. Так вот, здесь то же самое. По Дейвидасу ясно видно, что он сын мой и Гинтаре. Хилья, дорогая, это действительно мой ребенок.

4

Давид всегда очень переживал, что у него нет детей. Даже пару раз намекнул, что хотел бы от меня ребенка, но это так и осталось мечтой: я и вообразить не могла, что стану матерью.

— Сколько ему сейчас лет?

— Скоро исполняется девять.

Я сглотнула. Мальчик был ровесником моей сестры Ваномо.

— И куда ты собираешься его спрятать?

— В безопасное место. Хочу увезти его в Тоскану в монастырь к брату Джанни, в смысле, к Яану Ранду.

Я изумленно уставилась на Давида. Он снова собирался сделать ошибку.

— Разве ты не знаешь, что Яан Ранд — педофил? И намерен доверить ему своего сына?

— Ты, оказывается, уже в курсе этой его слабости? — Борода Давида дрогнула: он улыбнулся. — Он выбрал свой способ борьбы с пороком. Кроме того, Яан предпочитает девочек, а не мальчиков, так что в монастыре Сан-Антимо Дейвидасу ничего не грозит.

Я вспомнила льняные кудри и белое монашеское одеяние брата Джанни. К Ваномо я бы его на пушечный выстрел не подпустила!

Отвернувшись, я попыталась укрыть лицо от нового порыва ветра. Давид придержал руками свою шапку. Я замерзала, а в таком состоянии спускаться на горных лыжах еще более опасно. Правая щека, травмированная в детстве, совсем онемела. Тонкая шерстяная шапочка, надетая под шлем, нисколько не грела.

— Зачем ты устроился водителем к какому-то Шагалу?

— У меня к тебе тот же вопрос: а ты что делаешь в свите Ивана Гезолиана? Ты была связана с Юрием Транковым, который работает на Уско Сюрьянена, но это все, что я знаю.

— Я и понятия не имела, что Юлия Герболт — дочь Гезолиана. Узнала только вчера вечером. Я устроилась к ней телохранителем, потому что мне была нужна работа. На банковском счету у меня, знаешь ли, нет ворованных денег, на которые можно ездить по всему миру.

Давид придвинулся ближе, загородив меня от пронизывающего ветра. Я заметила, что борода и усы у него настоящие, натурального цвета. И не сопротивлялась, когда он привлек меня в свои объятия.

— Хилья… нам надо поговорить. Я живу в Лейсене в многоэтажном доме. Приходи вечером, если сможешь. Я не работаю водителем Шагала постоянно, а нанялся к нему совсем недавно. Его настоящий водитель получил три месячных оклада за то, что якобы сломал запястье, а врач — десять тысяч франков за фальшивый больничный лист. Я знал, что Гезолиан собирается сюда приехать, но о тебе и понятия не имел. И поразился, увидев тебя.

На вершину поднималась группа из четырех человек: двое мужчин со спутницами, все в горнолыжных костюмах и темных очках. Они не показались мне опасными, и все же не хотелось, чтобы кто-то видел, как я обнимаю Давида, и я отстранилась.

— Как мне тебя найти в этой деревне? Я понятия не имею, какие у Юлии планы.

Мы стали спускаться. В горнолыжных ботинках это было гораздо труднее, чем подниматься, приходилось изо всех сил напрягать мышцы ног и пресса, чтобы не потерять равновесие и кубарем не скатиться вниз. Давид шел за мной и, когда мы разминулись со встречными, остановился и назвал адрес. Я достала телефон и попыталась записать, но это тоже оказалось непростой задачей: замерзшие пальцы не слушались, аккумулятор садился прямо на глазах.

— Я постараюсь прийти. Но если не получится, хочу спросить у тебя одну вещь: зачем ты приготовил мне то кольцо? Откуда ты узнал, что у моей мамы было точно такое же? Или это и есть то самое?

— Расчувствовался в какой-то момент. Захотел, чтобы у тебя осталось что-нибудь на память обо мне. Это другое кольцо, я заказал его по фотографии. Я ездил в Сиунтио, разговаривал с бывшими одноклассницами твоей мамы и взял у одной альбом с фотографией твоей мамы в молодости. И заказал такое же кольцо.

— Зачем ты разговаривал с Тииной Мякеля? Я виделась с ней, она рассказала о твоем визите и передала ту глупую байку, которую ты ей скормил.

— Твой отец не будет вечно сидеть в тюрьме. — Давид ласково погладил меня по щеке рукой в перчатке. — Однажды он выйдет на свободу. Я хочу понять, насколько он может быть опасен.

— А тебе не приходило в голову, что я вполне могу сама разобраться со своими проблемами? Прежде чем лезть в мои дела, наведи порядок в своих!

Наконец-то я вышла на ровное место и направилась к своим лыжам. Теперь крепления пристегнулись легко. Давид подошел ко мне, когда я уже стояла на краю склона, готовая оттолкнуться и поехать вниз.

— Хилья, подожди! Я ведь желаю тебе только добра!

Я не ответила, лишь немного согнула колени, оттолкнулась и рванула по склону вниз. По-хорошему сначала следовало размяться, но внутри меня клокотала ярость, казалось, даже разогревшая мышцы. Встречный ветер гасил скорость, я без проблем преодолела первый склон и выкатилась на пригорок. За ним начинался настоящий спуск. Народу почти не было, видимо, люди всерьез отнеслись к предсказанной буре. Я старалась сильнее наклоняться вперед и неслась сломя голову.

Мысли путались, упоминание Давида об отце ясности не прибавило. Тот ведь был приговорен к пожизненному заключению, хотя не в настоящей тюрьме, а в закрытой психиатрической лечебнице, откуда ему уже дважды удавалось бежать. Интересно, а таким заключенным дают условно-досрочное освобождение? Возможно, мне никто не сообщил о том, что он уже вышел или его скоро выпустят, — ведь я уже была совершеннолетней, к тому же мне лично он не делал ничего плохого. Может, Саара Хуттунен что-нибудь знает? В документах Ваномо написали, что отец неизвестен, хотя на самом деле все знали, что им был беглый заключенный Кейо Куркимяки, бывший Суурлуото.

Я доехала до конца склона, умудрившись ни разу не упасть. Интересно, Юлия специально заманила меня на такую опасную трассу? Шлем, конечно, защитит голову, но ведь случиться может что угодно. Может, Юлия действовала по указанию своего отца? Желая отомстить, Гезолиан наверняка начал бы с меня, а потом очередь дошла бы и до Давида.

Склон кончался обрывом, и я резко затормозила, подняв целое облако снежной пыли. Поворот налево, немного в гору, теперь снова надо притормозить… Передо мной возник обледенелый участок, лыжи вообще не держали, я резко наклонилась вперед. На крутых склонах всегда надо наклоняться вперед. Следующий поворот удался лучше, лыжи легко повернули в нужную сторону. Скорость упала, теперь я могу хотя бы упасть и таким образом остановиться, не покалечившись, хоть и принеся в жертву гордость. Так я и сделала. Теперь надо успокоиться и перевести дух. Надо мной расстилалось яркое синее небо без единого облачка. Хорошо, что на мне темные очки, иначе солнце ослепило бы меня. Щеку снова начало жечь. Однажды в марте, когда мне было лет десять, мы с дядей Яри отправились на подледную рыбалку. Стоял тридцатиградусный мороз, дул ветер, зато клев был отличный. Мы поймали кучу окуней и радовались, что сможем испечь великолепный пирог с рыбой. Правда, за этот пирог я заплатила обморожением щеки первой степени.

Двое мальчишек летели с горы, выделывая различные трюки на лыжах с таким мастерством, что сразу становилось понятно: кататься они явно начали раньше, чем говорить. Ребята остановились возле меня и что-то спросили по-французски. Я ответила по-английски, и тогда один из них поинтересовался, не нужна ли мне помощь. Я вежливо отказалась, тихо радуясь, что Юлия не видит, как я тут ковыляю.

На опушке леса под ногами опять оказался лед. Здесь было гораздо больше народу, в толпе лыжников мелькали и сноубордисты. Последние сто метров дались особенно тяжело, мне стало жарко. Зато за время спуска пожар внутри несколько поутих. Юлии не было видно, я достала телефон и набрала ей сообщение. Давид уже стоял, прислонившись к своему лимузину, и беседовал с каким-то молодым человеком. Заметив меня, помахал рукой.

Юлия написала, что сидит в ближайшем ресторане. Я сняла шлем, отстегнула лыжи и отнесла Давиду. Он спросил по-английски, как прошел спуск.

— Стремительно.

— Не знал, что ты умеешь кататься на горных лыжах.

— Я и не особенно умею. Гораздо лучше мне удаются прыжки с трамплина. Мой рекорд сто сорок три с половиной метра.

Стоящий с Давидом парень присвистнул. Я смахнула пот со лба, достала из машины свою обувь и переобулась, ощущая, как приятно снова твердо стоять на земле. Юлия сидела за столиком у окна и нервно позвякивала ложкой в пустой чашке.

— Ты слишком медленно катаешься. Какой смысл в охране, если она не в состоянии держаться рядом?

Ничего не ответив, я подошла к бару и взяла бутылку фруктового лимонада. Вытянула под столом ноги. Хотелось принять горячий душ, но Юлия, похоже, никуда не торопилась. Она сидела, поглядывая на группу мужчин за соседним столиком. Симпатичные ребята, на вид лет по тридцать. Вскоре некоторые из них заметили взгляды Юлии и начали строить глазки в ответ. Я сидела спокойно, не вмешиваясь в их игру даже тогда, когда один подошел и поинтересовался у Юлии, что она делает сегодня вечером. Юлия извинилась, сказав, что вечером у нее свидание с главным мужчиной ее жизни. У меня в ушах зазвучала песня «My Heart Belongs to Daddy».[1]

Неужели Гезолиан позволил своей дочери спать с Сюрьяненом из деловых соображений? Королевские семьи и правители часто заключают браки в политических целях, так почему этого нельзя делать ради бизнеса? Сюрьянен любил Юлию, но в ней я не заметила никакого интереса к жениху, кроме делового.

Отказ мужчину не смутил, и он принялся выпрашивать у Юлии номер телефона. Она сделала высокомерное лицо и отвернулась. За соседним столиком болтали, смеялись и пили глинтвейн. Юлия допила чай и поднялась. Мужчина возле нас показал жестом, что девушка разбила ему сердце, но она лишь рассмеялась в ответ. Надеюсь, парень не слишком расстроился.

Давид дремал на водительском месте, но, зная его, я прекрасно понимала, что в случае опасности он проснется и соберется в десятую долю секунды. Но для Юлии он разыграл целое представление. Мне пришлось громко постучать в окно, прежде чем он проснулся, недоуменно взглянул на нас и, сладко потянувшись, отправился открывать заднюю дверь. От запаха его туалетной воды волоски на моей коже поднялись дыбом, а внизу живота разлилась горячая волна. Я даже боялась того, какую власть имеет надо мной Давид! И прекрасно знала, что сделаю все возможное, лишь бы выбраться к нему вечером и побыть хоть немного наедине!

Юлия выразила желание зайти в магазин сыра, а я обнаружила, что кончился защитный крем для лица, и Давид высадил меня у супермаркета.

— Я живу на этой же улице, в двадцать первом доме.

На самом деле он уже раньше сказал мне, что его дом — номер тридцать восемь. Наверное, таким образом он приглашал меня на девять вечера. На парковке перед супермаркетом было некуда поставить лимузин, и Давид повез Юлию к сырной лавке.

Полагаю, по мнению Сюрьянена, я не имела права оставлять Юлию ни на мгновение, но я надеялась, что при необходимости Давид сможет ее защитить. Разумеется, если это не будет противоречить его интересам. Я уже зашла в супермаркет, как вдруг сообразила, что дочь врага могла бы служить Давиду прекрасным объектом для похищения и шантажа. И я, ее личный охранник, бездумно оставила ее одну в обществе временного водителя, который может воспользоваться ситуацией. Но неужели Давид способен так подло поступить со мной? Я снова была готова поверить чему угодно.

Я быстро нашла защитный крем, но в кассу стояла длинная очередь. Когда передо мной остался всего один человек — крошечная японка, я уже изнемогала от нетерпения. Женщина покупала бананы и рылась в карманах, пытаясь объяснить кассирше, что у нее куда-то делась купюра, но та не понимала по-английски. Японка занервничала и принялась плачущим голосом спрашивать, говорит ли кто-нибудь в очереди по-английски. Желая поскорее вернуться к Юлии, я пыталась помочь японке, но перевести ее слова на французский все равно не смогла. Я была готова расплакаться, но вместо этого истерически рассмеялась. К счастью, стоявшая сзади пожилая пара владела обоими языками и помогла несчастной покупательнице.

Я бросилась бегом к сырному магазину. Лимузина на парковке не было. Запыхавшись, я ворвалась внутрь и увидела Юлию, которая не торопясь пробовала сыры. Я тоже была голодна, поэтому присоединилась к ней, отказавшись, правда, от предложенного хозяином красного вина.

— Папа предпочитает твердые сыры. Я возьму ему вот этот.

Юлия попросила взвесить ей триста граммов старого грюйера, расплатилась кредитной картой и протянула мне пакет с покупкой. Вечерело, на дорогах стали собираться пробки, лыжники спустились с трасс и возвращались по домам и гостиницам. К магазину подъехал наш лимузин, вынырнув из какого-то переулка. Давиду пришлось постараться, чтобы на такой огромной машине вписаться в поворот. Он перекрыл всю улицу, и сзади быстро скопилась очередь гудящих автомобилей. Не обращая на них ни малейшего внимания, Юлия с неторопливой элегантностью села на заднее сиденье. Я встала перед автомобилем, раскинув руки в типичном для жителей Южной Европы жесте: если кто торопится, то пусть немного подождет, уж тут ничего не поделаешь… Чтобы развернуться, Давиду пришлось спуститься с горы, затем мы снова направились вверх. Ветер утих, народ вывалил на открытые веранды баров и ресторанов: посидеть на солнышке, наслаждаясь вечерними коктейлями. Мне хотелось выкинуть Юлию из машины, перетащить Давида на заднее сиденье, прижаться к нему и разобраться наконец, носит он парик или это его родная шевелюра и что скрывает взгляд за цветными линзами. Но приходилось держать себя в руках.

Вернувшись в шале, я отправилась в ванную и стояла под горячим душем, пока окончательно не согрелась. Затем пошла на кухню раздобыть еды. Пьер сидел на стуле, задрав ноги на стол, и читал книгу. Увидев меня, он улыбнулся, вскочил и расцеловал в обе щеки. Наверное, в этом доме было положено целовать женщин при встрече. Я не возражала, но если он посягнет на большее, то получит жесткий отпор. Не делая подобных попыток, Пьер предложил мне горячий бутерброд с ветчиной и французской горчицей. В Хевосенперсете мы с дядей Яри всегда сами готовили горчицу. Дядя любил острую, и однажды сосед Матти Хаккарайнен чуть не сжег себе весь рот, отведав сосиску с нашей домашней приправой. Так что после Хевосенперсете любая горчица казалась мне мягкой и нежной на вкус.

— А ты давно здесь работаешь? — поинтересовалась я.

— Этот дом построен пять лет назад. Я живу здесь с момента его основания. До этого я работал поваром в ресторане Монтро.

— Понятно. Я тоже, бывало, работала в ресторане. Только охранником.

Из огромного, под потолок, холодильника Пьер достал мясо и поставил в духовку, разогретую до ста двадцати градусов. Затем принялся резать овощи.

— Ну а ты? Давно на службе мадам Герболт?

— Всего пару недель. Ее отец здесь часто бывает?

Пьер рассказал, что Гезолиан иногда останавливается в доме, но Юлия здесь впервые.

— Месье Шагал много путешествует и с удовольствием предоставляет дом своим друзьям. А иногда я целые недели провожу в одиночестве, лишь из деревни изредка приходит уборщица.

— А чем занимается месье Шагал?

Пьер замер с поднятым ножом, с губ исчезла улыбка.

— Хилья! — Он с таким выдохом произнес первый звук, что получилось «Илья». — Хилья, у меня хорошая работа. Я не хочу ее потерять из-за лишней болтовни.

Казалось, Пьера совсем не интересует частая смена водителей. Во всяком случае, на эту тему он говорил с совершенно безучастным видом. Ну и хорошо. Затем он принялся задавать вопросы о финской традиционной кухне, и мне даже пришлось приложить некоторые усилия, чтобы не начать ему рассказывать, какие блюда готовили мы с дядей в Хевосенперсете. История моего детства не предназначена для случайных ушей. В Академии частной охраны меня часто ругали за скрытность, я никогда никому ничего не рассказывала о себе. Поддерживал меня лишь Майк Вирту:

— В профессии, которой вы собираетесь себя посвятить, никому не интересна ваша частная жизнь. И работодателя не волнует, что когда-то вас обидели и отняли конфету. Имеет значение лишь то, насколько профессионально вы выполняете свои обязанности.

Мы с Пьером принялись обсуждать различные рецепты, и в итоге я взялась помочь ему почистить картошку. Сама я прекрасно научилась это делать, пока болел шеф-повар «Санс Ном». Юлия, похоже, про меня забыла, но я все же зашла поинтересоваться, понадоблюсь ли сегодня вечером. Ее ответ меня устроил как нельзя лучше: «Нет, я проведу вечер в шале с отцом». Леша составил мне компанию за ужином, и в полдевятого я была готова отправиться в деревню. Леша сообщил мне код, отпиравший ворота и сам дом, и я занесла их в память телефона, хотя понимала, что это рискованно, ведь вряд ли мы задержимся в Лейсене дольше чем на одну ночь. Я захватила с собой револьвер и неполную обойму патронов. К счастью, в кармане толстого пуховика пистолета не заметно.

В деревню вела узкая тропа по крутому длинному склону. Я уже подготовилась к опасному для жизни спуску, но с удивлением обнаружила, что дорога расчищена и пройти не так уж сложно. Я миновала последний поворот, как что-то звякнуло: пришло сообщение на телефон. Наверное, Давид отменил встречу. Но сообщение на финском языке прислали с незнакомого номера. «У меня в полном дерьме не только легкие, но и печень с селезенкой. Не буду лечиться, не хочу валяться в больнице. Заходи как-нибудь навестить и захвати сигары. Они не дают мне курить. БЛП».

БЛП означало Благородный Лев Правосудия. Так, общаясь со мной, шутливо называл себя старший констебль уголовной полиции Теппо Лайтио. Значит, он вправду собрался умирать. Я смахнула слезу, навернувшуюся от резкого ветра, написала, что нахожусь в Швейцарии, и спросила, сменил ли он номер телефона.

Без труда нашла нужный дом, лишь немного замявшись у входной двери: напротив номеров не было табличек с фамилиями. Немного подумав, я решила, что упомянутая Давидом цифра двадцать один может означать не только время, но и номер квартиры, и нажала на соответствующую кнопку.

— Да? — по-английски произнес в домофоне мужской голос.

Я произнесла свое имя, тут же щелкнул замок, и дверь открылась. Квартира располагалась на четвертом этаже. Я поднималась не торопясь: пусть Давид не думает, что я очень спешу его увидеть. Распахнула куртку, проверила, на месте ли револьвер.

Давид стоял в дверном проеме — на носу темные очки, длинные волосы собраны в хвост. Он был одет в темно-красную рубашку поло и черные джинсы, в правом ухе поблескивала сережка. Кроме нас, в коридоре никого не было, пахло шоколадом, словно по соседству кто-то варил какао.

Я вошла. Ни за что первая не брошусь к нему в объятия. Вся квартира была площадью метров двадцать, и помещалась в ней лишь кровать, маленький обеденный стол, плита и холодильник. Единственное окно выходило на стену соседнего дома. Изнутри стекло замерзло, что говорило о плохой теплоизоляции. Похоже, звукоизоляция была не лучше: из соседней квартиры доносился звук работающего телевизора вперемешку с перебранкой на французском языке. Я опустилась на единственный стул, Давид присел на кровать. Каждый ждал, что другой начнет разговор. Давид снял темные очки. На этот раз он не надел контактные линзы, под знакомыми светлыми глазами залегли темные тени. Я не выдержала его взгляда и опустила глаза. Взгляд манил, притягивал, я едва совладала с собой, чтобы не приникнуть к его губам.

— На кого ты сейчас работаешь? — спросила я, понимая, что уже проиграла этот тайм.

— На себя. Без ангела-хранителя и поддержки. А ты? На твоей стороне хотя бы констебль Лайтио.

— Откуда ты знаешь?

— Какая разница? И Лайтио прикончил Мартти Рютконена, который выследил меня и шел по пятам. Так было дело?

Давид наклонился вперед. Ему пора бы подкрасить волосы: уже проглядывали светлые корни. Когда мы с ним впервые встретились, он брил голову наголо, и я не могла понять, какого цвета у него шевелюра.

— Рютконена убил Транков. Он переметнулся на нашу сторону в последнюю секунду. Так что можешь благодарить его за то, что остался в живых.

— Транков? Это ублюдок Паскевича?

— Внебрачный сын. Да, многие его называют ублюдком, хоть это слово в двадцатом веке, кажется, уже устарело. А тебе понравилось бы, если бы твоего Дейвидаса называли ублюдком? Ведь, если я не ошибаюсь, на момент его рождения ты тоже не был женат на его матери?

Давид закусил губу, потом согласно кивнул. Я не могла понять, почему бросилась защищать Транкова, хотя порой отпускала в его адрес не менее крепкие слова.

— У тебя с Транковым что-то было?

— А у тебя есть право задавать такие вопросы?

— Даже если и было бы, вряд ли я мог бы надеяться получить честный ответ. Ты ему доверяешь?

Перебранка на французском в соседней комнате сменилась музыкой из популярной мыльной оперы. Затем все смолкло, повисла гнетущая тишина. Давид встал, шагнул ко мне и снял с меня куртку. Он смотрел на меня с легкой усмешкой, глаза его при этом оставались совершенно серьезными.

— Извини, совсем забыл. Ты никогда никому не доверяешь. У меня нет оружия, можешь обыскать.

Он обнял меня, положил мои руки к себе на плечи. Поцелуй был словно выстрел: наши зубы с лязгом столкнулись, его губы требовательно впились в мои, я чуть не задохнулась.

Но мне ничуть не хотелось отстраниться. Наоборот. Я хотела его сейчас и целиком всего. Оказывается, мое влечение к нему не угасло, и я почувствовала, что снова теряю голову.

5

Матрас оказался тонким, кровать беспощадно скрипела, но все это было неважно. Я была в постели с Давидом… Казалось, не было десяти месяцев разлуки, время завертелось в обратном направлении и сжалось до редких моментов наших свиданий: в Коппарняси, Киле, Андалузии, в гостинице «Торни», Тоскане и вот теперь в Лейсене. Одежда свалилась на пол, пистолет в кобуре улетел в угол, в комнате было жарко, мы вспотели, и я уже не понимала, где кончается тело Давида и начинается мое. У него на плече остался след моего поцелуя, я обвила его ногами и прижалась всем телом. Давай, еще глубже… Я вскрикивала, бормотала, мурлыкала, как кошка, и, даже когда он удовлетворенно откинулся, не могла его отпустить.

Я вдыхала запах его тела, гладила по рукам, ногам, животу, ощущая под ладонью знакомые бугорки мышц, и чувствовала, что вернулась домой.

Наконец Давид поднялся и шагнул к холодильнику.

— Хочешь пить? Есть пиво, минералка и ром. Хотя, конечно, в честь нашей встречи мне следовало купить шампанского.

Я выбрала воду. Стащила со стула одеяло и завернулась в него, наблюдая, как голый Давид ходит по комнате. Он заметил мой взгляд, улыбнулся и поднял жалюзи. На улице шла драка кошки и собаки, слышались отчаянное мяуканье и грозное рычание.

Давид открыл пиво и глотнул прямо из бутылки. Он был по-прежнему стройным, хотя уже наметился живот и появился шрам на правом бедре, которого прошлой весной не было: не менее пяти сантиметров длиной, похожий на след ножевой раны. На спине виднелись красные следы от моих ногтей, но ничего, через пару дней они пройдут. Да, перед свиданием следовало подстричь ногти.

— Можешь ответить на пару вопросов? Кто тот жуткий русский, с которым ты ужинал в ресторане «Трюфель»?

— А, там, где подают такие великолепные трюфели? Это был Андрей Романович, владелец шале, в котором ты живешь. Его фамилия Шагал.

— А этот Шагал в курсе, кто сейчас работает у него водителем?

— Вряд ли, ведь он даже не видел меня здесь, в Лейсене. Он тогда приехал в Тоскану, чтобы обсудить со мной сделку по изотопу СР-девяносто. Они с Гезолианом мечтают не только вытрясти из меня душу, но и заполучить изотоп. Да вот только денег на него еще не собрали.

Рютконен утверждал, что белорус владеет методами, с помощью которых сможет вытрясти из Давида необходимую информацию. Интересно, тот и в самом деле считает, что способен устоять под любыми пытками? А если начнут угрожать Дейвидасу? Или мне?

— В какую игру ты опять ввязался?

— Это игра называется «белорусская рулетка». — Давид улыбнулся. — В барабане из шести патронов не хватает только одного. Не думаю, что у меня получится, но, Хилья, я должен! У Гезолиана в руках есть еще изотоп СР-девяносто. Я хочу понять, откуда он его достает и где прячет.

— А где тот, который ты не отдал Европолу?

— Надо же, тебе и это известно. От кого? От Рютконена? Тебе часто приходилось иметь с ним дело? Он угрожал тебе? И вообще, что произошло в Финляндии?

Давид от меня столько скрывал, что у меня тоже не было причины уж слишком с ним откровенничать.

— Я нашла возможность проникнуть в полицейскую базу данных. Лайтио мне тогда здорово помог, жаль, что он больше не в игре… Смертельно болен… — К горлу снова подкатил ком. — Ты, кажется, что-то говорил про ром. И долго ты собираешься прикидываться водителем?

— Гезолиан завтра уезжает. Антон отвезет вас всех в аэропорт и исчезнет, растворившись на альпийских просторах.

— Да, Давид Сталь, исчезать ты умеешь, — произнесла я, поднеся к губам стакан с двойной порцией рома.

Наверное, следует молчать, пусть лучше говорят наши тела. Они не умеют ссориться, а только наслаждаются друг другом. Словами можно лгать, но тело не обманет и будет искренним до конца.

Я протянула Давиду руку, он взял ее. Я прижалась к нему, вдыхая особый аромат его кожи. Животные узнают друг друга по запаху, вряд ли люди уж так отличаются от зверей, все мы являемся заложниками феромонов. Лучше найти себе друга по запаху, чем по страницам брачных объявлений в глянцевых журналах или из соображений долга перед отечеством, как подбирают пару в императорских семействах. Я ни о чем не думала, когда снова оказалась с Давидом в одной кровати. Разум здесь ни при чем, это был чистый зов природы.

— Поверь. Лучше тебе всего не знать, — прошептал мне на ухо Давид.

— А что ты знаешь о моем отце?

— Его признали невменяемым и держат в тюремном сумасшедшем доме в Ниуванниеми. В течение многих лет к нему применяли насильственные методы лечения. Знаешь, решение о таком лечении принимает специальная комиссия. И вскоре он получит условное освобождение.

— Откуда ты знаешь?

— У меня есть друзья и связи.

— А у меня — маленькая сестренка.

И я рассказала Давиду, как нашла свою сестру.

Мать Ваномо, Саара, разрешила мне увидеться с дочерью. Ее родители были не в восторге, но Саара оказалась непреклонна. К тому времени, как девочка пойдет в первый класс, им придется что-то придумать насчет ее происхождения. Туусниеми — небольшой городок, и такие вещи невозможно хранить в тайне.

Саара позвонила мне на следующее утро. Я ждала звонка и поэтому не уехала, а осталась на ночь в Куопио. Она работала бухгалтером, и мы договорились встретиться в обеденный перерыв. Я решила пока не сдавать гостиничный номер, поскольку мне не хотелось беседовать с ней в общественном месте.

Она оказалась невысокой стройной девушкой с длинными волосами, расчесанными на прямой пробор. Было трудно поверить, что ей уже двадцать шесть и у нее девятилетняя дочь. Ее глаза за сильными стеклами очков были просто огромными, она казалась маленькой девочкой, которая пытается выглядеть взрослой. Единственным украшением ей служил довольно крупный золотой крест, висящий на шее поверх серого шерстяного свитера.

— Приятно познакомиться, — произнесла она, протянув руку, словно я была новым клиентом их компании.

В комнате стоял маленький круглый стол и два кресла. Я предложила ей кофе, но Саара отказалась.

— Ты хочешь познакомиться с Ваномо?

— Да, у меня нет других братьев и сестер.

— Нас у родителей всего четверо, я младшая. Господь не послал моим родителям больше детей, несмотря на все молитвы. Никогда не выходит так, как хочется. — Она взглянула мне прямо в глаза и спросила жестким тоном: — Ты простила этому Куркимяки то, что он убил твою мать?

— Нет! Есть вещи, которые нельзя простить.

Я задохнулась, к горлу подкатилась тошнота. Когда я вспоминала о Кейо Куркимяки, мне всегда становилось плохо. Как говорил дядя Яри, этот мужчина просто дьявол во плоти.

— Значит, это до сих пор угнетает твою душу. Мне помогло, когда я получила прощение от священника за то, что родила внебрачного ребенка. Получив отпущение своему греху, я смогла простить и Куркимяки.

— Но ведь в том, что Куркимяки изнасиловал тебя, не было твоей вины! — Я изумленно уставилась на нее.

— Неисповедимы пути Господни, значит, на то была его воля.

Саара не стала делать аборт, хотя все считали, что в данной ситуации это было бы правильно. На нее никто не давил, она сама приняла такое решение и совершенно не жалеет. Я даже представить не могла, каково это — растить ребенка, который родился в результате надругательства и в котором течет кровь убийцы и насильника. Собственно говоря, та же кровь, что и во мне.

— Я очень люблю Ваномо и счастлива, что она у меня есть, — более мягким тоном продолжила Саара, заметив мое смущение. — У моей сестры Рахили сейчас восемь детей, и она ждет девятого. А у меня она одна.

— Наверное, этот случай спас тебя от участи свиноматки. Ведь, наверное, ваши мужчины теперь тобой не интересуются? — неожиданно резко произнесла я и тут же пожалела об этом.

Саара откинулась на спинку стула и побледнела.

— Прости, не хотела тебя обидеть, — быстро добавила я. — Наверное, я просто не все понимаю.

— Если ты хочешь общаться с Ваномо, тебе придется научиться понимать. Не стоит смущать ее непонятными для нее вещами. Она мой ребенок, и только я буду решать, что для нее хорошо, а что плохо. Я хочу, чтобы в ее мире царили только любовь и прощение. Если тебе близки эти понятия, добро пожаловать.

Я встала, вышла в туалет и ополоснула лицо холодной водой. Чего она от меня хочет? Я же обычный человек из плоти и крови и не умею подставлять другую щеку, когда мне дают пощечину, обычно сразу даю сдачи. Библейские заповеди прекрасны, но на таких, как Куркимяки, они не производят ни малейшего впечатления.

Но в данный момент мне следовало принять решение. Готова ли я общаться со своей сестрой на таких условиях? Я выпила воды, вытерла лицо и вернулась в комнату. Саара сидела, скрестив руки на груди и спокойно глядя перед собой. Я попросила ее подробно рассказать мне, что именно я должна научиться понимать. И вот сейчас, лежа на узкой кровати, я шепотом передавала Давиду ее слова.

— Она сказала, что я не должна подвергать сомнению методы воспитания Саары и ее родителей, тем более что в школе она и так получает массу противоречивой информации. Во всех вопросах я всегда должна быть на стороне Саары и не должна с ненавистью говорить о нашем общем отце, ведь Господь велел прощать.

— Представляю, как тебе было сложно, — прошептал Давид мне на ухо, погладив по щеке.

Я молчала. Мне часто приходилось молчать в ситуациях, когда работодатель предъявлял непонятные претензии, выдвигал беспочвенные обвинения, пытался обмануть. Но сейчас все было по-другому.

Мы с Ваномо виделись всего дважды, и каждый раз я старалась больше слушать, чем говорить. Девочка рассказывала мне о своей семье, домашних питомцах, маленьких событиях и происшествиях в школе и дома, о вере, которая сопровождала ее повсюду. Я поведала ей свою жизненную историю, стараясь по возможности адаптировать ее для восприятия такой малышкой. Рассказала про Фриду. Даже если дядя и нарушал закон, запрещающий держать дома диких животных, это было так давно и я была такой маленькой, что сейчас это уже не имело никакого значения.

Я снова принялась целовать Давида в шею, как вдруг мне в голову пришла одна мысль.

— Если ты знал, что мой отец получит условное освобождение, то, возможно, ты в курсе и насчет остальных его преступлений? Так ты знал, что у меня есть сестра?

Давид опустил голову и уткнулся мне в плечо, пытаясь скрыть смущение.

— Я узнал совсем недавно… — пробормотал он. — Услышал незадолго до Рождества и, ты же знаешь, я не мог тебе сообщить. Ты понимаешь? Я хотел рассказать сегодня, но ты меня опередила. Хилья, подожди, не уходи, — воскликнул он, увидев, что я возмущенно поднялась. — Подожди, не убегай! Не могу же я подстроить под тебя всю свою жизнь, да, честно говоря, и от тебя этого не жду.

Я наклонилась, взяла с пола стакан с ромом и одним глотком выпила его до дна. По телу мгновенно разлилось тепло и покой, но я знала, что это ощущение обманчиво.

— Ты задал мне кучу загадок, оставил кольцо и карты. Пусть ребенок займется чем-нибудь, пока взрослые дяди спасают мир, да?

— Нет, я отнюдь не считаю тебя ребенком. Хилья, дорогая, не будем снова начинать эту тему! У нас всего несколько часов, давай не будем тратить их на ссоры.

Давид поднялся и обнял меня. И я снова забыла про гордость и подчинилась. Я ответила на его поцелуй, и мы снова упали на кровать, как вдруг в кармане брошенных на пол брюк зазвонил телефон. Давид отстранился от меня и потянулся за ним.

— Алло? Да, да, — произнес он по-русски.

Он говорил коротко и четко, словно подчиненный в ответ на вопросы шефа. Затем нажал на кнопку отбоя и принялся одеваться.

— Извини, Хилья. Это звонил Леша. Гезолиану пришла посылка, я должен съездить в Айгель и забрать ее.

— Какая посылка?

— Откуда я знаю? Водителю не докладывают. Поедешь со мной? В лимузине сзади затемненные окна, тебя не будет видно. В Айгель ехать минут двадцать, так что мы вполне успеем поговорить. Потом я высажу тебя на окраине, и до шале ты дойдешь пешком.

Я согласилась: нам следовало многое обсудить. Давид достал из шкафа револьвер.

— Да, предпочитаю, так же как и ты, всегда носить с собой оружие, — усмехнулся он, заметив мой взгляд. — Еще контактные линзы, и я готов.

Я подождала в коридоре, пока Давид заберет лимузин из гаража. Странно, что господин Шагал не держал его в гараже шале. Когда я спросила об этом, Давид ответил, что это арендованная машина.

— «Бьюик» Шагала стоит на стоянке женевского аэропорта. Кое у кого, похоже, есть деньги месяцами оплачивать стоянку в таком месте.

Был ясный вечер, тучи развеялись, на другой стороне озера мелькали огоньки. В Айгель вела такая крутая дорога, что от перемены давления у меня даже закладывало уши. Когда мы миновали Лейсен, я спросила, как он нашел Дейвидаса.

— У меня еще остались друзья в Европоле, несмотря на то что мое имя там стало почти ругательством. Дейвидас родился в Каунасе — родном городе Гинтаре. Перед смертью она успела сообщить, где я могу найти сына.

— Наверное, я неправильно задала вопрос: как она нашла тебя? Ты же скрывался от всего мира.

Мы проехали мимо ресторана, на веранде которого сидели и курили мужчины, держа в руках огромные кружки пива. Рты у них двигались, словно они пели, но до нас не доносилось ни единого звука. Наверняка Юрий Транков был знаком с Гинтаре и видел ребенка.

— Через Яана и моих родителей. Она позвонила родителям, и поскольку они просто не знали, кому еще можно позвонить, дали ей телефон Яана.

Яан Ранд, по кличке Касси, был связным Давида в Европоле. Его обвинили в совращении малолетних, и ему пришлось оставить службу. В настоящее время он жил монахом в тосканском монастыре Сан-Антимо.

Прошлой осенью в минуту отчаяния я тоже позвонила родителям Давида. Мое имя им ничего не сказало, и я повесила трубку, чувствуя себя совершенно отвратительно. Яану Ранду, похоже, Давид безгранично доверял.

— Наверное, в тот момент Гинтаре мучилась от отсутствия денег и героина, потому что моим врагам она тоже рассказала о моем намерении приехать в Тарту.

— Но ведь этим она навлекла опасность на своего сына!

— Я никогда не испытывал ломки и не знаю, что это такое. А может, Гинтаре просто работала на два фронта, ведь она всегда была умной женщиной. Однако к тому моменту, когда прибыли люди Гезолиана, мы с Дейвидасом уже перебрались в Польшу.

Неуловимый и непобедимый Давид! Ему удалось ускользнуть от врагов вместе с сыном и затеряться в Европе. В его голосе я различила нотки бахвальства: смотрите, мол, какой я крутой! Майк Вирту часто говорил, что излишняя самоуверенность плохо кончается и мои победы в дзюдо над противником на двадцать килограммов тяжелее еще не повод задирать нос. Но нельзя не признать, что иногда самоуверенность помогает: вряд ли Давиду удались бы его немыслимые трюки, если бы он не верил безоговорочно в свои силы.

В Айгеле лимузин едва протискивался по узким улочкам. Мы припарковались в тупичке возле вокзала, и Давид вышел, попросив немного подождать. Прошло пять минут, потом десять. Давид не возвращался. Я занервничала. Неужели он попал в расставленную Гезолианом ловушку?

Стрелка часов приближалась к одиннадцати, двери вокзала закрылись. Я взглянула на приборную панель. Давид оставил ключи в замке зажигания, может, не стоит больше ждать? Я уже приоткрыла дверь, как вдруг вдалеке показался знакомый силуэт. Давид нес что-то похожее на большую коробку шоколадных конфет, довольно легкую по виду.

— Что там? — спросила я, когда он сел на свое место и завел машину.

— Не знаю. Отправлено с поездом курьерской службой, вряд ли что-нибудь очень ценное. Может, Гезолиан решил преподнести дочери шелковый платок за пару тысяч франков, посылка почти невесомая.

— Не хочешь ее вскрыть?

— Ты вполне можешь и сама об этом позаботиться, ведь сегодняшнюю ночь ты проведешь с этой посылкой под одной крышей. — Давид рассмеялся. — Хилья, дорогая, любопытство сгубило кошку!

Не успела я возразить, что рысь любопытство вряд ли погубит, как Давид резко повернул, пытаясь избежать столкновения с мотоциклистом, внезапно выскочившим из-за поворота. Он успел увернуться, а мотоциклист полетел прямо до следующего поворота. Айгель располагался на несколько сот метров ниже Лейсена, но на улицах было страшно скользко, и погода совершенно не благоприятствовала лихачам.

Я попыталась завести разговор на эту тему, но Давид отвечал односложно, сосредоточившись на дороге.

— Дейвидас родился здоровым? — спросила я, когда мы выехали из города. — Ведь его мама употребляла наркотики. Или она завязала на период беременности?

— Нет, — глубоко вздохнул Давид. — Он очень нервный и ранимый мальчик. К тому же получил травму при рождении и у него проблемы с левой ногой. Но говорят, это поправимо, надо сделать операцию. Следует только найти хорошего врача.

Лимузин полз вверх по склону. На асфальте блестел тонкий слой льда, и на одном из поворотов встречная машина чуть не улетела вниз. Давид сбросил скорость. Я подалась вперед как можно ближе к нему и сидела, вдыхая знакомый запах. Из-под волос, снова собранных в хвост, виднелся затылок, который я столько раз целовала.

— И еще вопрос — о Гезолиане. Если Европолу известно, что он торгует изотопом, который используется при создании оружия, то почему ему разрешают так свободно кататься по всей Европе?

— У него дипломатическая неприкосновенность. Он занимает высокое положение в Белоруссии и официально числится сотрудником посольства в Киргизии. Правда, сомневаюсь, чтобы он хоть раз был в этой стране.

— Но ведь он обвиняется в преступлении — торговле радиоактивным изотопом!

— И это может подтвердить всего один оставшийся в живых свидетель — я, виновный в смерти четырех человек. Ведь это я убил Васильева, а вместе с ним и его людей — Петрова, Воронова и Грязева. Мы работали вместе, они доверяли мне. Да, я знаю, что всего лишь выполнял приказ, но тем не менее ответственность за их смерть и ту боль, которую испытали их близкие, лежит на мне.

В зеркале заднего вида я видела его глаза. В цветных линзах они казались совсем чужими, знакомыми остались лишь маленькие морщинки. Я погладила его по затылку, затем по щеке. А потом попросила остановить машину.

— Я хочу поцеловать тебя здесь, где не так много народу, как в Лейсене.

Я пересела на переднее сиденье, и Давид заглушил мотор. Одного поцелуя было мало, мне хотелось еще и еще, я с такой силой прижалась к его губам, что, казалось, почувствовала кровь на своих. Внутри все горело, голова кружилась, фары встречных машин слепили, стоило на мгновение открыть глаза. Мгновение, еще одно… Я с трудом оторвалась от Давида, открыла дверь и пересела назад. Давид завел мотор.

— Я не могу все время расставаться с тобой. Неужели это наша последняя встреча?

Впереди показались огни Лейсена.

— Хилья, дорогая, ты же прекрасно знаешь, что любая встреча может быть последней. И я хочу, чтобы ты знала: я буду присылать тебе сообщения при малейшей возможности. Буду передавать весточки через Яана, не теряй с ним связи.

Я вышла возле сырного магазина. Лимузины в Альпах вовсе не редкость, и никто не взглянул ни на меня, ни на машину. Ноги болели после лыж и занятий любовью, однако пришлось снова карабкаться по крутым ледяным ступенькам. На улице встретила знакомую пожилую пару из супермаркета. Увидев меня, женщина удивленно подняла брови, а мужчина сосредоточенно взглянул в лицо, словно старался меня запомнить. Я насторожилась. Совершенно не хотелось, чтобы кто-то меня запомнил и потом мог узнать при встрече. Я мысленно отругала себя: при моей профессии следует избегать любого лишнего внимания.

Когда я вернулась в шале, лимузин уже уехал. На высоком холодном небе сияли звезды.

6

Я долго ворочалась и не могла уснуть. Несмотря на усталость, в голове роилась туча мыслей. Я представляла себе хрупкого улыбающегося Дейвидаса, живущего в монастыре Сан-Антимо, и размышляла, почему Гезолиан так свободно путешествует под прикрытием дипломатического паспорта. Значит, законы на него не распространяются, разве что он будет пойман с поличным при совершении тяжкого проступка, например вождении в пьяном виде. Летом он намерен приехать в Финляндию на свадьбу дочери. Может, там его удастся задержать? Да только кому это нужно? Разве что Лайтио да бывшей моей работодательнице, Хелене Лехмусвуо, которая в апреле собиралась баллотироваться на выборах. Хелена привыкла сражаться с серьезными противниками, но сможет ли она что-нибудь сделать в этом случае? Я давно уже поняла, что якобы выбранные народом депутаты — на самом деле не более чем куклы, которыми управляют те, кто держит в руках настоящую политическую власть и капитал. Язык денег жесткий и четкий. Все имеет свою цену и за все надо платить. Наемники всегда будут служить тому, кто больше даст.

И еще Кейо Куркимяки. Что значит условное освобождение? Может, Давид имел в виду отпуск из тюрьмы? Да и может ли человек после тридцатилетнего заключения в тюремном сумасшедшем доме вернуться к обычной жизни? Кто возьмет на себя смелость утверждать, что Куркимяки сделался нормальным человеком?

Я поднялась с кровати и сделала пару глубоких вздохов, стараясь выровнять дыхание. Затем опустилась на пол и пару раз отжалась. Интересно, сколько Гезолиан заплатил бы мне за голову Давида? Пару мгновений я тешилась мыслью, что сейчас он полностью в моей власти. Успокоилась и почувствовала, что хочу спать. Растянулась на постели и быстро уснула. До утра проспала спокойно, и на рассвете мне приснилось, будто Фрида играет с красивым самцом-рысью на замерзшей поверхности озера. Это был хороший сон.

Утром началась суета. Юлия терпеть не могла аэропорты, не любила летать даже первым классом и заводилась уже в очереди на контроль безопасности. Таким людям следует пользоваться частным самолетом. Перед завтраком я запаковала вещи и отнесла вниз. Увидев, что я уезжаю, Пьер разыграл целую драму разбитого сердца. Я позволила ему расцеловать себя в обе щеки и была рада, что эта сценка произошла на глазах у Леши. Пусть лучше думает, что я кокетничаю с поваром, чем с водителем.

Ровно в девять утра Давид подал машину. Мы поздоровались, как малознакомые люди. Гезолиану требовалось что-то обсудить с Лешей, поэтому он расположился на заднем сиденье и велел мне сесть вперед.

Это было ужасно. Давид сидел так близко от меня, что я могла его потрогать и едва сдерживалась, понимая: этого делать ни в коем случае нельзя. Казалось, аромат его тела заполнил всю машину, и мне было странно, неужели пассажиры на заднем сиденье ничего не чувствуют?

Антон вел машину в перчатках, в темных очках, надвинув шапку на глаза и закутавшись в толстую теплую одежду. Интересно, Гезолиан вообще видел лицо Давида? Может, на переговорах с Васильевым по поводу продажи изотопа? Я не знала, сопровождал ли Давид на той встрече шефа. И что он намеревался выяснить, работая водителем у Гезолиана?

Мне бы завести с Давидом легкую светскую беседу, но я боялась, что не смогу, для этого я слишком плохая актриса. Гезолиан задремал, Юлия полировала ногти и делала Антону замечания, что он резко тормозит. У нее зазвонил телефон, наверное, это был Сюрьянен.

— В машине, едем в аэропорт. Все хорошо. Да, передам. Я тоже.

С женихом она говорила совершенно бесстрастно, зато когда она обращалась к отцу, голос звучал совершенно по-другому.

Стоял ясный солнечный день, лишь небольшие белые облака набегали на вершины гор. Стоило машине въехать под облако, как мы будто попадали в другой мир. Сверкало Женевское озеро, дорогие коттеджи прятались за высокими заборами. Наш водитель явно не хотел иметь дела с полицией: строго соблюдал правила, тормозил на желтый свет и аккуратно пропускал пешеходов, чем вызывал у Юлии вздохи нетерпения и досады. Наверняка Давид позаботился обо всех необходимых документах — правах и удостоверении личности, — непонятно лишь, были ли они действительно выписаны на то имя, которое он сообщил Шагалу. В аэропорту он остановился на парковке для важных персон и помог Леше выгрузить багаж. Затем, не пожав никому руку, попрощался общим кивком, пожелал по-русски счастливого пути, сел в машину и быстро уехал. Я старалась не смотреть ему вслед. Чем чаще мы встречались, тем сильнее меня угнетало чувство неизбежности расставания.

Мы с Лешей занесли вещи Юлии и Гезолиана в здание аэропорта. Затем наступил момент прощания отца и дочери: они летели в разных направлениях. И тут я увидела, что Юлия вовсе не ледышка, а вполне умеет чувствовать и переживать. Они обнимались, целовали друг друга в щеки, смахивали слезы, расходились и снова возвращались. Когда эта церемония началась в четвертый раз, я не выдержала и сказала Юлии, что пора получать посадочные талоны.

— Займись этим сама. Я хочу еще побыть с папой.

— Но чиновники хотят видеть твой паспорт и тебя лично. Пойдем!

Юлия вздохнула, словно я была жестоким родителем, который отрывал ее от возлюбленного. Затем еще раз чмокнула Гезолиана в щеку, хотя он и так был уже весь перемазан розовой помадой, словно марципановый поросенок глазурью. На регистрацию в бизнес-класс стояла очередь, и Юлия, достав из сумочки зеркало, принялась поправлять макияж. Потом она решила, что ужасно выглядит и ей срочно надо в туалет — привести себя в порядок. Я попросила ее поторопиться: очередь двигалась довольно быстро. В ответ она лишь дернула плечом.

— Я столько раз говорила тебе: хочешь безопасности — не привлекай к себе внимания, — проворчала я, но она уже скрылась за дверью туалета.

Я отправилась в очередь, надеясь забронировать хорошие места. Когда мы наконец добрались до зоны проверки, посадка уже началась. Юлия сняла украшенный драгоценными камнями ремень, тройную золотую цепочку, все кольца и велела мне внимательно смотреть, чтобы никто из проверяющих или пассажиров ничего не стащил. Тем не менее ворота металлоискателя зазвенели, и офицер попросил Юлию разуться. В ответ она подняла скандал, но потом все-таки сняла обувь, сделав из этого практически стриптиз. Затем мне пришлось пройти через металлоискатель с ее ботинками и украшениями и пообещать офицеру, что на борту она будет пользоваться только самым необходимым.

Наши имена уже звучали по громкоговорителю, но Юлия не собиралась бежать, ибо только что привела в порядок лицо.

— Беги ты и попроси самолет подождать.

Я рванула во весь дух и, добежав до выхода на посадку, солгала служащей, что моя подруга повредила колено и не может быстро передвигаться.

— Вы могли бы взять кресло на колесах, — резонно ответила та.

А когда Юлия наконец величественно подплыла к стойке, женщина заметила ледяным тоном, что с больным коленом не ходят на десятисантиметровых каблуках.

— Не смей так со мной разговаривать! — взорвалась в ответ Юлия.

Пришла пора мне пустить в ход весь свой дипломатический талант, который я обычно предпочитала скрывать. Извиняясь направо и налево, мы вошли в самолет и уселись. К тому времени Юлия уже забыла неприятный эпизод и, достав из сумочки фотографию отца в украшенной жемчугом рамке, принялась целовать ее.

Стыковка в аэропорту Копенгагена длилась почти час, и Юлия отправилась в магазин, где продавалась икра. В Финляндии ее не купить, а Гезолиан побоялся везти столь дорогой продукт в чемодане. Да и Сюрьянена, по мнению Юлии, следовало подкормить икрой, чтобы он был пошустрее в постели.

— Ну что за жизнь, если уже до свадьбы приходится думать о любовнике? Мой первый муж, Алексей, был совершенно безнадежен. У него ничего толком не работало, он принимал кучу таблеток, но и это не помогало. А Юрий хорош в постели? — вдруг спросила она, вертя в руках две здоровых банки черной икры.

— В смысле?

— Да брось, ты же с ним спала. Я, в общем-то, не вижу в этом ничего плохого, во всяком случае, пока это не мешает работе.

Я промолчала. Хоть я и работала на нее двадцать четыре часа в сутки, мои мысли и личная жизнь ее не касались. Интересно, а что бы я ответила, если бы она спросила про Давида? Что значит «хорош в постели»? Знаю только, с кем я больше всего хотела бы заниматься любовью. С тем человеком, с которым лишь недавно рассталась в аэропорту Женевы.

В самолете мне даже удалось вздремнуть. Юлия пила шампанское и флиртовала с единственным пассажиром бизнес-класса — известным игроком НХЛ. Он летел в Турку на похороны бабушки, и Юлия даже сподобилась выразить ему соболезнование. Она была знакома с несколькими игроками той же команды, так что тем для разговора хватило до посадки. Я слушала их вполуха и дремала. По прилете молодой человек оставил ей на всякий случай свой номер телефона и побежал на самолет до Турку.

Нам пришлось долго ждать багаж, а когда он наконец прибыл, оказалось, что пропал чемодан Юлии, в котором лежала сумка, купленная в Женеве за несколько тысяч евро. Мой багаж прибыл в целости и сохранности, чему я была очень рада, ведь в моей сумке лежал разобранный по всем правилам револьвер с патронами.

— Я буду жаловаться! Куда можно обратиться? — кричала Юлия.

Я отправилась разбираться. К несчастью, в службе сервиса сидела сотрудница, с которой мне однажды уже пришлось выяснять отношения. Она тоже меня узнала и принялась заполнять документы нарочито медленно. Потом потребовала привести к ней владельца потерянного чемодана.

— Но она не говорит по-фински.

— Ничего страшного, мы вполне можем объясниться на английском.

Я привела Юлию. Пусть ругаются без меня.

Когда Юлия заполняла заявление о пропаже, позвонил Сюрьянен. Разумеется, она ответила на звонок. Зря я тоже не выпила шампанского на борту, возможно, тогда я бы и сама реагировала на ситуацию спокойнее. Служащая уже была готова вцепиться Юлии в волосы. Пожалуй, будущей госпоже Сюрьянен и в самом деле необходим телохранитель.

Наконец мы вышли в зону прилета. Юлия лишь подставила Сюрьянену щеку для поцелуя и ничего не ответила на вопрос, как прошел полет. На лобовом стекле неправильно припаркованного огромного джипа уже красовался штрафной талончик. Юлия сорвала бумажку и бросила на землю, придавив каблуком.

— Ну зачем ты так, дорогая, — ласково упрекнул ее Сюрьянен. — Сорок евро — совсем небольшие деньги. К тому же мне совершенно не нужно статеек в желтой прессе, что Сюрьянен не платит штрафов.

Я услужливо подняла квиток с земли. Сюрьянен попросил меня сесть за руль: ему хотелось поворковать с невестой на заднем сиденье.

Через лобовое стекло огромного джипа мир выглядит совсем не так, как из маленького арендованного «фиата» или фуры ресторана «Санс Ном». За рулем большой машины и водитель кажется важной персоной. Молодая женщина с двумя маленькими детьми не поверила, что я притормозила, уступая ей дорогу, и ждала, пока я проеду. Богатые придурки на больших дорогих машинах гоняют как сумасшедшие. Один такой сбил Фриду и оставил умирать на обочине. Я ехала осторожно, ибо не хотела быть причисленной к той же породе.

Мы выехали на улицу Бульвар. В доме, где Сюрьянен купил квартиру, у него было два места в подземном гараже. Я высадила будущих супругов у подъезда и въехала в узкий спуск. Выходя из машины, услышала сигнал пришедшего сообщения. Неужели Давид? Но нет, письмо всего лишь от Моники. Она интересовалась, когда я смогу прийти к ней в ресторан. Я отругала себя, что не обрадовалась весточке от подруги, подумав о ней: «всего лишь».

Открыв дверь, я наткнулась на Ханну с кучей одежды в руках. К Юлии и ко мне экономка Сюрьянена относилась прохладно, зато Юрий был ее любимчиком. Ханне недавно пошел пятый десяток, но она выглядела в стиле сороковых годов — убирала волосы в тугой пучок и носила поверх платья фартук. И вела себя соответственно, хотя иногда у меня создавалось впечатление, что в глубине души она над нами смеется.

— Привет от альпийских вершин. Юрий дома?

— Нет, уехал, но обещал вернуться к ужину. Хотя ужина не предвидится. Госпожа в плохом настроении и сказала, что не будет есть. Что случилось?

Я рассказала о пропаже чемодана. Мне даже нравилось, что Ханна не пытается изображать дружелюбие: мы просто работали на одних и тех же людей и вынужденно терпели друг друга. Не более того.

Квартира предназначалась для большой семьи, но в ней была всего одна комната для прислуги, которую прочно оккупировала Ханна. Мне отвели каморку по соседству с Юлией. Она и Сюрьянен занимали разные спальни, но в обоих имелась огромная широкая кровать. Юрий располагался в большой светлой комнате возле столовой, которая, видимо, первоначально предназначалась под библиотеку или музыкальный зал. Дверь там не запиралась на ключ.

Я распаковала вещи и отнесла грязные в подсобку, откуда Ханна отправляла их в прачечную. Мне было сложно привыкнуть к тому, что чужие люди перебирают мое нижнее белье, хотя оно и не скрывало особых тайн. Я всегда предпочитала нейтральное белье в спортивном стиле, стринги носила редко и всегда стирала их сама. В Лейсен я не брала никаких кружев или чулок с подвязками, на свидании с Давидом они мне были ни к чему.

Около восьми хлопнула входная дверь. Ключи от квартиры имели пятеро, из них четверо уже дома — значит, пришел Транков. Выйдя в коридор поздороваться, я столкнулась с Ханной.

— Сегодня обеда не будет. Юлия отказалась от еды, хозяин тоже. Юрий, хочешь, приготовлю тебе что-нибудь? Может, пасту? Хилья наверняка поела в самолете, как и Юлия.

— Я тоже с удовольствием съела бы пасту, — заявила я, еще пока Юрий не успел открыть рот. По его взгляду я заметила, что он боится выволочки. — Пойду налью сока, страшно пить хочется.

Похоже, Транков стремился вырваться из-под опеки Ханны. Я тоже совершенно не доверяла этой женщине. В Хиденниеми она видела Васильева и Давида. К тому же она совсем не глупа и легко может сложить два и два. Разумеется, Ханна умела молчать, но также была вполне в состоянии сделать правильные выводы и понять, чем на самом деле занимается Сюрьянен. Я всего пару раз в жизни сталкивалась с шантажистами, и мне казалось, что Ханна вполне соответствует этому образу.

Сюрьянен тоже решил отведать пасты. Из службы сервиса аэропорта нам обещали позвонить и сообщить судьбу чемодана. Транков молча ел, Сюрьянен казался напряженным, я вообще не умела поддерживать легкую застольную беседу. Ужин прошел спокойно. Когда мы закончили, мне на телефон пришло сообщение: пропавший чемодан нашелся в Париже и его должны доставить завтра утром.

— Можешь передать Юлии хорошую новость, — объявила я Сюрьянену, который сообщил, что не прочь выпить глоток коньяка перед сном.

Юрий попросил Ханну налить ему кофе. Я отправилась к себе в комнату и, не раздеваясь, легла на кровать. Уставившись в потолок, старалась ни о чем не думать.

Наконец я задремала, но вскоре проснулась: захотелось в туалет. Часы показывали без четверти одиннадцать. Стояла тишина. В комнате у Юлии было темно, у Ханны, кажется, тоже. Сюрьянен сидел в гостиной в наушниках и смотрел по телевизору порно. Значит, Юлия спит, иначе он на такое не решился бы. Он так погрузился в созерцание двух обнаженных женщин, играющих с душем, что не заметил, как я прошмыгнула.

Из-под двери у Юрия виднелась яркая полоска света. Я вошла, не постучав.

— Хилья, что случилось? — Он сидел за компьютером спиной к входу и сильно вздрогнул, увидев меня.

— А то ты не знаешь! Почему ты не рассказал мне, что Юлия — дочь Гезолиана?

Юрий не торопясь выключил компьютер и повернулся ко мне.

— Я и не думал, что это имеет для тебя значение, — только потом ответил он. — Ведь ты не сделала Гезолиану ничего плохого, а Сталь уже давно вышел из игры.

Это была чистая ложь, он даже не попытался как-то сгладить ее.

— Едва ли Гезолиан так легко прощает обидчиков. К тому же бывшая подружка Сталя — желанная добыча. Да и откуда ему знать, что именно бывшая? Может, ты ему рассказал?

— Почему ты мне не доверяешь?

Юрий встал со стула, и мне показалось, что он готов броситься на меня. Но вместо этого он шагнул к шкафу, и, достав оттуда плетку, протянул ее мне. Однажды в доме Паскевича в Бромарве мне уже приходилось ее видеть.

— Зачем мне это?

— Ты же обещала выдрать меня, как сидорову козу. Пожалуйста! Ведь ты считаешь, что я заслужил такое наказание!

Изумленно покачав головой, я взяла плетку у него из рук.

— Вечно один только Сталь! — Побледнев, он глядел на меня пылающими от ярости глазами. — Из-за этого человека я стал убийцей, а ты все равно думаешь только о нем!

— Я думаю о себе. — Я рассекла плеткой воздух, но Транков даже не пошевелился.

— Тебя никто здесь не держит! Если тебе не нравится работать на Сюрьянена, можешь идти на все четыре стороны! Но ведь ты сама хотела попасть в круг его приближенных! Зачем тебе это было надо?

Словами можно причинить не менее сильную боль, чем плеткой, и я едва не рассказала, что занималась любовью с Давидом Сталем не далее как позавчера и что с ним мне это нравится больше, чем с Юрием. Не исключено, что моя мать нечто подобное когда-то сказала отцу в ответ на бесконечные ревнивые попреки, за что и получила град ударов ножом.

— Давай, бей. Я не боюсь. Я давно привык к боли. К тому же плеткой даже до крови нельзя ударить. Вот другое дело — ремень Паскевича! Он часто бил меня и запрещал плакать. Таким образом он собирался сделать из меня настоящего мужчину. А в тот вечер, когда ты увезла от нас ту женщину-депутата, он снова меня избил. Ты тогда толкнула меня, я упал, а Паскевич принялся избивать. Правда, недолго: я вскочил и, если бы Сами не вошел, убил бы его тогда.

— Зачем же ты терпел все это?

Его ответ я сама могла бы угадать, но Юрий промолчал.

— Нам обоим важно больше узнать про Гезолиана, — сказал он вместо этого. — Он ведь не Паскевич, это игрок совсем другого масштаба. Хилья, смерть Рютконена поставила нас на одну сторону баррикады. Пожалуйста, верь мне!

Я доверяла Транкову не больше, чем альпинист верит в надежность веревки, склеенной скотчем, и ничего не рассказывала ему про Ваномо.

Размахнувшись, я ударила его плеткой по левому плечу. Он не отклонился и не вскрикнул, только побледнел еще сильнее.

— Достаточно. — Я бросила плетку на пол. — Ты прав. Я могу уйти от Юлии в любой момент. Но сейчас все только начинается. И если хочешь, чтобы я тебе доверяла, ты должен и сам верить мне. И давай для начала ты расскажешь мне о планах Сюрьянена насчет Коппарняси. Почему-то мне кажется, что он затеял это строительство лишь с одной целью — отмыть грязные деньги, полученные за бомбу Гезолиана. Так поведай мне, дорогой Юрий, что ты об этом знаешь?

7

— Я поклялся Сюрьянену, что буду молчать о его делах. — Юрий говорил тихо, и мне показалось, он повторяет выученные наизусть фразы. — А я человек слова. Можешь хоть убить меня, я все равно ничего не скажу.

— И куда это вдруг пропало доверие ко мне? — негромко, чтобы не услышали Юлия или Ханна, если они на самом деле не спят, отозвалась я. — Разве ты не сказал, что мы с тобой по одну сторону баррикады? Юрий, ты же видел, как мы с Лайтио тебя защитили и спасли от тюрьмы за убийство Мартти Рютконена!

Юрий сидел на кровати, держась за левое плечо, куда пришелся удар плетки. Я немного успокоилась, перестала злиться и почувствовала, как меня накрывает усталость. Слишком много всего произошло за последнее время. Майк Вирту часто нам повторял, что настоящий телохранитель в любой ситуации должен сохранять холодную голову. И можно позволить себе гнев, радость или печаль лишь тогда, когда дело сделано. Я не всегда следовала этому правилу, но, к счастью, в большинстве случаев мне удавалось сохранить здравое мышление.

— Я хотел защитить тебя от Гезолиана. Ты мой друг, и к тому же мы работаем на одних хозяев, — пытался увещевать меня Юрий.

Но я лишь покачала головой и отправилась к себе в комнату. У меня был всего один настоящий друг, на которого я действительно могла положиться. И мне требовалось срочно его увидеть. Я отправила Теппо Лайтио сообщение со своего тайного номера телефона. Ответ пришел через три минуты.

«Пока не в игре, у меня недавно откачали из легких жидкость. В больнице не было телефона. Сейчас дома. БЛП».

На следующее утро я встала в семь. Из аэропорта передали, что чемодан доставят между восьмью утра и обедом, так что я даже не могла отправиться на пробежку. Утром Транков не поздоровался со мной. Он завтракал вместе с Сюрьяненом, они собирались на какую-то важную встречу. Обсуждая ее с Юрием, Сюрьянен постоянно косился на меня.

— Мы уезжаем в Лэнгвик на пару дней, а ты составь компанию Юлии, чтобы не скучала, — обратился ко мне Сюрьянен перед отъездом.

Юлия терпеть не могла ездить на природу, но Сюрьянен очень хотел на рыбалку. По большому счету он так и остался обычным деревенским парнем, который сам не всегда понимал, как это ему удалось добиться такого успеха в жизни.

Около десяти чемодан доставили, Юлия еще спала. Проснувшись, она заставила меня дважды перебрать содержимое багажа, дабы убедиться, что ничего не пропало. Я со вздохом повиновалась: после серьезной работы трудно перестроиться и подчиняться капризам избалованной женщины-ребенка, которая никогда не станет взрослой. Наконец она успокоилась и принялась рассматривать свою новую сумку, вертеться с ней перед зеркалом и прикидывать, какую одежду туда можно упаковать. Я ушла к себе в комнату звонить Лайтио. Он долго не отвечал, но наконец в трубке раздался его хриплый голос, перемежаемый кашлем.

— Ах, у вас ко мне дело, — безлично сказал Лайтио, не упомянув моего имени. — Я ничего не покупаю. До свидания. Ясно? До свидания.

Он нажал на отбой, а через мгновение пришло сообщение с незнакомого номера. «Сейчас перезвоню. БЛП».

Через минуту раздался звонок мобильного телефона.

— Это снова я. Звоню с нового номера, старый наверняка прослушивается. Я сейчас дома, на улице Урхейлукату. Жена на работе, придет позже. Она тут было собралась взять отпуск за свой счет, но я не позволил. Не хочу, чтобы кто-то постоянно глаза мозолил. Ты принесешь сигары? Только придумай что-нибудь, чтобы никто не догадался. Кстати, их можно спрятать в коробку из-под шоколадных конфет. А то жена заметит и снова примется ворчать.

Раздался хриплый смешок.

— Я подумаю, когда смогу прийти. Завтра у Юлии визит в парикмахерскую, она собирается делать какие-то процедуры, потом тонировать волосы. Пожалуй, на это уйдет не меньше трех часов. Как продвигается расследование убийства Рютконена?

— Стоит на месте. Никак не хотят верить слову честного человека. Я же сказал им, что мы поссорились и я прикончил этого подонка, а они затеяли расследование, очные ставки и тому подобную дребедень.

Лайтио дали хорошего адвоката, у него были связи в высших полицейских кругах, но, несмотря на это, расследование активно продолжалось. И понятно: ведь речь шла об убийстве одного полицейского другим. Я ни секунды не сомневалась, что телефон Лайтио прослушивается. Ему предъявили обвинение в убийстве, но некоторые детали в деле не совпадали. В таких случаях истину часто пытаются выяснить через прослушивание. Наверняка за ним еще и наблюдение установили. Не слишком ли рискованно мне будет прийти к нему домой?

— Полагаю, тебе не стоит самой сюда приходить. — Лайтио думал так же. — Может, пришлешь этого парня… как его зовут?

— Рейска Рясянен. Думаешь, так будет безопаснее?

— Он может прикинуться посыльным из магазина сигар. Завтра получится?

— Ну да. Давай в полдень.

Юлия была записана к парикмахеру на одиннадцать, но для перевоплощения в Рейску мне требовалось время. К тому же я никак не могла заняться этим в квартире на Бульваре, поскольку Ханна не собиралась выходить. Юрий Транков знал про мое альтер эго и наверняка согласился бы помочь, если бы я посвятила его в цель вылазки, но мне не хотелось этого делать. Следовало найти другое место, и единственное, что пришло в голову, была квартира моей бывшей соседки-старушки Элли Вуотилайнен на улице Унтамонтие. К тому же я скучала по этой почти восьмидесятилетней бабушке, у которой в свое время хранила вещи. Именно она когда-то навела меня на след Юрия Транкова. Она очень хорошо ко мне относилась и много раз предлагала звать ее просто Элли, но я так и не решилась, продолжая говорить «тетя Элли». Хотя, по-хорошему, она годилась мне в бабушки. Моя бабушка по отцовской линии после трагедии перестала со мной общаться, а мамина мама, похоронив дочь, разболелась и через несколько лет умерла, хотя ей было всего пятьдесят три. Так что в детстве у меня не было семьи в обычном смысле этого слова. Меня воспитывал дядя Яри, и еще какое-то время у нас жила рысь по имени Фрида. Дядя очень любил меня, и я никогда не чувствовала себя обездоленной.

Пока меня не было дома, на имя Юлии пришло несколько анонимных писем. Мы с ней договорились, что я сама буду открывать такие конверты. Скорее всего, отправителем являлась бывшая жена Сюрьянена — Сату. Я аккуратно хранила все анонимки. Если с Юлией что-нибудь случится, у меня будут хоть какие-то улики. По мнению Сюрьянена, не следовало обращаться в полицию, иначе их личную жизнь начнет мусолить желтая пресса и в итоге Сату получит то, чего добивалась, — внимания.

На мой взгляд, эти публичные персоны — странные существа. Я бы с удовольствием променяла известность на шапку-невидимку. Именно поэтому мне и нравился Рейска, простой финский парень, на которого никто не обращал внимания, если только он сам этого не хотел и не лез в драку. Он был неглуп и старался держаться в тени: не поднимал шума, видя, как карманники воруют кошельки или подростки пристают к темнокожим девушкам-сомалийкам. «Не стоит всюду лезть со своими правилами», — мудро полагал он.

Мне только следовало придумать, как представить Рейску тетушке Вуотилайнен. Но она не из пугливых, поэтому я просто позвонила и предупредила, что зайду по немного необычному делу. Времени было мало, пришлось разориться на такси.

Мы с Юлией сходили в тренажерный зал и поплавали в бассейне. На обед Ханна приготовила суп из авокадо, Юлия съела тарелку, я попросила добавки. Только мы закончили с едой, как у нее зазвонил телефон.

— Незнакомый номер. Стоит отвечать?

— Дай мне. — Я нажала на кнопку ответа и произнесла невразумительное «алло».

В ответ послышалась русская речь. Чем дольше я молчала, тем более злобным и раздраженным становился абонент на том конце. Я включила громкую связь и придвинулась ближе к Юлии, но она тут же замахала руками: мол, выключи сейчас же. Я послушалась. Ханна стояла в сторонке, наблюдая за нами. Я понятия не имела, понимает ли она по-русски. К Юлии она обращалась по-английски и с Юрием говорила по-фински. Я всегда считала само собой разумеющимся, что она не понимает по-русски, но сейчас вдруг засомневалась. Вполне возможно, она просто скрывала свое знание русского языка, чтобы подслушивать разговоры, не предназначенные для ее ушей. Вот, например, Давид тоже владел финским гораздо лучше, чем старался показать.

— Это Таня, сестра моего покойного мужа Алексея. — Юлия высокомерно пожала плечами. Бывшая невестка значила для нее очень мало. — Ужасная сучка. Но из-за нее не стоит переживать, у нее все равно нет денег на поездку в Финляндию. Позвонила с чужого номера и наверняка за чужой счет. Отец уже предупреждал ее, чтобы она больше мне не звонила и не говорила гадостей.

— Предупреждал? О чем?

— Ну, ты же знаешь, какое в Москве движение. Запросто можно попасть в аварию. К тому же, если одна и та же машина ездит за тобой несколько дней подряд, нетрудно понять, что это значит. Да и вообще, ни у Тани, ни у ее семьи нет никаких прав на деньги Алексея. Он заработал их сам, семья ни капли не помогала ему. Просто он умел оказываться в нужном месте в нужное время. А вот я ему помогала. Так почему он должен был оставить свое состояние тем, кто не имел к нему ни малейшего отношения? Интересно, откуда у Тани мой номер? Может, его стоит теперь поменять?

Не дожидаясь ответа, Юлия вышла из комнаты. Ханна принялась собирать грязную посуду. Я взялась за свою тарелку, чтобы поставить в раковину, но Ханна прикрикнула на меня:

— Оставь и не лезь в мои дела на кухне!

Я сочла за лучшее ретироваться: ссора с Ханной совершенно не входила в мои планы. Вернулась в свою комнату, достала из потайного места одежду Рейски. Последний раз я перевоплощалась в него в тот день, когда Юрий Транков застрелил комиссара Рютконена в Коппарняси. После этого мне пришлось все перестирать, поскольку одежда была в крови Лайтио.

Взяв в руки усы, я сообразила, что у меня нет специального клея, чтобы приклеить их над верхней губой. У Рейски в гардеробе было несколько футболок. Ту, что с надписью «Спасибо 1939–1945», я решила не надевать, чтобы не шокировать бабушку Вуотилайнен, которая во время войны была еще ребенком и совершенно не понимала, почему спустя семьдесят лет войной надо восхищаться. Вместо этого я выбрала футболку, купленную на блошином рынке, с надписью «Born in Savo».[2] С чувством юмора у Рейски было все в порядке.

Утром я отвезла Юлию в парикмахерскую. Сюрьянен отдал в ее распоряжение небольшую спортивную «ауди» с регистрационным номером USK 05. Салон находился всего в нескольких кварталах от дома, и туда вполне можно было добраться на трамвае, но Юлия наотрез отказывалась пользоваться общественным транспортом.

— Не собираюсь толкаться в одном вагоне с бомжами, — поморщила она нос.

Мастер сказала, что будет заниматься с клиенткой не менее четырех часов, и Юлия велела ее не ждать. Я зашла в магазин, купила обещанные Лайтио сигары и прыгнула в автобус, идущий в Кяпюля. Вышла с чувством, что приехала домой. В подъезде пахло свежеиспеченными булочками. Бабушка Вуотилайнен обожала печь и кормить гостей сдобными плюшками. Она была рада меня видеть, напоила кофе и отвела в комнату, где я начала не торопясь переодеваться в Рейску. Я сказала ей, что такое перевоплощение является частью моей работы. Она согласно кивнула, но по ее глазам я видела, что она мне совсем не верит.

На виду у посторонних сложно менять образ, поэтому я заперлась в тесной ванной комнате. Сначала перевязала грудь и прикрепила в штаны муляж. Рейска иногда носил парик, но сейчас у меня была такая короткая стрижка, что можно было без него обойтись. Приклеила усы, постояла. Обычно мне требовалось несколько минут, чтобы привыкнуть к новому ощущению на лице. На улице ярко светило апрельское солнце, так что темные очки будут очень кстати. В гостиную я вошла еще походкой Хильи, остановилась, перевела дух и присела, по-мужски разведя колени.

— Здрасьте, Рясянен Рейска, приятно познакомиться. Ух, как классно у вас булочками пахнет!

Бабушка Вуотилайнен залилась смехом. Рейска говорил на диалекте области Саво, другим финнам этот акцент казался смешным, и мало кто понимал его как следует. Но Рейске было только на руку то, что его считают деревенским простачком и не воспринимают всерьез.

Шел первый час, а я все еще стояла в гостиной бабушки Вуотилайнен и входила в образ, тренируя голос и походку. Это было не так-то просто: я старалась говорить басом Рейски, ходить вразвалку, но результат меня не удовлетворял. Даже выйдя из подъезда на улицу, я еще не чувствовала должной уверенности в себе. Успокоилась лишь в такси, заметив, как водитель характерно втянул воздух, пытаясь понять, не пахнет ли от пассажира алкоголем. Я велела ехать на улицу Урхейлукату и попросила остановить за пару кварталов от дома Лайтио. Рабочий кабинет, где мой старый друг мог беспрепятственно дымить сигарой, располагался рядом с квартирой. Я позвонила в домофон, но ответа не дождалась. Открылась дверь, из подъезда вышла молодая женщина. Я вошла.

— Вы куда? — поинтересовалась она.

Первой реакцией Рейски было ответить «не твое дело», но потом он все же решил быть вежливым.

— На верхний этаж к Лайтио.

Женщина молча кивнула и прошла мимо. Я поднялась на верхний этаж и позвонила в дверь. Внутри было тихо. Я снова нажала на кнопку звонка. Может, Лайтио забыл о встрече?

В этот момент дверь открылась, и Рейска вздрогнул. Неужели человек может так сильно измениться всего за пару месяцев? Лайтио похудел килограммов на десять, усы побелели и обвисли, щеки ввалились, под глазами образовались огромные мешки. Он был одет во фланелевую пижаму, на ногах разношенные тапочки.

— Заходи. — Голос остался прежним, но постоянно прерывался приступами кашля.

— Куда?

— Сюда, здесь хоть пообщаться можно. В кабинете разговаривать не стоит.

— Наконец-то ты поверил, что квартиру могут прослушивать. — Рейска инстинктивно перешел на шепот.

— Я сто раз все проверил. Но жена сказала, вчера опять приходил какой-то тип, якобы провести замеры влажности в помещении. Я спал, и она его впустила. Они мне не верят, не понимают, какой у меня был мотив. Хотя я же говорил, что самооборона.

Я была почти уверена в том, что квартира и в самом деле прослушивается, поэтому решила не продолжать тему. Глядя на Лайтио, который с трудом переставлял ноги, я поняла, почему его выпустили под подписку о невыезде. Он тяжело дышал, в углу комнаты стоял аппарат искусственного дыхания и пара кислородных подушек. Видимо, иногда приходилось им пользоваться.

— У вас в подъезде есть сауна или клубная комната?

— Пару лет назад на первом этаже оборудовали сауну.

— У тебя есть от нее ключи?

— У жены на связке. Я редко туда хожу, мне не нравится пар от электропечки. К тому же там нет окошка на улицу, сидишь, как в бункере.

— А где еще можно взять ключи? У дворника?

— Ну да. За то, чтобы открыть дверь, он берет пятьдесят марок и просит подписать квитанцию.

Черт. Сауна была бы идеальным местом, ведь полиция имеет право поставить прослушку только в квартиру подозреваемого. Лайтио не помнил, какой там замок, и Рейска решил спуститься и посмотреть сам. Жаль, не захватил отмычку. Дом был построен в послевоенные годы, и изначально подвальное помещение использовалось как погреб. Но теперь ведущая туда дверь закрывалась на замок.

У Лайтио была кошка по имени Кокки, эту хвостатую разбойницу знал весь подъезд. Однажды, когда я заходила к Лайтио, она выскочила на лестницу, и потребовалось немало времени и усилий, чтобы водворить ее обратно. У меня возник план, я поднялась обсудить его с Лайтио. Пока я ходила вниз, он успел сменить пижаму на спортивные брюки и флисовую толстовку.

— Ну да, скажем, что Кокки сбежала в подвал. Вообще-то, она сейчас дрыхнет у жены в постели, главное, чтобы не проснулась не вовремя.

— Не забудь взять ключи от дома! — крикнула я, глядя, как Лайтио закрывает за собой дверь квартиры.

— Деточка, не учи старого полицейского, — проворчал он, подкинув на ладони связку ключей. — Сейчас позвоню соседке. Она на пенсии, так что должна быть дома. Постой пока в сторонке, как бы она не испугалась, увидев тебя.

На месте соседки я не открыла бы ни Лайтио, ни Рейске, но та распахнула дверь. Выслушав рассказ о сбежавшей кошке, принялась сочувственно охать и бросилась было сама отпирать сауну. Ушла она лишь тогда, когда Лайтио сказал, что кошка с перепугу может укусить незнакомого человека.

— Забавно, черт возьми! — расхохотался Лайтио, когда мы наконец вошли в сауну. — Всю жизнь боролся против бандитов и взломщиков, а теперь вот сам пользуюсь их методами. Да еще из-за внебрачного сына Паскевича!

— Никто тебя не заставляет защищать его, — ответила я собственным голосом.

— Знаешь, если бы я рассказал тебе правду, ты была бы в шоке. То есть, вернее, Рейска. Принесла сигары?

Я вытащила коробку из кармана пуховика. Лайтио жадно схватил ее, открыл дрожащими руками и сунул незажженную сигару в рот.

— И почему только они запрещают мне курить? Ладно, что у тебя, говори первая.

— Хорошо. В Швейцарии я встретила Ивана Гезолиана и Давида Сталя. И выяснилось, что Гезолиан — отец невесты Сюрьянена.

Послышалось лязганье зубов — это Лайтио перекусил сигару. Затем он резко вздохнул, закашлялся, выплюнул огрызок и бросился к крану пить воду. Кашель бил не переставая, Лайтио согнулся пополам. Я испугалась, что он задохнется, и стала мучительно соображать, что делать — постучать его по спине или потрясти за плечи.

Наконец приступ закончился. Лайтио без сил присел на скамейку, вытирая дрожащими руками мокрые от слез глаза.

— Ах вот оно что. Круг замкнулся. Сюрьянен и дочь Гезолиана. Ты и Сталь. Как у него дела?

— Сталь рассказал, что у Гезолиана белорусский дипломатический паспорт, по которому он беспрепятственно путешествует по Европе. Свадьба Сюрьянена и Юлии состоится в июне, в выходные накануне Иванова дня. Гезолиан собирается приехать.

— А, в июне, — пробормотал Лайтио и снова сунул сигару в рот.

Я отвела взгляд. Сказать было нечего. Я сняла кепку и задумчиво провела рукой по волосам.

— Сейчас же надень обратно! С этими усами и прической Хильи ты выглядишь просто ужасно! Что Сталь делал в Швейцарии?

— Преследовал Гезолиана. И меня.

— Как у Сталя дела?

— Ничего пока. У него нашелся сын, он должен о нем заботиться.

Я рассказала Лайтио историю Дейвидаса и где он сейчас находится. Он лишь покачал головой в ответ.

— Надо же, оказывается, Сталь все еще доверяет Яану Ранду. Хотя, с другой стороны, выбор у него сейчас небольшой. Ну и что же ты собираешься делать? Надеюсь, не планируешь увольняться?

Я ответила, что собираюсь поступать так, как мы договорились со Сталем, а именно не терять связи с Яаном Рандом. Адрес его электронной почты есть на веб-страничке монастыря Сан-Антимо. Он должен догадаться, кто интересуется Дейвидасом.

Затем я рассказала, что мне удалось узнать про своего отца.

— Не знаю, откуда у Давида эта информация, но обычно у него сведения верные. Едва ли отец будет искать меня, но вот Саару Хуттунен полиции следовало бы предупредить.

— Официально это не положено. Но надо подумать, может, в отделении Туусниеми есть кто-нибудь из знакомых, кого можно неофициально попросить об этом. Я уже поступал так пару раз.

— Он находится на принудительном лечении. Неужели оттуда тоже выпускают на свободу?

— Да. В правовом государстве запрещено бессрочное принудительное лечение.

— То есть по закону даже дьявол когда-нибудь вновь окажется на свободе, да? — Я вспомнила слова дяди Яри.

— По медицинским показаниям его, конечно, могут долго держать взаперти. Но, знаешь, тридцать лет — это очень большой срок. Вон Яан Ранд отделался от обвинения в педофилии гораздо скорее. Не знаю, я ведь обычный полицейский. Парламентарии выпускают законы, дело полиции — следить за их исполнением. Знаешь, на время расследования, а другими словами, навсегда, меня отстранили от дел, отняли служебное оружие, права и телефон. Но у меня остались старые друзья, которые всегда расскажут, что происходит. Поэтому не волнуйся. Я смогу точно узнать, собираются ли давать Куркимяки условное освобождение или нет. И лучше действовать незамедлительно.

Флисовая толстовка Лайтио была покрыта слоем кошачьей шерсти. Я вспомнила, как мы встретились в первый раз и как я боялась тогда, ведь он пытался обвинить меня в убийстве, которого я не совершала. Мне было сложно собраться с духом и задать ему следующий вопрос, но Рейска сделал это быстро, по-мужски:

— Сколько они дают тебе времени?

— Если в больнице, то полгода. Но я не хочу. Думаю, что Пасху встречу, хотя она в этом году поздняя. А вот Иванов день вряд ли. Поэтому и хотел встретиться с тобой. Ты же знаешь, Транков передо мной в долгу. Сможет он раздобыть мне оружие? Нелегально. Я не собираюсь сдаваться на милость этих докторов, черт побери. Я уйду тогда, когда захочу сам, в своих штанах и с сигарой в зубах, а не в больничной пижаме и памперсе. Ты единственный человек в мире, кого я могу об этом попросить. Передай Транкову, пусть достанет мне револьвер.

8

Рейска обещал передать просьбу Транкову, Хилья промолчала. Я тоже была перед ним в долгу: без него я никогда бы не узнала, что у меня есть сестра, и массу других вещей. А я-то еще считала себя умной и хитрой, когда выяснила служебный пароль Лайтио для работы в полицейской базе данных! Позже выяснилось, что он нарочно оставил его мне.

— Ты очень похудел. Давай как-нибудь сходим пообедать в хороший ресторан. В следующий раз, когда смогу выкроить свободное время, приглашу тебя в «Санс Ном».

Это произнес Рейска. Хилья так и не смогла вымолвить ни слова.

— Ну, это только если договоришься, чтобы повар приготовил настоящую запеканку с беконом. Моя баба все время ворчит, что я ем слишком много жирной пищи, и теперь не позволяет ни одной калории пробраться в мою еду. — Лайтио и раньше не слишком обаятельно улыбался, а сейчас его ухмылка и вовсе напоминала гримасу.

— Я пришлю сообщение, когда у меня будет время, и приеду за тобой на такси.

— И кто же из вас приедет?

— Хилья.

— Я, знаешь ли, так до сих пор и не знаю, что в конце концов обнаружилось в бумагах Рютконена. Он преследовал Сталя по закону, ведь тот морочил голову Европолу. Та наша встреча была, конечно, не вполне легальна, но ведь о ней известно лишь нам с тобой да Транкову.

С Давидом Сталем меня связывали нежные чувства, с Транковым — общая тайна. Я начинала его бояться. Полиции, разумеется, он меня не выдаст, но вот насчет Ивана Гезолиана я не была уверена. Перед глазами встал собственный образ в виде бритоголового монаха в длинном одеянии. В монастыре мне было бы гораздо спокойнее, но меня туда не примут — ведь на самом деле я женщина.

— Самое время выкурить сигару, — прохрипел Лайтио. — Вот черт, спички забыл. А в сауне их наверняка нет.

Он осторожно поднялся, я чуть было не бросилась помочь ему. Рейска одернул меня — такой жест мог бы уязвить гордость Лайтио.

Мы вышли. На прощание Рейска по-мужски пожал Лайтио руку, обниматься он не привык.

— Ну, пока. — Он тихонько похлопал старого друга по плечу и пошел прочь.

Сидя в трамвае, Хилья отправила Транкову сообщение: надо обсудить важное дело. Он мгновенно ответил, что возвращается послезавтра, и предлагал вместе прогуляться. Ну и ладно, пусть думает что угодно. Лайтио дал трудное поручение, однако Рейска прекрасно понимал, что выполнить его — дело чести. А Хилья так и не могла решить для себя, правильно ли поступит, если передаст Лайтио оружие для самоубийства.

Бабушка Вуотилайнен снова напекла пирожков.

— Возьми с собой и передай тому милому молодому человеку, что так замечательно нарисовал рысь. Посмотри, она же совсем как живая. Надеюсь, ты уже забыла того, другого мужчину.

«Как бы не так», — вздохнула я про себя, смывая в ванной грим.

Я пообещала зайти в другой раз, когда у меня будет больше времени, и побежала в парикмахерскую. Успела как раз в тот момент, когда Юлия уже расплачивалась. Ей закрасили отросшие корни волос, покрасили ресницы и брови, и она стояла свежая и красивая, сверкая золотой головкой. Рейска наверняка смутился бы рядом с такой красоткой, но, к счастью, они с Юлией никогда не встретятся — уж я позабочусь об этом.

В машине я принялась расспрашивать Юлию об отце: мол, он произвел на меня необыкновенное впечатление. Вероятно, ей было велено молчать, но она не смогла сдержаться.

— Папа знаком со многими президентами и премьер-министрами. Он, например, хорошо знает Путина.

— А мама?

— В последние годы жизни из-за болезни она превратилась в растение. — Юлия снова характерным жестом пожала плечами. — Даже меня не узнавала. К счастью, я уродилась в отца и бабушку, его мать. Она обещала приехать ко мне на свадьбу, хоть ей уже восемьдесят.

Сюрьянен много думал, как обеспечить безопасность на свадьбе: боялся, что туда заявится Сату и приведет толпу папарацци. Церемонию планировали провести в «Санс Ном», и Моника уже вовсю готовилась к организации финско-русской свадьбы. Помимо меня, Сюрьянен нанял еще несколько охранников, а Гезолиана, разумеется, будет сопровождать Леша. Впереди было еще два месяца, но Юлия уже суетилась вовсю. Подходящего платья она не смогла найти ни в Хельсинки, ни в Петербурге, ни в Женеве, и, судя по всему, нам еще предстояло ехать за ним в Париж или Нью-Йорк.

— Тебе пришло письмо, я положила его в твоей комнате на столе, — сообщила мне Ханна, когда мы вернулись домой.

Мне совершенно не понравилось, что она заходила ко мне в комнату. Револьвер и другие важные вещи я держала под замком, но не хотелось, чтобы она трогала даже мое белье. Одежду Рейски я хранила на самом дне шкафа, его усы и кепку — в сейфе вместе с револьвером. Там же я прятала альбом с фотографиями дяди Яри, найденное у Давида кольцо и бумаги Сюрьянена, касающиеся мыса Коппарняси. Я сама не очень понимала, к чему они мне. В свое время Коппарняси принадлежал некоему индустриальному объединению, но затем его приватизировали. Разумеется, уж коли в проекте Сюрьянена принимала участие такая сомнительная личность, как Гезолиан, ему имело прямой смысл держать язык за зубами. К тому же в таком масштабном деле легко отмывать деньги через контракты с субподрядчиками. Неужели Сюрьянен и в самом деле готов рисковать? Хотя, возможно, за его простоватой внешностью скрывается душа крупного авантюриста и игрока.

Я отнесла пакет с булочками Транкову в комнату. Там сильно пахло его туалетной водой. На стене висела картина, на которой темноволосая большеглазая женщина сидела, протягивая руки к камину. Юрий никогда не рассказывал, кто изображен на картине, но я подозревала, что это портрет его матери. Я так и не могла понять, действительно ли он талантливый художник. Однажды он подарил мне холст, на котором нарисовал меня в виде принцессы-рыси, но я еще не повесила его у себя в комнате.

Судя по почтовому штемпелю, письмо в конверте формата А4 пришло из Соединенных Штатов. Интересно, это от Майка Вирту или кого-нибудь из однокурсников по академии? Имени отправителя не было. Я прощупала конверт — внутри лежал еще один. Я открыла внешний конверт, и оттуда выпал листок бумаги с подписью «Адам Бейтс». Понятия не имею, кто это.

Дорогая Хилья Илвескеро!

Надеюсь, ты получишь письмо и прочтешь эти строки. Мы выяснили твой адрес через посольство Финляндии в Америке. Я племянник Мари Хиггинс, у которой ты снимала квартиру в Нью-Йорке. Не знаю, помнишь ли ты меня, — мы пару раз встречались в квартире у тети на Мортон-стрит. С прискорбием сообщаю, что в начале января тетя Мари умерла от передозировки героина. Случилось то, чего мы так боялись, этот проклятый наркотик все-таки погубил ее. Тело было кремировано в начале февраля.

Последние две недели я разбирал ее вещи. Она не оставила завещания и никак не выразила свою последнюю волю. Сообщи, пожалуйста, если ты хочешь взять что-нибудь на память о ней. Комиссия по наследованию возьмет на себя оплату расходов по отправке посылки в Финляндию.

Ты помнишь, у тети Мари всегда был беспорядок в вещах. В ящике ее письменного стола я нашел письмо из Финляндии, которое она должна была отправить тебе, но не сделала этого. Думаю, тетя Мари просто сунула его в ящик и забыла. На всякий случай высылаю его тебе. Я сейчас живу на Мортон-стрит, мы с женой собираемся выкупить тетушкину квартиру у комиссии по наследованию.

С наилучшими пожеланиями,

Адам Бейтс.

Я вспомнила Адама. Парнишка, лет на пять моложе меня, страшно интересовался моей учебой в Академии частной охраны. Он жил в Нью-Джерси и иногда приезжал в гости к тете, чтобы окунуться в кипящую жизнь Манхэттена. Несколько раз мы с ним ходили в ночные рок-клубы. На тот момент ему еще не было двадцати, но вместе со мной его без проблем пускали внутрь.

Значит, Мари умерла. Неудивительно. Еще десять лет назад, когда я снимала у нее квартиру, она частенько принимала такие дозы героина, что мне приходилось буквально вытаскивать ее с того света. Однажды я даже отвезла ее в лечебницу для наркоманов; выйдя оттуда, она долго меня ругала. Мари считала, что знает свою норму, но это было не так. Она все время что-то теряла — то ключи, то кредитные карты, которые потом находились в холодильнике или корзине с грязным бельем. Неудивительно, что предназначенное мне письмо она сунула в ящик стола и забыла навсегда.

Второй конверт был надписан знакомым почерком, на нем стоял почтовый штемпель с печатью, датированной днем, который я помнила слишком хорошо. В этот день умер дядя Яри и была зачата моя сестра Ваномо.

Большой конверт я разорвала, но сейчас решила сходить на кухню за ножницами. И вздрогнула, когда поняла, что именно держу в руках. Дядя Яри был не мастак писать письма, ему приходилось старательно выводить каждое слово, чтобы адресат смог разобрать его почерк.

Привет, Хилья!

Как у тебя дела? Здесь, в Хевосенперсете, уже заморозки, скоро можно будет идти собирать клюкву. Хаккарайнен почти перестал выгонять своих коров и держит их в теплом коровнике. А у вас в Америке еще лето? Наверное, сейчас, когда уже нет такой жары, в городе тоже неплохо.

Решил тебе написать, потому что из-за этой разницы во времени непонятно, когда звонить, чтобы застать тебя дома. Вчера меня вызвали в полицию Куопио и сообщили неприятную новость. Твой отец бежал из тюремного дома сумасшедших. Он избил охранника, теперь тот до конца жизни останется инвалидом. Видимо, заранее планировал побег.

Я очень рад, что ты сейчас далеко и в безопасности. Иначе, боюсь, он бы и до тебя добрался. За меня не волнуйся, на случай незваных гостей у меня всегда наготове заряженное ружье. Когда его поймают, я сообщу тебе. Он уже сбегал и раньше, когда ты училась во втором классе. Может, помнишь, я тогда встречал тебя после школы, и мы пару дней прожили в деревне. Но к счастью, тогда его задержали уже в Куопио. Надеюсь, он и в этот раз далеко не уйдет.

Береги себя.

Дядя Яри

Внизу страницы дядя нарисовал рысь. После появления Фриды такая картинка стала нашим паролем. Дядя неплохо рисовал. Написав письмо, он отправился в Каави, купил марку и отдал письмо на почту, где на него поставили штемпель. После этого дядя вернулся домой и в тот же вечер утонул. Тело нашли не сразу, поэтому определить точное время смерти оказалось сложно. Матти Хаккарайнен встревожился, когда дядя не пришел на собрание по строительству дороги, и решил навестить соседа. Не застав Яри дома, Хаккарайнен отправился на берег и, заметив, что нет лодки, занервничал и побежал за своей моторкой. Он обнаружил лодку дяди возле мостков и там же увидел в воде знакомые рыболовные сети. Он попробовал их вытащить, но они почему-то оказались очень тяжелыми. Тогда Хаккарайнен вызвал полицию и спасателей. Они-то и обнаружили в сетях тело дяди Яри.

Я не злилась на Мари. Даже если бы письмо нашло меня вовремя, на стажировке в Монреале, я не смогла бы спасти дядю. Там я получила сообщение о его смерти. Наверное, Мари убрала письмо в ящик, чтобы не потерять, и забыла, как забывала про все на свете.

Я прижала конверт к щеке. В памяти возникло дядино лицо, смеющиеся глаза, красные щеки, каштановые волосы, и как он сетовал, что ему приходится часто бриться, потому что у него очень быстро растет борода. Он был ниже меня, рост я унаследовала от отца. Я мало что помнила об отце, наверное, лишь то, что он был здоровенный и я его боялась. Хотя, возможно, страх возник потом, когда я осознала, что он сделал с моей мамой.

Ваномо рассказали, что ее отец плохой и больной человек, который сидит в тюрьме за свои поступки. Возможно, со временем он поправится с Божьей помощью, но жизнь самой Ваномо и ее матери Саары его никак не касается. Саара заранее подготовила Ваномо к встрече со мной. В их общине почти во всех семьях было много детей, большая разница в возрасте считалась нормальным явлением, поэтому Ваномо не слишком удивилась при виде меня. Хотя она посмеялась, когда узнала, что я старше даже ее мамы.

— Когда ты была маленькой девочкой, то жила вместе с этим нашим отцом, да? — спросила она меня во время нашей второй встречи, когда мы отправились в соседский коровник покормить маленького теленка. — А тогда он еще был хорошим?

— Я его мало помню. Он иногда пел мне песенку, которая называлась «Мало кто сделан из железа». Мне она очень нравилась. И он всегда смеялся, когда ее пел.

Я сглотнула. Не хотелось это вспоминать. Ведь хорошо известно, что дьявол тоже улыбается, когда качает на коленях своего ребенка и поет ему песенку.

— Значит, раньше он был хорошим. А потом заболел и стал плохим. Иногда так бывает. — Ваномо вздохнула и протянула теленку на ладошке хлеб. — Мама сказала, что, может, когда он выздоровеет, мы еще когда-нибудь с ним увидимся. А ты? Ты придешь тогда?

— Мне сказали, что вряд ли он когда-нибудь поправится! — Я не могла сдержать крик, теленок испуганно отшатнулся. — Хотя откуда я могу знать, врачам виднее.

— И Господу Богу. А кто у тебя мама? Видишь, как интересно, у нас один папа, но разные мамы.

Я рассказала, что моя мама умерла, когда мне было четыре года. Не могла же я сказать ребенку, что наш общий отец убил ее.

— Значит, сейчас она твой ангел-хранитель и оберегает тебя с небес, — улыбнулась Ваномо. — Потом, когда придет твое время, вы снова встретитесь. Не надо бояться смерти, ведь на небесах лучше, чем здесь.

Я кивнула. К счастью, семья Ваномо не относилась к числу религиозных фанатиков и ребенка не пугали вечными муками ада. На ее небесах жили люди и звери, там Фрида весело играла с дядей Яри. Я не умела так же свято и чисто верить, но не имела права и ее попрекать за такую веру. Собственно, у меня такого желания не возникало. Если она счастлива, несмотря на ужас, сопровождавший ее зачатие, то я только рада. Ваномо разрешили летом приехать ко мне в гости в Хельсинки, и она с нетерпением ждала теплых дней. Мы сможем с ней сходить в зоопарк, в парк аттракционов Линнанмяки и съездить в старую крепость Свеаборг. Девочка никогда не была дальше Куопио и считала обзорную башню Пуийо[3] самым высоким сооружением в мире. Я обещала показать ей фотографии небоскребов Нью-Йорка.

Я даже не знала, подозревает ли мой отец о том, что у него есть еще одна дочь. Едва ли он удосужился узнать, что дальше случилось с девочкой, которую он изнасиловал.

Заключение о смерти дяди осталось в Хевосенперсете. Я решила перечитать его снова. Надо проверить, было ли у моего отца твердое алиби на момент смерти дяди, и выяснить, почему полиция даже не подозревала его в случившемся. Полицейского, сообщившего мне печальную весть, звали Ниило Рямя. В Интернете был список сотрудников полиции Куопио, но такого там не значилось. Все же я решила попытать счастья и отправила электронное письмо на адрес niilo.rama@poliisi.fi. Написала, что прихожусь племянницей Яри Илвескеро и мне до сих пор непонятны некоторые моменты его смерти. Есть основания подозревать, что это был не несчастный случай, а убийство, поскольку на тот момент мой отец находился в бегах. Он тогда уже сменил фамилию, и, возможно, полиция не увидела связи между этими двумя событиями. Но убийство не имеет срока давности, и если отец убил дядю Яри, он должен за это ответить. И тогда за совершенное преступление его посадят в тюрьму. Я всерьез считала, что на самом деле мой отец лишь притворяется больным и достаточно умен, чтобы водить за нос даже профессионалов.

Я никогда не умела терпеливо ждать, не тот у меня характер. Майк Вирту часто упрекал меня за это.

— Дорогая Хилья, наша задача — обеспечить безопасность клиента. Хорошо, когда ничего не происходит и клиенту ничего не угрожает. Мы всегда должны быть готовы к самому худшему, но при этом надо понимать, что тишина — это хорошо.

Я не знала, где учился сам Майк. В проспекте академии говорилось, что он служил в ФБР, но я не знала, почему он оттуда ушел и основал свое учебное заведение. Шутник и заводила нашего курса Чарли Дэвис пару раз чуть было не подвиг Майка открыть карты.

— Не хочу обнародовать свои методы, ведь тогда и наши противники узнают, как мы действуем, а лишний риск никому не нужен.

Если Юлия решит поехать за платьем в Нью-Йорк, я обязательно выберу время и встречусь с Майком. Наверное, он вспомнит меня, ведь женщин в академии училось немного, к тому же я была единственным студентом из Финляндии. Честно говоря, я была уверена, что он хорошо помнит каждого из своих учеников со всеми их сильными и слабыми сторонами и особенностями характера.

Юлия велела мне сопровождать ее в отдел свадебных платьев. Мне стало не по себе. К счастью, я буду на свадьбе охранником, а не подружкой невесты. В этой роли я еще ни разу не выступала, и, честно говоря, не было никакого желания. Маленькой девочкой я с удовольствием наряжалась в принцессу, хотя в шкафу в Хевосенперсете было лишь несколько старых кружевных юбок да поношенные туфли на каблуках. У матери моей подружки Йоханны имелось несколько вечерних платьев, в которые мы наряжались, когда я приходила к ней в гости. Ее мать не слишком любила меня и каждый раз интересовалась, есть ли у нас свой коровник. Она происходила из хорошей семьи и была замужем за зубным врачом, а я, надо думать, казалась ей совершенной деревенщиной. Сама Йоханна нечасто приходила ко мне — боялась посещать наш туалет-будку, хотя там было чисто, висел букет засушенных цветов и дядя регулярно сметал паутину.

Юлия тоже ни за что не воспользовалась бы уличным туалетом. Ее семья жила богато еще с советских времен, отец занимал высокий пост в партии. Вечером я порылась в Интернете, но информации об Иване Гезолиане было мало. На одном из правовых англоязычных белорусских сайтов его называли доверенным лицом и инвестором президента Белоруссии Лукашенко. Ничего нового. Затем отправила сообщение брату Джанни: общий знакомый просил связаться.

Потом я легла спать, и мне приснилось, будто я спускаюсь по склону к монастырю Сан-Антимо. По белой песчаной тропинке, огибающей огромное дерево, шли монахи и пели. В процессии я увидела несколько женщин, в их числе маму и Мари Хиггинс, они помахали мне, приглашая спуститься к ним. Мне так хотелось обнять маму, но я знала, что если поддамся этому желанию, то останусь в монастыре навсегда. Звонкий голос Ваномо пел, что не надо бояться смерти.

Под утро я проснулась от ощущения, что в комнате кто-то есть. В квартире была хорошая система безопасности, поэтому я никогда не запирала дверь своей спальни. Приглядевшись, я узнала в предрассветных сумерках знакомый силуэт Юрия. Я вскочила и включила настольную лампу. От яркого света Юрий невольно зажмурился.

— Какого черта ты здесь делаешь? Ты же хотел только завтра вечером вернуться из Лэнгвика?

— У Сюрьянена образовалась внезапная встреча с одной женщиной из парламента. Этой даме пророчат министерский портфель. Она придет к восьми. Сюрьянен решил провести переговоры здесь, лишние уши ему не нужны.

— Этот разговор имеет какое-то отношение к Коппарняси и проекту Сюрьянена?

— Именно об этом и пойдет речь. — Юрий опустился перед кроватью на колени и обнял меня. — Я знаю, что ты обижаешься. Но клянусь тебе, Хилья, все время я считал это обычным строительным проектом, о котором не следует говорить. Разумеется, сделка такого масштаба требовала некоторого подмасливания определенных лиц, но ведь это дело привычное. Но, знаешь, действительно не все так просто. Когда мы на мотосанях объезжали местность, там вообще никого не было, лишь одна женщина издали крикнула, что в заповеднике запрещено пользоваться любым транспортом. К счастью, она не узнала Сюрьянена. Уско ездил по холмам и развалинам и вслух размышлял, где же то самое место, о котором говорил Гезолиан. И с собой у него был счетчик Гейгера.

Во время прогулок в Коппарняси я натыкалась на пару каменных башенок непонятного происхождения, причем не слишком старых по виду — на них даже не успел вырасти мох.

— Счетчик Гейгера? Вы искали что-то радиоактивное?

— Ты ведь знаешь, что после войны там до пятьдесят шестого года стояли советские войска? Уходя, они уничтожили все свои сооружения и бункеры. Гезолиан жил в тех краях в детстве. И наверное, знает, что там могло остаться, потому и хочет участвовать в проекте Сюрьянена по строительству коттеджного поселка.

9

Я в недоумении потрясла головой. Неужели именно поэтому Гезолиан стал партнером Бориса Васильева, который так активно препятствовал прокладке по дну Балтийского моря газовой трубы, и продал ему радиоактивный изотоп СР-90? Один из возможных маршрутов прокладки трубы как раз и шел через Коппарняси. И если там и в самом деле что-то спрятано, то, разумеется, Гезолиан не хотел упустить контроль над событиями. Может, именно он внушил Сюрьянену мысль построить там коттеджный поселок?

— Почему ты решил рассказать мне именно сейчас? Ведь еще позавчера ты говорил, что не собираешься раскрывать тайны Сюрьянена?

— Мы же с тобой в одной лодке. — Он еще сильнее сжал мою руку. — Я говорил тебе, что больше не буду заниматься криминалом и не хочу попасть в тюрьму. Уско даже не понимает, насколько опасен Гезолиан. Я думаю, что ты не стала бы работать на Юлию, если бы заранее понимала, с кем будешь иметь дело.

Юрий прижался лбом к краю кровати, его длинные темные волосы рассыпались по простыне.

— Давай поможем друг другу, — произнес он. — Не злись на меня, пожалуйста.

Транков ошибался. Я согласилась бы работать на Юлию, даже зная, кто ее отец. В этот немыслимый круговорот меня поначалу втянула Анита Нуутинен, затем я участвовала в этом из-за Давида, а сейчас и сама стала неотделимой частью запутанной истории. На моих глазах уже погибло девять человек, я легко могла стать следующей. Но нельзя просто так все бросить и выйти из игры. Но откуда же мне знать, являются ли Давид и Юрий членами одной команды и кто из них носит капитанскую фуражку?

Не хотелось открывать Юрию все карты, и я умолчала о встрече с Давидом в Альпах. В арсенале у нападающего всегда должно быть тайное оружие, ведь никогда неизвестно, как будут развиваться военные действия.

Вместо этого я рассказала Юрию про Лайтио.

— Ты перед ним в долгу. Достань оружие. Чем ты сам будешь защищаться, если вдруг дойдет до перестрелки?

Пистолет Юрия, который Лайтио выдал за свой, разумеется, был нелегальным. На допросе Лайтио рассказал, будто револьвер принадлежал его покойному отцу, который во время Зимней войны забрал его у пленного советского офицера. К счастью, револьвер Юрия и в самом деле был очень старой модели, но в хорошем состоянии, поэтому никто так и не смог уличить Лайтио во лжи.

— Мой пистолет приобретен на совершенно легальных основаниях. Уско помог достать все необходимые разрешения. Я же говорил тебе, что больше не собираюсь нарушать закон.

— Но сейчас ты должен сделать исключение. Из этого пистолета будет произведен только один выстрел, и он, без сомнения, попадет в цель.

Я произнесла эти слова, чувствуя внутреннюю дрожь. По сути, сейчас я планировала насильственную смерть, и неважно, что речь шла о самоубийстве. Больных животных убивают, чтобы избавить от страданий. Когда Фриду сбила машину, дядя Яри пристрелил рысь. Подонок, под колеса которого она попала, даже не остановился, чтобы завершить содеянное. И я так никогда не узнаю, что же случилось на самом деле. Мы скрывали, что у нас живет рысь, поэтому не могли опрашивать соседей. Да и по большому счету разница между зверем и человеком не такая уж большая. Так зачем заставлять человека против его воли жить и испытывать страшные мучения?

Юрий поднял на меня грустный взгляд больших темно-голубых глаз:

— Ну, раз ты просишь…

— Не я, а Лайтио. Если бы не он, ты бы сейчас сидел в тюрьме.

— Я знаю. — Юрий подошел ближе и поцеловал меня в щеку.

— Не стоит. Давай будем просто друзьями. А сейчас я хочу спать.

Слишком хорошо я помнила горячие объятия и страстные поцелуи Давида. По сравнению с ними прикосновение Юрия казалось пресным, как безалкогольное пиво. Да, я занималась с ним любовью и даже получала удовольствие, но это было лишь детской местью Давиду. Я и сейчас не могла сказать, что он полностью вернулся в мою жизнь, но хотя бы знала, что он жив, и слишком хорошо помнила наше последнее свидание.

Юрий поднялся, тяжело вздохнув. Я сказала, что бабушка Вуотилайнен передала ему булочки.

— Хоть одна женщина заботится обо мне, — снова вздохнул он, поцеловал меня в лоб и пошел к себе.

На следующий день я села сочинять послание к брату Джанни. Я не слишком доверяла электронной почте, поэтому решила отправить бумажное заказное письмо, которое тот должен был забрать лично в ближайшем почтовом отделении. Я до сих пор не очень понимала, почему Давид так безоговорочно доверяет этому совершившему тяжкое преступление человеку. И также не могла принять отношений Давида с Богом. Может, он полагал, что Бог простит им самим совершенные преступления, если он сам простит других людей?

Привет, брат Джанни!

Недавно я была в Швейцарии и встретила там Давида. Он рассказал, что передал тебе на сохранение нечто для него очень ценное. Он также просил написать тебе и оставить свои данные, чтобы в случае необходимости ты всегда мог меня найти. Только прошу тебя пользоваться электронной почтой с осторожностью. Лучше пиши письмо на бумаге или отправляй сообщение на телефон. Мой почтовый адрес указан в конце.

Я знаю, почему ты оставил работу в полиции и почему связным Давида стал другой человек. Тот новый Касси уже покойник. Детали расскажу при встрече. Я не слишком верю предсказаниям, но подозреваю, что у Давида не слишком хорошие перспективы. Поэтому заботься, пожалуйста, о его поручении как следует.

Хилья

Я отнесла конверт в почтовое отделение на улице Казарминкату, а дома снова завела с Юлией разговор о ее отце.

— Я слышала, в детстве он жил в Финляндии, в районе Порккала. В этот период территория принадлежала Советскому Союзу.

— Папа не так много рассказывал об этом. Он вообще предпочитает смотреть в будущее, а не в прошлое. Знаю, что он родился в Порккала, и ему даже немного странно, что я сейчас живу в Лэнгвике, в тех же местах. Хотя я, честно говоря, не могу понять, почему он так любит эту серую и скучную глушь. Уско снова требует, чтобы в следующие выходные я поехала с ним туда. Надоело! Я хочу в ночной клуб, а Уско совсем их не любит. Значит, мне надо найти другую компанию. Только не рассказывай ему ничего. В конце концов, ты же мой телохранитель!

Юлия попыталась мне по-дружески улыбнуться, но вышла фальшивая гримаса. Если честно, мне и в самом деле совершенно все равно, с кем она спит, главное, чтобы новая компания не угрожала ее жизни и безопасности.

— Когда я была замужем за Герболтом, у меня был Коля… Он остался в Москве и сейчас работает личным помощником одного крутого бизнесмена. Тот еще богаче, чем Уско. — Юлия снова усмехнулась. — К счастью, у меня есть свои деньги.

Я снова чуть было не спросила, зачем же тогда ей выходить замуж за Сюрьянена, но сочла за лучшее промолчать. По сути, Юлия была довольно одинокой, друзей не имела, и частенько ей хотелось поболтать с кем-нибудь. В такие моменты я старалась держать язык за зубами и больше слушать.

На выходные мы поехали в Лэнгвик. Сюрьянен пригласил в гости своего друга детства с женой, Юрий тоже отправился с нами.

— Пойдем, я покажу тебе свою последнюю картину, — сказал Юрий, когда мы наконец разместились и хозяева с гостями закончили ужин. Нас Ханна покормила на кухне. — Можешь на ночь устроиться со мной в ателье. Там свободнее, чем в этой крошечной гостевой.

— Я люблю спать в запертой изнутри комнате, — ответила я, но все же пошла в ателье посмотреть его работы.

Мне хотелось наедине обсудить вопрос о револьвере.

Этот дом Сюрьянен снял у супружеской пары, которая уехала в трехлетнюю командировку в Шанхай. Транков получил в пользование ателье и был счастлив: наконец-то он мог рисовать в просторном и светлом помещении, где ему никто не мешал. В комнате стояло мало мебели — лишь барная стойка, шкаф и диван.

Юрий успел переодеться в светлые джинсы, белую тенниску с расстегнутым воротом, сверху повязал измазанный красками фартук и выглядел как настоящий художник. Все ателье было заставлено морскими пейзажами. Сверкающая под солнечными лучами морская гладь, лунная дорожка на темной воде, шторм. И я снова не могла понять, талантливый он художник или так себе. Да, пейзажи выглядели совершенно натурально, но ведь искусство должно предлагать свой взгляд на вещи. Мари Хиггинс всегда ругала картины, изображающие действительность как она есть, и говорила, что настоящий художник должен уметь вывернуть мир наизнанку и показать скрытую природу вещей. Мари, чертова Мари. Ну почему ты забыла переправить мне письмо дяди? Хотя что бы это изменило? Даже если бы мне удалось запрыгнуть в следующий самолет из Нью-Йорка в Хельсинки, я все равно не успела бы застать дядю в живых.

— Тебе нравится? Не хочешь стать моделью для моей следующей серии картин? Я хочу изобразить тебя в виде русалки. Уско заказал мне портрет Юлии, но я не представляю, как его написать, ведь она совершенно не умеет позировать и не способна сидеть спокойно. Не понимаю, как она умудрялась работать фотомоделью.

Юлия и Юрий терпеть не могли друг друга, но я так и не могла понять причину этой взаимной нелюбви. Она постоянно пыталась его унизить и указать, где его место. Со мной она не решалась так вести себя.

— В виде русалки? И где ты собираешься писать — на скалах Коппарняси? Знаешь, никогда не хотела быть русалкой. Не понимаю, как они умудряются заниматься любовью с таким хвостом.

Но Юрий, казалось, меня не слышал. Он наклонился и достал из-за шкафа какой-то холст без рамы.

— Это я могу показать только тебе, больше никому. — Дрожащими руками он поставил картину на пол и принялся разворачивать. — Я просто должен был это нарисовать. Надеялся, что тогда я смогу все забыть. Но у меня все равно не получается.

— Ты совсем идиот?

На холсте я в облике Рейски оттаскивала от Лайтио труп Мартти Рютконена. Самого Транкова на холсте не было, сцена была дана глазами постороннего зрителя. А ведь это его выстрел убил Рютконена наповал.

— Ты должен это уничтожить! Представляешь, если кто-нибудь увидит! Например, Сюрьянен или полиция!

— Думаешь, если я ее сожгу, то смогу все забыть? Мне тяжело, хотя я прекрасно знаю, что Рютконен был очень плохим человеком и убил бы нас обоих без малейших колебаний. Я даже ходил молиться в Успенский собор, хотя не слишком верю в Бога. Как мне избавиться от этого страшного чувства вины? Может, стоит признаться и облегчить душу?

— Прекрати скулить! Если хочешь отдать долг Лайтио, достань ему оружие, и быстро! Где можно это сжечь? Этот холст нельзя тащить в камин на дачу или даже в печь сауны.

— В Коппарняси за танцплощадкой есть гриль. Можно сжечь там. Надеюсь, тогда мысли об этом отпустят меня. Ты пойдешь со мной? — молил он, чуть не плача.

Ну что же, я могу пойти с ним. А там, покуда он такой раскисший, постараюсь выжать еще какую-нибудь ценную информацию.

Честно говоря, я и сама не совсем пришла в себя после смерти Рютконена, хотя первым чувством, которое я испытала, было облегчение и радость, что сама осталась жива. Затем пришлось приложить массу усилий, чтобы прикрыть Лайтио, хотя поначалу это казалось совершенно невозможным. Старший констебль был упертым парнем, к тому же полиция быстро выяснила, что у Рютконена с Лайтио отношения не задались с самого начала. Более тщательное расследование быстро выявило бы связь между Рютконеном и Юрием, а от последнего ниточка привела бы ко мне. И было бы совсем плохо, если бы этим делом заинтересовались журналисты.

— Может, в понедельник? На выходных в Коппарняси слишком много народу, тем более сейчас здесь гости. Зато потом будет спокойнее. Я уточню программу Юлии и, если получится, пойду с тобой.

— Спасибо. — Юрий обнял меня и положил голову мне на плечо.

Мы были почти одного роста. Я заставила себя вообразить, что это лишь подросток, который попал в трудную ситуацию, и попыталась мысленно пожалеть его. Почти удалось.

Выходные начались спокойно, поэтому я не сразу заметила напряженность, возникшую между Юлией и женой друга детства Сюрьянена. Та была знакома с его первой женой, тяжело переживала ее смерть, и я даже слышала краем уха, как она упрекала Сюрьянена, что тот бросил вторую жену из-за какой-то русской девки. Так что вечером Юлия отправилась в кровать с головной болью.

— Анне, не смей говорить о моей будущей жене в таком тоне! — Сюрьянен редко повышал голос, но сейчас в нем слышалась сталь.

Я придвинулась ближе к камину, чтобы лучше слышать происходящее в соседней комнате. Хм, возможно, я недооценивала Сюрьянена, считая его мягкотелым и нерешительным.

— Неужели ты не понимаешь, что ей нужны только твои деньги? — продолжала женщина по имени Анне.

Я осторожно приоткрыла дверь, быстро соображая, что сказать, если меня вдруг застанут за подслушиванием.

— Она и сама вполне обеспеченная женщина, мои деньги ей не нужны.

— Так она получила состояние бывшего мужа? — шипящим шепотом спросила Анне. — А ты уверен, что он умер естественной смертью и она ему не помогла?

— Да как ты смеешь такое говорить? — с грохотом отодвинув стул, в досаде воскликнул Сюрьянен. — Я вынужден просить тебя немедленно покинуть мой дом!

— Успокойся, Уско! — раздался другой мужской голос. — Видимо, мы все слишком много выпили за ужином. Пойдемте все спать. Идем, Анне!

Послышался звук шагов, дверь распахнулась, и я едва успела сделать вид, будто только что вышла в коридор. У Анне пылали от возмущения щеки, ее муж недоуменно тряс головой.

— Ты должна попросить у Уско прощения, — сказал мужчина и обошел меня, словно мебель.

— Даже не собираюсь. Эта девка — просто алчная сучка, и когда Уско заметит свою ошибку, будет поздно.

Мужчина замахнулся на жену, я машинально шагнула вперед, схватила его руку и вывернула за спину. Он был ниже меня ростом и так удивился, что даже не сопротивлялся. Анне завизжала, Сюрьянен выглянул из библиотеки.

— Что случилось?

— Я просто выполняю свою работу. Помешала этому господину ударить свою жену. Вы же не хотите, чтобы здесь началась драка?

— Возмутительно! — Анне продолжала биться в истерике. — В этом доме нападают на людей! Что здесь происходит, Уско?

Сюрьянен молчал.

— А это еще что за амазонка? — Его друг изумленно смотрел на меня, тряся пострадавшей рукой.

— Хилья Илвескеро, телохранитель Юлии Герболт, — представилась я.

— Этой девке еще и телохранителя наняли! — громче завизжала Анне, брызгая слюной.

Майк Вирту говорил: телохранитель ни при каких обстоятельствах не имеет права терять голову и всегда должен оставаться над ситуацией, не ввязываясь в драку. Я спасла Анне от побоев, но она, похоже, этого даже не заметила и теперь поливала бранью заодно и меня. Муж потащил ее по коридору в сторону их комнаты.

— Юкка ударил Анне?

Сюрьянен вопросительно посмотрел на меня.

— Замахнулся. Я успела перехватить его руку.

— Не понимаю, что с ней случилось. Она раньше не была такой. Пожалуйста, не рассказывай обо всем этом Юлии. Анне и Сату, моя вторая жена, — большие друзья. Думаю, это она напела Анне всяких гадостей про Юлию.

Я подумала, что Юлии по большому счету совершенно наплевать на мнение Анне.

— Так Юкка бьет жену? Может, стоит разместить их в отдельных комнатах, а то, если они подерутся и об этом узнают папарацци, будет плохо.

— Ты права. — Сюрьянен вздохнул. — Пьяная Анне часто бывает агрессивной. Пожалуй, я позову Юкку еще посидеть, а она тем временем успокоится и уснет. Печально, если из-за этой вздорной бабы мне придется расстаться со старым другом, но ради Юлии я готов на все. Спасибо, Хилья.

Это означало, что разговор окончен и я могу идти. В конце коридора я оглянулась: Сюрьянен стоял на прежнем месте, вытирая то ли пот, то ли слезы.

Когда я утром вернулась с пробежки, машины гостей уже не было. Юлия и Сюрьянен еще спали, Ханна недоуменно качала головой, удивляясь их раннему отъезду:

— Даже кофе не выпили, хотя, как мне показалось, госпоже Анне он пришелся бы очень кстати.

Да, похоже, из-за новой жены Сюрьянену придется распрощаться со многими старыми друзьями. Но он взрослый человек, должен понимать, что делает. Ханна снова тщательно вытерла и без того чистый стол. На кухню вошел Юрий, и Ханна засуетилась: налила кофе, сделала пару бутербродов, принялась жарить яичницу. Я рассказала об отъезде гостей и намекнула, что вряд ли Юлия захочет здесь остаться: скорее всего, уедет в Хельсинки.

— А как же наша прогулка в лес? — спросил Юрий.

Казалось, у него совершенно не было аппетита: он даже не надкусил бутерброда, нетронутая яичница остывала на тарелке перед ним. Вдруг распахнулась дверь и на кухню ворвалась Юлия. На ней была лишь тонкая шелковая пижама, короткие штанишки едва прикрывали бедра, волосы всклокочены, в глазах испуг.

— Помогите, скорее! Я не могу разбудить Уско!

Я взлетела на второй этаж, Ханна и Юрий бежали следом. Сюрьянен лежал в кровати на животе. Я потрясла его — никакой реакции. Доносилось тяжелое и хриплое дыхание, и я обрадовалась — значит, живой. Потрогала пульс, перевернула мужчину на бок, убедилась, что он спокойно и беспрепятственно дышит.

— Он принимает снотворное? — спросила я у дрожащей от испуга Юлии.

— Иногда. После перелетов, когда большая разница во времени.

— Какое снотворное? Где хранил? — Я снова потрясла Сюрьянена, но опять безрезультатно. — Ханна, вызывай «скорую»! Скажи, человеку плохо от смеси алкоголя с лекарствами. Юлия, какие еще лекарства он принимал?

— Не знаю. Это сердце?

Первый муж Юлии умер от сердечного приступа, так что ее волнение было вполне понятно. Я прошла в ванную комнату и открыла шкафчик за зеркалом. Таблетки от головной боли, виагра, средство от изжоги. Вряд ли от этого можно потерять сознание. Когда вечером я видела Сюрьянена в последний раз, он был не слишком пьян, однако кто знает, сколько они потом приняли вдвоем со старым другом.

— Во сколько Уско пошел спать? — поинтересовалась я у Юлии.

— Понятия не имею. Я рано легла и уснула, была не в состоянии долго сидеть в обществе этих скучных людей.

Ханна объяснила по телефону, как «скорой» лучше до нас добраться. Оператор обещал, что врачи прибудут через двадцать минут. У меня в аптечке имелся жидкий активированный уголь, но спящему человеку дать его невозможно.

Вдруг Сюрьянен сильно вздрогнул и открыл глаза. Пару раз сильно икнул, но его не тошнило.

— Уско! Ты меня слышишь? — Я потрясла его за руку, но мужчина снова закрыл глаза.

Я снова потрогала пульс: он заметно участился.

— Оператор «скорой» посоветовал, что делать до приезда врачей? — спросила я у Ханны.

— Сказали не давать пить и не пытаться вызвать рвоту. Юрию стоит пойти к воротам встречать машину, а Юлии надо одеться, если она собирается сопровождать своего жениха в больницу.

Слово «жених» из уст Ханны прозвучало с сарказмом.

Транков вышел. Слава богу, хотя бы Ханна не билась в истерике. Жаль, она не помнила, случалась ли у Сюрьянена и раньше подобная реакция на лекарства. В данный момент я больше ничем помочь не могла и отправилась в библиотеку, где накануне вечером сидели гости. На барном столе стояла наполовину пустая бутылка виски, бутылка из-под коньяка и три стакана, на одном из которых виднелся след губной помады.

Однако я решила до времени не вызывать полицию и попытаться разобраться самой, ведь речь, скорее всего, шла просто о реакции на смесь алкоголя с лекарствами. Но стаканы все же лучше пока не мыть. Под окном Юрий ждал машину «скорой помощи»; он вышел без пальто, хотя на улице было морозно. Я решила изучить содержимое прикроватной тумбочки и вернулась в комнату Сюрьянена. В верхнем ящике не было ничего интересного, кроме пачки одноразовых носовых платков и зарядки для мобильного телефона, а вот в нижнем обнаружились две упаковки от лекарств: средство от изжоги и коробочка с надписью на русском языке.

«Промазин», — прочла я и занервничала. В Финляндии это средство запрещено продавать в аптеках, но в России и некоторых других странах он до сих пор находился в свободной продаже. В сочетании с алкоголем даже легкая передозировка этого лекарства может привести к серьезным проблемам со здоровьем. Вплоть до летального исхода.

— Ты что-нибудь знаешь про это лекарство? — спросила я у Юлии, которая уже успела надеть стильные спортивные брюки и толстый свитер. — Уско часто принимал эти таблетки?

— А что это?

— Снотворное.

— Он никогда этого не принимал! И вообще он всегда обходился только финскими лекарствами. Я в жизни раньше не видела этой упаковки! Наверное, эта ужасная женщина, Анне, подсыпала что-нибудь ему в стакан! Ханна, ты помнишь? После ужина ты по ошибке принесла мне чаю, хоть я просила капучино. А Уско сказал, что он с удовольствием выпьет чаю. Эта женщина хотела убить меня, Сату велела ей со мной расправиться! Просто Уско больше и тяжелее меня, и доза его не убила. Боже мой!

Тело Сюрьянена выгнулось в новом спазме, и Юлия от ужаса закрыла лицо руками.

10

Когда машина «скорой помощи» наконец прибыла и врачи взяли на себя ответственность за жизнь Сюрьянена, я вздохнула с облегчением. Юлию не пустили в машину, поэтому я села за руль, и мы отправились следом на своем автомобиле. На месте Сюрьянену сделали промывание желудка. Я отдала врачам упаковку от промазина и сообщила, что накануне пациент выпил хорошую долю алкоголя. Если Юлия права и друзья Сюрьянена действительно пришли в дом с дурными намерениями, значит я совершила ошибку, не предвидев этого. Однако по дороге в больницу я снова засомневалась. Наверное, Анне Ватанен как-нибудь среагировала и выдала бы себя, осознав, что яд попал не к тому человеку. Да и как Анне могла быть уверена, что жертва не почувствует вкуса такой дозы снотворного, подмешанного в крепкий черный чай. Но если действительно была совершена попытка покушения на Юлию, то я полностью виновата, что не предугадала такое развитие событий. «Береги мое сокровище, Хилья Илвескеро, — говорил мне Гезолиан. — Она для меня все. Я могу на тебя положиться?»

Если с Юлией что-нибудь случится, Гезолиан достанет меня из-под земли и пощады не будет. Не помогут объяснения, что я уже давно не играю на стороне Давида Сталя.

А сейчас нам оставалось лишь ждать, когда Сюрьянен проснется и вспомнит события вечера. Надеюсь, он все-таки проснется. Да и не может Анне не соображать, какой бы сумасбродной она ни была, что покушение на убийство так просто с рук не сойдет. Или же упаковка русского лекарства — попытка навести подозрения на Юлию? Упаковка лежала в тумбочке Сюрьянена, но ведь комната не запирается и кто угодно, хоть, например, Ханна, мог проникнуть внутрь и подбросить его.

— Ты можешь ехать быстрее?

— Здесь камеры.

— Поверь, у нас хватит денег заплатить штрафы за превышение скорости!

Но дело было даже не в этом. Я не хотела привлекать к себе внимание полиции. Сейчас мне больше, чем когда-либо, стоило оставаться в тени. Лайтио больше не сможет мне помочь, да и депутат Хелена Лехмусвуо не станет защищать человека, замешанного в истории с убийством. Поэтому у меня не было права на ошибку. Как бы и мне не пришлось просить убежища в монастыре Сан-Антимо! Хотя нет, женщин туда не принимают.

Юлия отправила текстовое сообщение, и вскоре телефон запищал — пришел ответ. Затем раздался звонок.

— Папа… — Юлия заговорила по-русски.

Значит, это Гезолиан. Похоже, час моей расплаты ближе, чем казалось. Разговор продлился не более минуты, наверное, Гезолиан был занят. Юлия немного успокоилась, достала из сумочки косметичку и стала краситься. Тональный крем, тушь для ресниц, блеск для губ. Она привычно сделала макияж в автомобиле на ходу, причесалась, нанесла лак для волос. Я слышала истории про женщин, которых даже муж никогда не видел без макияжа. И я понимала, зачем они это делают: иногда отсутствие привычной маски бывает роковым.

«Скорая» давно уехала со двора больницы, мы с Юлией отправились в приемный покой. В голове билась шальная мысль: может, оставить Юлию дожидаться в коридоре, а самой исчезнуть, уехать из страны? Паспорт лежал в квартире на Бульваре, оружие — в Лэнгвике. Но куда направиться? Я и раньше, случалось, сбегала куда глаза глядят, а теперь к тому же у меня на счету было достаточно денег. Продержусь какое-то время.

Затем я перевела дух и попыталась спокойно оценить ситуацию. Если я сбегу, Гезолиан мигом сообразит: мне есть что скрывать. Просто надо затаиться и терпеливо, как рысь свою добычу, ждать, пока что-то прояснится.

В приемном покое толпился народ. Когда я произнесла в окошко дежурного имя Сюрьянена, тот вскинул на меня вопросительный взгляд. Я старалась говорить как можно тише. Здоровье, разумеется, относится к сфере личной жизни, и причастные к этой теме сотрудники, в том числе врачи, должны хранить тайну, но все же… Журналисты сновали везде, и информация на новостные странички Интернета просачивалась мгновенно. К тому же Сюрьянен был персоной известной и очень неоднозначной.

Через час позвонил Юрий и спросил, можно ли ему прийти в больницу. Я ответила, что пока такой необходимости нет, и попросила выяснить телефон Ватанена.

— Надеюсь, Уско поправится? Ну как он мог принять по ошибке такую дозу лекарства?

Юрий явно хотел поговорить, но я повесила трубку. Сейчас было не время болтать.

Юлия дома не позавтракала, и у нее начались голодные спазмы. Я предложила принести что-нибудь из больничной столовой, но она попросила лишь кофе с молоком. Юрий прислал мне номер мобильного телефона Юкки Ватанена.

Наконец к нам вышла усталая женщина-врач, на вид лет тридцати, и спросила, кто здесь родственники Сюрьянена. К счастью, у нее хватило ума не произносить его полного имени. Юлия испуганно схватила меня за руку, и мы прошли за врачом в маленькую комнатку.

— Так одна из вас — невеста Уско Сюрьянена? — по-фински поинтересовалась врач. На кармане ее халата висел бедж с именем «Л. Л. Нина Виртанен».

— Это она, Юлия Герболт. — Я указала на девушку. — Юлия не говорит по-фински, только по-русски или по-английски.

Уставшая врач стала по-английски рассказывать, что Сюрьянену сделали промывание желудка и сейчас он находится в реанимации под наблюдением врачей.

— Его жизнь вне опасности. Мы взяли на исследование содержимое желудка, сделали анализ крови. Как я понимаю, вы подозреваете реакцию промазина с алкоголем?

Я успела только кивнуть, как Юлия нервно вступила в разговор и стала допытываться, когда она сможет увидеть жениха.

— Надеюсь, вы переведете его в одноместную палату и ему не придется лежать в обществе непонятных людей? Не волнуйтесь, мы заплатим.

— Эти вопросы не в моей компетенции, — торопливо ответила врач. — Просто пришла сообщить, что сейчас прямой опасности нет. Думаю, обойдется без последствий, но не пригласить ли для консультации психолога?

— Психолога? Но ведь Уско не сумасшедший!

— Разве это было не покушение на самоубийство?

— Нет, конечно! — Юлия перешла в наступление. — Зачем ему убивать себя? Уско — преуспевающий бизнесмен, в июне у нас свадьба, с прошлым браком он наконец разделался.

— Нанесенные разводом травмы часто приводят к депрессиям, — не сдавалась Нина Виртанен.

— Да никакая это не травма! Он был просто счастлив развязаться наконец с бывшей женой!

Врач извинилась: ее ждет следующий пациент. Когда она вышла, Юлия недоуменно похлопала глазами и спросила, что же теперь делать. Дежурная медсестра предложила нам пока пойти выпить кофе и обещала позвонить Юлии, когда к Сюрьянену можно будет прийти.

Терпеть не могу больницы. До сих пор мне посчастливилось ни разу не попасть в эти заведения. Лишь однажды я провела ночь в одной из больниц Нью-Йорка, приходя в себя после аборта, и этого мне хватило. Юлии было так же неуютно, как и мне. Здесь царил дух печали и беспомощности. И особенно ужасным казалось то, что чужие люди имели право распоряжаться твоим телом и самой жизнью. Если соберусь когда-нибудь родить ребенка, ни за что не пойду в больничное царство белых и холодных стен. Лучше в сауну в Хевосенперсете, топящуюся по-черному, или в лес, на полянку, устланную мягким зеленым мхом. Рыси не нуждаются в медицинских аппаратах и повитухах, почему же человек не может обойтись без них? Но я отогнала эти мысли — сейчас было совсем не время думать о ребенке.

Мы с Юлией решили вернуться домой и ждать новостей. Заодно я могла забрать паспорт. По прибытии домой Юлия отправилась в ванную, а я попыталась позвонить Юкки Ватанену, но услышала лишь автоответчик. Похоже, Юкка не отвечал на звонки с незнакомых номеров. Не вдаваясь в детали, я попросила его перезвонить.

Около четырех из больницы сообщили, что Сюрьянен пришел в себя и его можно навестить. Юлия успела привести себя в порядок и надела короткое платье, в котором ее ноги казались бесконечными. А благодаря норковому манто она в приемном покое выглядела и вовсе потрясающе.

Сюрьянена перевели в трехместную палату. Я проводила Юлию до дверей, там она попросила меня оставить ее, поскольку хотела поговорить с женихом с глазу на глаз. Я здорово сомневалась, что им удастся спокойно поговорить вдвоем, но послушно осталась в коридоре. В нос назойливо лезли запахи больницы. Совершенно справедливо, что мой отец вынужден годами жить в такой атмосфере. К тому же его наверняка порой снабжают памперсом и приковывают к кровати, ведь нянечек и медсестер в тюремной больнице частенько не хватает. Жаль, что сейчас не применяют химическую кастрацию, это было бы совершенно справедливо. Изо всех сил я старалась забыть отца, но у меня в ушах нередко звучал его сиплый голос, заторможенный из-за лекарств. Какое счастье, что он не может узнать моего номера телефона и больше никогда не позвонит!

Минут через десять дверь распахнулась и Юлия выскочила в коридор.

— Это совершенно невозможно! Я не могу оставить Уско в одной палате с этими вонючими стариками! Ведь в Финляндии нельзя заставить здорового человека лежать в больнице! Уско сказал, это был несчастный случай! Он просто никогда раньше не принимал промазин и не знал, что он так сильно действует. Он тогда устал и хотел спать, и у него случилась какая-то ссора то ли с Ватаненом, то ли с его женой. Эта Анне меня терпеть не может, а Уско придает таким вещам слишком большое значение. Ох, и почему мы не догадались взять ему костюм, не может же он уйти из больницы в пижаме!

Мне хотелось самой оценить ситуацию, и я заглянула в палату. Сюрьянен лежал под капельницей на ближайшей кровати и, кажется, дремал. Заметив меня, открыл глаза.

— Видишь, как вышло, — тихо произнес он. — В жизни всякое случается. К счастью, мой ангел-хранитель не спал. Можешь помочь мне выбраться отсюда? Только, пожалуйста, без всяких комментариев.

— Ну, чисто официально я вам никто.

— Отлично. Значит, ты поможешь Юлии вытащить меня из больницы. Со мной все в порядке, я чувствую только легкую слабость. Юрий, наверное, сейчас в Лэнгвике, пусть привезет мне одежду. Эта пижама просто ужасная.

Сюрьянен пытался говорить беззаботно, но мне показалось, что на самом деле все не так просто. Он кивнул в сторону лежащих за ширмой других пациентов и поднес палец к губам. Видимо, тоже не хотел излишнего внимания, а уж тем более вмешательства полиции в свои дела.

Я протянула ему свой телефон, он позвонил Юрию и попросил привезти одежду. В коридоре Юлия спорила с медсестрой.

— Вы хотите сказать, что нельзя уйти до обхода врачей! Но ведь он будет только утром! И почему его нельзя переместить в какую-нибудь более приличную клинику? Ты хочешь денег?

Я решила вмешаться, пока она не загубила все дело. Финские законы позволяют Сюрьянену при желании покинуть клинику без проблем. Следует лишь решать вопрос вежливо и аккуратно, а не напористо и грубо. Через полчаса Транков принес одежду, к тому времени дежурный врач, пожелав скорейшего выздоровления, уже подписал заключение и отпустил Сюрьянена домой. Мы ждали в коридоре, Транков отправился в палату, чтобы помочь шефу одеться.

Вскоре Сюрьянен вышел, неуверенно ступая. Юрий поддерживал его с одной стороны, невеста с другой. Я пошла вперед и подала машину к подъезду, не обращая внимания на запрещающий знак.

Юлия велела ехать в квартиру на улице Бульвар, Сюрьянен охотно согласился. Юрий отправился в Лэнгвик за Ханной и вещами босса — документами, мобильными телефонами. По дороге домой Сюрьянена слегка подташнивало; в зеркало заднего вида я замечала, что он бледен как полотно. У подъезда мы вдвоем с Юлией вывели Уско из машины и проводили прямо в постель. После чего я оставила их вдвоем, хотя меня не покидало чувство, будто Сюрьянен стремился что-то сказать именно мне.

Через двадцать минут позвонил Юкка Ватанен.

— Ты мне звонила, чтобы попросить прощения за свое вчерашнее поведение? — не поздоровавшись, произнес он.

— Ничего подобного. Хотела поинтересоваться, не ты ли подсыпал Уско Сюрьянену яду в коньяк? Или это твоя жена отравила чай Юлии Гелборт, который по ошибке выпил Сюрьянен?

— Какого черта ты имеешь в виду?

— Дело пока не передано в полицию. Сюрьянен попал в больницу с отравлением, ему сделали промывание желудка. Вы вчера пили допоздна?

— Сейчас Уско в порядке?

— Пока непонятно. Так во сколько вы разошлись?

Разумеется, у меня не было никакого права допрашивать Ватанена, но в смятении он об этом забыл и послушно отвечал на вопросы. Они пили виски с коньяком часов до двух, и Сюрьянен пошел спать не слишком пьяным. Сам Ватанен проспал лишь пару часов, да и то вполглаза. Ему было плохо, он чувствовал, что перебрал. Жена его проснулась около шести и потребовала, чтобы они немедленно покинули дом. Честно говоря, ни один из них толком не был в состоянии вести машину, но все же они решили уехать.

— А как вы открыли ворота? Ведь там кодовый замок.

— Анне разбудила Ханну. Мы с ней знакомы много лет, она служила у Сюрьянена еще при жизни Эйи. Так в какой больнице сейчас Уско?

— Не твое дело. Еще сольешь информацию журналистам.

Ватанен наверняка быстро поймет, что я говорю неправду, но в данный момент я заботилась исключительно о благе своего босса.

— Я друзей за деньги не продаю! Подожди, Анне пришла. Анне, послушай, Уско попал в больницу! Его отравили!

До меня донесся шум, звон посуды, затем в трубке послышался резкий женский голос.

— Что эта шлюха с ним сделала? — Анне схватила трубку. — Неужели Уско уже до свадьбы успел оставить ей все свое состояние?

— Госпожа Ватанен, что вы имеете в виду?

— Она сунула Уско после ужина чашку чая! — сбивчиво завизжала Анне. — Отравила ее, а теперь, разумеется, утверждает, что это мы сделали. Эта тварь хочет отвадить всех его старых друзей.

Устав слушать ее, я молча повесила трубку.

Сюрьянен довольно бодро шел на поправку и около десяти вечера даже попросил поесть. Ханна приготовила его любимое блюдо — пасту с копченым лососем. Они с Юлией наперегонки старались ему услужить. Юлия так нежно ворковала около жениха, что я даже подумала, будто ошиблась, считая ее к нему равнодушной.

Юрия я не видела со времени возвращения из больницы: он скрылся в своей комнате, и свет у него не горел. Сюрьянен отдыхал на диване в гостиной. У Юлии зазвонил телефон, и она ушла разговаривать в спальню. Ханна убиралась на кухне.

— Подойди ко мне, Хилья. — В слабом голосе Сюрьянена звучали приказные нотки. — Я хочу с тобой поговорить. Юлия сказала, ты нашла промазин в ящике моей тумбочки. Зачем ты там рылась?

— Хотела выяснить, чего ты наглотался.

— Ты знакома с этим лекарством?

— По базовому курсу фармакологии. В сочетании с алкоголем промазин очень опасен. Полагаю, ты это знал.

Мне не хотелось слишком сильно давить на него.

— Нет, не знал. Я ошибся с дозировкой. Знаешь, такие промахи и раньше со мной случались, вспомни хотя бы взрыв яхты «I believe». Сату утверждала, что ни о чем понятия не имела, но я не слишком верил. В то время я только ушел от нее, но еще не подал на развод. Если бы со мной тогда что-нибудь случилось, она унаследовала бы все мое состояние. Полиция считает, что объектом нападения был не я, а Васильев, но точно никто ничего не знает.

Я прекрасно знала всю правду о взрыве и была в курсе, что это было покушение на Васильева, но не могла сказать этого Сюрьянену.

— Ты сам покупал это лекарство?

— Нет, мне его дали. — Сюрьянен задумчиво взглянул на меня.

— Кто?

— Юрий. Вы же с ним вроде друзья. Что ты думаешь? Мне кажется, у него не должно быть причин вредить мне.

— Похоже, так. Юрий восхищается тобой и счастлив на тебя работать.

— Я всегда подозревал, что, помимо этой работы, у него есть еще какой-то побочный заработок. Ты его любишь?

Разумеется, я не была обязана открывать Сюрьянену свое сердце и собиралась сказать, что это его не касается, но в последний момент передумала.

— Нет, не люблю. Но отношусь к нему тепло, как к младшему брату.

— По нашей договоренности, ты должна следить, чтобы ни мне, ни Юлии ничего не угрожало. Я не могу приказывать тебе, но просто по-человечески прошу: выясни, пожалуйста, не замыслил ли Юрий чего-нибудь плохого. Я знаю, что его отец занимается полукриминальным бизнесом. Юрий клялся, что не имеет к делам отца никакого отношения и не будет заниматься ничем незаконным. Да мне, честно говоря, и не верится, что он может причинить мне вред. Нет, он не убийца.

Я улыбнулась про себя. Нет, конечно, хотя у Юрия на счету убийство полицейского и похищение финского депутата. Значит, Сюрьянен понятия не имеет о похищении Хелены Лехмусвуо, хотя со многими депутатами на короткой ноге. Похоже, у наших политиков хватает мозгов держать язык за зубами во время совместной охоты на лосей или посиделок в сауне.

— Так он не предупреждал тебя, что нельзя принимать это лекарство одновременно с алкоголем? И почему вообще ты вдруг решил выпить снотворное российского производства? Неужели врачи не выписали тебе какого-нибудь финского аналога, как полагалось? И разве у тебя нет личного врача, которому ты доверяешь?

Сюрьянен вздохнул. Он не любил врачей, как и всех, кто пытался вмешаться в его личную жизнь. На мгновение я даже почувствовала к нему симпатию: мы оба ценили свободу и независимость, — но затем вспомнила, что у нас разные дорожки и он все-таки друг Гезолиана и, следовательно, мой враг. Интересно получается: все враги Давида автоматически становятся и моими…

Я неопределенно пообещала Сюрьянену держать ушки на макушке и внимательно следить за всем, что происходит вокруг. На следующий день все вернулись в Лэнгвик, и мы с Юрием договорились в среду поехать в Коппарняси. Жених и невеста собирались провести целый день дома, под охраной замков, сигнализации и видеокамер. В свободное время я залезла в Интернет и прошлась по новостным ресурсам, но нигде не нашла упоминания, что известному финскому бизнесмену делали промывание желудка. Может, я не права и в мире существуют не только доносчики, сплетники и папарацци, но и честные скромные люди?

Стоял солнечный весенний день, таял снег, на голых ветвях шумели воробьи. У нас были с собой снегоступы, но по сугробам идти оказалось так тяжело, что мы сдались уже на ближайшем подъеме. Вскоре показалась первая башня, почти двухметровая. На самом высоком месте Коппарняси красовалась вторая, превосходящая первую. Камни в их стенах еще не успели покрыться мхом, у основания валялись булыжники, будто их накидали прохожие. Возможно, перед нами стояло творение какого-нибудь современного художника. Мари Хиггинс, например, отовсюду привозила спички и хранила их в медной коробке в спальне. Однажды ночью в пьяном бреду она решила устроить огненное шоу и подожгла весь свой запас. Прежде чем я успела потушить пламя, пожарная сигнализация перебудила пол-улицы.

— Уско хочет построить здесь коттеджный поселок, а Гезолиан выступает главным организатором проекта, — рассказывал Юрий по дороге. — Такое впечатление, что он стремится к реваншу за изгнание его семьи с этих земель. Ну, ты же понимаешь, и Гезолиан финансирует его не в порядке благотворительности.

— Но ведь эта территория относится к государственному заповеднику. Интересно, каким образом Сюрьянен собирается ее присвоить?

— Надеется убедить новое правительство, что это разумный шаг и хороший участок на побережье не должен простаивать. У нас в стране, если Путин принимает решение, что где-то необходимо проложить трассу, ее прокладывают без раздумий и не считают, сколько снесут домиков старых бабушек или зальют асфальтом плодородных земель. Так что Сюрьянен, в общем-то, не планирует ничего незаконного, просто лоббирует тех, кто уполномочен принимать по этому вопросу решение. Вам, финнам, нужны деньги, которые российские туристы вкладывают в экономику страны? Так вот, Сюрьянен с помощью Гезолиана и стремится к тому, чтобы это работало.

За спиной у Юрия болтался рюкзак, в котором лежал обличающий холст. Еще он упаковал термос с чаем, бутерброды, колбасу и горчицу. Мы планировали организовать небольшой пикник в каком-нибудь безлюдном месте. Посторонним ни к чему наблюдать за сожжением картины.

— А Мартти Рютконен знал об интересе Гезолиана к Коппарняси?

— Нет. Его задачей было найти Сталя и остатки радиоактивного изотопа. От убитого в Италии Дольфини Гезолиан узнал, что Сталь привез вещество в Финляндию. Рютконену ничего не было известно об этих делах. Это я привел его сюда на смерть.

Чем ближе подходили мы к гостинице Коппарняси, тем серьезнее становился Юрий. На парковке стояло несколько автомобилей, кто-то курил на веранде. Я не хотела даже видеть окна здания, где я однажды чуть не убила Давида, а потом занималась с ним любовью. Я взяла Юрия за руку, он сжал мою ладонь. Наверное, думал, что я пытаюсь его подбодрить, но я лишь хотела избавиться от образа Давида. То, что сейчас со мной шел другой мужчина, казалось мне местью.

Танцпол у веранды сверкал досками, заботливо очищенными от снега. Трудно было поверить, что всего каких-то три месяца назад здесь убили человека. Вдруг сзади раздались громкие звуки музыки. Я оглянулась: из-за веранды вышел мужчина с гармошкой в руках.

— А ну-ка живо танцевать! Такой прекрасный день! Или современная молодежь не умеет танцевать польку?

— Что он говорит? — испуганно спросил Юрий.

— Велит нам танцевать.

— Танцы на могиле, — мрачно произнес Юрий.

Да, тащить его на место убийства было не лучшей идеей. Человек с гармошкой подошел ближе и поинтересовался по-английски, туристы ли мы.

— This very famous Finnish song,[4] — продолжил он, и я молча кивнула.

С какой стати я попросила бы его прекратить? Не произнеся ни слова, мы с Юрием отправились вниз по скалистой тропинке на берег, где стояла ветряная мельница.

Мы все еще держались за руки, из-за чего двигаться в снегоступах было довольно сложно.

— Не забудь про пистолет, — напомнила я, когда мы наконец вышли на дорогу и сняли снегоступы. — Достань его поскорее, а Рейска отнесет Лайтио. Вы с Сюрьяненом, случайно, не собираетесь в ближайшее время в Россию?

— Для этого не обязательно ехать в Россию, у меня есть нужные связи и в Хельсинки. Но кто будет за него платить, я?

— Да. И это небольшая цена за свободу. Раз у тебя есть средства ездить на «ягуаре», то и купить револьвер для тебя не проблема.

— Неужели нет другого пути, кроме как застрелиться? Ведь есть же и другие способы.

— Нет. Умереть от одного выстрела с сигарой в зубах — вот единственная смерть, достойная полицейского.

Лайтио словно почувствовал, что мы говорим о нем. Звякнул телефон: от него пришло сообщение.

«Я подключил своего знакомого. Тот выяснил, что эти ненормальные психиатры решили выпустить твоего отца из тюрьмы, чтобы он попробовал вкус свободы. Так что у него будут настоящие пасхальные каникулы».

11

Я не смогла сдержать тяжелый вздох.

— Что на этот раз? — тут же поинтересовался Юрий.

— Новости про моего отца. Ему собираются дать отпуск. Процесс освобождения уже запущен.

— Да он же целую вечность просидел в тюрьме. Больше десяти лет!

— Не в тюрьме, а в закрытой психиатрической лечебнице. Он опасный психопат, которого следует держать под замком до конца его дней.

— Боишься?

— Не за себя. Я, как ты знаешь, всегда могу за себя постоять. Кстати, а что Сюрьянен с Юлией собираются делать на Пасху? Мне надо будет уехать в Туусниеми.

То, что отец находился на излечении в Куопио, а не в Турку, означало, что врачи не считали его безнадежным и полагали, что при правильном медикаментозном лечении он вернется к нормальной жизни. А они не думали, что может случиться, если он вдруг забудет принять свои лекарства?

— А ты сама? К кому ты поедешь?

— К родственникам отца. У него есть сестры, — быстро добавила я.

Мы шли в сторону берега. На парковке стояла машина; надеюсь, ее владельцы не заняли гриль. В безветренных местах было даже жарко: я стянула шапку и расстегнула куртку. Юрий снял запотевшие темные очки. Возле гриля никого не было, но еще витал запах жареной колбасы, угли не остыли. Подбросить пару поленьев — и огонь снова разгорится.

— Наверное, твоя мама была такой же, как и ты, — вдруг сказал он.

— Какой — «такой же»? Я ведь плохо ее помню. Она была веселой и жизнерадостной, любила детей и хотела стать учительницей в школе. Вряд ли мы с ней похожи. — Я улыбнулась, хотя мне было совсем не весело. — Так что я, наверное, больше все-таки дочь своего отца.

— Зато она, как и ты, умела пробуждать в людях сильные чувства. — Юрий снял перчатку и провел пальцами по моей щеке. — Когда Лайтио умрет, только мы с тобой будем знать правду о гибели Мартти Рютконена. Только ты и я. И я буду полностью в твоей власти. Тебе нравится чувствовать свою власть, да, Хилья?

Юрий подбросил еще несколько поленьев, огонь занялся с новой силой. Он ошибался. Давид тоже знал правду про убийство Рютконена. Если бы я рассказала об этом Юрию, он, пожалуй, без колебаний швырнул бы в огонь и меня.

Транков вытащил из рюкзака свернутое полотно. Я вспомнила слова Саары Хуттунен о прощении и отпущении грехов. Юрий был православным, и в его религии раскаяние и прощение являлись основными столпами веры. И еще существовала тайна причастия. Сама я никогда никому не выдала тайну, ведь хорошо известно, что знание — сила. Интересно, знают ли остальные монахи монастыря Сан-Антимо, за какие грехи был наказан и ушел в монастырь Яан Ранд, он же брат Джанни? Смогли бы они простить человека, совершавшего сексуальное насилие над детьми?

Юрий смотрел на полотно. Я на мгновение закрыла глаза, и перед моим внутренним взором возникла другая картина: Юрий стоит на коленях в снегу, опустив дымящееся дуло пистолета. Если бы не он, на снегу в луже собственной крови лежали бы мы с Лайтио.

— Не жалко сжигать свой портрет? — спросил Юрий и сунул холст в пламя.

Он долго не хотел загораться, Транкову даже пришлось задвинуть его кочергой под горящее полено.

— Я не верю в переселение душ.

— Но одним разумом все объяснить невозможно!

Я подумала о своих чувствах к Давиду и в душе согласилась с Транковым. Наконец огонь подобрался к пропитанному масляными красками холсту, к небу поднялся столб черного дыма. Юрий достал термос с чаем и бутерброды, колбасу мы решили позже поджарить на гриле. Если проект Сюрьянена будет реализован, то вскоре на этом месте появятся теннисные корты. Участок здесь был необыкновенно ровным, и строительство спортивных сооружений пройдет без особого труда.

— Когда Сюрьянен собирается приступить к стройке? — спросила я. — Согласование земельного плана с чиновниками может затянуться на годы.

— Уско пытается подключить нужных людей. Поэтому-то он так и беспокоится за исход будущих выборов. Плохо, если к власти придут не те. Вы, финны, странный народ. Вот зачем, например, строить в таком красивом месте такое ужасное здание? — Он показал на современное сооружение, торчавшее среди скал и деревьев, словно бункер. — Какая безвкусица! Разумеется, этот кошмар надо будет снести, оно совершенно не вписывается в такой изысканный пейзаж. По моему проекту здесь будут построены красивые дома — мягкие линии, изящная отделка. Мои дома будут сливаться с ландшафтом, а не ломать его.

Надо льдом парила огромная птица — морской орел высматривал добычу. Возможно, искал оставленную рыбаками мелкую рыбешку, а может, охотился на зайца-русака.

— У него здесь гнездо. — Я показала Юрию на птицу. — Кстати, ты заметил, сколько здесь следов рыси?

— Ты и твои рыси… Хочешь, я принесу тебе живую рысь, ты сможешь держать ее дома. Вместе вы будете хорошо смотреться.

Я никогда не рассказывала Юрию о Фриде, хотя иногда так и подмывало. Нет, я больше не хотела заводить ручную рысь, которая не способна будет прожить самостоятельно.

— Нет, рысь мне не нужна. Лучше достань оружие.

Я налила себе еще чая, добавив ложечку гречишного меда. Горячий чай обжигал рот, я откусила бутерброд, чтобы разбавить жар во рту. Ханна сделала нам бутербродов с собой, словно подросткам на школьную прогулку. Юрий ничего не ел, неотрывно глядя на медленно догорающий холст.

— Какое счастье, что у него не было семьи.

— У кого?

— У Рютконена. Родители есть, живут где-то в Ийсалми, но ни жены, ни детей. На свете не прибавилось сирот.

— А как ты вообще с ним связался?

— Он нашел меня в Москве и предложил сотрудничать. Представил Сюрьянену, я получил приличную работу и смог развязаться с теневым бизнесом Паскевича. Взамен я должен был докладывать ему обо всем, что происходит в Коппарняси.

Рютконен знал, что я была подругой Давида Сталя. Невозможно, чтобы это осталось тайной для Гезолиана. Похоже, я попала в ловушку. Я еще не видела веревки, но чувствовала, что скоро она затянется на моей шее. А может, я была лишь наживкой — приманкой для настоящей дичи? Сама наживка не является целью охотника, из нее все равно не сделаешь хорошего жаркого. Возможно, с моей помощью Гезолиан хотел выйти на след Сталя.

Давид плавал возле кита, просто тот его еще не заметил. К счастью, Сталю удалось вовремя спрятать изотоп в безопасное место. Может, он хранил его в келье брата Джанни в монастыре Сан-Антимо? Давиду несложно попасть туда. Я и понятия не имела, большой ли это груз по весу и объему, как упакован. Ну, с другой стороны, чтобы отравить сотни кубометров морской воды, много и не надо.

Юрий сидел у костра, понурив голову и глядя на пепел картины. Вдали кричала лесная птица. Я налила чаю и протянула Юрию кружку. Было видно, что ему не по себе. Такое часто бывает: в экстремальной ситуации человек действует четко и правильно, а потом долго не может опомниться.

— Давай пожарим колбасу, — предложила я, проголодавшись после прогулки в снегоступах.

Юрий не ответил. Я разровняла угли, вытащила колбаски и разложила на гриле.

— Мама иногда принимала промазин. Она говорила, что от него хорошо засыпает. Я никогда не пробовал. Боюсь пить лекарства, в действии которых не уверен. Иногда в юности я не спал ночи напролет от страшного холода и громких скандалов за стеной. Я предлагал маме выпить вина, чтобы уснуть, но она не хотела, хотя вино гораздо дешевле промазина. Она покупала лекарство на деньги, которые ей платили мужчины. Я купил промазин, чтобы однажды скормить его Паскевичу. Напоить дорогим шампанским, а затем предложить таблетки, выдав их за виагру. Тогда в Питере Уско зашел со мной в аптеку и тоже купил промазин, думая, что это я себе покупаю снотворное. Я предупредил его, что одной таблетки на ночь будет достаточно, но он, видимо, не поверил.

Казалось, Транков разговаривает сам с собой, маленькими глотками отпивая обжигающий чай. Я решила не торопиться с выводами и дождаться результатов анализа. Может, Юлия была права, и Сюрьянен перебрал с алкоголем и принял слишком большую дозу промазина, а может, Анне Ватанен и в самом деле подсыпала в чай какой-нибудь отравы. Любая версия имела право на существование. У Ханны, например, тоже есть великолепная возможность отравить еду или напитки. Ее биографию я изучила еще до того, как нанялась к Юлии: кухарке недавно исполнилось сорок шесть лет, по образованию она была экономкой и поваром. Сначала работала на кассе в одной крупной столовой, затем окончила училище по профилю «специалист по ведению хозяйства» и основала собственную небольшую фирму, которая обанкротилась, не просуществовав и года.

Первая жена Сюрьянена на время болезни наняла Ханну помогать по хозяйству, а после ее смерти та работала у Сюрьянена вот уже пятнадцать лет. Она не состояла на учете в полиции или психдиспансере, не бывала замужем, не имела детей. Ее отец давно умер, мать с сестрой жили в городке Пялкяне, Ханна редко навещала их. Ей явно нравился Юрий, но она не осмеливалась развивать с ним отношения. Лайтио не знал о ней вообще ничего. Именно таких людей я всегда подозревала в первую очередь.

Я перевернула колбаски: хотелось зажарить их до коричневой корочки. В Нью-Йорке я тосковала по обычной финской колбасе, мечтала устроить пикник с жареными колбасками и традиционным финским пивом. А приходилось довольствоваться покупными котлетами барбекю, вкус которых мне совершенно не нравился.

Я протянула поджаренную колбаску Юрию и поинтересовалась, надо ли горчицу. Он невидяще взглянул на меня. Мне даже пришлось повысить голос, чтобы заставить его что-нибудь съесть, иначе не хватит сил на обратную дорогу. Он равнодушно сжевал одну колбаску, я тем временем с удовольствием уплела две. Фаршированная сыром домашняя колбаска была одним из любимых блюд дяди Яри. Лишь повзрослев, я поняла, какими лакомствами мы с дядей питались — жареный окунь и щука, заячье жаркое, филе лося. Дядя Яри любил готовить то, что сам добыл на рыбалке или охоте.

Я предложила Юрию прогуляться к месту предполагаемого строительства ресторана с обзорной площадкой. Я так и не могла понять, зачем Давид Сталь оставил мне эти чертежи. И не уставала поражаться планам Сюрьянена: он хотел совершенно законным путем присвоить общественные земли. Вряд ли Давид интересовался этим просто так. Уж конечно, он знал причину жгучего интереса Гезолиана к этой территории.

Мы подошли к скалистому берегу, вскарабкались на валун. Наверху кружили чайки, темная каменная гряда уходила за линию горизонта.

— Я бы хотел оставить после себя что-нибудь замечательное. Картину, на которую будут смотреть тысячи людей, или такой дом, чтобы казалось, будто он создан самой природой. А какую память о себе хотела бы ты? — неожиданно спросил Юрий.

— Даже не думала об этом. Как-то не планирую войти в историю.

— В Гугле о тебе можно найти лишь упоминание, что когда-то ты окончила Академию частной охраны в Куинсе. Даже фотографии не будет.

— Ну и ладно.

В кармане звякнул телефон: пришло сообщение. Я взглянула на экран: «Когда приедешь посмотреть наших котят? Фрида очень смешная, она научилась залезать под ковер, кусает кошку-маму за хвост и меня за руку. Я получила девять с половиной баллов за контрольную по Закону Божьему, бабушка очень рада. Каждый день катаюсь на лыжах. Ваномо».

Мною снова овладело беспокойство за сестру. Интересно, Саара умеет стрелять? Многие деревенские с раннего детства ходят с родителями на охоту и учатся обращаться с оружием. Не удивлюсь, если в доме Хуттуненов хранится целый арсенал. Надо бы выяснить этот вопрос до Пасхи.

Куда направится мой отец после освобождения? Его родители давно умерли. Может, поедет к сестрам. Как мне рассказал двоюродный брат отца Кари Суурлуото, с которым мы созванивались пару раз, одна из них живет в Тиккурила, другая в Ювя. Кари даже предлагал встретиться. До сих пор я отвергала это предложение, но сейчас меня мучило желание узнать о планах отца. Старший констебль Ниило Рямя так и не ответил мне по электронной почте, может, я написала на неправильный адрес?

— Теперь тебе легче? — поинтересовалась я у Юрия, когда мы подходили к его «ягуару».

Он не ответил. Когда мы были у машины, навстречу выскочила красивая немецкая овчарка и принялась радостно прыгать вокруг, приветствуя нас. Юрий резко отпрянул.

— Ты боишься собак?

— Такие собаки стояли на службе у милиции в Воркуте. Однажды, когда мы не послушали приказа остановиться, на нас натравили собак. Одна перекусила ногу Петру, он до сих пор хромает.

Юрий вытянул руку, пытаясь отгородиться от собаки, но она подумала, что с ней просто играют. К счастью, женский голос позвал пса, тот с извинением взглянул на нас, махнул на прощание хвостом и убежал.

— Поведешь машину? Я могу позвонить Макконену, он живет здесь недалеко, по пути. — Юрий протянул мне ключи с брелоком, на котором был изображен тот же зверь, что и на капоте автомобиля.

— Кто такой Макконен? — спросила я, тщательно отряхнув от снега ботинки и усаживаясь на водительское место. Никогда раньше Юрий не пускал меня за руль.

— Продавец оружия. Приятель Паскевича.

Юрий захлопнул за собой дверцу, я завела мотор, и тот мгновенно заурчал, словно огромная кошка. Машина казалась совсем новой, хотя счетчик показывал, что она прошла порядка тридцати тысяч километров.

— Как это тебе удалось купить такую машину?

— Выиграл. Это вышло случайно.

— Как это — выиграл? — спросила я, но Юрий вместо ответа заговорил в мобильник:

— Привет! Ты дома? У меня к тебе дело. Нет, я не хочу говорить по телефону. Можно к тебе заехать?

Я завернула во двор деревни Дегербю. Из динамика на площади лился блюз, на стенах домов до сих пор висели рождественские украшения, хоть на дворе давно стоял март. Я зашла в местный ресторан, взяла пару свежих булочек с корицей. В свое время Моника заказывала такие для «Санс Ном» прямо из пекарни. За столиком у стены сидела группа мужчин, потягивая пиво из высоких запотевших кружек. Я подошла к игровым автоматам, опустила монету и неожиданно выиграла двадцатку. Но решила больше не искушать судьбу, хотя белокурая хозяйка заведения приветливо улыбалась мне, поощряя продолжить.

— Макконен предложил встретиться завтра в восемь вечера, — сообщил Юрий. — Пойдешь со мной?

— Зачем? Или на переговорах с продавцом оружия тебе нужен телохранитель? Так этот «ягуар» достался тебе за какие-то темные делишки?

— Да нет, я получил его совершенно законным путем.

Юрий снова сел за руль и так газанул, что из-под колес взметнулось облако снега. Он резко вырулил со двора ресторана и повернул на трассу; летел, не глядя на знаки и не думая об ограничении скорости, будто за ним кто-то гнался.

Дома я позвонила Лайтио и сообщила, что через пару дней он получит свой заказ. В ответ он пригласил Рейску зайти в субботу вечером, когда у жены будет вечеринка с бриджем.

— В моей болезни есть и хорошие стороны, во всяком случае, теперь она не заставляет меня участвовать в вечеринках, — усмехнулся он и велел принести еще сигар. — У меня всего одна осталась.

Я не знала планов Юлии на выходные и обещала перезвонить, когда проясню ситуацию.

За ужином Сюрьянен и Юлия пребывали в романтическом настроении и беспрестанно ворковали. Юрий неохотно ковырялся в порции жаркого по-карельски, я с аппетитом съела две. После ужина направилась к себе, думая почитать перед сном: на тумбочке у кровати меня ждала история военных действий в районе Порккала. И тут снова пришло сообщение.

«С Ло по-прежнему все в порядке».

От брата Джанни. Я опустила веки и увидела перед собой лицо Давида, его голубые глаза, почувствовала его запах. Мне снова вспомнилась тяжесть его тела на мне, его поцелуи, его руки. Может, тот раз в Лейсене был не последним? Может, когда-нибудь судьба сведет нас снова?

Утром Юрий опять попросил меня съездить с ним к торговцу оружием. Сюрьянену он сказал, что пригласил меня в кино. Я согласилась, но решила немного изменить внешность. Сегодня вечером Сюрьянен ждал гостей. Открыв дверь на звонок, я нос к носу столкнулась с мужчиной, которого часто встречала в коридорах парламента. К счастью, он совершенно не помнил моего лица, поскольку пялился исключительно на декольте.

Я сходила с Юлией в тренажерный зал, потом в бассейн. Она посещала бассейн только в те смены, когда купальники были обязательны, хотя, на мой взгляд, при ее идеальной фигуре ей было абсолютно нечего скрывать. Если бы моя хозяйка родилась животным, из нее вышел бы пахнущий шампунем и подстриженный по последней собачьей моде пудель, который, несмотря на очаровательную внешность, вполне может больно цапнуть.

В восьмом часу мы с Юрием вышли из дома. Из глубины шкафа я вытащила черный парик и бюстгальтер, увеличивающий грудь на пару размеров. Пестрое закрытое платье я купила по случаю на блошином рынке; бабушка Вуотилайнен отнесла его к шестидесятым годам. Наконец-то мне представился случай его надеть. Образ завершили огромные темные очки и яркий макияж.

Макконен жил в Сауналахти, в доме на берегу моря, там же помещался оружейный магазин. Здесь продавались охотничьи ружья, однако иногда непонятными путями сюда попадало незаконное оружие, от которого хозяин спешил избавиться, минуя кассу.

Юрий вырядился в стиле а-ля рус: темно-фиолетовый бархатный пиджак, кремовая рубашка, галстук. На мне было свободное полупальто с подмышечной кобурой — для будущей покупки, и странно было ощущать легкость там, где обычно я носила револьвер.

Жизненный опыт учит, что нельзя судить о профессии человека по внешности. Это же правило сработало и в случае с Макконеном. Мне всегда казалось, что такая сомнительная личность, как продавец оружия, должен быть худым и мрачным, но на пороге дома нас встретил толстенький, похожий на тюленя, улыбающийся мужчина. Круглая лысина, жиденькие, заложенные за уши пряди цвета слабого чая делали его почти стариком, хотя на самом деле ему слегка перевалило за тридцать.

— Юрий! — радостно кинулся он навстречу, пожимая руку Транкову. — Да ты и девушку с собой привел! Кто это?

— Канерва, — быстро представилась я, не желая называть мое настоящее имя.

К счастью, Юрий быстро сообразил и промолчал.

— Проходите в мой арсенал. Может, выпьем что-нибудь? Кто из вас за рулем?

— Выпей глоточек, — предложила я Юрию, — я поведу машину.

Мой ответ рассмешил Макконена, живот под пестрой рубашкой заходил ходуном.

— Вот такие девочки мне нравятся! Все четко и без лишних слов!

С первых шагов стало ясно, что мы попали в дом настоящего охотника. Повсюду висели чучела и макеты животных: зайцы, лисы, совы, пара лосиных голов с рогами. Макконен пригласил нас в подвал, где обнаружилось чучело шакала с неприятно оскаленными зубами.

Вдоль стен стояли металлические оружейные сейфы, в том числе с декоративными ружьями, из которых нельзя стрелять. Я загляделась на старинные мушкеты двухсотлетней давности: когда-то из них убивали людей, которые ничего не знали ни про самолеты, ни про электричество.

Макконен открыл шкаф и достал богато украшенный револьвер с барабаном.

— Такой подойдет? Наган М — тысяча восемьсот девяносто пять. Трофей ваших солдат. Неужели ваша родина решила потребовать его обратно? У тебя же есть один такой, что с ним случилось?

— Это для подарка другу. — Юрий взял пистолет, взвесил на ладони, погладил холодную сталь, покрутил барабан. — Сколько?

— Для такого хорошего человека — бесплатно. Если, конечно, согласишься на мою игру. Мне нравится играть с тобой, хотя до сих пор я только проигрывал. Ну, что скажешь?

Юрий побледнел и быстро вернул оружие Макконену, словно револьвер жег ему руку:

— На этот раз давай рассчитаемся деньгами.

За дверью послышались шаги, и я вдруг каким-то шестым чувством поняла, кто там. Наверное, уловила легкий, присущий именно этому человеку запах, хотя со времени нашей последней встречи прошло уже более трех лет.

— Неужели ты стал трусом, мой мальчик? — спросил Валентин Паскевич, входя в комнату. — И не хочешь рисковать? Небольшая игра в рулетку прекрасно взбадривает. — Он взглянул на меня, и мне пришлось сделать усилие, чтобы не опустить глаза. — Пожалуй, надо пояснить девушке, что мы говорим не о настольной игре, а о той, что принята у нас дома. О русской рулетке.

12

— Валентин, какого черта ты здесь делаешь? — по-русски воскликнул Юрий, но я его поняла.

— Приехал навестить своего старого друга Юсси. Против меня ведь нет никаких обвинений! Да, собственно, откуда им взяться-то? Я чист, как слеза младенца, ведь я, в отличие от тебя, не имею ни малейшего отношения к похищению депутата. Знать про это ничего не знаю. Даже теперь, когда Борис Васильев отошел в мир иной, ничто мне не мешает когда угодно съездить в соседнюю страну. А ты, дружок, видимо, обосновался здесь навсегда.

Паскевич говорил по-английски, пристально глядя на Юрия. На меня он вообще не смотрел. При нашей последней встрече на голове у меня был светлый парик, на лице — тонна косметики, а на теле — очень мало одежды. Я не боялась Паскевича, а Юрий, судя по виду, жаждал врезать ему как следует и убежать.

— Юрий, ты надул меня и обманом захватил мой «ягуар». Если удача улыбнется тебе и на этот раз, можешь оставить себе не только машину, но и револьвер, — заявил Макконен.

— Я не обманывал! Ты же сам проверил оружие до того, как я выстрелил!

— Это твой пистолет! И ты знаешь, как повернуть барабан, чтобы пуля наверняка осталась внизу.

— Ты врешь! Это была честная игра! И «ягуар» мой по праву!

— Юсси, оставь его в покое. Парень просто трус. Продай ему оружие. Отделаемся от него поскорее и займемся своими делами. Во сколько придут девочки?

Видимо, Паскевич не извлек никаких уроков из истории в Бромарве и по-прежнему увлекался продажными женщинами.

— А ты, похоже, примерная девочка и предпочитаешь слюнтяев и маменькиных сыночков. — Он снова повернулся ко мне.

Я не верила своим ушам: неужели Юрий играл в русскую рулетку? Он явно не тот человек, который пойдет на смертельный риск без уверенности в успехе.

Юрий было замахнулся на отца, но в последний момент сдержался.

— Хорошо, я сыграю, — произнес он внезапно севшим голосом. — И не мечтайте, что я испугаюсь.

— Отлично, — медовым голосом произнес Макконен и продолжал, достав из шкафа патроны: — Предлагаю пройти и выпить виски. В игровой комнате уютнее. Дамы вперед! — И он слегка поклонился, сделав приглашающий жест.

Двери оружейной комнаты были обиты железом, и на мгновение я почувствовала себя, словно узник в каземате.

Как должна себя вести примерная девочка, в качестве которой Юрий представил меня Макконену? Наверное, чтобы хорошо сыграть роль, надо начать трястись от ужаса и уговаривать Юрия не делать глупостей. Меня раздражала болтающаяся под мышкой пустая кобура, но я улыбнулась, стараясь это скрыть.

Но вдруг Паскевич все-таки меня узнает? В свое время я охраняла его подругу Аниту Нуутинен после того, как она жестоко кинула его в их совместном бизнесе, а Юрий железным прутом перебил колено ее предыдущему телохранителю. Обманутый Паскевич организовал слежку за Анитой, так что волей-неволей я тоже попала тогда в поле его внимания.

Посреди просторной игровой стоял большой бильярд, возле одной стены располагался карточный столик и четыре стула, возле другой — пара кожаных кресел и журнальный столик с тяжелой стеклянной пепельницей. В углу скалилось чучело волка.

Я села в кресло, пряча лицо в тень, постаралась расслабиться, выровнять дыхание и заглушить в душе голос Майка Вирту, убеждающий меня прекратить это безумие. Паскевич взял кий и пару раз ударил по шарам. По вине Юрия Паскевич в Бромарве перенес унижение и теперь хотел взять реванш. Даже ценой человеческой жизни.

— К счастью, у меня в паспорте стоит полугодовая шенгенская виза. Поэтому, как только Юсси позвонил и сообщил, что существует возможность увидеться с сыном, я прыгнул в Питере в поезд и приехал сюда.

При слове «сын» Юрий вздрогнул. Он унаследовал от матери бледную кожу и темные волосы, а от отца — глубокие синие глаза. Их походка и манера двигаться были похожи. Часто близкие родственники даже не осознают, что являются зеркальным отражением друг друга.

— Ты здорово подвел меня в прошлый раз, — продолжал Паскевич. — Неужели отцовская любовь для тебя ничего не значит?

На самом деле Паскевич был просто трусом и игроком, но не следовало недооценивать его влияние на Юрия.

Так хорошо или плохо, что я присутствую при их разговоре? Разумеется, Юрий стремился достойно выглядеть в глазах отца, однако не менее он стремился произвести впечатление и на меня. Адская смесь смертельной ненависти к отцу и сексуального влечения к женщине. В истории это сочетание породило массу трупов.

Макконен покрутил на пальце револьвер, уселся за карточный столик и открыл барабан.

— Одной пули хватит. Надо оставить мальчику шанс.

— Кто начнет? — медленно, словно с трудом спросил Юрий.

— Что ты имеешь в виду? — поднял брови Паскевич. — Это игра для одного, если, конечно, твоя девушка не изъявит желания присоединиться. Кстати, ты ее толком не представил. Напрасно я пытался сделать из тебя воспитанного человека. Да и в отношении женщин у тебя дурной вкус.

Пусть болтает, охраннику не до таких мелочей. А в данном случае мне приходилось взять защиту Юрия на себя. Майк Вирту как-то говорил: иногда надо иметь смелость, чтобы не ввязаться в драку.

— Это нечестно! — воскликнула я, всплеснув руками. — Или все должны играть, или никто!

— Нет, Канерва, здесь у нас свои правила, — ответил Макконен, нацелив на меня револьвер.

— Вы не можете заставить Юрия, — продолжила ныть я, но Паскевич лишь рассмеялся.

— Ну надо же, теперь этого подонка защищает какая-то баба. А он не рассказывал тебе, что только ленивый не дает ему под зад? И не счесть, сколько раз он получал трепку от женщин. Парень просто жалкий болтун, который почему-то воображает себя великим художником, хотя на самом деле даже не окончил архитектурного училища.

— Да, не окончил, поскольку ты вынудил меня заниматься своими грязными делишками! — крикнул Юрий надтреснутым голосом.

Паскевич опять рассмеялся. Я была готова дать ему в морду, чтобы напомнить, как он сам получал от женщин: как его кинула Анита Нуутинен и как он сидел перед Сьюзи в мокрых штанах. Но пришлось сделать над собой усилие и сдержаться. У меня не было оружия. Под облегающим свитером Паскевича явно не скрывалась кобура, но Макконен держал револьвер. Черт возьми, до этой встречи мне следовало выяснить у Юрия всю подноготную этого типа!

— Не смущайся, мой мальчик. Покажи, на что способен. Юсси, револьвер в порядке? — издевательски произнес Паскевич. — Хорошо, что ты пришел не один. Если тебе не повезет, девушка позаботится о теле. Присядь, Юрий. Не волнуйся, а то еще рука дрогнет. Давай, присаживайся за стол. — Паскевич вытянул кий, слегка коснувшись сына. — Юсси, заряди-ка лучше две пули. Мне нравится соотношение один к трем.

— Ты уверен? — с сомнением спросил Макконен. — Ну да ладно, в море места хватит. У нас готова прорубь.

Он снова крутанул барабан и зарядил его еще одной пулей.

Юрий молча смотрел на пистолет. Затем подошел к столу. В опасной ситуации у человека сужается поле зрения, и он видит только жизненно необходимое. Кажется, Юрий забыл о моем присутствии. Макконен протянул ему револьвер рукояткой вперед, Юрий взял оружие. Господи, пожалуйста, пусть пистолет не выстрелит! Пожалуйста, прошу, пусть там не будет пули! Я скрестила руки на груди и сжала пальцы так, что они громко щелкнули. Паскевич стоял, опершись о бильярдный кий и не сводя глаз с сына. Его зрачки расширились, будто у взявшей след гончей собаки. Макконен вытер пот со лба, словно устал держать револьвер.

Юрий сидел, я видела только его профиль. Такое же безжизненное выражение лица у него было за несколько секунд до того, как он выстрелил в Мартти Рютконена. Он поднес пистолет к виску. Пожалуйста, не стреляй. Лучше потерять лицо, чем жизнь. Часы на стене громко тикали, быстро отсчитывая последние секунды.

Послышался сухой щелчок — холостой выстрел. Еще мгновение, и сердце, казалось, выскочит из груди. Юрий недоуменно заглянул в темный глазок дула, затем протянул оружие Паскевичу.

— В барабане еще две пули. Две из пяти. Теперь твоя очередь, Валя, ты же человек чести!

Макконен сделал движение, чтобы подняться, но не успел: я швырнула ему в голову тяжелую пепельницу, и он снова осел. По его лицу текла кровь, но он не осмеливался поднять взгляд, боясь, что осколки попадут в глаза.

— Пойдем, — сказала я Юрию.

Он взглянул на Паскевича: тот продолжал стоять в прежней позе. Как же мне хотелось его ударить! Но я сдержалась.

— Никогда больше не хочу тебя видеть, — сказал Юрий, проходя мимо отца. — Оставь меня в покое и больше не пытайся найти!

— Это не тебе решать, — ответил Паскевич, но по его глазам я видела, что он потрясен происходящим.

— Юрий, ну, пойдем же! — Я попятилась к двери.

Парень шел за мной, не сводя дула пистолета с Паскевича. Макконену наконец удалось вытащить из кармана носовой платок и вытереть кровь с лица. Я закрыла за собой обитую железом дверь и задвинула засов. Разумеется, это не сильно помешает Макконену и Паскевичу выбраться, ведь в комнате была еще дверь — на веранду. Но все же пару секунд мы могли выиграть.

К счастью, по дороге до машины нам никто не попался. Оглянувшись, я заметила лишь чучело большой птицы, укрепленное на крыше дома.

— Поведи ты, пожалуйста. — Юрий отдал мне ключи.

Я распахнула перед ним дверь машины, затем села сама. Юрий плюхнулся на сиденье, не стряхнув грязь с ботинок, задумчиво покрутил в руках пистолет, затем разрядил его и небрежно, словно мусор, бросил назад. Я сняла темные очки, стащила парик и взъерошила собственные волосы. Я чувствовала, что вспотела. Взглянула в зеркало: на зубах остались следы красной помады, значит, от страха я кусала губы.

— Пристегни ремень, — сказала я Юрию.

Он взглянул на меня, словно не верил своим ушам, затем послушно пристегнулся.

Сказать было нечего. Юрий тоже молчал, откинувшись на подголовник и закрыв глаза. Смеркалось, начался дождь. Я повернула с трассы на запад, размышляя, что же теперь делать.

Юрий открыл глаза лишь на перекрестке, на повороте к Масала. Оглянувшись по сторонам, он сообразил, что мы едем не в квартиру на Бульваре.

— Куда сейчас?

— Давай заедем в Лэнгвик, у меня там одно дело. Скажем потом, что кино оказалось длинное.

Я старалась не нарушать правил, хотя на пустой дороге сложно было придерживаться скорости шестьдесят километров в час. Когда мы свернули с трассы на проселочную дорогу, дождь усилился и даже дальний свет не улучшил видимости. У ворот я набрала код, во дворе зажглись фонари. Подъехала ко входу в ателье.

— Пойдем, — сказала я Юрию. — Надеюсь, у тебя ключи с собой?

— Что тебе там надо?

— Сейчас увидишь.

Я поддержала его за локоть, приглашая зайти, зажгла свет и тут же снова погасила. Быстро разложила диван и усадила Юрия.

— Я ничего от тебя не жду. Просто хочу, чтобы ты расслабился.

Поцеловала его в щеку, сняла пиджак и принялась расстегивать рубашку. Уложила его на спину, стащила ботинки, носки и брюки. Встала возле дивана на колени и принялась целовать его в губы, лоб, виски, шею, гладить по голове и щекам. В полумраке его белая кожа казалась особенно тонкой, почти прозрачной, мои руки блуждали по его голове, затылку, острым ключицам. Я потрогала соски, осторожно провела по ним языком, опустила руку вниз и почувствовала, как он возбужден. Полностью раздела его, и скользнула по телу вниз, приникла ртом к возбужденной плоти. Юрий схватил меня за волосы, входя со мной в один ритм. Я чувствовала странное счастье, слыша его неровное дыхание и возбужденные крики. Я хотела доставить ему удовольствие, он это заслужил.

Юрий хрипло застонал. Я отстранилась, поцеловала его в живот, медленно поднялась и положила его голову к себе на грудь. Он был совершенно мокрый и бледный. В неровном свете лицо лежащего казалось усталым и очень молодым. Слишком молодым, чтобы так рано умереть.

— Ты это сделала из жалости? — наконец подал он голос.

— Я не солдат Армии спасения.

— Любая другая женщина начала бы плакать и кричать, чтобы я не играл в русскую рулетку. Но не ты. А ты просто стояла и спокойно смотрела на меня.

— Все женщины разные. А теперь объясни мне, пожалуйста, какого черта ты согласился на эту глупость?

Он не ответил. Да и что тут можно сказать? В комнате было прохладно, и я почувствовала, что его руки покрылись гусиной кожей.

— А кто такой этот Макконен? Вы давно знакомы?

— У него были какие-то общие дела с Паскевичем. Они вместе рыбачили и охотились. И он просто обожал, когда Паскевич начинал меня унижать. Когда Рютконен заставил меня работать на него, мне понадобилось быстро достать оружие, и я знал, что смогу купить его у Макконена. Паскевич тогда организовал какую-то вечеринку, Макконен напился и захотел досадить мне. Он предложил сыграть в русскую рулетку. Был уверен, что я струшу и откажусь. Но я согласился, предложив поставить на кон его «ягуар». Мне повезло, и Макконен не смог отказаться, ведь мы заключили пари на глазах у полутора десятков свидетелей. Это случилось еще до того, как я устроился к Сюрьянену. Ты знаешь, мне тогда было очень тоскливо и, в общем-то, нечего терять, Рютконен все время дышал мне в затылок. Мне было все равно — выстрел, и все кончится.

А что бы было, если бы Юрий тогда погиб? Но история не знает сослагательного наклонения, Юрий уцелел. Рысь никогда не думает о смерти, прорываясь к свободе через пули охотников.

Я пошла попить воды, Юрий отправился в душ. На стене висел портрет грустной темноволосой женщины с собачьим выражением глаз. Я не видела его раньше; наверное, это тоже мать художника. Женщине на портрете было холодно, через разбитое окно в комнату залетали снежинки, в руках она держала православный крест на порванной цепочке, на столе перед ней в беспорядке стояла посуда.

Я подумала о своей маме. Может, принести Юрию ее фотографию и попросить нарисовать? Он прекрасно умел рисовать с фотографии, надо только попросить обойтись без драматических деталей.

Отправила Лайтио сообщение: когда можно заглянуть и передать подарок? Юрий вышел из душа, замотанный в полотенце. Я взглянула на него: он не вызывал во мне никаких чувств, кроме желания поскорее уйти к себе. Он подошел к холодильнику и достал початую бутылку водки.

— Ты поведешь на обратной дороге?

Я кивнула, он налил себе почти полный стакан и залпом выпил.

— Обычно приговоренным к казни перед смертью дают стопку водки, — сказал он и вдруг начал смеяться, словно ребенок.

Он не мог остановиться, это было похоже на истерику, и я все ждала, когда же смех перейдет в слезы. Меня очень раздражают такие истерики, и я боялась, что сейчас он припадет рыдать к моему плечу.

Ключи от машины лежали у меня в кармане. Я взяла пистолет с заднего сиденья, убрала в кобуру и положила в бардачок. Нехорошо выйдет, если нас остановит полиция, а пистолет валяется на виду. Юрий сел в автомобиль, в салоне распространился легкий запах водки. Мелкий дождь перешел в снег, навстречу выехала снегоуборочная машина. Живот скрутило от голода: хороший кусок мяса и кружка пива оказались бы сейчас очень кстати.

— Забыла тебе кое-что рассказать. Я и сама об этом недавно узнала. Прошлый побег моего отца из тюрьмы не остался без последствий. Он изнасиловал семнадцатилетнюю девочку, и та родила ребенка. Сейчас моей сестренке девять лет. Ее зовут Ваномо.

Юрий сидел с закрытыми глазами.

— И ты за нее боишься, да? — тихо спросил он через какое-то время, положив руку мне на колено.

— Да. Я нужна ей. Она моя сестра, несмотря на то что наш общий отец просто чудовище.

— Это-то нас и объединяет. У нас обоих ужасные отцы.

Он прислонился головой к моему плечу, но я мягко отстранилась и включила радио.

Ведущий сообщил, что вскоре выходит новый диск группы «Миракл». В этой группе играют какие-то родственники Моники, и когда я работала в ресторане «Санс Ном», они частенько там выступали вечерами, после ухода запоздалых клиентов. И тогда мы наслаждались той музыкой, которую любили.

Юрий тоже слушал музыку, не открывая глаз. «All I need is a miracle. What I need is a miracle».[5] Потом он засопел, даже стал похрапывать — уснул. Не обращая на него внимания, я просто вела машину сквозь дождь и снег. Дважды сыграв в русскую рулетку, он все-таки остался жив. Сколько же ему еще будет везти? Едва ли Паскевич просто так оставит его в покое. Он будет мстить, хотя я так и не могла понять за что.

В районе Руохолахти я поняла, что стакан водки сделал-таки свое дело и мой спутник совершенно пьян. По прибытии на улицу Бульвар я вытащила пистолет из бардачка и отвела Юрия к лифту.

— Сейчас приду. Попроси Ханну, чтобы покормила тебя, — сказала я ему и отправилась в сторону берега немного прогуляться.

Мне тоже хотелось есть, но еще сильнее хотелось свежего воздуха. Нужно было привести в порядок мысли и чувства, в очередной раз понять, кто я и чего хочу. Я брела в сторону Руохолахти. Ресторан «Санс Ном» уже закрылся, но было лишь начало двенадцатого, и я не сомневалась, что там еще полно народу. Если Йоуни сегодня работает, он быстро соорудит мне яичницу с беконом или жаркое из лосятины с сыром. По пути до заднего крыльца ресторана я совершенно промокла. Улыбнулась в камеру наблюдения, которую сама же когда-то смонтировала, и постучала в окошко. Никакого ответа.

Тогда я заглянула внутрь и увидела два прильнувших друг к другу силуэта. Там был лысый мужчина в поварском переднике и с таким количеством татуировок, что его нельзя было выпускать в зал, иначе посетители отказались бы есть пищу, приготовленную этим человеком. Он держал в объятиях тонкую светловолосую женщину, в которой я узнала Монику.

Я постучала в окно. Хорошего тут мало: у Йоуни есть постоянная подруга, и Моника прекрасно об этом знает. Но это не мое дело, к тому же я давно усвоила, что никто никому не принадлежит навечно. Мне хотелось есть, а в «Санс Ном» была еда. Моника отстранилась от мужчины и пошла открывать.

— Хилья! Что ты здесь делаешь? — удивилась она, и в голосе ее слышалось неудовольствие.

— Пытаюсь найти что-нибудь поесть. Как дела?

— Ты всегда появляешься кстати, — ухмыльнулся позади Моники Йоуни и, встав возле нее, по-хозяйски положил ей руку на плечо. — У нас сильно подгорело жаркое, и Моника как раз собралась его выбрасывать.

— Замолчи, поганец! — Мы с ним нередко пикировались, но это не мешало нашей доброй дружбе. — Я хочу есть. Дайте мне что-нибудь жирное и калорийное!

— Свиное жаркое, приготовленное в маринаде по-восточному? — спросила Моника.

В итоге мы дружно уселись за стол, я съела две порции жаркого, запила его двумя бутылками светлого пива и в очередной раз задала себе вопрос, зачем ушла отсюда.

Когда спустя полчаса я отправилась через снежный город домой, ко мне пришел ответ. Я просто не могла остаться. Я всегда искала опасности, покой не для меня.

13

Лайтио ответил на мое сообщение только пару дней спустя. «Я в больнице. Потерял сознание, и жена вызвала „скорую“. Послезавтра выписывают. Приходи как можно быстрее».

Я почистила и смазала револьвер и снова зарядила его двумя пулями, полученными от Макконена. Больше Лайтио не понадобится. Я ответила, что приду, как только он выпишется. Значит, мне снова придется заглянуть к бабушке Вуотилайнен и поменять образ.

Выходные прошли в бесконечной беготне по магазинам. Папарацци следовали за Юлией по пятам в тщетной надежде взять интервью, фотографы прятались под кустами возле дома, надеясь заснять ее многочисленные сумки и пакеты. Люди не могут жить спокойно, если им некому завидовать. И хотя Юлия тратила средства, доставшиеся ей от первого мужа, а не деньги налогоплательщиков, все жаждали узнать, что покупает невеста Сюрьянена. Еще в начале моей службы у Юлии папарацци пытались то подкупить, то запугать меня; в газетах появилась информация, что богатая невеста Сюрьянена выходит на улицу только в сопровождении личного телохранителя. Майк Вирту предупреждал нас об опасности такого рода известности. Многие из выпускников академии были наняты известными людьми, а один даже как-то предстал перед судом за грубое обращение с фотографом, заслужившим «Оскара».

В общем-то, мне удалось справиться с папарацци, за исключением одной особо назойливой журналистки. Она снова и снова поджидала нас возле квартиры на Бульваре, и я стала склоняться к мысли, что применение насилия неизбежно. Это была хрупкая невысокая женщина; казалось, она едва тащит свои многочисленные камеры. Если возникнет конфликт, меня, разумеется, могут привлечь к ответственности, а иметь дело с полицией мне совершенно не хотелось. Конечно, любой может фотографировать, что ему вздумается, на улице, но частная территория — это уже другое дело.

— Только маленькая улыбка, Юлия, — по-фински выкрикнула она, чуть не попав вместе с камерой под трамвай.

Наконец она исчезла за дверью кафе. Наверное, решила, что на сегодня достаточно.

Юлия изъявила желание прогуляться по улице Эспланада и зайти в магазин «Луи Виттон» взглянуть на новую коллекцию сумок. Видимо, купленная в Женеве ей уже надоела. В дверях стоял охранник. Интересно, как он определяет, кого пропустить? Наверное, за версту чувствует запах денег. Маленькая журналистка попыталась пройти за нами в магазин, но охранник преградил ей дорогу, и напрасно она старалась убедить его, что магазин — это общественное место, куда любой имеет право зайти.

— Магазин вправе выбирать покупателей, — ответил охранник.

Когда я перевела Юлии его слова, она повернулась, внимательно взглянула на охранника и подарила ему одну из своих редких искренних улыбок. Журналистка осталась ждать за дверью; через стекло витрины я видела, что она говорит по мобильному. Юлия перебирала сумки, разглядывая их оформление и фирменные надписи. Магазин дизайнерских сумок был своеобразным женским клубом, куда пускали только богатых клиенток, хорошо разбирающихся в моде. Люди всегда стремятся создавать закрытые сообщества, где спокойно и без посторонних могут собираться единомышленники. Мужчины в клубах курят сигары и обсуждают дорогие машины, женщины встречаются за чашкой чая и делятся рецептами. Мужчина имеет право создавать дорогие сумки, охранять их и в редких случаях, если у него есть деньги, может быть допущен в магазин в качестве покупателя. Но лишь женщины сходят по сумкам с ума и готовы потратить на них столько же денег, сколько Макконен потратил на «ягуар», который у него увел Транков.

Разумеется, мы могли обратиться в полицию и рассказать о незаконной деятельности торговца оружием, но это было не в моих правилах. Каждый должен заниматься своим делом. К тому же чем меньше я буду светиться, тем мне же лучше.

Ни одной сумки Юлия не купила, зато приобрела светлые перчатки из дорогой мягкой кожи за сумму, на которую семья из четырех человек могла бы прожить пару недель. Когда Юлия расплачивалась на кассе, я заметила, что журналистка ушла. Наверное, начальник разрешил ей покинуть пост. И все же, когда мы вышли из магазина, я внимательно огляделась по сторонам.

Затем мы отправились за обувью в «Галерею Кемп». Юлия примерила несколько пар сапог, но ничего не купила.

— В будущем месяце мы едем в Нью-Йорк. Там лучше выбор.

— В Нью-Йорк?

— Да. Отъезд в день моих финских именин. Уско сделал мне такой подарок. Я планирую купить там свадебное платье, подгонять по фигуре буду в Финляндии. Я и тебе заказала билет в бизнес-класс, так что сможешь отдохнуть в дороге.

— И долго мы там пробудем? — только и успела спросить я, и в этот момент на Юлию накинулась Сату Сюрьянен.

— На чьи деньги ты так гуляешь, чертова шлюха! — принялась кричать она, выскочив из-за угла. — А ну-ка покажи, что ты уже успела хапнуть!

Она попыталась вырвать у Юлии пакет с покупками, но мне удалось втиснуться между ними: одной рукой я оттолкнула Сату, другой задвинула Юлию к себе за спину.

В этот момент раздался щелчок фотокамеры. Это была та маленькая папарацци, которая, как я подумала, давно ушла. Сколько же газета заплатила Сату, чтобы она организовала этот инцидент? Вокруг начала собираться толпа. Женская драка всегда вызывает сильный интерес, особенно когда сцепляются приличного вида женщины. Сату Сюрьянен когда-то была очень красивой, но сейчас черты ее заострились, в глазах сверкали злоба и разочарование. В корнях темных волос сантиметра на три проглядывала седина.

Нельзя сказать, что после развода она осталась у разбитого корыта. В порядке компенсации за потерю акций она получила дом в Вестенде. Кроме того, она работала врачом-гинекологом и имела неплохую практику, поэтому нельзя было сказать, что она пожертвовала всем ради мужа, а он на старости лет выкинул ее на помойку. Именно она в свое время диагностировала у первой жены Уско рак яичников и преданно лечила ее до самого конца. А после похорон врач и безутешный вдовец нашли друг друга и довольно быстро поженились.

В свое время я обучила Юлию, как ей следует себя вести при встрече с Сату. Делай вид, будто этой женщины не существует, — мы же не хотим обвинения в грубом обращении и оскорблении чести и достоинства. К счастью для Юлии, Сату кричала по-фински. Это, разумеется, было крайне любезно по отношению к стоящей вокруг толпе, но Юлия не поняла ничего, кроме слова «шлюха».

— Быстро исчезни отсюда, — тихо сказала я Сату, которая хоть и была ниже меня сантиметров на пятнадцать, но молотила кулаками с немалой силой, явно провоцируя меня дать ей сдачи.

Я схватила ее за запястья и блокировала движения известным полицейским приемом. Если возникнет судебное разбирательство, масса свидетелей покажут, что она напала первой.

— Раз тебя охраняет такая горилла, значит тебе есть что скрывать и чего бояться! — вопила Сату, пытаясь обойти меня слева.

Камера безжалостно щелкала: скоро мое лицо окажется на первых страницах газет и новостных порталов. И с этим я ничего не могла поделать — вряд ли журналистка будет столь добра, что подарит все фотографии нам на память.

Наконец-то прибыла охрана торгового центра. К счастью, парни знали свое дело и быстро дали понять Сату, что если она не уйдет добровольно, то через пару минут за ней приедет полиция. Сату удалилась, папарацци потащилась за ней, я вызвала такси. Кто-то из толпы любопытных попросил у Юлии автограф, но она смерила его таким холодным взглядом, что зевака тут же исчез.

Сюрьянен привлек к разбирательству юриста: с редактором желтой газеты следовало разобраться в любом случае. Мне, честно говоря, было наплевать и на Сату, и на Юлию, я переживала только за Хилью. Фотографии сделают меня знаменитостью, которую станут узнавать на каждом углу. От этих мыслей становилось совсем грустно.

Я включила компьютер, вошла в электронную почту и увидела, что пришло сообщение от старшего констебля Ниило Рямя.

«Привет, Хилья! Извини, что не ответил сразу, у меня был отпуск, и я только добрался до компьютера. Да, я хорошо помню смерть Яри Илвескеро. Ты была его ближайшим родственником, поэтому именно тебе мы передали заключение о смерти. При осмотре полиция не нашла на теле никаких следов насилия. Смерть наступила от остановки сердца, которая произошла еще до того, как он попал в воду.

Мы проверили маршрут побега Кейо Куркимяки. Он отрицает, что посещал Хевосенперсет, и у нас нет доказательств того, что он лжет. К сожалению, в настоящее время у полиции нет ресурсов для того, чтобы вернуться к рассмотрению этого дела без веских причин.

По вопросу освобождения Куркимяки тебе необходимо связаться напрямую с больницей Ниуванниеми. Насколько нам известно, отец никогда не представлял угрозу для твоей личной безопасности. Вынужден сообщить, что без новых дополнительных фактов мы не можем отправить дело на доследование. У нас просто нет для этого возможностей».

Иными словами, у Ниило Рямя не было желания копаться в старом деле. Дело о смерти дяди Яри закрыто и на веки вечные направлено в пыльный архив. Хаккарайнены, как и я, до сих пор не понимали, как опытный рыбак мог запутаться в собственных сетях, но и они вынужденно приняли версию о несчастном случае.

Разумеется, Кейо Куркимяки отрицал, что побывал в Хевосенперсете и встречался с моим дядей. Полиция просто выбрала самое легкое решение, к тому же не желала портить статистику. И я, кажется, теряла своего единственного союзника из рядов полиции.

Звякнул телефон — пришло сообщение с незнакомого номера. «Привет, это Яан Ранд. Завтра мы с Дейвидасом будем в Хельсинки. Едем в Тарту. Встретимся? Оставь мне сообщение в гостинице „Торни“, на стойке дежурного».

Ранд не давал мне своего телефона, а на незнакомый номер я в любом случае не стала бы отвечать. Дейвидас направлялся в Тарту, наверное, в гости к бабушке. Осенью я безуспешно умоляла мать Давида сообщить Лайтио, якобы моему секретарю, если появятся какие-то новости о ее сыне. Я оставила ей рабочий телефон Лайтио, но в декабре тот лег в больницу, и все звонки стали автоматически переключаться на оператора в полиции. Так что если Ева Сталь и решила бы передать весточку Хилье Карттунен — под этим именем я представилась, — то вряд ли это удалось бы, поскольку такого человека в списках сотрудников полиции не значилось.

Я не знала, во сколько Яан с ребенком появится в гостинице, поэтому решила отнести туда записку прямо сейчас. В прихожей меня остановил Юрий и спросил, куда я направляюсь, но я коротко ответила, что это не его дело. Он расстроенно взглянул на меня глазами обиженной собаки. На улице хлестал дождь и дул холодный порывистый ветер. Записку в гостинице у меня взяли без проблем; я написала только то, что готова встретиться, но не знаю пока точное расписание своего работодателя.

Материалы о происшествии в торговом центре появились в желтой прессе уже к концу этого дня, а назавтра случившееся широко обсуждалось в вечерних газетах. Ответственная за связи с общественностью Нетта Нуотио позвонила мне и поинтересовалась, как компания должна реагировать на происшествие.

— Нападению подверглась Юлия Герболт, а не бывшая супруга Сюрьянена. Не думаю, что Уско следует комментировать поведение бывшей жены. Я тоже не готова беседовать на данную тему, — быстро закончила я.

Да и вообще, на мой взгляд, оценка происшедшего относится к компетенции менеджера по связям с общественностью, а никак не моей.

— Я хотела бы также узнать, угрожали ли Юлии раньше. По какой причине ей вообще наняли личного телохранителя?

— Без комментариев.

Офис Сюрьянена находился в Хиеталахти, в десяти минутах ходьбы от Бульвара. Раньше он располагался в боковом крыле дома в Весттенде, однако после развода продолжать там работать стало невозможно. В компании Сюрьянена трудилось лишь несколько постоянных служащих, поскольку строительные работы осуществлялись подрядчиками, а его торговый центр работал как самостоятельная компания, куда хозяин заглядывал пару раз в месяц.

— Да ты стала просто звездой! — воскликнула Ханна, вернувшись с рынка и бросив на стол пачку газет с нашими фотографиями.

— Звезда поневоле, — буркнула я.

— Для многих такая известность — просто мечта всей жизни.

— Только не для меня.

Интересно, пациентам тюремной больницы дают читать газеты? В статье не упоминалось мое имя, но я уверена, что отец без труда узнает меня по фотографии. Мы с ним были похожи, хотя я не знаю, как он выглядит сейчас, спустя тридцать лет. Повлияли ли лекарства на его внешность, носит ли он очки? Наверное, он поседел и состарился, тридцать лет тюрьмы не могут пройти бесследно. И как такой человек сможет жить в мире, где люди говорят по мобильному телефону, общаются в социальных сетях и держат деньги на карточках? Сменилось несколько президентов страны, пришли и ушли политические партии… В таком мире и здоровому человеку трудно ориентироваться.

Затем я снова задумалась о Сату Сюрьянен. Если она продолжит свои нападки, можно потребовать, чтобы ей в судебном порядке запретили приближаться к Юлии. Я поделилась этой мыслью, когда вечером принесла в комнату Юлии газеты. Она сидела перед зеркалом и выщипывала брови.

В газете не нашлось свежих фотографий, лишь старый снимок Юлии и Сюрьянена на открытии какого-то ночного клуба. Юлия попросила меня пересказать содержание финских статей, а потом с удовлетворением произнесла:

— Эта баба просто пустышка. Не сумела удержать мужика, так что ж теперь шум поднимать.

Новости попались на глаза даже Ваномо, и она прислала мне сообщение: «Я прочитала про тебя в Интернете и рассказала всем, что у меня такая классная сестра. Ты молодец. Скажи, а у тебя опасная работа?» В свое время я рассказала ей, что работаю телохранителем: это примерно то же самое, что охранник в торговом центре, только охранять приходится не вещи, а людей. У них в доме иногда смотрели телевизор, и в гостиной стоял компьютер, которым могли пользоваться все члены семьи. К тому же на компьютере велась вся бухгалтерия фермерского хозяйства. Ваномо было разрешено проводить у монитора по полчаса три раза в неделю, и после Саара тщательно просматривала все ссылки, куда заходила ее дочь. Думаю, еще пару лет они смогут ее контролировать, потом станет сложнее. Рысенок подрастет, и вряд ли мать сможет следить за каждым его шагом. В настоящем семействе рысей мать сама отдаляется от малышей, когда они немного подрастают и приучаются сами заботиться о себе, а молодые самки и вовсе сбегают, когда приходит время найти себе пару.

Зазвонил телефон. Высветился незнакомый номер, особенно меня озадачили первые цифры, обозначающие код страны, — 375. Может, это Белоруссия? Да, я не ошиблась, это был Иван Гезолиан.

— Моя дочь вчера подвергалась опасности? — резко спросил он, не поздоровавшись.

— Нет. Я была рядом.

— Пойди и поговори с этой женщиной. Скажи, что, если она не оставит Юлию в покое, к ней придут гости.

— Вы хотите, чтобы я отправилась к Сату Сюрьянен с угрозами? Это не входит в мои обязанности. Моя задача — охранять вашу дочь, и ничего более.

— Делай, как я сказал. — В его голосе клокотала такая ярость, что казалось, он стоял рядом, а не за тысячи километров. — И передай, что не стоит играть со мной в эти игры. А тем, кто сразу не понимает, приходится платить за свою глупость. Хилья Илвескеро, ты что, считаешь меня полным идиотом? Я достаточно знаю о тебе и надеюсь, ты хорошо понимаешь, на чьей стороне следует играть. Поэтому пойди и докажи мне, что я и в самом деле могу тебе доверять. И позвони после того, как выполнишь задание. И быстро. До свидания.

От ужаса у меня началась икота. Что Рютконен успел рассказать ему про меня? Уж наверное, то, что я знакома с Лайтио, которого сейчас подозревают в убийстве Рютконена.

Если Сату Сюрьянен решила сотрудничать с желтой прессой, то она мгновенно доложит им о моих угрозах. И разумеется, не примет меня всерьез, ведь она совершенно не знает, кто такой Иван Гезолиан, и не поверит, что он опасный международный преступник. Ну и каша заварилась! Я достала сигару.

Около семи вечера пришло сообщение от Яана Ранда. «Мы в гостинице „Торни“. Поужинали, Дейвидас устал и хочет отдохнуть. Наш номер на втором этаже новой стороны. Позвони в дверь, я открою».

Я сообщила Ханне, что не буду ужинать, и тихо улизнула, пока Юрий снова не пристал с расспросами. Разумеется, отправляясь на встречу с Яаном Рандом и Дейвидасом, я здорово рисковала. Да и вообще, похоже, я до сих пор жива лишь потому, что Гезолиан хочет с моей помощью выследить Давида. Наверняка Рютконен доложил Гезолиану и то, что я спала с Юрием Транковым. Возможно, это меня и спасло — Гезолиан решил, что я предала Давида и больше ему не помощница. Возникало впечатление, что мы с Давидом расстались, а, как показывал пример Сату Сюрьянен, месть оскорбленной женщины страшна.

Гезолиан не учел одного: Давид был близко, как затаившаяся в ветвях дерева рысь, которая прекрасно видит охотника, когда тот даже не подозревает о ее присутствии. Или, может, Гезолиан знал, кто скрывается за маской водителя по имени Антон, просто Лейсен был не самым удобным местом для нанесения удара. Возможно, он не хотел совершать преступление в Швейцарии, хотя, с другой стороны, в горах легко избавиться от трупа. Я слишком мало знала об истинном положении дел, голова у меня просто шла кругом.

До гостиницы было недалеко. Я позвонила снизу, и Яан сказал, что спустится за мной.

С Яаном Рандом мы встречались только раз, и тогда он носил монашескую одежду и круглые старомодные очки. Сейчас я не сразу узнала его: светлые волосы отросли и были убраны в хвост, на носу красовались очки в темной оправе, брюки и клетчатая рубашка были на пару размеров больше и казались чужими. Может, в этой одежде он много лет назад пришел в монастырь, похудел там и теперь достал старые вещи для выхода в свет?

Не подавая руки, он молча кивнул мне, приглашая за собой. Я пошла следом по узким коридорам, затем мы поднялись по лестнице и попали на второй этаж нового крыла здания. Посреди номера стояла огромная кровать, на которой улеглись бы и четверо. И хотя я прекрасно понимала ситуацию, мне все равно казалось странным, что сын Давида делит ложе с бывшим полицейским, который в свое время обвинялся в педофилии.

Мальчик не спал, сидел на диване с книжкой. Мне не потребовалось даже включать воображение, чтобы разглядеть в его лице сходство с Давидом. У него была гладкая кожа и по-детски круглая мордашка с унаследованными от матери карими глазами, которые смотрели на меня знакомым взглядом.

— Привет, — произнес он по-эстонски.

— Привет, — ответила я ему на том же языке.

На этом мой запас эстонских слов исчерпывался. Мальчик всю жизнь прожил в Литве, а литовского я вообще не знала. Я подошла к нему, пожала, как взрослому, руку и представилась по-фински:

— Меня зовут Хилья.

Затем повторила то же самое по-русски.

Он молча смотрел, не выпуская моей руки. Его левая нога была немного вывернута; наверное, в народе это назвали бы косолапостью. Взгляд его был серьезным, даже немного печальным, словно передо мной взрослый человек, а не десятилетний мальчик. Вряд ли жизнь в литовском детском доме была легкой, а теперь его, как вещь, швыряют от одного опекуна к другому.

— Он говорит немного по-эстонски. Давид просил меня обучить его этому языку, и в Сан-Антимо нам удалось чуть-чуть позаниматься. Сам Давид знает итальянский, испанский, русский и шведский, но совершенно не владеет литовским, — объяснил мне Яан Ранд по-английски. — Присаживайся. Может, выпьешь что-нибудь? — Он махнул рукой в сторону мини-бара.

Я опустилась в кресло. Дейвидас снова погрузился в чтение: это была первая книга о Гарри Поттере на эстонском языке. Возможно, он уже читал ее на литовском и сейчас пытался перечитывать на родном языке своего отца.

— Можно пива. Одна бутылка пойдет только на пользу.

— Кажется, здесь нет чистых стаканов. — Ранд достал из бара две бутылки. — Будешь пить из горла?

Я усмехнулась: чтобы расправиться с бутылкой пива, мне не нужен ни стакан, ни даже открывалка. Дядя Яри научил меня открывать бутылки зубами.

Ранд протянул мне открытую бутылку.

— Почему ты захотел со мной встретиться?

— Давид хотел, чтобы вы с мальчиком увиделись.

— Где он сейчас?

— По-прежнему в Швейцарии. Ждет, когда Шагал вернется из Америки.

— Но ведь Шагал очень опасен! Он союзник Гезолиана, и вместе с ним они убили того итальянца, Дольфини, чтобы выйти на след Давида.

Ранд сделал глоток. Верхняя пуговица его рубашки была расстегнута, на шее поблескивал золотой крест.

— В этом мире союзники часто меняют лагерь, — медленно произнес он. — Ты и сама сейчас работаешь на дочь Гезолиана, однако Давид доверяет тебе. Он считает, что ваши отношения ничем нельзя испортить. Я и не предполагал, что он такой романтик. И знаешь что, Хилья? Именно поэтому ты так опасна для него.

14

— Когда увидишь Давида в следующий раз, передай ему, что я вполне могу постоять за себя сама. — Я поднесла к губам бутылку, отхлебнула и поставила обратно на стол. На стекле остался след от моих губ.

— Он это знает. И все же не хочет, чтобы из-за него с тобой что-нибудь случилось. Поэтому и уехал из Италии прошлой весной. Давид надеялся, что псы Гезолиана возьмут его след и оставят тебя в покое. Хотя, как показывает судьба Мартти Рютконена, так не всегда получается.

— Рютконен сам выбрал свою судьбу! — воскликнула я, и Дейвидас поднял на меня от книги удивленный взгляд.

Улыбнулась ему, показывая, что все в порядке. Ваномо тоже читала про Гарри Поттера, несмотря на возражения бабушки и дедушки, которые считали, что ни к чему рассказывать ребенку про ведьм. Но Саара разрешила, сказав, что книжка не сделает ничего плохого, если в доме хорошая атмосфера.

— Как дела у Лайтио? Работая в Европоле, я пару раз сталкивался с ним. Полагаю, ты знаешь мою историю. Наверняка Лайтио тебе все рассказал.

Ранд снял внезапно запотевшие очки, подул на стекла, достал из кармана носовой платок и тщательно протер их.

Без очков глаза его казались большими и по-детски незащищенными, вокруг них пролегли морщинки.

— Не суди, и судим не будешь. — Ранд водрузил очки на место и глотнул еще пива. — Старая мудрость и сейчас права.

Дейвидас усмехнулся, прочитав в книге что-то смешное, и в этот момент он так напомнил мне Давида, что я даже вздрогнула. Ребенок, которого я так недолго проносила в своей утробе, мог бы быть ровесником Дейвидаса и Ваномо. Я никогда не раскаивалась, что сделала тогда аборт. Просто иногда вспоминала, что однажды была беременной.

— А что произошло с теми девочками, которых ты совратил? Их было много?

Ранд вздрогнул, как от удара.

— Одна или одиннадцать, разве сейчас это имеет какое-то значение? Это было ошибкой, и точка. Не волнуйся. Со мной Дейвидас в безопасности. Завтра на пароме мы переправляемся через Финский залив, там нас встретит Антон Сталь. Пару дней я проведу с Дейвидасом и его бабушкой и дедушкой у них дома, потом полечу из Таллина в Женеву и там встречусь с Давидом. Передать ему привет от тебя?

— Скажи, что Гезолиан считает, теперь я на его стороне, поэтому мне придется вести себя соответственно. Паскевич сейчас в Финляндии.

Я рассказала историю с русской рулеткой, умолчав только о сцене последующего утешения.

— А Транков? Он на чьей стороне?

— На своей собственной. Во всяком случае, могу твердо сказать, что не на стороне Паскевича. Кажется, он считает, что влюблен в меня.

Сказав так, я почувствовала себя предателем. Какое право у меня было судить о чувствах Юрия?

— И ест у тебя из рук? — Ранд криво усмехнулся.

Внезапно мне показалось, что передо мной сидит Серый Волк и убеждает Красную Шапочку: «Иди сюда, я дам тебе конфетку. Не бойся, будь хорошей девочкой, и тебе понравится». Я почувствовала на своей груди потные руки Сеппо Холопайнена и поступила, как и положено настоящей финке, — взяла бутылку пива и сделала пару больших глотков. Текила, конечно, подошла бы лучше, но ничего, пиво тоже сойдет.

— Он будет есть из моих рук до тех пор, пока ему не придется выбирать между моими интересами и своими.

Дейвидас встал и подошел к мини-бару. Я заметила, что при ходьбе он сильно прихрамывал.

— Кока-кола? — произнес он.

Ранд кивнул, затем они перемолвились парой слов по-эстонски. Наверное, после гамбургеров Дейвидаса мучила жажда.

— Однажды Давиду пришлось сделать трудный выбор. Переехав в Тарту, он чувствовал себя словно в клетке, ведь до этого он жил исключительно на берегу моря. Мы учились с ним в одном классе. К счастью, ему не составило труда заговорить по-эстонски, иначе в школе пришлось бы крайне тяжело. Затем пошло легче, но сначала все было просто ужасно. Думаю, он рассказывал тебе эту историю.

Давид много рассказывал мне о своей жизни. Мы обменивались воспоминаниями о детстве и юности, ничего не скрывая, как люди, которые решили провести остаток жизни вместе. Я знала, что в Тарту Давид увлекся парусным спортом. Протекавшая через город извилистая река Эмайыги во многих местах сужалась, и пройти по ней под парусом было непросто. Но Давид всерьез решил покорить ее. Однажды холодным субботним утром он пришел к Яану и позвал с собой: дул сильный ветер, и можно было попробовать наконец развить хорошую скорость.

— Мы больше никого с собой не взяли. Я не слишком хорошо управляюсь с парусом, да и, честно говоря, плаваю так себе. Ветер почти перешел в бурю, к тому же полил дождь, но Давид лишь смеялся над моими опасениями. Он сказал, что плавал в Финском заливе и в гораздо худшую погоду. Лодка теряла управление, ее мотало, как пьяного финна в праздничный день, а река тем временем становилась все шире и течение все сильнее.

И тут они налетели на камень. Лодка перевернулась, а Яан получил такой сильный удар по голове, что тут же ушел под воду. В этом месте ширина реки была более десяти метров и течение очень мощное. Яан попытался встать или уцепиться за какой-нибудь камень, но у него ничего не вышло, и он снова погрузился.

— Знаешь, Давид запросто мог бы доплыть до берега и спастись, но он этого не сделал. Он тащил меня, захлебываясь и рискуя утонуть сам. Когда мы наконец достигли суши, я не поверил, что мы и в самом деле остались в живых. После этого приключения я свалился с воспалением легких. Давид упрекал себя, говорил, что, если бы я тогда утонул, он тоже заслужил бы смерть. Знаешь, один я ни за что не выбрался бы из воды. — Яан взял меня за руку. — Так что запомни, Хилья: этот человек готов умереть, лишь бы спасти близких ему людей.

— Я и сама уже по уши во всей этой ситуации. Скажи Давиду, чтобы держался от меня подальше. Я работаю на Гезолиана, тот использует меня в качестве приманки и ждет, когда зверь подойдет к нему поближе, чтобы выстрелить наверняка.

Я почувствовала усталость. Красивое объяснение: Давид не связывается со мной, чтобы не подвергать меня опасности.

Дейвидас закончил читать и сидел, потирая больную ногу. Ранд что-то спросил у мальчика и затем обратился ко мне:

— Хилья, можешь нам помочь? В ванной комнате на умывальнике стоит синяя баночка с болеутоляющей мазью. Можешь принести ее мне, я разотру Дейвидасу ногу.

Я принесла мазь, мальчик задрал штанину, и Ранд тщательно растер ему ногу. Да, похоже, бывший полицейский и на самом деле интересовался исключительно маленькими девочками. В детстве, когда я болела, дядя Яри так же растирал меня, давал сироп от кашля и поил свежевыжатым соком черной смородины с медом. Руки Ранда методично массировали больную ногу ребенка, он был похож на мать-рысь, вылизывающую своего детеныша.

— Ты не рассказала, как дела у Лайтио, — неожиданно произнес он. — Как его здоровье?

— При смерти.

Давиду я могла бы рассказать про пистолет, но монаху не доверяла.

— Послушай, ты тоже готова поверить в худшее. Знай же, Хилья, всегда может случиться чудо, следует лишь полагаться на милость Божью.

— Прекрати нести чушь! — Мой голос прозвучал так резко, что Дейвидас дернулся и съездил Ранду пяткой по подбородку.

Взяв себя в руки, я попыталась успокоиться, на прощание улыбнулась мальчику и вышла. Я быстро шагала по улице, стараясь не переходить на бег. Кто-то из этих спасителей тоже решил, что случилось чудо, мой отец выздоровел и его следует выпустить на волю. Не устаю поражаться человеческой глупости! Именно такие доброхоты превращают людей в рабов и делают из них пушечное мясо. Интересно, Яан Ранд тоже надеется на чудо и рассчитывает попасть в рай после всего того, что натворил? А там он встретится с моим отцом, и они смогут помериться грехами.

Ночью я плохо спала. Мне снилось, как Яан Ранд уговаривает маленькую девочку пойти к врачу. Потом Яан превратился в Сеппо Холопайнена — соседа, который пытался меня изнасиловать в ранней юности. В полшестого я проснулась и больше не смогла сомкнуть глаз. В восемь позвонила в приемную медицинского кабинета Сату Сарьянен и записалась: сказала, что у меня обильные и болезненные месячные и я боюсь опухоли. Представилась именем своей бывшей соседки по квартире, Йенни, и, мысленно попросив у нее прощения, продиктовала ее идентификационный номер. Другого выхода у меня не было.

Кабинет Сату располагался в центре Хельсинки, и в три я была уже на месте. Вряд ли публичные выступления прибавили ей пациентов. Перед уходом я рассказала Юлии про звонок ее отца и поручение.

— Папа зря беспокоится, — сказала она с довольной улыбкой. — Ему просто досадно, что он не может контролировать меня постоянно. Возможно, мы встретимся в Нью-Йорке, он сказал, что постарается прилететь.

Я похолодела. Может, стоит уехать в Нью-Йорк и затеряться в нем? Там масса нелегалов, и с помощью каких-нибудь старых знакомых я наверняка смогу состряпать себе документы и начать новую жизнь. Но как же я брошу Ваномо? Я не могла позволить себе найти сестренку и тут же снова лишиться ее. Куда бы я ни бежала, передо мной всегда вырастала стена. Пожалуй, стоит смириться и терпеливо ждать, чем закончится эта гонка и кто в конце концов окажется охотником, а кто — добычей.

В приемной медицинского центра играло радио. Пришлось заполнить какую-то анкету, и я поставила жирный минус напротив вопроса, можно ли передавать сведения третьим лицам. Сама Йенни принципиально не посещала частных врачей: считала, что общество обязано предоставить всем равные возможности в системе здравоохранения. Поэтому мне не очень хотелось оставлять ее личную информацию в здешнем архиве.

Я натянула черную вязаную шапочку и темные очки, надеясь, что в этом наряде Сату не сразу признает меня и я успею хотя бы войти в кабинет. Сидела и думала, какое наказание может ждать меня за угрозы. Самое большое, кажется, это два года тюрьмы. Но вряд ли она подаст на меня в суд. А если я хочу представить доказательства нашей встречи Гезолиану, то мне следует говорить по-английски и записать встречу на камеру мобильного телефона. Можно послать Гезолиану запись, а у себя тут же уничтожить ее, но у Гезолиана-то она останется и это даст ему против меня лишние козыри. Хотя едва ли он пойдет с этой записью в полицию.

Двери приемной можно закрыть изнутри на замок. Интересно, там есть камеры слежения? Я заметила одну в коридоре, но надеялась на то, что в кабинете гинеколога их нет.

Ждать пришлось минут пятнадцать. Администратор подошла и извинилась: доктор Сюрьянен задерживается. На столике лежала пачка потрепанных журналов, газет не было. Хотя наверняка пациенты и без них прекрасно знали о скандале вокруг имени врача.

Через двадцать минут ожидания меня наконец пригласили в кабинет. Госпожа Сюрьянен приоткрыла дверь, громко назвала фамилию Йенни, я вошла. Она сидела за столом перед монитором и что-то печатала.

— Добрый день. Вас беспокоят болезненные месячные? Проходите и присаживайтесь.

Я захлопнула дверь и прошла в центр кабинета, доставая мобильный телефон и включая камеру.

— Тебе привет от Ивана Гезолиана — отца Юлии Герболт, — произнесла я по-английски.

От неожиданного звука иностранной речи Сату вздрогнула и вскинула глаза. Она привстала, по лицу пошли красные пятна.

— Я только вестник и не хочу причинить тебе зла.

— Ты телохранительница этой шлюхи! — На мгновение мне показалось, что Сату готова кинуться на меня с кулаками.

— Моя обязанность — защищать ее, а сейчас я пришла защитить тебя, Сату Сюрьянен! Отцу Юлии совершенно не нравится, что кто-то нападает на его дочь. Он очень влиятельный человек в своей стране и находится под защитой дипломатической неприкосновенности. Успокойся сама и дай покой Юлии. Иначе ее отец устроит тебе крупные неприятности, так что мало тебе не покажется.

Мне было сложно говорить так, чтобы слова звучали устрашающе и при этом не могли служить поводом для обращения в суд. Иначе к остальному списку моих прегрешений прибавится еще угроза жизни и здоровью.

— Вчерашний инцидент не должен повториться. И если о нашем разговоре узнает желтая пресса, отец Юлии начнет действовать. Поверь, у него есть друзья на самом высоком уровне.

— Что ты имеешь в виду?

— Не трогай Юлию, иначе люди ее отца явятся к тебе домой или на работу. И поверь, с ними далеко не так приятно иметь дело, как со мной.

Сату Сюрьянен задрожала, затем опустила одну руку под стол. Наверняка там была тревожная кнопка для вызова охраны.

— Я ухожу. Если будешь вести себя хорошо, то больше мы не увидимся. Поэтому я говорю «прощай», а не «до свидания».

Выйдя из кабинета, я сообразила, что за визит надо заплатить, а для этого предъявить администратору бумагу с печатью врача. Поэтому свернула в туалет, надеясь улизнуть через окно. Насколько я знала, Йенни сейчас не было в Финляндии, она учила английский язык где-то в Кембридже, так что ей легко будет доказать свою непричастность. Да и ведь Сату Сюрьянен прекрасно знала, кто к ней приходил.

Заглянув по дороге в пустой кабинет терапевта, я обнаружила в нем оконце, через которое не пролез бы и ребенок, а также еще одну дверь. Она вывела в узкий коридор, кончавшийся возле черной лестницы торгового центра. Я вышла к магазинам, спустилась по эскалатору и через пару минут оказалась на улице. Отлично, мой план сработал!

Вернувшись в квартиру на Бульваре, я зашла в свою комнату и проверила запись на телефоне. Все в порядке. Юлия сидела перед телевизором и смотрела передачу на русском языке. Судя по интонации реплик, шла мыльная опера. Услышав мои шаги, она с досадой обернулась.

— Юлия, я хотела бы отправить этот видеоролик с твоего компьютера твоему отцу.

— А почему ты не можешь воспользоваться собственным?

— Не хочу. — Я одновременно преследовала две цели: поскорее передать ролик Гезолиану и заодно узнать адрес его электронной почты.

— Это надо сделать прямо сейчас?

— Как можно скорее. — Мне не терпелось удалить запись.

Но до конца передачи оставалась еще четверть часа, а ноутбук относился к категории личных вещей, которые я не имела права трогать без спроса.

Вернувшись к себе, я еще раз просмотрела запись. Надеюсь, она устроит Гезолиана. Интересно, каких еще доказательств моей верности он потребует? От пришедшей в голову мысли меня бросило в озноб.

— Ты похожа на плохую артистку, — просмотрев видео, рассмеялась Юлия. — Не думаю, что она испугалась.

Тем не менее Юлия согласилась отправить ролик отцу, я скопировала его на флешку и посоветовала удалить сообщение сразу после отправки. С письмом в почте Гезолиана мы ничего поделать не могли.

Едва мы закончили и выключили компьютер, как вернулись Транков и Сюрьянен. Сюрьянен бранил желтую прессу и просил меня проверить, какая информация появилась в Интернете. Сначала я все же просмотрела газеты. Прочла пару заметок, в которых Сату называли сумасшедшей, а Уско — крутым мужиком, который имел полное право поменять старую жену на молодую и красивую. Так что в итоге все обернулось на пользу моим работодателям. Кое-кто задавался вопросом, сколько денег стоила такая кампания. Правда, кое-где Юлию называли «черной вдовой» и размышляли, дорого ли она сейчас обходится жениху.

Меня всегда поражало желание людей рыться в чужом грязном белье. Может, таким образом у них возникало ощущение власти над теми, кого они обсуждали и поливали грязью? Раньше было принято посылать анонимные письма. Пару раз в академии Майк Вирту приносил такие и просил нас проанализировать их. Так до сих пор и не знаю, были ли это настоящие анонимки или сделанные Майком подделки. Он предлагал нам определить, существует ли реальная угроза. Я каждый раз решала, что адресат в опасности, а Майк говорил, что у меня слишком развита подозрительность.

Вряд ли бы он снова так сказал, узнав, что я согласилась работать на человека, не выяснив всю его подноготную. Стоит ли рассказать ему об этом, если встретимся в Нью-Йорке? Я не была там с тех пор, как закончила академию. Я отправила Майку сообщение с вопросом, найдет ли он время на встречу со мной в те дни, когда я буду в Америке. Разумеется, мне придется ходить с Юлией по магазинам в поисках свадебного платья, но, может, удастся выкроить хоть полчаса, чтобы выпить с Майком чашечку кофе.

Лишь сдав выпускные экзамены, я случайно узнала, что основателю и бессменному руководителю академии уже пятьдесят. Во время учебы мне казалось, что ему лишь слегка за тридцать. Ходили слухи, что его моложавый вид — следствие пластических операций и пересадки волос, но я не верила. Просто Майк держал себя в форме. Он мог ответить на любой вопрос, уверенно действовал в любой ситуации, твердо знал, что хорошо и что плохо. Он был единственным человеком, которого нельзя было заподозрить во лжи или невежестве. Еще в детстве я усвоила, что взрослые часто ошибаются, и даже дядя Яри иногда не знал, как поступить. Однажды Матти Хаккарайнену сначала пообещали кредит, а потом не дали, и он остался без крайне необходимого ему трактора. Выходит, даже банкиры врут. Зато если Майк что-то обещал, он всегда держал слово.

Окончание учебы далось мне нелегко. Я не была уверена, что стоит возвращаться на родину. Дядя Яри умер, ничто больше не тянуло меня домой. Да и непонятно, найдется ли достойная работа, или же я получила за океаном такое дорогое образование лишь для того, чтобы выталкивать пьяных из торгового центра. Майк всегда очень переживал за будущее своих учеников — ведь они были визитной карточкой его школы. Однажды через каких-то своих знакомых он узнал, что одна бывшая финская топ-модель собирается вернуться с семьей в Финляндию, считая, что там безопаснее растить детей, чем на Манхэттене. Так что мое первое рабочее место оказалось в Куулосаари в семье Гамильтон. Однако довольно быстро хозяева обнаружили, что здесь и в самом деле настолько спокойно, что никакая охрана им вовсе не нужна. Сейчас семья живет в Испании, поскольку господин Гамильтон решил, что суровая финская зима не слишком подходит для его хрупкого здоровья. В Академии частной охраны ежегодно проходили вечера выпускников, но я ни разу не смогла принять в них участие, поскольку вечно была занята.

Зазвонил телефон, и на экране снова высветился белорусский номер.

— Ты не слишком усердно выполнила мое задание. Эту женщину следовало бы припугнуть посильнее.

— Припугну, если понадобится.

— Это что за разговоры? Я хочу, чтобы она боялась к Юлии на пушечный выстрел подойти, ты должна была это ей предельно ясно объяснить.

— Я знаю этого человека и понимаю, как надо с ней обращаться. Она и так в шоке от того, что о ней говорят в прессе. Так что, на мой взгляд, этих угроз вполне достаточно.

Я провела рукой по волосам, пытаясь успокоиться. Если показать собаке, что боишься ее, она на тебя кинется. Надо стараться всегда оставаться вожаком стаи и уметь показать зубы, чтобы продемонстрировать, кто на самом деле хозяин положения. С Гезолианом этот номер, наверное, не пройдет, мне просто надо стараться быть хитрее и умнее, чем он.

— Это правда, что Рютконена застрелил тот полицейский? — Гезолиану было явно сложно произнести финское имя.

— Откуда я знаю? Мне известно только то, что писали в газетах.

— Но ты же знаешь этого полицейского?

— Мы встречались пару раз в связи с расследованием дела о смерти Аниты Нуутинен. Мне кажется, уже тогда он терпеть не мог этого Рютконена. И возможно, помог тому умереть, ведь ему самому уже нечего терять. Да и в тюрьму его не посадят.

— Непонятно, что этот Рютконен мнил о себе. Да и толку от него почти не было. Вот с тобой все будет по-другому. Если только у меня получится приехать в Нью-Йорк одновременно с вами, я сделаю тебе предложение. От которого не стоит отказываться.

15

Не успела я закончить разговор, как пришло сообщение от Лайтио.

«Я снова дома. Когда сможешь прийти?»

Я позвонила бабушке Вуотилайнен и спросила, будет ли она на месте в выходные: мне требовалось убежище, где можно было бы спокойно и не торопясь перевоплотиться в Рейску. Она пообещала в воскресенье быть у себя, и я позвонила Лайтио. С этого момента включился часовой механизм. Боже, я хотела, чтобы воскресенье никогда не наступило. Я знала, что поступаю правильно, но легче от этого не становилось.

Когда-то я так же страстно мечтала, что дядя Яри сможет вылечить Фриду, но он сразу увидел, что ничего не может сделать. Врачи были бессильны помочь Лайтио. К счастью, он решил прекратить мучения своими руками. Что бы я делала, если бы он попросил меня помочь еще и в этом?

Я ответила, что приду в воскресенье, и мы договорились на 15.00. Только бы у Юлии не было планов на это время!

— Хилья, — услышала я голос Сюрьянена. — Мы собираемся на выходные в Лэнгвик. Обещают прекрасную погоду!

Черт возьми, как же мне сбежать оттуда? В моем трудовом договоре написано, что рабочее время не регламентировано и определяется по соглашению с работодателем. Придется что-то придумать. Не смогу же я взять с собой принадлежности Рейски, их в любом случае придется оставить в квартире на Бульваре.

Я вела джип Сюрьянена, Ханна уселась с Юрием в его «ягуар». Краем глаза я видела, что она поглядывала на Юрия, словно кошка на беспомощную птичку с раненым крылом. Ничего, надеюсь, он сможет постоять за себя, не поддаться на ее кокетство, и ей останется лишь смотреть на него, как на красивую статуэтку.

Сюрьянен оказался прав: выходные выдались на редкость теплыми и градусник в Лэнгвике на солнечной стороне показывал больше двадцати градусов. Юлия подставила солнцу ноги и лицо, я надела шорты и футболку без рукавов. А когда начало смеркаться, в лесных зарослях раздались первые трели черных дроздов. Дядя Яри обычно насыпал им изюма, он где-то слышал, что птицы очень любят его.

— И тогда они будут петь еще дольше и красивее, — помнится, говорил он мне.

Лед залива потемнел и приобрел свинцовый оттенок. Я увидела на берегу горного козла; заметив вдалеке какое-то движение, он испугался и мгновенно скрылся в чаще. Если бы я могла поступить так же…

Несмотря на ясную погоду и теплое солнышко, Юлия пребывала в плохом настроении, как и всегда в Лэнгвике. В городе она в любой момент могла упорхнуть в магазины или в кафе и там сидеть, наслаждаясь всеобщим вниманием. Здесь же никто на нее не смотрел, не восхищался и не завидовал. Вокруг порхали птицы и прыгали белки, которых Юлия Герболт нимало не интересовала. Поэтому она решила выплеснуть свое раздражение на Юрия Транкова, который, по ее мнению, слишком громко чавкал, поглощая грибной суп.

— Ты ведешь себя ужасно, просто настоящий сибирский мужик! — возмутилась она по-английски.

Юрий вспыхнул. Она продолжила свою речь на русском языке, я разобрала только «Юрий Валентинович». Транков не любил, когда его называли по отчеству, поскольку по документам отца у него не было. Румянец сменила смертельная бледность, затем Юрий резко вскочил из-за стола и, отшвырнув ложку, убежал в свое ателье.

— Что ты ему сказала? — наконец осмелился спросить Сюрьянен.

— Пару вещей, которые этот пес и так должен помнить наизусть. Он должен знать свое место, этот сын шлюхи и мелкого бандита!

— Юлия!

— Я не доверяю ему, папа тоже. Он и раньше обманывал доверие людей. Лучше опасаться, чем получить нож в спину, правда, Хилья?

Я неопределенно мотнула головой, и Юлия приняла это за подтверждение.

— А те лекарства, почему он не предупредил тебя заранее? И вообще, на какие деньги он купил «ягуар»? И рассекает на нем, наглый юнец!

— Я не могу сказать о нем ничего плохого. Успокойся, дорогая! Какой фильм ты хотела бы посмотреть после сауны? Может, какое-нибудь американское кино, чтобы настроиться на поездку в Америку? Я распоряжусь, чтобы растопили сауну. Сначала пойдут женщины, потом Юрий.

Я никогда раньше не была в сауне вместе с Ханной, и мне, честно говоря, и сейчас не хотелось. Она подала ризотто с морепродуктами, но сама, как и всегда, не садилась с нами за стол, а стояла в стороне и, как английский мажордом, наблюдала за порядком. Однажды я спросила у нее, почему она не сидит со всеми, и она ответила, что так когда-то пожелала первая госпожа Сюрьянен. Та с детства привыкла, что в доме полно прислуги.

Когда Юлия и Сюрьянен поужинали и ушли, Ханна отправилась искать Юрия. Я вернулась к себе и включила компьютер. От Майка Вирту сообщения не было. Может, я ошибалась и ему совсем не интересно встречаться со старыми выпускниками. А может, узнал про случай Аниты Нуутинен и считает, что я опозорила честь Академии частной охраны.

Зато я увидела письмо от Яана Ранда.

«Задачи в Тарту выполнены. Сидим на берегу Женевского озера и ужинаем лобстерами. Все в порядке. С пожеланием мира и любви. Яан».

Судя по множественному числу, пожелание мира и любви исходило от Давида. Я еще в Тоскане заметила, что Давид умеет наслаждаться хорошей едой. Когда-то я хотела пригласить его к Хаккарайненам, чтобы он отведал стряпню Майи. А сейчас уже и не мечтала, что наступит такой день, когда мы сможем, открыто и ничего не опасаясь, вместе появиться на людях.

И все же мы жили с ним под одним и тем же небом, нам светили одни и те же звезды. Я вышла во двор и подняла голову. Несмотря на яркое освещение, мне показалось, что я вижу небесные огоньки. «Нам светят одни и те же звезды», — повторяла я по дороге к берегу. Из сауны слышалась эстрадная музыка, Сюрьянен, похоже, даже в парилку поставил радио. Дядя Яри считал, что париться следует в тишине: нельзя нарушать священный покой сауны.

Я так тосковала по Давиду, что казалось, у меня болит каждая клеточка тела. Хотелось спросить у него, правильно ли я поступила, передав Лайтио оружие, и как лучше защититься от Гезолиана. В темном небе пролетел спутник. Может, если сейчас загадать желание, оно исполнится? Нет, не стоит себя обманывать…

Сзади послышались шаги: Юрий увидел меня из окна и, разумеется, отправился следом.

— Красиво, — задумчиво произнес он, встав рядом. — Посмотри, какого удивительного цвета месяц — зеленоватый. Ты когда-нибудь видела такой?

Пожалуй, нет. Серп месяца сверкал зеленым так, словно светился сквозь молодую траву.

— Ты уже передала пистолет?

— Завтра передам.

— Лайтио привет от ублюдка Паскевича. Так он меня обычно называет? Родителей, как ты знаешь, не выбирают, к тому же отец никогда не любил ни маму, ни меня.

— Да вряд ли Лайтио еще долго будет так тебя называть… К тому же если бы он не относился к тебе хорошо, то вряд ли стал бы защищать. И сейчас собирается освободить свою семью от мучительных переживаний, выпустив себе мозги. Разумеется, я не буду предупреждать их о его намерении.

Юрий обнял меня за плечи, я склонила голову. Звезды замерли на небе, светила полоса Млечного Пути. Дядя Яри много рассказывал мне о звездах, и каждое лето я с нетерпением ждала августа, чтобы начать рассматривать созвездия, сидя во дворе дома в Хевосенперсете. В городе я тосковала по звездному небу.

— Ты злишься на Лайтио?

— Нет, на саму смерть. Почему она всегда выбирает не тех людей?

Транков принялся что-то напевать. У него был мягкий приятный баритон. Я узнала «Богемскую рапсодию» группы «Квин».

— Знаешь, я постоянно слушал эту композицию после того случая с Рютконеном. Не мог слушать ничего другого. Иногда казалось, голова вот-вот расколется. Но ко всему можно привыкнуть, даже к тому, что ты теперь убийца. Я больше не просыпаюсь по шесть раз за ночь. Бывает, даже крепко сплю от заката до рассвета.

Наверное, мой отец так же привык жить с чувством вины. Или просто выстроил в своей голове другую реальность, где всем его поступкам находилось оправдание и виноват был кто угодно, но только не он сам. Я так и не смогла избавиться от чувства, что косвенно виновата в смерти Аниты Нуутинен. Если бы я не ушла от нее, отморозки Васильева не смогли бы так легко до нее добраться. А возможно, тогда я и сама погибла бы. И никогда бы не встретила ни Давида, ни Ваномо.

Из сауны вырвалась громкая музыка, рука Юрия соскользнула с моего плеча. Я вернулась в дом, надела наушники, послушала свою любимую группу. Затем включила Интернет и по онлайн-камере понаблюдала за жизнью рысей в дикой природе. Потом легла не раздеваясь и заснула.

А затем наступило воскресенье. Юлия просто горела желанием вырваться в Хельсинки, чтобы посетить недавно открывшуюся модную студию дизайна ногтей. К тому же она сообщила, что соскучилась по отцу и хотела бы пообщаться с ним по скайпу. Визит в студию ногтевого дизайна явно требовал моего участия. Послонявшись немного по дому, я отправилась собираться. Положила в сумку пистолет, и та мгновенно сделалась просто неподъемной.

Трамваи по воскресеньям не ходили, так что до бабушки Вуотилайнен пришлось добираться на автобусе. И ехал он, на мой взгляд, слишком быстро… Сугробы по обе стороны дороги потемнели и обмякли, в парках заливались черные дрозды. В знакомом подъезде пахло свежей выпечкой и ванилью, навстречу вышла соседка с нижнего этажа и приветливо улыбнулась, увидев меня:

— И меня Элли только что угостила пирожками. Теплые еще. Она сказала, что ждет тебя в гости.

Я мысленно чертыхнулась. Надеюсь, соседка не слишком внимательно следит за гостями дома и не заметит, что к бабушке Вуотилайнен зашла Хилья, а вышел совершенно незнакомый молодой человек.

Я пришла заранее, чтобы было время выпить чашечку кофе. Бабушка поинтересовалась, скоро ли я вернусь и не хочу ли потом выйти прогуляться.

— Погода на улице — просто сказка. Да и к тому же надо дать соседкам возможность почесать языки, когда они увидят меня под руку с красивым молодым мужчиной.

Я хмыкнула, согласилась и отправилась переодеваться. Перетянула грудь, напялила футболку с надписью «Born in Savo», надела клетчатую рубашку, засунула в штаны муляж, увеличила с помощью специального крема поры на носу, намазала гелем брови, приклеила усы.

Стоя перед зеркалом, посмотрела Хилье прямо в глаза, затем водрузила на нос темные очки, которые отлично вписывались в имидж, тем более что на улице ярко светило солнце. Натянула светлый парик. Хорошо, что Рейска не седеет, этим париком я планировала пользоваться еще долго. Я не стирала вещи Рейски после прошлого визита к Лайтио, и они еще пахли туалетной водой моего героя. На всякий случай я побрызгалась еще, а по пути на остановку выкурила сигарету, чтобы руки тоже пропитались мужским запахом.

Рейска повесил за спину небольшой рюкзак, где лежал завернутый в газету пистолет, а еще пачка сигар и банка пива — ведь никогда не знаешь, когда захочется пить. У Сюрьянена я захватила пару автомобильных и технических журналов, чтобы среди всего этого пистолет был незаметен.

Бабушка Вуотилайнен всплеснула руками, увидев выходящего из ванной комнаты Рейску.

— Ну просто театр на дому! — восхитилась она. — Помнится, вскоре после свадьбы мы смотрели «Трамвай желания» с Эллой Эронен[6] и Тауно Пало[7] в главных ролях. Я знала, что Эронен было уже не меньше пятидесяти, но грим и свет сделали чудо, и она казалась совсем девочкой. Вот и сейчас я в полной уверенности, что передо мной молодой мужчина.

— Я пошел. А потом пойдем прогуляться. Скоро вернусь, — произнесла я на диалекте Саво.

Улица Урхейлукату находилась недалеко, и Рейске пришлось сделать только одну пересадку с автобуса на трамвай. Всю дорогу он просидел молча, заткнув уши плеером, в котором звучала музыка в стиле фолк-метал. Сидящий рядом алкаш пару раз пытался завязать разговор, но Рейска не захотел общаться. Сейчас особенно не стоило привлекать к себе лишнего внимания.

Пришлось два раза позвонить в домофон, прежде чем открыли.

— Ну наконец-то! Давай проходи в кабинет, — послышался голос Лайтио.

Рейска шагнул в окутанную клубами сигарного дыма комнату. Хозяин сидел за столом, перед ним стояла бутылка виски «Талискер» и два стакана, один из которых был налит до половины. В трезвых глазах — тоска, во рту — дымящаяся сигара.

— Привет. — Лайтио протянул руку, Рейска со странным чувством ее пожал. — Закрой дверь, а то соседи возмущаются, что пахнет дымом. Будешь виски и сигару?

— Буду. Полный не наливай.

Лайтио сделал пару глотков, затем придвинул к себе оба стакана и налил поровну на два пальца в каждый. Затем придвинул Рейске сигарный ящик, зажигалку и нож. Он был одет в синюю домашнюю куртку, похоже купленную недавно, так как она хорошо сидела на сильно похудевшем теле. Рейска зажег сигару, затянулся пару раз и взял стакан.

— Давай за… — начал было Лайтио и замолчал, не закончив фразы.

Мужчины чокнулись. Затем Лайтио перешел к делу:

— Ты принес то, о чем я тебя просил?

— Да. Наган русской армии.

— Можно его отследить?

— Не знаю.

С сильным акцентом Саво Рейска рассказал, как пистолет попал сначала к Юрию, а потом к Хилье. Слушая, Лайтио кряхтел и периодически вставлял что-то типа «ну надо же» или «черт побери», потом рассмеялся и зашелся в приступе кашля.

— Русская рулетка, вот это да! И за что только Паскевич так ненавидит своего сына? Простой полицейский, изучавший лишь начатки психологии, не в состоянии с этим разобраться.

— Они оба друг друга ненавидят. Здесь две пули. Надеюсь, этого хватит.

Рейска взглянул через темные очки на Лайтио и почувствовал, как на глаза наворачиваются слезы. Он схватил стакан и глотнул еще виски. По дороге надо будет выпить пива.

— Хватит и одной. Передай Транкову привет и скажи, что я ему благодарен, если это, конечно, имеет для него какое-нибудь значение. Не волнуйся, я не собираюсь стреляться на пьяную голову. Едва уговорил сегодня свою бабу отправиться в бассейн, чтобы спокойно с тобой встретиться и выпить. Сказал, чтобы пошла и пополоскала свои жирные ляжки. И представляешь, что она сделала, услышав это предложение? Запустила в меня посудной губкой! В меня — больного человека!

Рейска и раньше не слишком умел красиво говорить, а сейчас вовсе сидел, не в состоянии вымолвить слова. Даже сигара не помогла.

— Да ничего, жена справится. У них с дочерью сейчас все мысли о будущем — дочь беременна, да к тому же ждет двойню. По расчетам, ей рожать в сентябре, но я думаю, до осени эта парочка не досидит в животе. Вот она, жизнь — один ушел, двое пришли на его место. Ну, к счастью, у меня теперь есть пушка, и она еще скажет свое слово.

Рейска вытащил кобуру из рюкзака и положил на стол. Лайтио аккуратно раскрыл ее и достал оружие.

— Ах, какой красавец! Было бы досадно делать такое дело с помощью какой-нибудь ржавой рухляди. Значит, вы ее взяли у Макконена… Я неплохо знаю этого гражданина.

И он снова так закашлялся, что я испугалась, как бы не задохнулся. Лайтио быстро встал из-за стола и выскочил в туалет. Было слышно, что его тошнит.

Рейска взглянул на револьвер. Еще не поздно схватить его и убежать, и Лайтио ничего не смог бы поделать. Но Рейска считал себя настоящим мужчиной, который всегда держит слово и не оставит товарища в беде.

Вскоре Лайтио вернулся. У него пылали щеки и слезились глаза. Рейска поднялся. Пора идти, он больше не мог спокойно сидеть и разговаривать, сквозь мужскую невозмутимость прорывался ужас Хильи, которая была готова кричать. Лайтио повернулся на стуле, убрал пистолет в кобуру и спрятал в ящик стола. Ящик закрыл на ключ, а тот спрятал в сигарной коробке.

— И когда… — Рейска не смог закончить.

— В ближайшие дни. Мне еще нужно закончить пару дел. Да и глупо оттягивать неизбежное. Я уверен, что все делаю правильно.

При этих словах у Лайтио слегка дрогнули усы, и он снова зашелся в кашле.

— Пожалуй, тебе пора. Скоро вернется жена. Сказала, хочет обсудить со мной, как назвать малышей. Да какая мне разница, пусть сами выбирают. Вообще пока непонятно, кто там родится.

Рейска поднялся. Он понятия не имел, как ему следует сейчас поступить. Хилья приказала ему снять темные очки, сорвать усы и парик и обнять Лайтио. Но он не послушался. Он протянул Лайтио руку, крепко пожал ее и похлопал его по плечу, словно офицер, который посылает сержанта на минное поле.

— Всего хорошего.

— Спасибо.

И в этот момент Рейска сдался. Я обняла Лайтио, чувствуя, как по лицу ручьем текут слезы. Лайтио почувствовал произошедшую во мне перемену и обнял меня в ответ, нежно поглаживая по плечу.

— Не плачь, моя девочка, это обдуманное решение. Спасибо тебе за все.

В этот момент прозвучал зуммер домофона. Потом еще раз. Через несколько минут раздался звонок в дверь.

— Папочка, ты там? Мама сказала, ты один, и я решила прийти, — услышала я нежный женский голос.

— Черт возьми! Это наша Ирмели! Надо ее впустить, иначе она откроет своими ключами.

Лайтио отстранился от меня, пригладил усы и крикнул:

— Я в кабинете, и у меня гость!

Рейска быстро протер запотевшие темные очки и водрузил их на нос, поправил шевелюру и быстро вышел, не дожидаясь, пока Лайтио его представит. У двери мелькнул женский силуэт. Рейска был не в состоянии ждать лифта; сбежав по ступенькам, он быстро пошел в сторону парка Олимпийского стадиона. По дороге яростно пнул банку из-под пива, чем вызвал осуждающие взгляды собачников, выгуливающих своих питомцев.

— Черт, дьявол, ну почему? — Он яростно ударил по дорожному знаку, запрещающему стоянку.

Знак оказался прочным и не сломался, зато Рейска порвал перчатку и поранил руку. Показалась кровь. Рейска врезал снова. Черт, черт, черт! Он бросился бежать в лесок за стадионом, подобрал камень размером с человеческую голову и швырнул в ближайшее дерево, продолжая плакать и ругаться. Еще немного, и кто-нибудь из прохожих вызовет полицию. Они проверят у Рейски документы, а у него с собой только старый читательский билет, да и тот фальшивый. Все, надо немедленно успокоиться. Он достал из рюкзака банку пива, резким движением открыл ее и жадно выпил, запрокинув голову. Следующая попавшаяся по дороге сосна тоже получила удар кулаком.

— И почему ты, чертова скотина, продолжаешь жить, когда прекрасные люди, во сто раз лучше тебя, должны погибнуть? — воскликнул он, обращаясь к отцу Хильи.

Звякнул телефон. Рейска взял с собой мобильник Хильи на тот случай, если Юлии вздумается ее искать.

«Привет, Хилья! Сегодня в школе у нас разгорелся спор. Учитель сказал, что животные после смерти не попадают на небеса, а я не согласилась. Ведь все звери тоже создания Божьи, так почему их не пускают на небо? Что ты думаешь?»

Я всегда была уверена, что после смерти на свои небеса уходят кошки, коровы, рыси и, возможно, полицейские собаки — ведь они не сами выбрали себе такую судьбу. И еще туда обязательно попадет один усатый полицейский, даже несмотря на то что сам себя убьет. Хилья, идущая в образе Рейски, всерьез задумалась над тем, что ответить сестренке. Ни Хилья, ни Рейска не слишком разбирались в этой теме. Но веру ребенка нельзя разрушать, поэтому она написала, что все кошки наверняка попадают на небо.

Весточка от девочки немного успокоила Рейску, и он без приключений добрался в Кяпюля. Виски с пивом задурманили голову, но не смогли вылечить душу. Наверное, требовалось выпить не меньше бутылки водки, чтобы отключиться от действительности и забыть глаза Лайтио. Поэтому, когда бабушка Вуотилайнен открыла мне дверь, я почувствовала, что сильный мужчина куда-то испарился и осталась только уставшая расстроенная Хилья, которая с порога упала бабушке на плечо и зарыдала.

16

Бабушка Вуотилайнен не испугалась, увидев мои слезы. Я рассказала, что встречалась со смертельно больным другом и, судя по всему, видела его в последний раз. Больше ей не надо было ничего пояснять, и она тактично не задавала лишних вопросов. Поэтому я не боялась показать ей свою слабость, она никогда не будет использовать ее против меня. После смерти Фриды многие школьные товарищи насмехались над моим бледным лицом и заплаканными глазами. Разумеется, я не могла рассказать им, что у нас умер член семьи, ведь мы с дядей скрывали, что у нас живет рысь.

Учительница и раньше лезла ко мне с расспросами, даже подозревала, что дядя принуждает меня к сексу. После смерти Фриды она снова стала допытываться, что меня беспокоит. Я с трудом переносила ее назойливое внимание и старалась не показывать свою печаль. Но это не помогло, она не отставала. Тогда мне пришлось соврать, что я плачу по своей умершей матери. Кажется, такой ответ ее удовлетворил. А мальчишкам, которые смеялись над моим опухшим от слез лицом, пришлось продемонстрировать кулаки.

Когда уже ничего нельзя изменить, печаль надо просто пережить. Бабушка Вуотилайнен погладила меня по плечу и постаралась немного утешить. Она и сама прекрасно знала, что такое горе: ее муж умер от рака желудка, а все три сестры от сердечных болезней. С годами круг близких друзей редел, и сейчас у нее осталось лишь несколько знакомых, с которыми она могла обсудить воспоминания детства.

— На твою долю досталось немало. Иногда Господь дает человеку непомерный груз, чтобы проверить на прочность. Мне кажется, сейчас не лучшее время гулять, пойдем как-нибудь в другой раз.

Бабушка завернула мне с собой пирог с творогом и велела поделиться с Юрием. Однако тот все еще оставался в Лэнгвике с Сюрьяненом, так что пирог пришлось положить в холодильник.

Юлия отправилась в тренажерный зал, затем пошла по магазинам и напоследок решила зайти в кафе. Я, разумеется, сопровождала ее, внимательно глядя по сторонам, чтобы упредить возможное нападение Сату Сюрьянен. Вокруг было спокойно, о Лайтио ничего не было слышно. И все же я вздрагивала каждый раз, когда на телефон приходило сообщение. Да и вряд ли он уже пришлет весточку. Не знаю даже, сообщит ли мне кто-нибудь о его смерти. Не выдержав, я позвонила на домашний телефон Лайтио: если трубку возьмет жена, прикинусь журналистом. Но услышала лишь автоответчик, который голосом Лайтио попросил оставить сообщение, если есть что сказать по существу, или, в противном случае, не звонить вообще. После этой речи вместо обычного сигнала в трубке послышалось кошачье мяуканье.

Так что мне оставалось только ждать. Лайтио принял решение, и вряд ли что-нибудь заставит его передумать. Интересно, какие дела он планировал завершить? Вероятно, они как-то связаны со смертью Мартти Рютконена. Пару раз я ходила на улицу Урхейлукату, но траурного флажка на доме не заметила.

За пять дней до отъезда в Нью-Йорк пришла наконец весточка от Майка Вирту. Он просил прощения за задержку с ответом: не знал, будет ли в городе во время нашего визита. И лишь недавно выяснилось, что конференция, на которой он собирался выступать с докладом, будет проходить в Лос-Анджелесе, так что мы можем встретиться хоть на следующий день после моего приезда.

«Хочешь посмотреть, какие изменения произошли в академии? Приходи к нам обедать или добро пожаловать на чашечку зеленого чая». Майк Вирту не пил ни кофе, ни крепкого черного чая. Его единственной страстью и наркотиком был спорт. Он бывал крайне недоволен, если кто-нибудь из студентов приходил на лекции после хорошей вечеринки, но тесты на алкоголь или наркотики в академии не практиковались.

Для Юлии главной целью поездки было купить все необходимое к свадьбе. Сюрьянену тоже требовался фрак и лакированные ботинки ручной работы. Юлия нашла лучшего сапожника в Хельсинки, и тот несколько раз приходил снимать мерку в разное время суток. Для Сюрьянена это была уже третья свадьба, да и для Юлии не первая, однако оба относились к предстоящему мероприятию с невероятной серьезностью. За день до отъезда мы зашли в цветочный магазин, и Юлия лично выбрала цветы, которыми планировалось украсить ресторан «Санс Ном». На вопрос о бюджете Юлия ответила, что цена не имеет значения; глаза флориста вспыхнули, и он поспешил отвести взгляд. Сам по себе ресторан был незатейлив, но с помощью цветов Юлия собиралась превратить его в волшебный дворец.

Сюрьянен и Транков проводили нас в аэропорт. Накануне вечером Юрий спросил, воплотил ли Лайтио свой план в жизнь. Сюрьянен всю дорогу кипел от возмущения и негодования, поскольку один из тех политиков, чью предвыборную кампанию он щедро финансировал, вдруг сообщил ему, что не собирается лоббировать план по Коппарняси.

— Ну надо же, какой лис! Решил вдруг прикинуться социалистом! — жаловался он Юлии, сидя на заднем сиденье.

Мы с Юрием тоже были вынуждены слушать его излияния.

— Дорогой, всегда что-нибудь может случиться. Ты хочешь, чтобы ему папа позвонил? — медовым голосом поинтересовалась Юлия. — На Юрия в этом вопросе надежды нет, а Хилья уезжает со мной. Но папа пришлет пару человек, и они объяснят этому политику, что он неправ.

— Золотко, в Финляндии так не принято.

— Привычки можно изменить. Уско, дорогой, ты напрасно так снисходителен.

Юрий покраснел, его руки задрожали на руле. Он спас меня в истории с расследованием смерти Аниты Нуутинен, не дрогнув застрелил Рютконена, но никак не мог противостоять оскорблениям Юлии. Иногда казалось, она нарочно выводит его из себя, ждет, что он взорвется и совершит какое-нибудь безумство. А Юлия чувствовала, как мало требуется, чтобы Транков потерял душевное равновесие.

В аэропорту Сюрьянен пожал мне руку и обнял Юлию, припав к ней долгим поцелуем. Молодая женщина рядом принялась снимать их прощание на камеру мобильного телефона, я попросила ее прекратить.

— Почему я должна перестать? — дерзко спросила она. — Это общественное место, и я могу фотографировать, что хочу, не спрашивая ни у кого разрешения. Тем более я не собираюсь их продавать в газету, я думала лишь разместить эти фотки на своей страничке в «Фейсбуке».

— Лучше найди с кем целоваться самой, — огрызнулась я в ответ.

Транков обнял меня и попросил быть осторожной. И снова смотрел на меня глазами грустной собаки, и я была рада, когда мужчины наконец остались по ту сторону прозрачной пластиковой перегородки. Заметив, что еще придется стоять в очереди на паспортный контроль, Юлия обреченно вздохнула.

Была ясная погода, и вскоре под крылом самолета показались снежные вершины Гренландии. Юлия пожелала сидеть ближе к проходу, и я без помех могла любоваться видом. Хозяйка лениво смотрела кино и ворчала по поводу качества предложенного ей шампанского, но в итоге выпила и свою бутылочку, и мою. Незаметно я задремала и проснулась, когда самолет уже начал снижаться, готовясь к посадке. И вдруг меня посетило то же чувство, которое всегда накрывало меня при повороте с трассы на дорогу в Хевосенперсет: я еду домой! Радость не смогли испортить даже проливной дождь, огромная очередь на паспортный контроль и такая злющая служащая в окошке иммиграционных властей, что даже Юлия сочла за благо с ней не связываться. К счастью, два чемодана хозяйки показались на багажном транспортере одновременно с моей сумкой, и долго ждать не пришлось. Юлия намеревалась в случае надобности купить третий чемодан: нельзя же платье за тридцать тысяч долларов запаковывать в старый, его следует везти отдельно, ручной кладью.

Я заказала в аэропорту лимузин, Юлия лишь недовольно дернула плечами, увидев, что нам подали обычный легковой автомобиль. Мы забронировали роскошную гостиницу с видом на Центральный парк, и я уже предвкушала тот момент, когда смогу надеть кроссовки и отправиться на пробежку. В студенческие времена я жила в южной части Манхэттена, и там тоже существовали прекрасные возможности побегать, но я часто садилась на метро и приезжала сюда. Больше всего мне нравилось одно место на берегу Гудзона, откуда видны были и статуя Свободы, и Эмпайр-стейт-билдинг — лишь повернуть голову. Мы выехали на Манхэттен, в нос ударил пьянящий запах города: восхитительная смесь бензиновых паров, выхлопных газов, человеческого пота и выкуренных сигар. И надо сказать, что странным образом он действовал на меня успокаивающе. Казалось, Манхэттен совсем не изменился за прошедшие годы, лишь новые небоскребы говорили, что все-таки прошло немало времени.

Мы поселились в соседних номерах, соединенных дверью. Моя комната мне понравилась: она была не меньше нашего домика в Хевосенперсете, из окон открывался прекрасный вид на парк. Расположившись и приняв душ, мы решили прогуляться по Пятой авеню и заодно зайти в магазин свадебного платья, где у Юлии на следующий день была назначена примерка. На улицах Хельсинки она притягивала взгляды прохожих, здесь же на нее никто особо не смотрел: она была лишь одной из толпы ухоженных богатых дамочек, которые уверенно шагали по улицам Нью-Йорка на своих десятисантиметровых каблуках.

Я оставила «глог» дома, хотя не была уверена, что это правильное решение. Охранники в магазине внимательно осмотрели меня, ощупывая глазами линии тела, пытаясь рассмотреть под одеждой кобуру. К счастью, обошлось без личного досмотра. В витрине магазина и на манекенах демонстрировались лучшие образцы свадебной моды: просто кремовые торты какие-то, на мой взгляд, одно ужаснее другого. Я видела эскиз свадебного платья Юлии — она захотела огромный шлейф, нести который будут четыре подружки из Москвы.

Делать было нечего, я просто сидела и ждала, пока Юлия крутилась в примерочной. Достала телефон и написала Майку Вирту сообщение с вопросом о его планах на ближайшие дни. Майк жил в восточной части Манхэттена, всего в нескольких остановках от академии. В 1990-х годах, когда он только задумал ее основать, в Куинсе было довольно много заброшенных промышленных зданий, которые без особого труда можно было переоборудовать в учебное заведение. Нам читали не более двух лекций в день, по юрисдикции и истории, так что хватало всего двух больших аудиторий. Майк считал, что в современном мире сложно принять правильное решение, не зная истоков и корней событий. Тогда-то я с удивлением обнаружила, что многие из моих американских сокурсников почти ничего не знают об истории Европы. Кроме меня, здесь были японец, итальянец, канадец и пара студентов из Мексики. Американские курсанты представляли собой этнически разнородную массу — афро— и латиноамериканцы, даже представители индейских племен. К счастью, к женщинам и мужчинам относились совершенно одинаково.

Майк ответил мгновенно. «Хилья, добро пожаловать в Нью-Йорк! Давай встретимся завтра после обеда. Курс будет занят тренировкой спасения на воде, я в ней не участвую и буду ждать тебя в академии. Сможешь прийти в два часа?»

Я улыбнулась. Майк всегда очень переживал, если занятия вел кто-то другой. Разумеется, он не был профессионалом во всех областях, и занятия по спасению на воде в мои времена вели двое бывших морских пехотинцев, по сравнению с которыми финские морские офицеры казались маленькими мальчиками в коротких штанишках. Эти двое терпеть не могли женщин и считали, что они годятся исключительно для работы в офисе.

Когда мне выпало вытаскивать из Гудзона одного из них, стодвадцатикилограммового вояку, он стал изображать обезумевшего пехотинца, желающего не только погибнуть, но и непременно утопить своего спасителя. Я чуть не умерла, пытаясь затащить его на катер, но все же природное упорство и привычка никогда не сдаваться помогли одержать победу. Так что свирепые пехотинцы просто были вынуждены поставить мне самую высокую оценку.

Разумеется, при встрече Майк непременно спросит, как же я допустила такой промах с Анитой Нуутинен и запятнала свою профессиональную репутацию. И конечно, придется подробно рассказать ему историю с похищением Хелены Лехмусвуо; к счастью, этот эпизод закончился вполне благополучно.

Сам Майк выпустил уже более четырехсот специалистов. Я принялась разглядывать охранников свадебного магазина, размышляя, какое учебное заведение они окончили и какая у них может быть зарплата. Едва ли их заработок сопоставим с теми деньгами, которые платит мне Юлия. Но вряд ли Майк оценивает достижения своих учеников одной зарплатой.

Мы с Юлией поужинали в ресторане гостиницы, а потом обнаружили, что уже поздно и пора идти спать. Чтобы Юлия не мучилась от бессонницы из-за разницы во времени, я дала ей таблетку мягкого снотворного. Я и сама успела лечь, как в соседней комнате зазвонил телефон. «Да, папа. Хорошо, папа», — говорила Юлия по-русски. Я поняла, что в четверг Гезолиан приезжает в Нью-Йорк, и мне это совсем не понравилось. В жизни часто случаются разные неприятности: то машина на большой скорости въедет в остановку и передавит людей, то наркоман нечаянно столкнет кого-нибудь под поезд метро. Гезолиан не оставит меня в покое. Кто знает, может, именно он велел Юрию заманить меня работать на дочь? И теперь настраивает против меня? «Разделяй и властвуй» — так, кажется, звучит лозунг высоких руководителей.

Утром пришла весточка от Юрия. «Позвонил Лайтио на домашний телефон и представился продавцом кошачьего корма. Он сам взял трубку. Отказался покупать корм и спросил, откуда я знаю, что у него есть кошка».

Если бы Юрий сейчас был рядом, я расцеловала бы его в обе щеки. Заглянула в комнату к Юлии: она еще сидела в кровати, пила кофе и свежевыжатый апельсиновый сок.

— Пошли на пробежку? — предложила она, и неожиданно для самой себя я с радостью согласилась.

В тренажерных залах Юлия пользовалась беговой дорожкой, но терпеть не могла совершать пробежки в Хельсинки. Другое дело в Нью-Йорке. На дорожках Центрального парка можно было легко повстречаться, например, с Мадонной или Джонни Деппом.

На улице уже было так тепло, что я решила не надевать ветровку. Вдыхая полной грудью весенний воздух, размышляла о том, что заставило Лайтио отказаться от первоначальных планов. Может, забрезжила надежда на выздоровление?

Юлия бежала с хорошей скоростью, но я не отставала. По веткам деревьев прыгали белки, пели птицы, весна была в разгаре. Я уже и забыла, какая живая и непосредственная атмосфера царит в Нью-Йорке! На соседней дорожке показался темнокожий всадник на красивой лошади и с улыбкой крикнул нам, что в ногах правды нет, не хотим ли мы прокатиться? Даже Юлия весело улыбнулась ему в ответ.

В поисках подходящей обуви и аксессуаров мы посетили не меньше двенадцати магазинов. Вечером планировали сходить на мюзикл «Мамма Миа» — по моему предложению. Дядя любил песни группы «АББА» и считал Фриду Лингстад самой красивой женщиной на свете. Юлия согласилась: эта группа ей тоже нравилась.

Знакомо гремело метро. Когда я подъехала к станции, возле которой располагалась академия, то почувствовала дрожь волнения. Вышла на улицу, втягивая воздух, как дикий зверь. Существует ли еще тот индийский ресторан на углу, от которого на пол-улицы пахло карри? Нет, его уже не было, на его месте располагалась прачечная самообслуживания, и вместо запаха индийских специй в воздухе висел сладковатый химический аромат моющих средств. Зато была еще жива маленькая забегаловка, куда в студенческие времена мы частенько заходили перекусить. Я обожала сэндвич с лососем и сырным соусом.

Здание академии оказалось перекрашено. Если раньше его голубые стены виднелись издали, то коричневый визуально делал его меньше. Вместо домофона в стену была вмонтирована кнопка современного зуммера, но на мой звонок ответил тот же Джек, что и десять лет назад.

— Хилья Илвескеро. У меня назначена встреча с Майком Вирту.

— Хильза! — Джек никогда не старался правильно произносить имена иностранных студентов, и порой нам приходилось лишь догадываться, кого он имел в виду. — Проходи скорее! Майк ждет тебя.

Дверь распахнулась. Внутри тоже пахло свежей краской с примесью запаха металла. Джек поднялся из-за стола и пожал мне руку. Это был маленький лысый мужчина с доброй улыбкой и веселыми глазами. Но тот, кто хоть раз видел, как он владеет приемами тхеквондо, мгновенно начинал относиться к нему с необыкновенной почтительностью и даже опаской. Он надел очки, но носил все ту же рубашку в стиле «Битлз», что и во времена моего студенчества.

— Помнишь, где канцелярия? Майк ждет тебя там. Сегодня здесь тихо, обычно у нас шумно. Как у тебя дела? Ты где сейчас живешь?

— На родине, в Финляндии.

— А, знаю, это такая маленькая страна на севере Европы, где по улицам гуляют белые медведи, а люди ездят исключительно на гоночных машинках, — сказал он, но мне было некогда разъяснять ему его заблуждения.

По новому ковру с геометрическим рисунком я двинулась вдоль коридора. Видно, дела в академии шли неплохо, раз Майк не боится тратиться на ремонт.

Дверь в канцелярию была приоткрыта, но я постучала, однако ответа не дождалась. Наверное, в открытую дверь можно войти, ведь Майк должен ждать меня. Или нет? Я распахнула дверь и тут же закрыла ее за собой, чтобы убедиться в отсутствии засады.

Раздался громкий смех. Майк сидел в офисном кресле, спрятавшись за небольшой ширмой, я сразу его не разглядела. Зато, узнав, тут же кинулась обнимать.

— Привет! — Майк крутанулся на кресле и въехал обратно за свой письменный стол. — Узнаю Хилью, которая не чувствует себя в безопасности даже в стенах академии безопасности!

Он не слишком изменился: те же темные волосы и крепкая мускулистая фигура. Полосатая рубашка, строгий темный пиджак и брюки в тон. И все же он выглядел как-то по-другому. Появились тонкие морщинки, глаза приобрели странную продолговатую форму, кажется, даже стали больше. Он стал чем-то похож на Сильвио Берлускони, чего я никогда не замечала раньше.

— Чай будешь?

Я кивнула, Майк взялся за телефон:

— Бьянка, у меня гость. Принеси нам, пожалуйста, хорошего ванильного чая и пару маффинов.

Наверное, Бьянка был его новым секретарем, а предыдущий ушел на пенсию, ему ведь было шестьдесят уже тогда, когда я еще училась. С чего это Майк, бывший всегда ярым сторонником здорового питания, начал есть маффины? Все стало ясно, когда я увидела их. Маффины были из муки твердых сортов с отрубями, орехами и кусочками сухих яблок, только что из специального магазина. Ну, разумеется.

Майк разлил чай и, неторопливо помешивая в чашке индийский сахар, рассказывал новости. Дела шли неплохо, абитуриентов в четыре раза больше, чем в мои времена, ему постоянно поступают предложения продать академию, выступить на конференции или проконсультировать начальников служб безопасности различных крупных компаний. Написанная Майком книга об организации безопасности в обычной жизни мгновенно разошлась огромным тиражом по всей Америке, и издатели просят его написать что-нибудь еще в развитие темы. Он широко улыбнулся, и я не заметила ни малейшей крошки кекса, застрявшей между идеальными зубами.

Потом Майк принялся расспрашивать о моей жизни. Есть ли у меня семья? Чем я занималась после окончания академии? Я ответила, что пока не связала себя семейными узами, поскольку работа предполагает кочевой образ жизни. Затем принялась рассказывать свою трудовую биографию; Майк слушал внимательно и кивал. Эпизод с работой в ресторане «Чез Моник» он выслушал, удивленно округлив глаза.

Затем я перешла к самой сложной для меня теме: об Аните Нуутинен, ее беспорядочном рискованном бизнесе, проблемах с Паскевичем, о моем спонтанном увольнении и его трагических последствиях. Я ждала, что он взорвется, отругает меня, а после отпустит грехи. Но даже то, что ее убийство списали на бездомного алкоголика, не произвело на Майка видимого впечатления: он так и сидел, спокойно покачивая головой.

И вдруг все мое воодушевление пропало. Я поняла, что все эти годы ждала встречи с Майком, надеясь, что он ответит на все мои вопросы и подскажет, как быть даже в самой тяжелой ситуации. Я вспоминала его наставления, мысленно беседовала с ним и, как казалось, получала советы.

Я осознала, что ростом Майк даже ниже меня. Уверенность придает человеку значимости в глазах окружающих. Он не был для меня богом, но его суждения всегда очень много значили. В годы обучения я стремилась добиться самых лучших результатов не ради оценок, а исключительно чтобы доказать Майку, на что я способна. Майк устроил меня жить к своей родственнице Мари Хиггинс, ибо считал, что я способна удержать ее на праведном пути. Он всегда говорил мне, что я особенная, и я верила ему. Так верит женщина своему любовнику, который твердит, что она такая необыкновенная, и она думает, будто ради нее он изменит свои привычки и откажется от любовных похождений. Сама я никогда не попадала в такую ловушку. Я всегда ложилась в постель с кем хотела, причем в моем списке были не только мужчины, и всегда с облегчением вздыхала, когда через пару-тройку дней отношения заканчивались. Но к Майку я испытывала совершенно другие чувства. И хотя я всегда смеялась над однокурсниками, которые писали слово «Учитель» с большой буквы, в глубине души считала, что они поступают совершенно правильно.

И на что же я надеялась, чего ждала? Что сначала он осудит меня за гибель покинутого клиента, а потом погладит по голове и скажет: больше не стоит переживать, ты ни в чем не виновата? Я смотрела на сидящего передо мной молодящегося господина и понимала, что он не сможет дать мне отпущение грехов. Это не под силу никому, и мне придется жить с этой тяжестью до конца своих дней.

И я продолжила свой рассказ, не вдаваясь в особые подробности. Поведала о службе у Хелены Лехмусвуо, не упомянув о ее похищении, рассказала о поездках в Андалузию и Тоскану, не сказав о Давиде, и вскользь заметила, что под давлением обстоятельств мне пришлось даже проработать какое-то время охранником в аэропорту. Я мало что рассказала о работе на Юлию и почти ничего про «Санс Ном». У меня было такое же чувство, как у человека, который спустя много лет встречает свою первую любовь и не может понять, почему когда-то сходил с ума. Майк делал вид, что внимательно слушает, но его лицо оставалось совершенно бесстрастным. И в заключение рассказа я расписала Юлию и Сюрьянена как наиболее известных на сегодня светских людей в Финляндии и себя как самую приближенную к ним персону.

— И мы приехали в Нью-Йорк, чтобы выбрать Юлии свадебное платье. Сейчас она примеряет наряд в дорогом бутике под присмотром местной охраны. Завтра приезжает ее отец, известный белорусский дипломат. Говорят, большой приятель Путина, они даже на рыбалку вместе ездят. Знаешь, может, я и не сделала головокружительной карьеры, но в Финляндии так трудно прожить на зарплату обычного охранника, к тому же там для нас вообще мало работы. Надеюсь, рост подоходного налога в будущем изменит эту ситуацию, — бодро закончила я и попыталась улыбнуться. И налила себе еще чаю, чтобы чем-то занять руки и заполнить рот.

— Так вот как сложилась твоя жизнь, Хилья, — задумчиво протянул наконец Майк. — Я бы и не поверил, если бы кто-то другой рассказал мне все это. Ты же была лучшей ученицей, я даже и предположить не мог, что в итоге ты разменяешь свою жизнь на такую ерунду. Ты расстроила меня. Я-то надеялся, что ты живешь в мире других ценностей.

17

Я замерла с открытым ртом и не сразу сумела привести мысли в порядок. Ведь я и на самом деле промолчала о том, что Майк надеялся от меня услышать.

— Я не спасала детей из горящего дома и не закрывала собой президента от пули. Но ведь ты сам всегда повторял, что наша главная задача — не строить из себя героев, а предотвращать возникновение опасных ситуаций. Так я и старалась всегда поступать.

Майк глотнул чая. На его загорелых руках совсем не росли волосы, хотя раньше у него были вполне обычные волосатые мужские руки. Наверное, делает эпиляцию.

— Ты всегда отличалась подозрительностью, зато никогда не пасовала перед опасностью. Как же ты смогла так измениться после всего одной ошибки? Или это отличает всех финнов? Не ошибается только тот, кто ничего не делает.

— А как ты считаешь, чем я должна была заняться? — воскликнула я. — Ты же сам все время говорил, что мы должны охранять, а не нападать!

— Неужели ты даже не попыталась выяснить, кто на самом деле стоит за убийством Нуутинен? Или тебя устроил ответ, что это совершил ее бывший дружок Паскевич?

— Нет, это был не Паскевич, а его конкурент, Васильев. Он или его отморозки. Но теперь это не имеет значения, поскольку Васильев погиб при взрыве яхты и не сможет ответить за свое преступление.

Не успела я вымолвить эти слова, как тут же раскаялась в этом. Я вела себя словно начинающий торговец наркотиками, который расхваливает свой товар полицейскому. Майк снова улыбнулся странной улыбкой, от которой не двигались брови и вокруг глаз не возникало морщинок.

— Значит, ты рассказала мне адаптированную версию того, что с тобой произошло за эти годы. А что же случилось на самом деле?

Все эти годы я думала, что на свете существует по меньшей мере один человек, которому я могу рассказать все, — Майк Вирту. Это он сделал меня такой, какая я есть, и научил всему, чем я теперь могу гордиться. Я, как молитву, повторяла его слова и выражения, и они не раз выручали меня в самых сложных ситуациях. И все-таки даже ему я не могла рассказать всей правды.

— Нет, ты ошибаешься. Нет никакой другой версии, я рассказала все. Честно говоря, я действительно подозреваю, что отец Юлии, пользуясь своей дипломатической неприкосновенностью, торгует радиоактивными изотопами из ядерного арсенала бывшего Советского Союза, но это, в общем-то, не мое дело. Ты же сам говорил, что задача настоящего телохранителя — не расследовать преступление, а препятствовать его совершению. А теперь мне пора вернуться на Пятую авеню и приступить к своим обязанностям, за выполнение которых мне платят хорошие деньги.

Я поднялась, стул противно заскрипел.

— Хочешь посмотреть, что у нас здесь нового? Я модернизировал спортивный зал, сделал новый тир и поставил в компьютерный класс новую технику.

— Не сейчас.

Я вышла, даже не пожав ему на прощание руки. Майк что-то крикнул мне вслед, но я не остановилась. Джек помахал мне, но я даже не взглянула на него. Рванула на себя входную дверь, но та оказалась закрыта. Я уже успела испугаться, что меня заперли, как увидела сбоку на стене кнопку. Нажала на нее, дверь открылась, я выскочила на улицу и помчалась не разбирая дороги, на углу столкнулась с детской коляской, которую везла женщина в сари. Из корзинки в нижней части коляски выпал арбуз и разбился. Я бросилась спасать арбуз, женщина крикнула мне на своем языке что-то непонятное, но явно не слова благодарности. Я сунула кусок арбуза ей в руки и побежала к станции метро. В уши ударил знакомый грохот поездов. Я вставила наушники плеера, надеясь успокоиться при помощи музыки. Хороший глоток текилы помог бы лучше, но я не позволяла себе пить во время рабочего дня.

Сколько раз в своей жизни я ездила на подземке от Куинса до Манхэттена, делала пересадку на «Таймс-сквер» или на «Сорок второй авеню», чтобы добраться до Мортон-стрит? Я вышла за несколько кварталов до нужного магазина. Навстречу шли люди, некоторые держали стаканчики кофе и гамбургеры. Дядя Яри никогда не мог понять современной привычки жевать на ходу.

— Надо уметь уважать еду, даже если это каша на воде, — говорил он.

В письмах дядя Яри много спрашивал меня об обычаях и привычках американцев. Сам он однажды съездил в Ленинград, и это было самое далекое путешествие всей его жизни. Когда он взял меня к себе, ему было всего двадцать четыре года. Я планировала свозить его на Канары, но не вышло. Вместо купания в теплом море он упал в холодное сентябрьское озеро. Он никогда не понимал, как можно жить в многомиллионном городе и вместо чистого воздуха вдыхать пары бензина и выхлопные газы. И обрадовался, когда я рассказала ему, что на Мортон-стрит тоже поет черный дрозд.

А еще я хотела сводить дядю на концерт. После его смерти я начинала плакать каждый раз, как только слышала звуки его любимой песни «Our Last Summer».[8]

Юлия всегда скучала, когда Сюрьянен водил ее на концерты в Хельсинки: их уровень недотягивал до блестящих оперных и балетных представлений Москвы и Петербурга. В один из вечеров в Нью-Йорке мы с ней сходили на спектакль с традиционным американским хеппи-эндом, после чего я предложила ей подняться на Эмпайр-стейт-билдинг и полюбоваться ночной панорамой города.

— Нет, надо идти спать. Завтра приезжает папа, я хочу выспаться и чувствовать себя бодрой. И мне еще надо позвонить Уско и обсудить с ним свадебный фрак.

Я проводила Юлию в гостиницу, снова вышла на улицу и отправилась на юг. Пришлось почти час простоять в очереди в кассу, прежде чем заветный билет оказался в моих руках. С группой японских туристов, которые были в два раза ниже меня, поднялась на восемьдесят шестой этаж, чувствуя в животе знакомую пустоту от перегрузки в скоростном лифте.

На открытой террасе, как обычно, дул пронизывающий ветер, и я плотнее запахнула куртку. На севере сверкали бесконечные огни — Гарлем, Бронкс, Йонкерс. В первый раз я пришла сюда, когда узнала, что успешно сдала вступительные экзамены и меня зачислили в академию. Я заранее решила отпраздновать поступление: подняться так высоко, как только сумею. Тогда я взобралась на сто десятый этаж и смотрела на Нью-Йорк, сожалея лишь о том, что от города меня отделяет толстый слой оконного стекла.

Каким бесконечным мне казался мир, когда я увидела его первый раз с этой высоты! Я была так счастлива, что поступила в академию, что уехала из деревни своего детства, где каждый знал, какая трагедия постигла меня в самом начале жизни. Голова у меня кружилась от осознания, что отныне я сама кузнец своего счастья. Но все оказалось не так просто. Я уехала, а дядя остался и погиб, когда меня не было рядом.

Я взглянула на восток, пытаясь разглядеть академию, но она затерялась среди небоскребов. Круг замкнулся. Майк Вирту больше не был моим учителем, и теперь я не могла верить ему безоговорочно, как гуру. Ветер взъерошил мне волосы, и я вздрогнула, поняв, что осталась совсем одна. На Давида я не могла полагаться, даже не была уверена, что когда-нибудь увижу его снова. Транков стремился казаться моим союзником, но я не слишком доверяла ему. Лайтио заканчивал свой жизненный путь. Так что оставалась лишь я сама, Хилья Канерва Илвескеро, человек, которому я полностью доверяла и на которого всегда могла рассчитывать.

Я провела на башне часа полтора: смотрела на сверкающую внизу мозаику рекламы и автомобильных фар, на огни пролетающих самолетов, наблюдала за людьми вокруг. Влюбленные держались за руки и целовались, повернувшись к статуе Свободы, люди постарше фотографировались, чтобы разместить фото на «Фейсбуке». Надо быть внимательнее, мне совсем не улыбалось попасть в чей-нибудь объектив.

Бар в гостинице был еще открыт, я заказала двойную текилу и тарелку соленых орешков. Какой-то мужчина подошел ко мне с намерением поболтать, но я сказала, что хочу побыть одна. В постель я отправилась в районе часа, но, несмотря на выпитый алкоголь, долго не могла уснуть. В номере были герметичные окна, я лежала в абсолютной тишине, чувствуя полное одиночество. Мне приснилось, что я плаваю в темной ноябрьской воде, и внезапно вокруг начал образовываться лед, сковывая все сильнее. Я старалась выбраться, кричала, звала на помощь, но рядом никого не было. Проснулась в холодном поту. Часы показывали шесть утра. Сварила чашку кофе и отправилась в парк на пробежку.

День прошел в привычном режиме: ходила с Юлией по магазинам и таскала за ней сумки. Майк был прав: этими занятиями я просто убивала свой профессионализм. Когда Юлия вернулась в гостиницу, чтобы привести себя в порядок перед приездом отца, я улизнула в Музей современного искусства. Я не собиралась внимательно знакомиться с экспонатами, мне лишь хотелось еще раз взглянуть на портрет бородатого мужчины, похожего на дядю Яри. Дядя не носил бороды, но у него были такие же обветренные щеки и похожий овал лица. И синяя фуражка, правда, без надписи «Postes vaan Hankkija». Мари Хиггинс всегда восхищалась Ван Гогом, и однажды я едва успела отобрать у нее нож, которым она, будучи под кайфом, собиралась отрезать себе ухо. Она утверждала, что видит мир так же, как и великий художник, и даже пыталась рисовать, подражая его манере, но выходило у нее всегда что-то совершенно невразумительное.

Насмотревшись на портрет, я остановилась возле полотна «Звездная ночь», которое, по мнению Мари, было лучшим из всего созданного человечеством. Краски были нанесены с таким чувством, что было сложно разобрать, ярость или страсть испытывал художник при создании картины. Наверное, Мари могла бы разъяснить мне, что двигало его кистью, но ее уже не было на этом свете.

Иван Гезолиан сидел в вестибюле гостиницы, развалившись в кресле. Я попыталась проскользнуть незамеченной, но безуспешно.

— Добрый вечер, Хилья! — крикнул он мне в спину.

Пришлось обернуться и поздороваться. Он крепко сжал мою руку, я ответила тем же. Леша топтался у окна, разминая в руках сигарету. В гостинице курить было запрещено, поэтому он буркнул что-то невразумительное, увидев меня, и вышел на улицу.

— Почему ты не с Юлией? — удивился Гезолиан.

— Она устала целый день ходить по магазинам и решила отдохнуть в номере. И к тому же ей не нравится постоянно быть под присмотром.

— Нью-Йорк — опасный город. Леша отвезет нас на ужин. Если хочешь, можешь пойти с нами. Или Юлия пообещала тебе свободный вечер?

Мы с Юлией еще не обсуждали планы на остаток дня, но мысль о свободном вечере мне понравилась. Можно забежать на Мортон-стрит и взглянуть на мое старое жилище.

Сейчас в квартире живет племянник Мари, Адам Бейтс, который обещал подарить мне что-нибудь из ее картин на память. Хотя, может, будет уже поздно идти в гости.

— Я хочу как-нибудь найти время и обсудить то предложение, о котором упомянул по телефону. — Гезолиан пристально взглянул мне в глаза. — Так что давай встретимся в баре гостиницы попозже вечером. Я сообщу, когда освобожусь, дай мне свой номер.

— Вы можете оставить мне записку у портье.

— Хорошо, тогда я возьму твой телефон у Юлии, — улыбнулся Гезолиан, словно охотник, который уверен, что жертва никуда не денется.

— Разумеется.

Я отвернулась, но этого явно не следовало делать. Гезолиан схватил меня за плечо.

— Не надо торопиться. Если я велю Юлии выгнать тебя, она сделает это, не задумываясь. Ты же прекрасно знаешь, что у меня много друзей, которые по первому намеку рады сделать что угодно. Так что, если хочешь добиться в жизни успеха, со мной лучше не ссориться.

Гезолиан отпустил меня и слегка подтолкнул вперед. На плече, похоже, останутся синяки. Гезолиан воображал себя крутым, но я знала, что Давиду удалось обвести его вокруг пальца. Почти наверняка его будущее предложение касается Давида, и оно мне заранее не нравилось.

Юлия не захотела, чтобы я сопровождала ее на ужин, и сморщила свой красивый носик, узнав, что туда пойдет и Леша.

— Пусть он сидит за другим столиком. Я хочу пообщаться с папой без лишних ушей.

Уж конечно, папа исполнит ее желание. Юлия ушла, я осталась стоять у окна, наблюдая за огоньками в Центральном парке. Старый номер в квартире на Мортон-стрит не работал, в справочной сообщили, что никакой Адам Бейтс там не живет. Я прогулялась пешком до станции «Сорок вторая авеню» и доехала до Кристофер-стрит. В окнах трепыхались радужные флажки: здесь проходил фестиваль сексуальных меньшинств. На углу открыли вегетарианский суши-бар. Если бы со мной сейчас была Моника, она непременно затащила бы меня туда поужинать.

Дверь моего бывшего дома на Мортон-стрит оказалась заперта, возле звонка висела табличка с фамилией «Бейтс». Я позвонила, никто не ответил. Судя по другим табличкам, соседи тоже поменялись. Хотелось есть, и я решила зайти поинтересоваться, что такое вегетарианские суши.

Заказала сет суши и бутылочку розового саке. Еда мне понравилась. Если бы я не знала, что это сделано из тофу и овощей, ни за что не догадалась бы. Уходя, захватила для Моники проспект заведения.

Когда я вышла на улицу, на телефон пришло сообщение от Саары Хуттунен. «Мы с Ваномо собираемся на Пасху в Хельсинки. Сможешь встретиться с нами? Мы остановимся у моего двоюродного брата в Кяпюля».

Я ответила, что непременно встретимся, хотя понятия не имела, отпустит ли меня Юлия. Хорошо, что Саара с Ваномо на Пасху уедут из Туусниеми. Следующее сообщение пришло с номера Юлии. «В 23.00 в баре гостиницы». Я решила немного прогуляться, чтобы выветрить запах саке: при встрече с Гезолианом следует быть в хорошей форме.

Еще раз вернулась к двери Бейтса и позвонила. Снова тишина. Бросила в почтовый ящик записку, что пробуду в Нью-Йорке еще две ночи, и оставила адрес гостиницы.

По пути на встречу с Гезолианом, пробираясь сквозь толпы людей, я чувствовала полное одиночество и опустошение.

В баре заказала «Кровавую Мэри» и села за самый дальний столик в углу. Там-то Гезолиан и нашел меня — он появился в баре за минуту до назначенного времени, один, без Леши. Со слов Юлии я поняла, что он живет в этой же гостинице. Официант услужливо поставил перед ним бокал с янтарной темной жидкостью. Она испускала такой сильный аромат, что, наверное, это был не коньяк, а кальвадос.

— Ужин удался? — спросила я со светской улыбкой, словно мы с ним встретились просто поболтать.

— Устрицы были хороши, а сыр немного не в моем вкусе, — вежливо ответил он, усмехнувшись. — Если, конечно, тебе действительно интересно поговорить на эту тему.

— Я всегда рада, если у моих клиентов все в порядке. Надеюсь, господин Гезолиан, вы довольны тем, как я забочусь о вашей дочери.

— Да, доволен. Но я хотел еще кое о чем попросить тебя. Особенно доволен я буду, когда ты приведешь мне Давида Сталя. Живого. Я хочу им заняться лично.

Эти слова были точно удар под дых, хотя я и ждала чего-то в этом роде. Я отпила сока и поморщилась, словно глотнула желчи.

— Я не общаюсь со Сталем. Он бросил меня в Тоскане, не сказав ни слова. Понятия не имею, где он.

— Да неужели? — Гезолиан поднял брови.

Я постаралась оживить в душе всю обиду на Давида и горечь прошлой осени — все, что бросило меня в объятия Транкова.

— Правда. Он получил от меня то, что хотел. Рютконен ошибался, думая, что Давид приезжал ради меня и скрывался в «Санс Ном». После Тосканы мы больше не виделись, и, честно говоря, я не имею ни малейшего желания с ним встречаться.

— А придется. — Гезолиан покрутил в руке бокал, вокруг разлился яблочный запах кальвадоса. Затем он поднес бокал к свече и замер, любуясь игрой света. — Давид Сталь далеко не так умен, как хочет казаться. Он оказал истинную услугу сторонникам газопровода, когда украл изотоп у Васильева. Поэтому-то его и не слишком рьяно разыскивали после взрыва. Власть имущие считали, что его можно оставить на свободе, но вот убийство того итальянца — совсем другое дело. На это Европол не дал своего благословения. Что Сталь тебе про это рассказывал?

— Ничего.

— Мне все равно, в чьих руках окажется изотоп. Я бизнесмен, и меня интересуют только деньги. Я недополучил свою часть, и Сталь ответит за это по полной программе. Он до сих пор так выглядит?

Гезолиан положил на стол свой айфон и провел по экрану. И я увидела фотографию того Давида, каким он был при нашей первой встрече: поджарый, мускулистый мужчина с пронзительными голубыми глазами и резкими морщинами на лбу.

— Откуда я знаю? Мы не виделись почти год.

— Когда мы расстались в Тоскане, он был брюнетом. Вел рискованную игру и пытался выудить у моего друга Шагала информацию о происхождении изотопа. Разумеется, он, и только он виноват во всех этих смертях. Хилья, неужели ты не понимаешь, что иногда человека надо просто убрать с дороги, и все. Хотя, честно говоря, я рад, что этого Рютконена ликвидировали так легко и без проблем. Он был слишком глуп и жаден, доставлял мне одни неприятности. Ваш полицейский, не помню, как его зовут, оказал мне неплохую услугу. Видишь, дела всегда оборачиваются мне на пользу. И тебе бы я не советовал вставать у меня на пути.

— Но я, честное слово, не знаю, где сейчас Сталь! Он не ответил ни на одно мое сообщение! Я действительно не могу вам помочь!

— Или не хочешь? Ты все еще любишь его?

— Нет! У меня нет привычки гоняться за недостижимым или мечтать о нереальном.

Я не смотрела Гезолиану в глаза, внимательно изучая полированную поверхность стола. За последние десять минут я три раза отреклась от Давида. Я бы сделала это тридцать три раза, чтобы только спасти его.

— Но ведь о чем-то же ты мечтаешь? — поинтересовался он фальшиво-внимательным тоном. — Чего ты хочешь в жизни?

— Того же, что и все остальные. Много денег, чтобы не работать и уехать из холодной Финляндии куда-нибудь в Испанию или Грецию.

— Я готов помочь. Найди Сталя, и я переведу на твой счет симпатичную сумму денег, на которую ты легко воплотишь свою мечту. Я готов дать полмиллиона евро. Уверен, у тебя все получится, стоит только захотеть. Насколько я знаю, Сталь от тебя без ума. Влюбился, потерял голову. Так воспользуйся же этим. У него немало слабостей, например, он слишком романтичен. Знаешь, как он распорядился деньгами, которые получил от меня? Раздал родственникам погибших при взрыве яхты. Разумеется, отправитель перевода остался неизвестным, но кто еще, кроме него, мог это сделать?

Я вспомнила, с каким выражением Давид говорил о родственниках погибших. Он так и не смог избавиться от чувства вины, это ощущение было хорошо знакомо и мне самой.

— Разумеется, он считает себя неуловимым и непобедимым. Но неужели тебе не хочется отомстить ему за Тоскану? Ты же неплохая актриса! Замани его к себе и сообщи мне. И полмиллиона у тебя в кармане.

Да, я умела притворяться. Намекнула, что готова принять его предложение, но попросила разрешения подумать до утра.

Помогать ему на самом деле я не собиралась, но у меня просто не было выбора. Однако о моих настоящих планах он вряд ли мог догадаться. Я хотела получить все: и Давида, и полмиллиона евро. Только надо было придумать, как это осуществить.

18

Этим же вечером я отправила сообщение Яану Ранду: «Я в сложной ситуации. Необходимо срочно связаться с Давидом». Засыпая, размышляла над выражением Гезолиана, что Давид от меня «без ума». С чего он так решил? Я не стала выключать телефон, но он молчал всю ночь.

Утром Гезолиан отправился на деловую встречу в Майами. Я знала, что Шагал, владелец шале в Лейсене, сейчас отдыхал во Флориде. Возможно, Гезолиан собирался с ним увидеться. Юлия отправилась в свадебный магазин для последней примерки. Я в ожидании скучала на кожаном диване, рядом сидел какой-то японец, у которого постоянно так громко верещал телефон, что я едва расслышала, как зазвонил мой собственный.

— Хилья! Привет, это Яан. Что случилось?

Я на секунду задумалась, не опасно ли говорить по-фински. Но тут же решила, что можно, поскольку Юлия, во-первых, не понимала финскую речь, а во-вторых, была так занята примеркой, что не замечала вообще ничего вокруг. И вряд ли в магазине в центре Нью-Йорка окажется еще какой-нибудь финн.

— Разные проблемы. Мне надо с ним поговорить.

— Я увижу его завтра. Могу попросить позвонить тебе.

— Завтра? Во сколько? Я сейчас в Нью-Йорке, завтра без двадцати шесть по местному времени вылетаю в Финляндию. Мы приедем в аэропорт заранее, но я не уверена, что смогу там говорить.

— Мы встретимся завтра в одиннадцать. У вас будет, наверное, пять.

— Пусть он мне позвонит. Вы в Швейцарии?

— Я уже в Сан-Антимо, Давид приедет сюда. Здесь безопасно. Завтра ты о нем услышишь. Все, мне пора идти.

Целый день я ходила за Юлией, таская сумки с покупками. Когда вечером я вошла в номер, на телефоне мигал огонек автоответчика. Адам Бейтс извинялся, что вчера его не было дома, и просил меня зайти: в субботу утром он свободен. В это время Юлия собиралась пойти в салон красоты и сделать шоколадное обертывание, поэтому время у меня было. Позвонила Адаму, и мы договорились о встрече.

Ночью мне приснилось, будто охотники загнали Фриду в ловушку и собирались прикончить. А я не могла ей помочь, у меня в руках был пластиковый водный пистолет. Иногда Фрида исчезала и на ее месте появлялся Давид. Без четверти пять зазвонил телефон.

— Ты хотела со мной поговорить. — Казалось, Давид простужен, так хрипло звучал его голос.

— Да. — Я рассказала ему о предложении Гезолиана. — Ты вступишь в эту игру?

— Что ты имеешь в виду?

— Гезолиану кажется, что он готовит тебе ловушку, но я хочу сама заманить его туда. Ты хотел выяснить, откуда он взял изотоп СР-девяносто. Мы заставим его рассказать об этом. Неужели ты раньше никогда не ходил по краю? Гезолиан собирается приехать в Финляндию на свадьбу Юлии и Сюрьянена. Приезжай и ты.

— У тебя есть какой-то план?

— Нет пока, но впереди целых два месяца. Придумаем что-нибудь. Ты долго будешь там, где сейчас?

— Не слишком. На Пасху собираюсь приехать к сыну. Можно будет заодно заехать в Финляндию. Я сообщу тебе. — Давид замолчал, глубоко вздохнул и произнес, понизив голос: — Хилья, я так скучаю по тебе. Я просто не уверен, что и дальше могу так рисковать, ведь у меня есть Дейвидас, а у него, кроме меня, никого нет. Давай все обсудим при встрече, увидимся как-нибудь после Пасхи. Ждать недолго, всего каких-нибудь пару недель. Ты сможешь выкроить для меня несколько часов?

Я обещала постараться и нежно попрощалась. Был ли Давид один, когда говорил со мной, или рядом стоял Яан Ранд и слушал? Никогда не имела привычки лепетать по телефону нежности, но сейчас поймала себя на том, что говорила с Давидом, как влюбленная школьница. Надежды уснуть снова не было, я оделась и отправилась в фитнес-зал гостиницы, открытый круглосуточно.

Я хорошо позанималась, затем так плотно позавтракала, что Юлия даже приоткрыла от удивления рот, увидев, сколько я всего съела, и отправилась на метро на Мортон-стрит. Юлия попросила меня помочь упаковать вещи, и я обещала вернуться к обеду. На чемоданах с покупками, наверное, придется попрыгать, иначе не закроются.

На этот раз дверь распахнулась, стоило мне только нажать на кнопку звонка. Адам Бейтс вышел мне навстречу и радостно расцеловал в обе щеки. Он отрастил бороду, и от него пахло лимонными леденцами.

Во дворе цвели нарциссы, кроны деревьев пышно зеленели. Дом был отремонтирован: Адам с женой Ванессой не только покрасили стены, но и привели в порядок все внутренние помещения, поскольку после тети Мари везде царила ужасная разруха и беспорядок.

— Представляешь, она хранила рецепты, выписанные в восьмидесятых годах. Кухонные шкафы покрылись плесенью, и в них не было ничего, кроме сахарной пудры, высохшего сыра тофу и кофе. В начале следующей зимы мы планируем устроить ретроспективную выставку ее памяти, но, как я тебе говорил, ты можешь взять на память какие хочешь картины. Она любила тебя, потому что ты не слишком навязывалась ей с дружбой и не читала мораль. Следующий после тебя жилец постоянно капал ей на мозги о вреде наркотиков, она довольно быстро выставила его вон и больше уже никого к себе не брала. После твоего отъезда ни о тете, ни о доме никто не заботился.

— Наркомана нельзя вылечить, если он сам не хочет, — произнесла Ванесса Бейтс, выйдя в сад.

Она была на сносях. Смуглое лицо, окруженное копной черных как смоль волос, и тонкая фигура, которой, казалось, было не под силу носить такой огромный живот.

— В июне родится сын, — пояснила она, заметив мой взгляд. — Твою бывшую комнату мы оборудовали под детскую.

Когда-то я лежала в этой комнате, приходя в себя после аборта, и ругала себя, что не проверила надежность презерватива. Бейтсы пригласили меня в дом. Внутри пахло ремонтом и, хотя они не делали перепланировки, все казалось уже другим. Я прошлась по комнатам, из вежливости восхищаясь новыми обоями и паркетом. Прежний беспорядок нес в себе особое очарование: в углу можно было натолкнуться на уснувшего поэта или художника, на кухне найти ведро свежих устриц. А теперь дом стал обычным стандартным американским жилищем, в котором и глазу не за что зацепиться.

Дух бывшей хозяйки ощущался только в подвале, где хранились картины Мари. В основном полотна были огромные, площадью не меньше пяти-шести квадратных метров. Художница давала им дикие, неожиданные названия вроде «Битва носов» или «Смерть тысячи червей», возможно полагая привлечь этим покупателей. Ванесса читала названия вслух.

— Давид, — вдруг произнесла она.

Холст оказался небольшим, примерно пятьдесят на сто сантиметров, и хотя Мари сильно изменила пропорции оригинала, чрезмерно увеличив половые органы, сходство со статуей Микеланджело прослеживалось безошибочно. Те же большие глаза, полные грусти и недоверия, то же задумчивое лицо.

— Когда она создала эту картину?

— Два с половиной года назад. — Адам проверил по каталогу. — Она съездила в Италию и просто заболела этой страной. Даже нарисовала Сикстинскую Мадонну и…

— А точная дата на ней стоит? — неожиданно для себя самой спросила я.

И вздрогнула, когда Адам ответил. В этот самый день я встретила своего Давида. Не картина, а знак свыше.

— Можно, я возьму ее? Она небольшая, и ее будет удобно везти.

— Ты предпочитаешь абстрактной живописи изобразительное искусство? — улыбнулась Ванесса.

— Нет, у меня нет особых предпочтений, просто мне понравилось именно это полотно.

Адам принялся запаковывать картину, а его жена поглаживала живот, успокаивая брыкающегося внутри малыша. Они пригласили меня остаться на обед, но мне пора было возвращаться в гостиницу. Я вышла во двор и словно вернулась в прошлое. На солнечной лужайке лежал старый кот Агнус и неторопливо вылизывал шерстку. Я погладила его; он, похоже, узнал знакомый запах и довольно замурлыкал в ответ.

Только в метро я сообразила, что не смогу повесить эту картину ни в Лэнгвике, ни в квартире на Бульваре, уж слишком много она рассказала бы обо мне. Видимо, придется снова прибегнуть к помощи бабушки Вуотилайнен. У нее много различной живописи, к тому же ей давно известно, кому принадлежит мое сердце. Вряд ли, конечно, картина в ее вкусе, но бабушка поймет мой выбор.

Вернувшись в гостиницу, набрала номер Гезолиана.

— Добрый день, это Хилья. Я всю ночь думала над вашим предложением. Знаете, я не могу забыть, как Давид ушел, оставив меня один на один с трупом. Я принимаю ваше предложение.

— Спасибо. Теперь я не сомневаюсь, что могу тебе доверять.

В машине потрогала себя за нос, чтобы убедиться, не вырос ли он. Но нет, все было по-прежнему, только в сказках у лжецов растет нос. А если Гезолиан поймает меня на вранье, то не только нос оторвет, но, пожалуй, и голову.

В аэропорту нас не хотели пропускать в самолет с упакованным свадебным платьем: размеры сумки не соответствовали нормам для ручной клади. Однако Юлия наотрез отказалась сдавать платье в багаж, и мне пришлось пустить в ход все свое дипломатическое искусство. Я пообещала, что весь восьмичасовой полет буду держать сумку в руках. К счастью, салон оказался полупустым, так что проблема решилась сама собой. Прошлой ночью я не выспалась, поэтому отключилась сразу после взлета.

В аэропорту нас встречали Сюрьянен с Транковым. Юрий не сводил с меня влюбленного взгляда, но разве я могла ему это запретить? Пожалуй, эпизод после русской рулетки был ошибкой с моей стороны — он снова стал воображать себе бог знает что. С другой стороны, в борьбе с Гезолианом мне понадобится надежный помощник, а Юрий уже доказал, что в сложной ситуации способен сделать правильный выбор. Но готов ли он действовать на благо Давида? В этом я совсем не была уверена.

Зайдя к себе в комнату, я набрала домашний номер Лайтио, но услышала только автоответчик. Затем мы с Юлией обсудили планы на следующую неделю: предстояло встретиться с Моникой фон Херцен и обговорить убранство ресторана, а еще согласовать репертуар свадебных песен с приглашенным тенором. Транков весь вечер пожирал меня глазами, так что в половине десятого я не выдержала и сбежала прогуляться. До встречи с Давидом оставалось полторы недели, больше двухсот часов. Я тосковала по его объятиям, тело помнило его руки, губы, поцелуи…

— Пойдем с нами, крошка! К тебе или ко мне? — вдруг вернул меня в реальность незнакомый мужской голос.

Передо мной выросли трое поддатых мужиков. Неужели они прицепились, заметив томление на моем лице? Но к ним оно точно не имело ни малейшего отношения.

— И не мечтай, — ответила я, хотя гораздо благоразумнее было бы молча пройти мимо.

— Что ты сказала? — угрожающе протянул один из троицы.

— Убери лапы! — рявкнула я на него, как на собаку.

Парень был немного ниже меня, от него пахло гамбургером и картошкой фри.

— Смотрите-ка, ребята, ну прямо дикая кошка. — Алкоголь придал ему смелости, и он еще сильнее сжал мой локоть.

— Ты что, лесбиянка, что ли, раз не желаешь прогуляться с такими красавцами? Или мы не в твоем вкусе? — встрял его товарищ и тут же получил от меня пинок в живот.

Потом я врезала держащему меня мужику, и он с воем отскочил, тряся ушибленной рукой. Третий выронил сумку, открыв от удивления рот и глядя на своих поверженных товарищей.

— Чертова шлюха, — пробурчал он, отходя на безопасное расстояние.

Я сделала шаг в его сторону, и с перепугу он бросился бежать.

— В следующий раз хорошо подумай, прежде чем приставать к девушкам на улице, — крикнула я ему вслед.

И пошла прочь, даже не обернувшись на тех двоих. Впереди показалась пара с двумя русскими борзыми. Стоило мне поравняться с ними, как собаки беспокойно заворчали, словно чувствуя исходящие от меня напряжение и угрозу. Я спокойно прошла мимо и, отойдя подальше, побежала трусцой в сторону дома, проклиная в душе пьяных идиотов с плохими манерами, испортивших мне сегодняшний вечер. Я даже вспомнила Сеппо Холопайнена — интересно, он еще жив или спился окончательно? Если бы мы с ним сейчас встретились на узкой дорожке, вряд ли он доставил бы мне больше проблем, чем эти подонки. Чего не скажешь про Ивана Гезолиана.

Я еще не решила, что делать с Гезолианом, но была уверена, что вместе с Давидом мы что-нибудь придумаем. Я так радовалась скорой встрече, что даже Ханна поинтересовалась, что со мной. И тут я заметила, что хожу и вполголоса мурлыкаю песни группы «АББА».

— Просто весеннее настроение. А ты радуешься приходу весны?

Все изменилось в Страстной четверг. Вечером мне позвонили с незнакомого номера. Я не ответила, тогда пришло сообщение.

«Это Яни Суутаринен, зять Теппо Лайтио. Позвони мне, когда сможешь».

Через час мы с Юлией и Сюрьяненом должны были отправиться в «Санс Ном». Дрожащими руками, с трудом попадая по кнопкам, я набрала номер.

— Суутаринен слушает.

— Хилья Илвескеро. Ты просил перезвонить.

— Да. Спасибо. Если я правильно понял, вы с моим свекром, старшим констеблем Теппо Лайтио, были большими друзьями.

— Что значит «были»?

Я уже знала, что услышу в ответ, но от этого становилось только тяжелее.

— Теппо умер вчера вечером. Он оставил записку, в которой просил сообщить тебе о его смерти. Полагаю, тебе известно, что он тяжело болел и вряд ли бы прожил долго?

— Да, я знала.

— Теппо умер не от болезни. Он застрелился.

— Застрелился? — Я издала подобающий ситуации возглас удивления. — Почему?

— Захотел уйти сам и решил, что Пасхальная неделя — самое подходящее для этого время. Мы даже не знали, что у него есть оружие. Служебное он давно сдал, но у бывшего полицейского, полагаю, всегда есть возможность найти пистолет, если надо.

— Что еще он написал?

— Не много. Записка адресована его жене, она дала прочитать дочери и мне. Это личная записка. Мы еще не определили день похорон и не решили, будем ли приглашать на церемонию друзей и близких или проведем ее в тесном семейном кругу. Я сообщу, если похороны будут открытыми, тогда сможешь прийти.

— Да, сообщи, пожалуйста. И спасибо, что позвонил, хоть и с плохой новостью. Передай, пожалуйста, мои соболезнования его жене и дочери. Как они?

— Плохо. Совершенно потрясены случившимся. К тому же моя жена в положении, ждет двойню и сейчас лежит в больнице на сохранении. Я должен идти к ней. Всего хорошего.

Я не успела ответить, как Яни Суутаринен отключился. Молча села на кровать. Плакать я не могла. Лайтио все-таки сделал то, что планировал. Ну почему мне так плохо именно сейчас, ведь я знала, что он неизлечим и скоро умрет. Я должна думать о свадьбе, а не о похоронах. Если бы я не передала ему оружие, он достал бы где-нибудь еще. К тому же не я его передала, а Рейска. А он, практичный здравомыслящий парень, прекрасно знал, что чем скорее удастся прекратить муки обреченного, тем лучше. В мире каждую секунду кто-то рождается, а кто-то умирает.

В дверь постучали.

— Хилья, ты здесь? — раздался голос Юрия.

Из глаз хлынули слезы. Я не могла ничего сказать, только громко всхлипнула. Юрий счел этот звук за приглашение войти.

— Что случилось?

— Лайтио. Вчера.

Я поднялась с кровати, Транков подошел и обнял меня. Я прижалась к нему, чувствуя просто животную необходимость почувствовать возле себя кого-то теплого. Он гладил меня по волосам и по спине, а я рыдала и не могла остановиться. На это раз он был сильным и утешал меня — слабую и раздавленную горем женщину. Во мне звучал голос Лайтио, я снова и снова прокручивала в голове те слова, которые он произнес накануне Рождества в больнице: «Ты мне хоть и не дочь, но не всегда кровь гуще водицы. Я изрядно люблю тебя». Страшно хотелось получить подтверждение, что я поступила правильно. На память о Лайтио у меня не осталось даже фотографии, только эти слова и сигарный дым.

— Юрий! — Я провела рукой по его шее. — А ты можешь нарисовать его портрет?

— Могу, если хочешь. Он так и стоит у меня перед глазами. Я сжег один портрет, но это не помогло, я так и не смог его забыть.

— Нарисуй мне портрет Лайтио. — Я поцеловала его в щеку и отстранилась. — Пора идти собираться. Мы с Юлией идем в «Санс Ном».

— Давай вечером поставим свечи в память о Лайтио.

— Где?

— В церкви, разумеется.

— Но в Финляндии церкви ночью закрыты. Иначе там находили бы пристанище бездомные, алкоголики и иные отбросы общества. А охрана стоит дорого. Так что мы можем просто прогуляться по берегу и выкурить по сигаре.

— Так, значит, теперь в связи со смертью главного подозреваемого дело Рютконена будет закрыто? — шепотом спросил Юрий и снова притянул меня к себе.

Этого я не знала, а спросить теперь не у кого. Всю дорогу до ресторана у меня перед глазами был Лайтио: сидел в кабинете за рабочим столом с сигарой в каждой руке. Я не думала, что он застрелится дома, ведь как профессионал он должен знать, сколько проблем такие случаи приносят родным и близким. А кто его нашел? Жена? Я знала, он любил ее, хоть частенько и называл за глаза «моя баба». Но еще больше он любил собственную независимость. Почему человек должен мучиться до последнего мгновения, почему не может сам назначить дату своего ухода?

Верующий ответил бы, что эти вопросы решает Господь Бог. Но разве не Бог решает, кому суждено покончить с собой, а кому умереть своей смертью?

К счастью, мы приехали в ресторан до того, как я окончательно сошла с ума, размышляя о жизни и смерти. А там все разговоры свелись лишь к тому, какое шампанское подавать, сколько готовить видов холодных закусок и какие заказывать устрицы. Моника несколько раз вопросительно взглянула на меня: заметила, что у меня печальный вид. Я промолчала: было не лучшее время для откровений.

19

В церковь я попала лишь на Пасху вместе с Саарой и Ваномо. Накануне вечером они приехали из Куопио и решили прогуляться по Хельсинки, посмотреть столичные достопримечательности, в том числе Кафедральный собор. Они совершенно не удивились, когда в храме я зажгла свечу и на несколько минут застыла, склонив голову. Я совершенно не знала, что следует делать в таких ситуациях — стоять молча или читать про себя молитву. Верил ли в Бога сам Лайтио? Он так часто удивлял меня, что я даже не решалась делать какие-либо выводы о его пристрастиях или убеждениях.

Саара и Ваномо чувствовали себя в церкви как дома. Они даже и представить не могли, что я взяла с собой совершенно не подобающий этому месту предмет — под мышкой в кобуре у меня висел револьвер. Бабушка Вуотилайнен рассказала, что накануне вечером ей позвонил какой-то мужчина и, не представившись, попросил меня к телефону. Он также поинтересовался, живу ли я еще в соседней квартире. Мужчина говорил хриплым голосом и, как показалось бабушке, вообще с трудом произносил слова. Я была уверена, что это звонил вышедший из тюремной больницы Кейо Куркимяки. Бабушка Вуотилайнен ответила так, как мы с ней договаривались: мол, я давно отсюда съехала и она и знать не знает, где я сейчас.

Надо предупредить родителей Саары, что Куркимяки может вернуться на место преступления. Полагаю, в фермерском доме должно быть хотя бы охотничье ружье, чтобы защититься от незваных гостей. Я смотрела на тонкую фигуру девочки и страстно надеялась, что в случае опасности ее родные не станут подставлять под удар другую щеку, а ответят обидчику и защитят малышку. Интересно, действуют ли в Туусниеми детские курсы самообороны? Хорошо бы записать туда Ваномо.

— Почему ты решила назвать дочь Ваномо?[9] — спросила я, когда мы шли в сторону остановки на паром в Коркеасаари, к зоопарку.

— Она родилась весной, когда распустились линнеи. Вечером накануне родов я пошла прогуляться в лес возле дома и увидела, как они цветут на солнечных полянках. Такие красивые. Знаешь, сорванные линнеи очень быстро вянут, поэтому ими можно любоваться только в лесу.

— Да, я знаю. У нас в Хевосенперсете они тоже росли. Я пару раз пыталась собрать букет и поражалась тому, как быстро они никнут в воде.

— Этим люди похожи на цветы: каждому надо найти свое место для жизни. Не понимаю, почему многие стремятся в город. Конечно, мне очень нравится Хельсинки, но я не смогла бы здесь жить. Слишком много народа.

— И кошки не могли бы здесь бегать, где им вздумается, — вздохнула Ваномо. — И все возмущаются, что везде разбросаны собачьи какашки, хотя что в этом такого, они же быстро разлагаются и смываются дождем. Странные люди…

Я улыбнулась. Саара и Ваномо относились к той же породе людей, что и дядя Яри.

— А вот Хилье нравится здесь жить, — продолжила Ваномо. — Ты ведь много где была, правда? Мама обещала, что следующим летом мы поедем на пароме в Швецию или Таллин. Только на пароме много хулиганов и пьяных.

Саара улыбнулась словам дочки. А та продолжала весело щебетать, спрашивая то у матери, то у меня, почему летом на Торговой площади продают меховые шапки-ушанки. На катере по дороге на остров Коркеасаари она уселась на корму, несмотря на довольно прохладный сильный ветер. Широко открытыми глазами она смотрела на мир, поражаясь и восхищаясь всем, что ее окружало. Я в детстве была такой же веселой и любознательной и не знала, что в жизни существуют потери и печаль. Пока не погибла Фрида, я не умела грустить.

Рождение Ваномо произошло вследствие насилия, но она еще не знала об этом. Вряд ли родные долго смогут держать ее в этом неведении. Я хотела быть рядом в тот момент, когда она узнает всю правду о нашем отце, и сказать, что кровь, текущая в ее жилах, вовсе не грязная или плохая. Или я хотела еще раз повторить это самой себе?

Мы гуляли по зоопарку, любуясь на смешных толстых тюленей и сонных после зимней спячки медведей. Саара рассказала, что прошлой весной на окраине их городка тоже заметили медведя, и собаки чуть не надорвали глотки от яростного лая. После этого они несколько недель возили Ваномо до школы, боясь отпускать ее одну, а соседи даже собирались устроить облаву.

— Мама тогда сказала, что медведи тоже создания Божьи, но сосед, дядя Пиетари, ответил, что человек — царь всех зверей и может делать с ними, что ему вздумается. А ты, Хилья, как считаешь?

— Я решилась бы выстрелить в медведя только в самом крайнем случае. Вот если бы, например, он напал на тебя, я убила бы его.

Я незаметно потрогала под мышкой пистолет. Где бы взять свежую фотографию моего отца? Ведь должны же мы с сестрой понимать, от какого типа людей стоит держаться подальше.

Ваномо захотела посмотреть на рысей, и они с Саарой увлекли меня за собой. Я подошла к вольеру, и у меня забилось сердце, кожа покрылась мурашками. Сначала я увидела только одну рысь. Зверь лежал на солнышке, глядя, будто сфинкс, в одну точку, и лишь едва заметно двигал ушами. Перед ним были разбросаны куски мяса — похоже, курица.

Тут мое сердце забилось еще сильнее. Из укрытия показалась вторая рысь. Красивый самец неторопливо шел вдоль сетки вольера, также не обращая ни малейшего внимания на стоящую по другую сторону толпу зрителей. Ваномо пришла в восторг.

— Хилья, посмотри! Он идет сюда! Кажется, я даже могу его погладить!

От клетки исходил знакомый резкий запах мочи. Когда у Фриды наступал период спаривания, ее моча пахла гораздо сильнее, хотя она всегда была очень чистоплотным животным. В это время она в поисках друга пропадала ночами и даже однажды привела к дому красавца-рысь. Они любили друг друга, но она не смогла забеременеть, поскольку была в то время недостаточно взрослой.

Самец шел медленно; когда он поравнялся с самкой, та подняла на него глаза, и у нее расширились зрачки. Самец равнодушно отвернулся. Стоял конец апреля, время брачных игр давно прошло. Я смотрела на зверей и чувствовала, как у меня учащается дыхание и потеют ладони. Надо срочно как-нибудь отвлечься или уйти, пока я не совершила то, в чем впоследствии буду горько раскаиваться. Я не могла смотреть на запертых в клетке рысей, но и открыть клетку, разумеется, тоже не могла.

— Пойду в туалет, — сказала я Сааре и Ваномо. — Вы со мной?

— Нет, я хочу еще посмотреть на рысей! — сверкая восторженными глазами, воскликнула Ваномо. — Смотри, вон он снова идет к нам!

Саара осталась с дочерью. У меня не было ни малейшей нужды посетить туалет, я просто должна была срочно уйти. Я зашла в туалет и ополоснула лицо. А когда вышла, то увидела на скамейке мужчину в белой футболке, синих джинсах и кроссовках. Это был Яан Ранд, а его горящие глаза не отрывались от двух сидящих напротив девочек-подростков. Меня наполнила ярость. Извращенец, соблазнитель маленьких девочек ходил рядом с моей маленькой сестренкой! Я подошла к нему, схватила за плечо и рывком развернула к себе.

— Ну надо же, вы только посмотрите! Не успел святой брат покинуть монастырь, как тут же предался своему любимому занятию по соблазнению несовершеннолетних!

Я старалась говорить тихо, чтобы меня никто не слышал. Честно говоря, я считала, что все вокруг должны знать, какой опасный человек Яан Ранд, но мне совершенно не хотелось привлекать внимание к собственной персоне.

— Хилья! Отпусти, пожалуйста, мое плечо! — Он повернулся ко мне.

При необходимости я могла бы ударить его, но все же послушалась и ослабила хватку.

— Я видела, куда ты смотришь! Ну конечно, зоопарк — лучшее место, чтобы подглядывать за маленькими девочками! Ты уже выяснил, какие животные им больше всего нравятся?

— Хилья, да ты просто ненавидишь меня!

— Да, я очень плохо отношусь к таким людям, как ты. Интересно, сколько же другие извращенцы платят тебе, чтобы ты защищал их интересы?

— Хилья, знаешь, тебя очень легко обмануть, потому что ты видишь в людях только плохое.

Я осеклась. Майк Вирту говорил мне то же самое. Он считал, что я слишком недоверчивая и подозрительная. Но, с другой стороны, что они оба знали о моей жизни?

— Давид тебе не рассказал всего обо мне. Да и мне самому, конечно, не следует обращать внимание на твое презрение. Вообще-то, я полагал, что ты в состоянии понять, что иногда цель оправдывает средства, как, например, в том взрыве яхты «I believe». Ты же продолжаешь любить Давида, несмотря на то что он убил четырех человек.

— Интересно, какую благородную цель ты преследовал, совращая малолетних и защищая преступников? Только не говори, что хотел подарить им любовь, а то я плюну тебе в лицо.

Ранд выпрямился. Он нервно провел рукой по голове, пытаясь пригладить выбившиеся кудряшки, затем поднялся.

— Пойдем прогуляемся до обзорной башни. И поговорим. Я хочу тебе кое-что рассказать. Могу представить, какие ужасы рассказал тебе про меня Теппо Лайтио или, например, сколько грязи вылил мне на голову Рютконен. Он всегда стремился очернить меня.

Я кивнула и отправилась вслед за Рандом к обзорной башне. Увидев, что наверху толпился народ, он свернул к скалистому берегу. На ходу он улыбался и смотрел на меня добрыми глазами, но я знала, что это не имело никакого значения. Он бывший полицейский, привыкший иметь дело с преступниками и бандитами, поэтому в любой момент от него можно ожидать чего угодно. Нельзя стоять так, чтобы он мог столкнуть меня в море. Весеннее солнце в основном высушило скалы, но в некоторых местах они еще оставались мокрыми и были покрыты скользкими темными водорослями. Я села на поваленное дерево, крепко упираясь ногами в камень. Ранд устроился рядом, на мгновение порыв ветра швырнул мне в лицо край сиреневой косынки, повязанной у него на шее. Он быстро поправил ее.

— Ты знаешь, что Лайтио умер? — Я не думала, что смерть Лайтио имела для Ранда какое-нибудь значение, хоть они и были знакомы.

— Умер? — Ранд сильно побледнел. — Когда?

— Застрелился пару дней тому назад. Он сам принял решение, хотел закончить жизненный путь без мучений.

— Давид рассказывал, что Лайтио тяжело болен. К тому же, насколько я знаю, он причастен к смерти Рютконена. Он ведь терпеть не мог бандитов, поэтому с радостью принял на себя обвинение в убийстве этого мерзавца, чтобы защитить какого-то там Транкова. Разумеется, он сделал это исключительно ради тебя. Мир его душе. — Ранд поднял руку и перекрестился, меня передернуло от его жеста. — Но Лайтио всего не знал. Операция планировалась тайная. Наверное, мне не стоило бы тебе всего рассказывать, но я чувствую себя в долгу перед тобой. Давид сказал, чтобы я решал сам. Речь идет о моей жизни, Давид просто подыгрывал мне.

— В чем подыгрывал?

— В раскрытии моего преступления по совращению малолетних. Давид сам не мог принять участие в той операции, он был занят в расследовании сделки с изотопами. Мы оба были тайными агентами. Давид специализировался на политических преступлениях и отмывании денег, а я — на преступлениях на сексуальной почве. Знаешь, существует три типа полицейских, работающих в этой области. Для первых это просто работа, как и любая другая. Для них важна поимка преступника и предотвращение новых случаев. Для других это личная война против насильников. Это те, кто сам в детстве подвергся насилию либо если пострадал кто-то из их близких. И для таких борьба с педофилами — долг чести и дело всей жизни. Но есть и третий тип. Это те, кого возбуждает сексуальное насилие, и, пресекая и расследуя эти случаи, они избавляются от собственных греховных мыслей. Таких людей, к счастью, мало, но они все же существуют.

— Ты хочешь сказать, что относишься к этому третьему виду? То есть ты не просто преступник, а представитель особой породы полицейских, да? О черт, более неуклюжих оправданий я не слышала с тех времен, когда Паскевич пытался свалить на Юрия Транкова обвинения в похищении Хелены Лехмусвуо!

Я плюнула в сторону Ранда. Он снял очки, достал из кармана носовой платок и принялся тщательно протирать их. Затем медленно водрузил их обратно на нос и, глядя мне прямо в глаза, произнес:

— А вот здесь, Хилья, ты ошибаешься. Я отношусь ко второму типу. Мои родители развелись, когда я был совсем маленьким, — продолжал он, не сводя с меня глаз. — Вскоре мама встретила другого мужчину и вышла за него замуж. Матти работал строителем, вообще не пил и очень любил детей. И очень радовался тому, что у новой жены уже был очаровательный кудрявый мальчик. Ему нравилось обнимать и целовать этого мальчика, и, втайне от матери, он просил малыша иногда играть с его пенисом. Он говорил, что это чисто мужские развлечения и маме о них знать необязательно. Но однажды малыш не сдержался и рассказал обо всем маме. И вскоре та пришла с работы раньше времени и увидела, как сын с мужем играют в свои игры. Она тут же выгнала мужа, а сыну сказала, чтобы тот никому не рассказывал о случившемся. И он молчал до тех пор, пока однажды, спустя несколько лет, его лучший друг Давид не поинтересовался, почему Яан не проявляет интереса к девочкам. Он также сказал Яану, что такое бывает и такие мужчины называются гомосексуалистами, но, в общем-то, ничего страшного в таких наклонностях нет. Но именно тогда в голове у Яана сложилось четкое представление, что он не такой, как все, что у него неправильные пристрастия и виноват в этом Матти.

Я не могла выдержать горящего взгляда Яана и опустила глаза. И все же я не испытывала к нему сочувствия. Если однажды с ним обошлись плохо, то почему же он не остановил зло, а пустил его по кругу дальше?

— Так ты все рассказал своему другу? — спросила я, пристально разглядывая морскую даль.

— Не сразу. Для такого разговора нам пришлось так крепко выпить, что на следующий день оба чуть не умерли от страшного похмелья. И на душе у обоих было тошно. У меня оттого, что я рассказал о своей постыдной тайне, а Давиду было стыдно, что он привел меня пьяного домой в три часа ночи и так дерзко отвечал моей матери, что перебудил полподъезда и соседи вызвали полицию, которая в итоге конвоировала Давида домой. После этого случая мы стали неразлучными друзьями и не расставались до тех пор, пока Давид не уехал учиться в Швецию в школу полиции. Я же пошел учиться на полицейского в Эстонии лишь много лет спустя. Я занимался теологией, и Бог подсказал мне, что мое истинное призвание — сражаться против педофилов, насильников и торговцев людьми. В школу полиции я поступил лишь со второго раза, первый раз срезался на экзамене по психологии.

Зазвонил телефон, это была Ваномо. Я сказала Ранду, что мне надо ответить. Этот человек и близко не подойдет к моей сестренке!

— Не волнуйся, золотко. Просто я встретила одного своего знакомого, с которым мне надо кое-что обсудить. Скоро я вернусь к вам. Если вы устали, может, посидите пока где-нибудь в теньке и попьете лимонаду?

— Нет, мы сейчас пойдем смотреть на сов. А твой знакомый, случайно, не рысями занимается?

— Не совсем. Я скоро приду. Передавай совам привет!

— Так ты здесь не одна гуляешь? Уж не Транкова ли ты золотком называешь?

— Не твое дело. К тому же неужели ты думаешь, что я отправила бы его пить лимонад?

— Я не слишком хорошо знаком с его вкусами. Но, похоже, тебя действительно ждут, так что я буду краток. Я закончил школу полиции, много лет проработал рядовым полицейским и затем с помощью Давида получил назначение в эстонское подразделение Интерпола. И я занялся тем, о чем мечтал всю жизнь, — расследованием случаев педофилии.

Я смотрела на медленно приближающийся к острову паром. Среди толпы ожидающих пассажиров виднелись те две девочки, которых разглядывал Ранд. Сам он смотрел в другую сторону, на плывущие по небу облака.

— Шеф решил, что для успешной деятельности необходимо внедриться в круг педофилов, и спросил, есть ли добровольцы. Я согласился. Чтобы на самом деле понять, о чем идет речь, мне надо было испытать это самому.

— Разве закон разрешает так поступать? В Финляндии полицейским категорически запрещено преступать закон даже в целях раскрытия преступления. Или ты написал себе свои законы?

Ранд молчал. Было слышно, как бьется о берег волна и кричат над морем чайки. Затем он тяжело вздохнул и ответил:

— Разумеется, нельзя, и я прекрасно это знал. Девочек было не так много, всего две, и все это мне совсем не понравилось. Я так ничего и не смог сделать, меня даже тошнило. Ну, разумеется, я их везде потрогал так, чтобы позже они могли предъявить мне обвинение в неподобающем поведении в отношении несовершеннолетних. Я знал, что поступаю неправильно, что нарушаю закон… — Ранд снова снял очки, протер их и водрузил на место. — Но в итоге я сделал то, ради чего все это было затеяно. Группу педофилов задержали, и все они предстали перед судом. Но жизнь продолжается, и этих подонков меньше не становится. Поэтому я лишь вздохнул с облегчением, когда меня выгнали из полиции. Давид пытался меня защищать, но ведь и его собственная история далеко не безупречна. Я считаю наказание справедливым, даже мягким. Ведь я мог угодить в тюрьму.

— А вместо этого отправился в монастырь.

— Ты же была в Сан-Антимо и видела, что это далеко не тюрьма. Настоящая тюрьма лишь та, которую сам создашь в своей душе. Пожалуй, монастырь даже слишком гуманное место для таких, как я. Зато, находясь в нем, я мог быть полезен Давиду, а заодно и познакомиться с кругом европейских педофилов, немало из которых действуют под прикрытием католической церкви.

Ранд вздрогнул от порыва холодного ветра, я запахнула куртку поплотнее.

— Зачем ты мне все это рассказал? Я не просила тебя исповедоваться.

— Потому что ты женщина моего ближайшего товарища и нам наверняка еще придется встречаться.

— Странное выражение, ты же знаешь, что никто никому не принадлежит.

— Давид приедет через пару дней. Ты ждешь этой встречи?

— Это тебя не касается.

Я замерзла на ветру и встала. Мне совершенно не хотелось тратить драгоценные минуты свидания с Ваномо на Яана Ранда.

— Так, значит, ты здесь не для того, чтобы наблюдать за маленькими девочками? — еще раз решила уточнить я.

Ранд сидел на обломке скалы, подперев обеими руками голову, и глядел вдаль.

— Какая тебе разница, что я еще скажу? Ты же не перестала меня ненавидеть.

Я разозлилась. Я и в самом деле не знала, что о нем думать, и мне требовалось сначала привести в порядок свои чувства. Я всегда видела действительность в черно-белом цвете и с трудом воспринимала полутона. Встала и направилась в сторону вольера с совами. Ранд что-то крикнул мне вслед, но ветер унес его слова.

Я нашла Саару и Ваномо возле красавца-павлина, который гордо вышагивал по лужайке, издавая странные звуки, похожие на кошачье мяуканье. Он не мог улететь, поэтому его не стали сажать в клетку. Ваномо тоже замерзла, и мы отправились греться в дом Амазонок. Хотелось есть. Я обещала пригласить Саару и Ваномо на обед в ресторан «Санс Ном», Моника горела желанием посмотреть на мою сестру. Мы провели на острове еще около часа, гуляя по дорожкам и рассматривая зверей, при этом я тщательно выбирала маршрут, чтобы не приближаться к клетке с рысями. Я смотрела не только на сестренку, но и на ее маму и заметила, что она часто задерживает взгляд на молодых папашах с малышами на руках или в колясках.

Когда Ваномо наконец всласть насмотрелась на животных, мы отправились в сторону Мустииккамаа, где сели на автобус и доехали до Хаканиеми. Там пересели на метро. Ваномо первый раз в жизни была в подземке и осматривалась с нескрываемым любопытством и восторгом. В вагоне напротив сидели две девочки, ее ровесницы, только сильно накрашенные и вызывающе одетые. Они с нескрываемым презрением смотрели на Ваномо, в их взгляде явно читалось: «Фу, деревенщина!» Взглянув на меня, они поспешили отвести глаза и вышли на следующей же остановке. Зато в «Санс Ном» все было по высшему разряду. Моника проводила нас за лучший столик, а Йоуни в белом поварском колпаке вышел из кухни, чтобы лично представить нам меню. Меню и манеры шеф-повара произвели на Ваномо сильное впечатление. Йоуни предложил ей детское меню, но она хотела есть, как взрослые, и, внимательно прослушав список блюд, выбрала жаркое под соусом тар-тар и овощной салат.

— А можно попросить бокал кока-колы? Ведь от одного раза зубы не растворятся?

Я улыбнулась. Легенда времен моего детства была жива до сих пор. Моника незаметно махнула мне, приглашая зайти в офис. Видимо, ей требовалось что-то срочно обсудить.

— Я не хотела говорить при твоих родственниках, — начала она, закрывая за собой дверь, — поскольку не знаю, о ком, собственно, идет речь. За Пасху нам два раза звонил какой-то мужчина и спрашивал тебя. Он не представился. Второй раз звонил сегодня, я сама подошла к телефону. Знаешь, у него очень странный голос, словно он говорит через салфетку. Видимо, пытался изменить его.

Я сразу все поняла. Нет, этот человек не пытался говорить другим голосом, просто его собственный был хриплым и неуверенным, ведь за последние годы говорить ему приходилось крайне редко. Это Кейо Куркимяки вышел на свободу и теперь пытается найти меня.

20

Когда Йоуни пригласил Ваномо пойти взглянуть на кухню, я повернулась к Сааре:

— Меня ищет Куркимяки. Возможно, он попытается найти Ваномо или встретиться с тобой.

— Ты уверена? Ты его лучше знаешь, вы все-таки какое-то время жили одной семьей, а для Ваномо он просто биологический отец. На суде адвокат пытался всех убедить, что отцовство Куркимяки является бесспорным, но я так и не поняла, зачем он делал это. У меня же нет к нему претензий.

— Я боюсь, что он может вас легко найти, ведь вы живете на прежнем месте. — Я замолчала, размазывая по тарелке ягодку клюквы, отчего на белом фарфоре остался влажный красный след.

— Ты не веришь докторам? Если они решили, что он вылечился и его можно отпустить на свободу, то, наверное, так и есть?

— А ты веришь? — Меня бесило непоколебимое спокойствие Саары. — И будешь просто ждать и бояться? А что, если он причинит зло Ваномо?

— Я не боюсь за себя и готова до последнего защищать своего ребенка. Но, пожалуйста, не пугай ее раньше времени. В нашей деревне детей учат не доверять случайным прохожим и чужим людям, к тому же у папы есть охотничье ружье. Тот случай нас многому научил, но все же я не хочу постоянно жить в страхе и ненависти.

Мне захотелось рассказать Сааре историю Яана Ранда и спросить, что она об этом думает, но я не успела. Ваномо вернулась к столу.

— Йоуни сказал, что, когда я подрасту, он возьмет меня учеником к себе на кухню. Он хороший, хоть такой большой и весь в татуировках. Интересно, что сказал бы дедушка, если бы увидел эти картины у него на руках? И знаешь, Хилья, мне кажется, что ему очень нравится Моника. Он даже разговаривает с ней другим голосом, не так, как с другими.

Мы с Саарой переглянулись. Дети часто замечают то, чего взрослые в упор не видят. После ужина я проводила Ваномо с мамой на автобус, и они поехали к живущим в Хельсинки родственникам. Утром мама с дочкой планировали вернуться домой. На прощание я обняла Ваномо и пожала руку Сааре. Они пригласили меня приехать летом, Ваномо сказала, что хочет показать мне, как она плавает в озере. Мы договорились, что я смогу взять ее на денек погостить в Хевосенперсет.

Когда я вернулась домой, там никого не было, все уехали в Лэнгвик. Я еще накануне рассказала Юрию, что встречаюсь со своей сестрой и ее мамой, и он обещал встретить меня с электрички. Но я решила остаться переночевать в Хельсинки, если только Юлия не потребует меня немедленно. Повязала косынку, надела перчатки и решила немного исследовать комнаты. Не обнаружила ничего интересного, кроме того, что Ханна держит один шкафчик на замке. В принципе, вскрыть его совсем не сложно, но от взлома могли бы остаться следы. Покрутила в руках «Касабланку» из видеоколлекции Сюрьянена, вспомнила, что как-то смотрела такой спектакль в театре в Нью-Йорке. Тогда я подумала, что Ильза, должно быть, совершенная дура, раз из-за чувства долга оставила любимого мужчину. И до сих пор держалась этого мнения.

Давид позвонил во вторник. Я едва смогла с ним поговорить, поскольку в это время как раз отвечала на многочисленные звонки прессы, посвященные предстоящей свадьбе. Юлия еще не решила, какому изданию продать права на освещение этого события.

— Зачем проводить такую изысканную свадьбу, если о ней никто не будет знать? Разумеется, я дам какому-нибудь изданию эксклюзивные права. Как ты считаешь, какой из журналов самый стильный?

В этот момент зазвонил телефон. Определился неизвестный номер, и я догадалась, что это Давид. Поэтому, не обращая внимания на рассуждения Юлии, встала и вышла в другую комнату.

— Я в Хельсинки. Вскоре встречаюсь с Яаном в баре гостиницы «Торни», затем еду в Коппарняси. Машину взял в аренду в аэропорту. Когда ты сможешь приехать?

— Не сегодня. Постараюсь завтра. На ночь остановишься там в гостинице «Кестикиевари»?

— Да. Сообщи, когда приедешь. Надеюсь, ты не задержишься.

— Под каким именем ты остановишься?

— Все тем же — Антон Рауд. Уж раз Гезолиан в Лейсене меня не раскусил, то и на этот раз, надеюсь, обойдется. У меня эстонский паспорт. Я слышал, ты встретила в зоопарке Яана?

— Обсудим это при встрече. Постараюсь приехать завтра.

— У тебя есть еще та флешка, с картой Коппарняси?

— Да, конечно.

— Захвати ее, пожалуйста. И если сможешь, распечатай сами карты. Флешку я заберу. Хилья, приезжай, я очень по тебе соскучился!

Я не решилась нежно попрощаться с Давидом, когда Юлия могла слышать меня из соседней комнаты. К счастью, Сюрьянен уговорил ее отправиться на следующий день в Лэнгвик: стояла прекрасная погода, и он пригласил на дачу гостей. Я обрадовалась про себя: в Лэнгвике у меня было гораздо больше свободы, чем в Хельсинки.

Я взяла с собой спрятанные в шкафу сокровища: флешку, пистолет и кольцо, двойник старого маминого кольца с фотографии. Принтер стоял в комнате Сюрьянена, и мне пришлось долго ждать, пока он выйдет на кухню обсудить с Ханной завтрашний ужин. Лишь тогда я проскользнула к нему в кабинет и быстро распечатала карты. Свернув бумаги, я вздохнула с облегчением и отправилась к себе в комнату. Села на подоконник и в задумчивости уставилась в окно, рассматривая спешащих по Бульвару прохожих. Весна уже развернулась вовсю: прохожие оделись в яркие плащи и куртки, женщины цокали по асфальту тонкими каблучками легких туфель. Город стряхнул зимнее оцепенение и радостно потянулся навстречу солнцу и теплу.

Сюрьянен решил сам вести машину и велел выгнать из гаража джип. Юрий уговорил меня сесть к нему в «ягуар»: кажется, он хотел со мной поговорить.

— Что с тобой происходит? — спросил он, когда мы выехали за город и машина помчалась со скоростью более ста километров в час.

— Что ты имеешь в виду?

— Думаешь, я ничего не вижу? Ты все время улыбаешься и напеваешь.

— Просто весна, — соврала я.

— Да брось, не может быть. У тебя новый мужчина?

— Нет. Да если бы и так, это совсем не твое дело.

— Ну конечно. К Юрию обращаются только тогда, когда чего-нибудь нужно. В остальное время можно его не замечать, — с детской обидой произнес Транков.

В общем-то, он был прав, но я все равно ни за что бы не сказала ему этого. Юрий также упомянул, что на весенний прием в честь Первого мая собирается приехать Гезолиан, которого он должен накануне встретить с самолета.

— Юлия не может поехать в аэропорт, потому что в это время по телевизору будут показывать какую-то королевскую свадьбу. К тому же прибывает пара политиков, которых Уско пригласил на вечеринку. Кстати, ты заметила, какой он стал нервный последнее время? Я думаю, это из-за выборов: все пошло не по плану, и даже бизнес теперь под угрозой. Некоторые из тех, кого он лоббировал, даже вылетели из парламента, но, разумеется, до свадьбы он не хочет об этом говорить Юлии и Гезолиану. Если Гезолиан узнает, что будущий зять вовсе не такой могущественный, как ему представлялось, свадьба вообще может не состояться. А ведь Сюрьянен и в самом деле любит Юлию.

— Он сам тебе говорил?

— А кому он еще может об этом сказать? Я же его правая рука, — гордо произнес Юрий и чертыхнулся, резко затормозив перед выскочившей на перекрестке машиной. К счастью, тормоза «ягуара» работали безупречно.

После обеда Сюрьянен решил отправиться в сауну. Ярко светило весеннее солнце, согревая берег, на лужайке пробивалась молодая трава и первые цветочки мать-и-мачехи. Юлия, разумеется, пошла с женихом. Я разыграла целое шоу, придумав, будто оставила дома мобильный телефон и никак не могу без него обойтись. По дороге придется придумать еще какое-нибудь объяснение для долгого отсутствия. Но мне же требовалось время на встречу с Давидом! Лучше всего — целая ночь. По дороге я набрала номер, который он мне оставил.

— Буду через полчаса. В каком ты номере?

— Я еще не в гостинице, а недалеко в лесу возле самой высокой башни из камней. Знаешь ее?

— Я знаю все башни лучше, чем ты!

— Не сомневаюсь, малышка. До встречи!

В районе Киркконумми зона дорожных работ закончилась, я смогла ехать быстрее. Тем не менее, скрипя зубами, тормозила возле каждого знака или камеры, ведь Сюрьянен ни за что не должен получить извещение о штрафе и узнать, что вместо Хельсинки его джип прокатился в Коппарняси.

Я повернула, послушно сбросив скорость до пятидесяти километров в час. По обочинам цвели первые весенние цветы, мое сердце колотилось в ожидании встречи с Давидом. К счастью, я сообразила одеться подобающим для прогулки по сельской местности образом: джинсы, кроссовки и флисовая куртка. Для любовного свидания наряд мало подходил, но это было совершенно неважно, все равно Давид разденет меня. Оставила машину на дороге и отправилась в лес в сторону каменной башни. Она виднелась издали, наверху камни уже высохли на весеннем ветру, но внизу еще хлюпала грязь. Здесь водятся рыси — пару раз я даже замечала на земле их следы. Но сейчас меня ждала другая встреча.

Давида я увидела издалека. Он сидел на вершине башни, смотрел в сторону моря и периодически что-то записывал в лежащую на коленях тетрадь. Он был одет так же, как и в нашу первую встречу, только с добавлением вязаной шапочки и темных очков. Никакой бороды и усов, знакомая улыбка на губах. Я окликнула его по имени и бросилась бежать к башне. Давид оглянулся и стал быстро спускаться. Мы встретились у подножия, обнявшись с разбегу. Его одежда пахла костром, губы — морем, большие теплые руки гладили меня по спине, и я едва сдержалась, чтобы тут же не раздеть его.

Мы долго не могли оторваться друг от друга. Я запыхалась, его шапочка соскользнула на землю, и оказалось, что он выбрит под ноль. Имя было то же, что и тогда в Швейцарии, но передо мной стоял совершенно другой человек.

— Ты распечатала карты?

— Да, и флешку взяла.

Я сняла рюкзак, мы присели на поваленное дерево, изучая бумаги.

— Эти башни просто околдовали меня. Не могу понять, кто их построил и зачем. К тому же их нет ни на одной официальной карте.

— Может, кто-то просто развлекался, отмечая таким образом самые высокие места в Коппарняси?

— Возможно, хотя построить такую башню — большая работа. Но в любом случае спасибо неизвестному строителю, он подарил мне прекрасный тайник.

— Зачем тебе тайник?

— Чтобы спрятать то, за чем охотится Гезолиан, — изотоп СР-девяносто, — ухмыльнулся Давид. — Ты же знаешь, что я передал Европолу только три четверти вещества.

— Какого черта? — Мне было совсем не смешно. — Эта дрянь должна храниться в более безопасном месте, где-нибудь на глубине нескольких километров! И чего ты хочешь добиться с ее помощью?

— Хочу выманить Гезолиана. Он поведется на изотоп.

— Гезолиан и сам мечтает поймать тебя. — Я отодвинулась от Давида. — Знаешь, ведь мне удалось убедить его, что я теперь в его лагере. Пусть он и дальше так думает, хотя на самом деле я, разумеется, всегда буду на твоей стороне. Ты можешь мне доверять, но могу ли я на тебя полагаться? Ты даже не рассказал мне, почему Сюрьянен так интересуется планами по Коппарняси. Юрий и тот сказал больше. Ранней весной они с Сюрьяненом ездили здесь на мотосанях и мерили счетчиком Гейгера уровень радиоактивности. Может, Гезолиан узнал, что ты прячешь здесь изотоп?

— Вряд ли. Он так хорошо упакован, что от него нет никакого излучения. Ты думаешь, я стал бы подвергать местность опасности радиоактивного загрязнения? Вот поэтому-то я и хочу поймать Гезолиана. Он так небрежно обращается с изотопом, словно ему нет никакого дела ни до окружающей природы, ни до людей.

— И ты в одиночку решил отправиться в крестовый поход? Ни правительство, ни политики об этом не знают?

Давид не ответил, внимательно разглядывая чертежи. Я вновь ощутила усталость от его недоверия. Неужели он и в самом деле думал, что я готова продать его голову Ивану Гезолиану?

— Гезолиан жил здесь ребенком, когда эта территория принадлежала Советскому Союзу, — сказала я, не в силах вынести затянувшееся молчание. — Может, не в самом Коппарняси, но где-то в Порккала.

— Совершенно верно. Во время войны здесь все сожгли дотла, но я думаю, в скалах существуют тайники. Или же в развалинах старой усадьбы. Речь не идет о том периоде, когда эта территория относилась к Советскому Союзу, поскольку в семидесятые годы, когда здесь планировалось построить атомную электростанцию, все тщательно исследовали. Может, в детстве Гезолиан нашел хорошее место для тайника и теперь хочет им воспользоваться. Поэтому-то он так и стремится стать владельцем этой земли, а бизнес Сюрьянена для него просто прикрытие.

Давид повернулся поцеловать меня, но поцелуй вышел какой-то официальный, без обычной страсти.

Я почувствовала глубокое разочарование и отодвинулась еще дальше.

— Сколько ты пробудешь в Финляндии?

— Пока не знаю.

— Гезолиан собирается приехать на майские праздники в Лэнгвик. Сейчас рискнем или позже?

Если честно, у меня не было личных причин заманивать Гезолиана в ловушку. Да, он был бандитом, но руки Давида тоже в крови. И какое я вообще имела право обвинять кого бы то ни было? Я снова услышала в глубине души внутренний голос. Раньше это был голос Майка Вирту, теперь же со мной говорил Теппо Лайтио.

«Черт побери, девочка, я-то всегда считал, что ты умеешь здраво мыслить и отличать бандитов от порядочных людей, вынужденных воевать с ними! Не расстраивай меня».

— Я должен подумать. У меня еще нет конкретного плана. И к тому же я отвечаю за Дейвидаса. Раньше мне было все равно, останусь я в живых или погибну, но с его появлением все изменилось. Только не пойми меня неправильно, Хилья! — Давид обнял меня и прижал к себе. — Я и правда очень скучаю по тебе и стремлюсь встретиться с тобой при малейшей возможности. Но ведь Дейвидас еще ребенок, которому нужна моя любовь и забота. Я знаю, ты без меня справишься, а он — нет.

Глаза Давида казались двумя огромными темными ямами, лоб перечеркивали глубокие морщины. После зимы кожа на лице была бледной, без следов былого средиземноморского загара. Я попыталась представить, каким он будет в семьдесят лет, если, конечно, доживет до этого возраста. Наверное, глаза станут еще более глубокими, взгляд жестким, а лицо покроется сеткой морщин.

— Пойдем пройдемся до развалин усадьбы. Там может быть что-нибудь интересное.

— Наверное, ты спрятал здесь свой изотоп? В этой каменной башне? Когда? А, знаю, прошлой весной, когда приезжал навестить друзей моей мамы. Ты тогда еще кое-что заказал. — С этими словами я вытащила из внутреннего кармана рюкзака кольцо. — Зачем, Давид?

— Зачем вообще мужчины дарят женщинам кольца? — Он устало улыбнулся. — Я тогда считал, что Гезолиан оставил меня наконец в покое. И еще я решил выяснить, почему твой отец убил твою маму. Я старался разговорить людей, представившись исследователем, который на общеевропейском уровне занимается проблемой убийств в семье. Тогда я мечтал, что мы с тобой наконец сможем жить вместе. Но моим надеждам не суждено было сбыться. Зато я сумел оставить тебе кольцо. Я не могу ничего обещать, но, может быть, ты разрешишь мне надеть его тебе на палец? — Он вопросительно взглянул на меня, взял с моей ладони кольцо. — Я заказал его по фотографии у одного ювелира в Сиене. Надеюсь, оно тебе подойдет по размеру.

Я позволила ему надеть кольцо на мой безымянный палец левой руки. Луч солнца упал на рубины, и они сверкнули, словно пламя костра.

— Носи его, когда хочешь или когда сможешь. Но не считай себя связанной.

Он наклонился и снова поцеловал меня с прежней страстью и нежностью. Он обнял меня, крепко прижавшись, я почувствовала тяжесть его тела и тепло его рук. Над нами стрекотала сорока, шелестела листва деревьев.

— Пойдем в гостиницу, — предложила я. — У меня не так много времени.

Взявшись за руки, мы отправились по тропинке вниз. А когда дошли до опушки, то услышали, что навстречу кто-то идет. Вот он показался из-за деревьев, и я вздрогнула от неожиданности. Это был Юрий Транков собственной персоной. Давид сильнее сжал мою ладонь.

— Хилья и Сталь — в Финляндии! Какая встреча! Значит, ты наврала, что забыла телефон в Хельсинки.

— Надо же, Юрий! Сколько лет, сколько зим! — Давид пришел в себя быстрее, чем я. — Так, значит, ты ушел из лагеря Паскевича и теперь ловишь рыбу в более глубокой воде! Поаккуратнее с добычей!

Давид встречался с Юрием, когда работал у Паскевича. Тогда же и произошло его первое знакомство с преступным миром. В те времена Юрий в каждом мужчине видел соперника в борьбе за внимание своего отца и, разумеется, сразу же возненавидел Давида.

Юрий нес на плече рюкзак, в котором лежали куртка, кроссовки и тетрадь для записей. Мы с ним детально не обсуждали планы, но я знала, что он мечтает найти применение своим способностям и спроектировать в этой местности необыкновенный коттеджный городок, в то время как я вообще не хотела, чтобы здесь затевалось строительство. Пусть лучше нетронутая природа по-прежнему принадлежит рысям и другим зверям, а человек, приходя сюда, наслаждается тишиной и звуками леса. Наверное, зря мы с ним не говорили об этом раньше.

— Значит, ты сейчас не нужен Сюрьянену. Наверное, мне тоже можно не торопиться обратно.

Я слышала, как фальшиво звучат мои слова, и не могла заставить себя взглянуть Транкову в глаза. Интересно, он случайно оказался здесь или следил за мной?

— Ты же не маленькая и можешь догадаться, как Сюрьянен и Юлия проводят время в сауне. Любовные игры в парной и раздевалке… Нам тоже надо бы как-нибудь пойти в сауну вместе, да, Хилья? Там, наверное, будет еще лучше, чем тогда в студии… Хотя там мне тоже понравилось. Так что, Сталь, ты ошибаешься, если думаешь, что она спит только с тобой. Мы…

— Прекрати, Юрий! — Я резко выдернула свою руку из ладони Сталя, чувствуя, как кольцо просто жжет безымянный палец. — Я никому не обещала верности и обещать не собираюсь!

— Не ворковала бы ты сейчас со Сталем, если бы я не спас тогда твою жизнь! Лежала бы где-нибудь, замурованная в бункере или на дне морском. Да мне все равно, я ведь просто делаю так, как ты мне прикажешь! А затем получаю от тебя милостыню, если у тебя есть время и желание… — Его голос сорвался, как у подростка. — Сталь, наверное, для тебя герой и идеал, да?! Конечно, хорошо, когда все происходит по его воле. А когда нет, то другой сразу получает по башке. Надеюсь, ты рассказал Хилье, что тогда произошло в Москве? Меня опозорили, и знаешь, кто тому виной? Ты, Сталь! С тех пор я тебя ненавижу!

21

Я чуть не рассмеялась, глядя, как Давид с Юрием обвиняют друг друга. Юрий никогда не скрывал, что терпеть не может Давида, тот, в свою очередь, всегда презрительно кривился, когда речь заходила о Транкове. Я сделала пару шагов в сторону от них обоих, и таким образом на опушке леса образовался своеобразный треугольник.

— Ты уверен, что Хилье нужно знать эту историю? — спросил Давид.

Юрий побледнел, на бескровном лице сверкали темные глаза. Солнечный свет пробивался сквозь густые ветви деревьев, бросая блики на лица мужчин. Сильно пахло влажной листвой и мхом, шумели кроны деревьев, наверху пару раз резко каркнула ворона.

— Транков ненавидит меня, потому что я помешал ему совершить преступление — изнасиловать Дарью, помощницу по хозяйству в доме Паскевича.

— Речь не шла об изнасиловании! Девушка хотела этого не меньше меня!

— Насильники всегда так говорят. Это случилось вскоре после того, как Транков приехал к отцу в Москву из детского дома, откуда-то из Сибири. Сначала Паскевич был рад сыну, поняв, что яблочко от яблоньки недалеко упало. Мальчик получился законченным вором и жуликом, и папаша стал использовать его в своих делишках и махинациях. А тот был готов на что угодно, лишь бы отец стал его признавать за родню.

Давид отступил назад и стоял, слегка опершись о ствол сосны. Он спокойно и уверенно смотрел на Юрия, а тот словно съежился под его взглядом.

— Разве знакомство с собственным отцом считается преступлением? — тихо спросил Юрий. Он так сжал кулаки, что у него даже побелели костяшки пальцев.

— Вовсе нет. Наверное, ты думал, что Валентин Паскевич — обычный бизнесмен, который просто вынужден действовать взятками и подкупом, поскольку иначе в России невозможно зарабатывать деньги в строительстве. И ты стал его помощником, правой рукой. Но Валя был все равно тобой недоволен. Наверное, чувствовал, что при удобном случае ты продашь его, не задумываясь.

— И это мне говоришь ты, который сам проник в окружение моего отца с помощью лжи? Ты смеешь меня упрекать в обмане?

— Я просто выполнял задание своего руководства. У тебя же нет такого оправдания.

— Да не нужно мне никакого оправдания! Я ушел от Паскевича, как только понял, что он собой представляет на самом деле! И хочу жить честным трудом, а не преступным бизнесом.

— И это заявляет человек, который выследил Рютконена и затем застрелил его?

— Ты рассказала все Сталю? — Юрий повернулся ко мне, в его глазах полыхнула ненависть. — Об этом же не должен знать никто, кроме меня, тебя и Лайтио!

— Да, рассказала. Потому что всегда считала: мы с тобой находимся по одну сторону баррикады.

— Правда? Если Сталь тоже на этой стороне, то я, пожалуй, не уверен. Дарья влюбилась в меня, а ты злился, что она не отвечает на твои ухаживания.

Юрий повернулся к Давиду, тот рассмеялся ему в лицо. Я вспомнила двух служанок в коттедже Паскевича в Бромарве — Лену и Любу. Наверное, Дарья была их предшественницей.

— Хилья, ты же прекрасно знаешь, что Паскевич никогда не хранил верность одной и всегда окружал себя толпой женщин. — Казалось, Давид прочитал мои мысли. — Но Дарья не относилась к их числу. Ей было всего шестнадцать, и ее наняли помогать по дому, а не спать с хозяйским сыном. Да, Паскевич развратник, но он хотя бы платил женщинам за секс, и они добровольно шли с ним. Ты же вел себя по-другому. Откуда я знаю, может, она и в самом деле влюбилась в тебя, но это не значит, что она хотела с тобой спать. Я собственными ушами слышал, как она плакала и просила тебя перестать.

— Ты слышал только то, что хотел услышать. Я не сделал ей ничего такого, что она не позволила мне. А тебе надо было с криком ворваться в комнату и перебудить весь дом! Ты не спал ночами, следя за мной. А потом сказал моему отцу, что таким образом обеспечивал его безопасность.

— Дарье просто повезло, что я ночью проходил по коридору. Разумеется, после случившегося она уволилась на следующий же день.

— А что она сказала тебе и Паскевичу? Что Юрий пытался ее изнасиловать?

— Да, — ответил Давид.

— Вы заставили ее! — почти одновременно крикнул Юрий. — Она просто боялась, что все ее осудят, если она скажет правду. Зато она получила зарплату за два месяца и бумагу с положительным отзывом. Между прочим, деньги мне пришлось заплатить из своего кармана. Так что я уж и не уверен, не спланировала ли она все заранее, возможно, даже вместе с тобой! А мне, дураку, уже тогда надо было извлечь урок и больше никогда не доверять женщинам!

Юрий был похож на нервного мальчишку-подростка. А Давид продолжал спокойно стоять, привалившись к дереву, как человек, полностью уверенный в своей правоте.

— Ох, Юрий. — Давид посмотрел на него, словно учитель на провинившегося школьника. — В тот вечер я был допоздна занят делами твоего отца. А потом пошел на кухню взять чего-нибудь поесть. Комната Дарьи, как ты помнишь, находилась напротив кухни. Так что я не мог не вмешаться, когда услышал ее голос. Не имею привычки оставлять в беде несовершеннолетних девочек.

— В отличие от своего друга Яана, — прошипел Юрий.

— Не смей говорить о том, о чем не имеешь ни малейшего понятия. Яан в сто раз лучше тебя!

— Ну конечно. Хотя я слышал и другое мнение. Да, Хилья, ты же знаешь, что Паскевич избивал меня. Он бил меня кнутом и розгами, а Сталь вместе с другими наслаждался зрелищем.

— Неправда! Однажды, когда ты не мог уже стоять на ногах, я велел ему прекратить.

— Велел? Не слышал ничего подобного. Хотя, честно говоря, я тогда мало чего слышал и чувствовал, кроме боли. Но я не просил пощады, нет, я не хотел доставить вам еще и такого удовольствия.

Юрий криво усмехнулся, но его темные глаза были полны слез. Давид медленно опустился на корточки, словно дикая кошка, которая таким движением показывает, что больше не собирается нападать.

— Это все было много лет тому назад и сейчас не имеет никакого значения. Сколько можно жить прошлым, лучше думать о будущем.

— Если бы от меня что-нибудь зависело, у тебя не было бы никакого будущего, Давид Сталь! Стоит мне позвонить Юлии Герболт, как она мгновенно расскажет отцу, какая у меня для него добыча. Ты же знаешь, Гезолиан долго ждал, когда ты наконец попадешь к нему в руки.

— Юрий, успокойся, — вмешалась я, надеясь его унять. — Ты же сам говорил, что не хочешь больше касаться криминальных дел. А Гезолиан — человек преступного мира.

Раньше я и не знала, как сильно он ненавидит Давида и каковы причины этого темного чувства. Но кто из них говорит сейчас правду, а кто лжет? Может, оба?

— Надеюсь, ты рассказала Сталю, что мы с тобой спали? Знаешь, а ведь Хилья в постели — просто тигрица! Может, ты хочешь, чтобы я подарил тебе ту картину, на которой она изображена без одежды? Будь уверен, я умею добиться от женщин того, чего мне надо, даже без денег, в отличие от своего отца!

Давид поднялся и напрягся, как зверь перед прыжком.

— Если Хилья с тобой спала, значит у нее были на то свои причины, — сухо сказал Давид, интонация его голоса мне совсем не понравилась. — И не думаю, что она сделала это от большой любви.

Юрий открыл рот, чтобы ответить, но я опередила его.

— Сейчас же прекратите оба! Я не принадлежу ни одному из вас. Я не обещала никому верности и не собираюсь. Юрий, я уже получила задание от Гезолиана доставить ему Давида, так что ты можешь об этом не беспокоиться.

Не успел Юрий охнуть от удивления, как я объяснила, что не собираюсь делать этого, а хочу лишь получить его в союзники.

Конечно, я понимала, что мне следовало быть милой и любезной, ворковать, очаровывать и приручить Юрия до такой степени, чтобы он и правда ел только из моих рук. Еще пару месяцев назад, до случая с Рютконеном, я могла это сделать, но сейчас было уже поздно. Теперь я была обязана ему жизнью. Более того, мы с ним успели стать друзьями. К Давиду я испытывала другие чувства, гораздо более сильные, чем просто дружба, но почему-то именно сейчас кольцо, которое он надел мне на безымянный палец, невыносимой тяжестью тянуло вниз. Я быстро сунула руку в карман брюк, надеясь, что Юрий не успел заметить кольцо. А там осторожно сняла его и оставила в кармане.

Я хотела невозможного: чтобы мы все втроем объединились против Гезолиана. Хотя мне было бы достаточно просто уверенности, что Юрий не предаст нас, в особенности Давида, которого ненавидел всей душой. Но могли ли мы доверять ему? Ведь в свое время мы оба так или иначе унизили этого человека, а теперь у него есть прекрасный случай отомстить нам.

В кустах запел соловей. Давид и Юрий смотрели друг на друга, словно два кота, которые никак не могут решить, сцепиться им или разойтись. Однажды к нам во двор забрела потерявшаяся пастушья собака, и на морде у Фриды было такое же выражение. Она приготовилась к прыжку, но затем передумала и, тихо ворча, вернулась на сук, на котором отдыхала. Тогда дядя Яри взял собаку за ошейник и отвел к хозяевам. Вернувшись, он сказал: «Нам здорово повезло, что собаки не умеют говорить».

— Гезолиана не так-то легко провести. — Наконец Юрий прервал молчание. — Так что, Хилья, будь осторожна, иначе попадешь в тот же ад, что и Сталь. Ты ничего не обещаешь, я тоже не буду. Гезолиан приезжает в начале мая. Вы тогда начнете действовать?

Я сказала Юрию, что у нас пока нет планов на этот счет. Молчание Давида меня раздражало. Идти с ним в гостиницу больше не хотелось. Пора было возвращаться, и я предложила Давиду по дороге подбросить его на джипе. К счастью, пока мы шли к машине, он не попытался меня обнять.

Юрий остался на опушке. Обернувшись, я заметила, что он стоит, понурив голову, и что-то бормочет. Я даже не хотела думать что. Вдруг мне захотелось предложить Давиду бросить все — Финляндию, Гезолиана, изотоп, Коппарняси — и уехать подальше. Мы могли бы найти какую-нибудь спокойную страну и там жить, чем-нибудь зарабатывая себе на хлеб. Но я промолчала. Давид не пошел бы на это из-за своего сына.

— Подкинь меня до усадьбы, хочу взглянуть на старые развалины, — произнес он каким-то чужим, незнакомым голосом.

— Я оставлю тебя там. Мне пора возвращаться в Лэнгвик. Надо молиться, чтобы Юрий не рассказал Юлии, что я ездила не в Хельсинки, а сюда.

Я открыла машину, Давид сел и присвистнул от удивления при виде богато украшенного салона с красным деревом и серебром. В паре сотен метров стоял «ягуар» Юрия.

— Ты и в самом деле видел, как Паскевич избивал Юрия? — спросила я.

Меня жгла мысль о том, что Давид, возможно, тоже бил Транкова, получая от этого удовольствие. Нет, я не хотела думать о нем как о безжалостном садисте.

— В то время я работал телохранителем Паскевича и отвечал не только за его личную безопасность, но и безопасность всех людей в доме. Я видел, как Юрий смотрел на Дарью. То, что я оказался рядом, вышло случайно. Возможно, девочка думала, что он просто поцелует ее пару раз, но он захотел большего. Она просто с ума сошла от случившегося. И Паскевич решил продемонстрировать свою власть. У него с сыном были самые странные отношения, которые я только видел. Они ненавидели друг друга, но при этом не могли разойтись. Приятного мало — смотреть, как отец избивал его, к тому же получая от этого удовольствие. Кажется, он был крайне разочарован, что парень не взмолился о пощаде. Хилья, поверь, я действительно просил его прекратить. Ты же знаешь меня. Но как я мог помешать ему? Да и Юрий тогда возненавидел бы меня еще сильнее. Нет, я не могу ему доверять. Нам просто чертовски не повезло, что мы столкнулись с ним именно сегодня.

Я свернула с дороги и въехала во двор усадьбы. Под ногами расстилался ковер из анютиных глазок, фиалок и серебристых лилий. Наверное, их посадили еще до того, как эта территория была отдана Советскому Союзу, а с тех пор они разрослись и пестрым душистым ковром заткали всю землю. Слышался стрекот кузнечиков. Мы прошли по двору, стрекот усилился, хотя самих кузнечиков не было видно.

— Ты и в самом деле очень торопишься? Может, скажешь, что попала в пробку, потеряла сим-карту и тебе пришлось ехать за новой, или придумаешь еще что-нибудь? Пойдем со мной в гостиницу. Я очень по тебе соскучился.

Он склонился и поцеловал меня, но я не смогла ответить ему тем же. Давид немного отодвинулся и взглянул мне прямо в глаза:

— Я говорил, что не требую от тебя верности. Прошлой осенью я заезжал в Лэнгвик и видел в освещенном окне, как ты целовалась с Транковым. Но даже тогда я не верил, что ты ляжешь с ним в постель.

— Ты видел нас?

Тогда мне померещился темный силуэт в прибрежных зарослях, но я подумала, что это плод моего воображения. А это был Давид. И он даже не сказал мне, что был в Финляндии.

— Да. Но не мог с тобой связаться. Я думал, что Рютконен организовал за тобой круглосуточную слежку. Хотя потом оказалось, что он действовал один, вернее, на пару с Транковым. Пожалуйста, не объясняй ничего.

Давид гладил меня по волосам, по спине. Я чувствовала, еще немного — и я замурлыкаю. Я прижалась головой к его груди и снова надела на палец кольцо. Пусть оно будет моим талисманом.

— Нам надо как-нибудь спокойно поговорить. Ты долго пробудешь в Финляндии?

— До послезавтра. На майские праздники еду в Эстонию. Родители арендовали домик в деревне, и Дейвидас проведет там начало мая. Надеюсь, там мы все будем в безопасности, ну, хотя бы первое время. Может, мы могли бы обмениваться сообщениями? Увидимся завтра или послезавтра с утра?

— Не знаю. Попробую. А сейчас мне пора идти.

Мы поцеловались, мне потребовалось собрать всю свою волю, чтобы оторваться от его губ. Затем я завела машину и отправилась обратно в Лэнгвик. Там в саду пел черный дрозд, в палисаднике не торопясь расцветали первые тюльпаны. «Ягуара» на месте не было, значит, Юрий еще не вернулся. Я даже не хотела думать о том, что они с Давидом снова могут встретиться.

— Господа еще не вернулись из сауны, — объявила Ханна, когда я зашла на кухню за чашкой чая. Слово «господа» она произнесла ироничным тоном.

— А где Юрий? — невинно поинтересовалась я.

— Отправился в Коппарняси посмотреть, как направление солнечных лучей вписывается в его архитектурные планы. Ты же знаешь его. Неизвестно, получится ли вообще что-нибудь из этой затеи.

Она открыла холодильник и достала мешок с луком. Выбрала три крупные луковицы, взяла японский нож и принялась сноровисто их чистить, будто повар в высококлассном ресторане.

— Что ты имеешь в виду?

— У Сюрьянена, похоже, впереди тяжелые времена. Выборы прошли совсем не так, как он ожидал. Никто из его людей не прошел в правительство, и в парламенте у него почти нет поддержки. Так что не факт, что теперь у него получится все задуманное.

— В отношении Коппарняси?

— Да. И Юлии тоже. Ведь свадьба не на следующей неделе, а только ближе к Иванову дню. Юлия с отцом еще десять раз успеют поменять решение.

С чего это Ханна сегодня так разговорилась? Она достала чеснок, почистила его и принялась измельчать. По кухне распространился сильный запах.

— Ты не могла бы достать из морозилки упаковку говядины? Хочу сегодня приготовить французский луковый суп. И самой захотелось, и Уско его любит. Одно из любимых блюд Сату. Юлии, конечно, будет немного неприятно.

— Что? Луковый суп или то, что его любила Сату?

— И то и другое. Сату, кстати, сегодня снова звонила. Плакала, жаловалась на жизнь и пыталась выяснить, когда и где будет проходить свадьба. Хочет там появиться и всем показать, что такое разбитое сердце.

В морозилке все хранилось в идеальном порядке: замороженное мясо, птица, овощи и ягоды в аккуратных упаковках. Я вытащила говядину.

— Спасибо. — Ханна кивнула и продолжила: — Да, полагаю, ты будешь отвечать за безопасность на свадьбе, так что мотай на ус. Сату нельзя пускать на венчание, иначе она закатит скандал. Кстати, не знаешь, Ватаненов пригласили? От них тоже можно ждать неприятностей, особенно от Анне. Она может напиться уже с утра и устроить настоящий дебош. Уско не любит, когда ему дают советы, но, может, тебе стоит поговорить с Юлией? Меня она точно не будет слушать.

Ханна бросила луковицы в сухую кастрюлю, немного подержала их там, подождав, пока выпарится жидкость, затем добавила большой кусок сливочного масла. Постоянно перемешивая лук, Ханна убавила огонь, затем налила в кастрюлю белого вина и бульона. От запаха у меня потекли слюнки.

— Уско слишком оптимистично смотрит на вещи. Он считает, что при желании и возможности все получится. А на самом деле эти политики и такие, как отец Юлии, просто используют его в своих целях.

— Я-то всегда считала, что это Сюрьянен пользуется политиками в своих целях. Дает деньги на предвыборную кампанию, чтобы потом они проводили выгодные ему законы. А этот его бывший партнер Васильев, погибший при взрыве яхты? Вот кто действительно был темной лошадкой. В Интернете чего только не писали. Да и ты же тогда готовила на кухне в Хиденниеми, так что и сама что-то слышала.

Наконец настала очередь говядины. Ханна мелко порубила мясо, ловко орудуя блестящим, остро наточенным ножом. Она управлялась с кухонной утварью ловко, словно фокусник в цирке.

— Да я-то работаю на Сюрьянена уже второй десяток лет. Зарплата меня более чем устраивает, к тому же почти на всем готовом, так что пару тысяч в месяц я откладываю. Еще лет десять поработаю, а потом уеду жить в какую-нибудь недорогую теплую страну. Ты права, к Сюрьянену разные люди в гости приходят, министры всякие, советники, была как-то даже бывшая мисс мира. Думаешь, газетенки не предлагали мне заработать денег, слив им какую-нибудь информацию? Вот буквально позавчера просили сфотографировать, как Сюрьянен милуется с Юлией. Хорошие деньги предлагали. Но я ответила, что нет таких денег, за которые я продам своего хозяина. Я хочу прямо смотреть людям в глаза.

Ханна замолчала, переводя дух, прибавила огонь под кастрюлей и снова повернулась ко мне.

— Я все хочу спросить: удалось-таки выяснить, как этот промазин попал к Уско? Юлия во всем винит Юрия, но мне кажется, он здесь ни при чем. Может, это Анне Ватанен что-то намудрила, ведь она поменяла чашки Юлии и Сюрьянена местами. Я-то хоть на Библии могу поклясться, что, когда я подавала чай, в нем не было ничего лишнего.

— Уско говорит, что сам спьяну принял слишком большую дозу.

— Он слишком доверчивый. И хочу тебе посоветовать: не своди глаз со свадебного торта. Скажи Юлии, пусть отрежет первый кусок откуда-нибудь снизу, ведь, если Сату решит навредить, она первым делом подсыплет чего-нибудь в торт.

— Она говорила тебе, что хочет сделать нечто подобное?

— Мне так показалось, хотя она несла всякую чушь.

Хлопнула дверь, на кухню зашел Юрий. На плите булькал суп, Ханна громко говорила, поэтому я не услышала, как «ягуар» въехал во двор.

— Как вкусно пахнет! — Юрий улыбнулся Ханне.

В его волосах застряла пара сосновых иголок, глаза весело блестели, и он вовсе не выглядел расстроенным или опечаленным.

— Луковый суп, — ласково улыбнулась она ему в ответ.

Юрий Транков может быть твердо уверен, что в этом доме у него есть как минимум один союзник.

Мне на телефон пришло сообщение, но я не решилась прочитать его на кухне. Вышла, закрыв за собой дверь, прошла по двору и лишь потом удалилась к себе в комнату и достала мобильный. Сообщение было от Давида. Я прочла его, и кровь застыла у меня в жилах.

«Дорогая Хилья, я нашел тайник Гезолиана, в котором он хранил изотоп. Он был там, где я и думал, — в развалинах коровника в Коппарняси. Теперь дошла очередь и до твоего плана, золотко. Пора действовать. Целую, Давид».

22

Я была готова сорваться и ехать в Коппарняси, но сдержалась и просто отправила Давиду сообщение, в котором обещала встретиться с ним как можно скорее. Юлия вернулась из сауны и отправилась сушиться к себе в комнату, по дому тут же распространился приторный запах средства для укладки волос. Юрия не было видно, наверное, ушел к себе в студию. Что бы я ни сказала ему сейчас, это прозвучит фальшиво и неискренне, поэтому решила пока держаться от него подальше и попросила Ханну оставить мне еду в холодильнике. Когда все отправились ужинать, я пошла в сауну, после нее окунулась в ледяное море и лишь после этого снова почувствовала себя нормальным человеком. Ночью мне приснился Юрий. Он кричал и молил о пощаде, а какой-то мужчина избивал его плетью. Я пригляделась и узнала в мучителе Давида.

Утром в полвосьмого Юлия постучалась и попросила составить ей компанию для пробежки. Я оделась, выпила стакан апельсинового сока и вышла во двор. Мы побежали по берегу моря, чувствуя, как тепло, уже совсем по-летнему греет солнце. По дороге проехал школьный автобус, загнав нас почти в канаву, Юлия погрозила кулаком ему вслед. На бегу я раздумывала, под каким предлогом улизнуть из дома, но Юлия сама предложила решение: в одиннадцать к ней придет косметолог делать эпиляцию, маникюр и педикюр. Эти процедуры займут не меньше трех часов, и от радости я рванула вперед, оставив Юлию далеко позади.

Через полчаса я сходила в душ и отправила Давиду сообщение: скоро буду. Чтобы не терять времени на завтрак, взяла с собой в машину бутерброд и банан и выпила кофе, пока одевалась. Вытащила из кармана брюк кольцо и задумалась, на какую руку его надеть. Казалось, рубины посмеиваются надо мной, понимая, что сейчас я пытаюсь изобразить ту, какой не была на самом деле. Ну и ладно, в конце концов, нет такого закона, который запрещает человеку просто так носить кольцо на безымянном пальце левой руки. Интересно, сколько стоят рубины? Я не знала и не хотела даже думать о том, на какие деньги они куплены.

Задумалась, на чем ехать: Сюрьянену мог понадобиться его джип, а просить «ягуар» у Юрия не хотелось. Он наверняка догадался бы, куда я собираюсь. Тут я вспомнила, что у хозяина в гараже стоит маленький пикап с регистрационным знаком УСК-07, на котором не ездили всю зиму. У него наполовину спустились колеса, но до ближайшей заправки я добралась без приключений, а там все быстро исправили.

Давид ждал меня на веранде гостиницы, перед ним стояла чашка чая и вазочка с печеньем.

— Будешь? — спросил он, поднявшись и обнимая меня.

Но я хотела вовсе не печенья. Он, не торопясь, допил чай. Темные очки скрывали от меня выражение его глаз.

— Пойдем прогуляемся, — предложил он. — Только сначала зайдем в комнату, мне надо переобуться.

В гостиничном номере не стоило обсуждать такие вещи, как радиоактивный изотоп, звукоизоляция здесь была далека от идеальной. Однако, войдя в комнату, Давид принялся раздевать меня. Я стащила с него куртку, затем футболку поло, и мы упали на кровать. Мы старались не шуметь, но казалось, что даже кровать скрипит слишком громко. Я уселась на Давида верхом и принялась скакать на нем, как наездник на дикой лошади, его руки ласкали мою грудь, гладили спину, шею, бедра. Затем он лег на меня сверху, сомкнул руки у меня над головой и принялся целовать так, что я чуть не задохнулась, изнемогая от наслаждения. Я хотела его все сильнее и сильнее и, обвив ногами его торс, прижималась к нему теснее, и в какой-то момент мне показалось, что мы слились в единое целое. Мы оба были молоды, сильны и голодны, Давид кусал меня за плечи, а я, как дикий зверь, впилась ногтями ему в спину, оставляя на ней красные царапины.

Мы одновременно подошли к пику наслаждения, затем какое-то время еще полежали, прижавшись друг к другу, чувствуя, как по разгоряченным телам, смешиваясь, стекают струйки пота. И очнулись от звука пылесоса в коридоре.

— И все-таки надо поменять обувь, — улыбнулся Давид и пружинистым движением спрыгнул с кровати.

В комнате не было душа, так что я обтерлась полотенцем и оделась.

— Давай прогуляемся к песчаному пляжу, — предложил Давид, когда мы вышли во двор.

Взявшись за руки, мы отправились по дороге на восток. По обочинам цвели первые весенние цветы, Давид сорвал белую фиалку и сунул мне за ухо. Я давно не была в парикмахерской, волосы у меня уже порядочно отросли и завивались. Через поле мы прошли в лес, углубились в чащу, там Давид свернул на грунтовую дорогу, которая привела нас на полянку. Здесь я никогда раньше не была. Давид бросил на землю куртку и жестом пригласил меня сесть. Было тепло, нежно светило солнце, весело чирикали птицы, я села, и Давид устроился рядом, положив голову мне на колени.

— Итак, я написал тебе, что нашел его. Разумеется, я не открывал ящик, поскольку не хочу получить дозу радиоактивного излучения. Но упаковка абсолютно такая же, которую Гезолиан передал Васильеву. Он даже не потрудился ободрать с нее наклейки на русском языке, из которых я понял, что изотоп родом из ядерных запасов бывшего Советского Союза. США долгое время пытались заставить правительство Белоруссии передать им весь свой обогащенный уран, поскольку боялись, что из него сделают ядерную бомбу. Дело дошло даже до экономических санкций. Но хитрый Гезолиан успел стащить и спрятать изотоп еще много лет назад. Получив доступ к документам Васильева, я понял, что тому досталась только часть.

— Но какой смысл было отвозить изотоп в Финляндию и прятать его в развалинах старого коровника? Тем более что эту территорию уже много раз тщательно исследовали.

— Наверно, у Гезолиана такое извращенное чувство юмора, ведь когда-то в Коппарняси планировалось построить атомную электростанцию. А может, ребенком он играл здесь на развалинах усадьбы, хотя, насколько я знаю, в то время где-то поблизости располагалось стрельбище. Да и к тому же он понимал, что, если здесь устроят заповедник, вряд ли кто-нибудь будет рыться и что-то искать.

— Опасная игра. — Я погладила Давида по голове. — На месте Гезолиана я бы положила изотоп в хранилище швейцарского банка. И что ты сейчас собираешься делать? Возьмешь его с собой?

— Нет. Просто перепрячу на вершину самой высокой каменной башни, где хранил свою часть вещества. Это было не так-то просто, поскольку я не рисковал делать что-либо днем. Но, к счастью, у меня была лампа с инфракрасным излучением и хорошая лопата. Кстати, ночью возле башни раздавались характерные звуки. Уверен, что вокруг бродила рысь.

Я поцеловала Давида, и мы немного поговорили про рысей.

— Так что ты собираешься теперь делать?

— Знаешь, надо немного отшлифовать наш план. Ты говорила, что Гезолиан собирается приехать в Финляндию на Первое мая?

— Вроде бы.

— Отлично. Вот и посмотри, отправится ли он проведать свой тайник. Хорошо бы, конечно, если бы тебе удалось поехать с ним, если Юлия, например, изъявит желание отправиться в Коппарняси.

— Вряд ли. Юлия терпеть не может прогулки по лесу, к тому же здесь еще не так тепло. Но я поняла, что ты имеешь в виду. Надо заставить Гезолиана поверить, что я готова продать ему тебя. Но что я скажу Юрию?

— От Транкова следует избавиться. — Давид вздохнул.

— Надеюсь, ты не имеешь в виду, что его следует убить? — Я с такой силой сжала его плечо, что он даже вздрогнул.

— Нет, конечно! Может, ты поговоришь с Хеленой Лехмусвуо — пусть она попробует организовать его высылку из страны.

— Не хочу вмешивать в это дело Хелену. Кроме того, Юрий искренне раскаялся в том, что тогда организовал ее похищение. От этого у него потом были одни неприятности.

— Может, тогда Лайтио мог бы рассказать, что Транков был в одной упряжке с Рютконеном? Это произвело бы нужное впечатление на эмиграционных чиновников, тем более что правила въезда в страну постоянно ужесточаются. Ты же сама говорила, что на Лайтио можно положиться.

— Лайтио уже никому ничего не расскажет. Он застрелился и унес тайну смерти Рютконена с собой в могилу.

— Застрелился? — Давид сел и обнял меня. — Почему ты не рассказала раньше?

— Не успела.

И я выложила ему всю историю, начиная с просьбы Лайтио достать пистолет, случай с русской рулеткой, и закончила звонком его зятя.

— Я даже не знаю, похоронен ли он уже. В газетах не было объявления о смерти или некролога…

Я прижалась головой к груди Давида, глотая непрошеные слезы. Он гладил меня, утешая вперемешку на финском, шведском и эстонском языках.

«Не надо плакать, — услышала я внутренний голос. — Я сам сделал свой выбор».

— Это меняет ситуацию, — наконец произнес Давид. — Но можно ли доверять Транкову? Он, конечно, во многом наш союзник, но я так и не понимаю, чего он хочет, в конце концов.

Мне было нечего ответить.

Мы отправились дальше, бодро шагая по дорожкам, лишь иногда останавливаясь, чтобы полюбоваться на первые светло-голубые лесные фиалки и ярко-желтые цветы мать-и-мачехи на солнечных полянках. Давид взял меня за руку. Я шла и думала, стоит ли рассказать ему о встрече с Майком Вирту в Нью-Йорке, но в итоге решила просто забыть всю эту историю.

— Ты все-таки носишь кольцо. — Давид поднес к губам мою руку и поцеловал перстень.

Я молча кивнула в ответ. Немного подумав, решила рассказать ему о человеке, который разыскивал меня по телефону у бабушки Вуотилайнен и в ресторане «Санс Ном». Давид сразу понял, что речь идет о моем отце, которого я совершенно не хочу видеть.

На скалах сидела пара исследователей-орнитологов, наблюдая за весенней миграцией птиц. Мы подошли ближе, Давид попросил у одного из них бинокль и замер, направив его в небесную синь. Он обменялся с ними парой слов на профессиональном языке, из которого я совершенно ничего не поняла, и мы продолжили свой путь.

— Дейвидас тоже любит наблюдать за птицами, — сказал Давид, когда мы шли по дорожке вниз с горы. — И звезды знает лучше меня. Я хочу как-нибудь отправиться с ним под парусом и показать ему море, которого он еще практически не видел в своей жизни, если не считать того путешествия на пароме из Финляндии в Эстонию.

— Неужели ты так уверен в Яане Ранде, что не побоялся доверить ему своего сына?

— Яан рассказал, что поделился с тобой своей жизненной историей. — Давид остановился и с досадой посмотрел на меня. — Неужели ты не понимаешь, что он просто играет роль, которая дает ему защиту и прикрытие. Предлагаю заключить договор: ты прекращаешь ненавидеть Яана, а я постараюсь уверовать в то, что Транков вовсе не обманщик и предатель. Я видел, как Яан мучается и переживает. Уверен, он просто сошел бы с ума, если бы не попал в монастырь.

— Значит, можно грешить сколько угодно, а потом просто попросить прощения, и тебе отпустят любой грех? Или, может, заплатить достаточно денег, чтобы потом тебя пустили на небеса. А если денег нет? Что тогда?

— Хилья, я знаю Яана всю жизнь. — Давид нежно погладил меня по щеке. — Он надежен, как скала. Неужели ты готова первая бросить в него камень?

Я не ответила. Не стоило тратить драгоценное время на раздоры и споры. Часы неумолимо шли вперед, через полчаса Юлия освободится.

— Что сказать Гезолиану?

— Для начала пообещай попробовать заманить меня в Финляндию в то время, на которое назначена свадьба. И ничего больше. Можешь намекнуть, что, как тебе кажется, у тебя больше нет надо мной прежней власти. И пусть эта ложь останется нашей тайной, — улыбнулся Давид.

Я поцеловала его. Каждый раз при этом я боялась, что это наш последний поцелуй.

— Можешь сказать, чего же ты в конце концов хочешь от Гезолиана? — спросила я, с трудом оторвавшись от его губ.

— Хочу отдать под суд за все его преступления. В Финляндии на него не распространяется дипломатическая неприкосновенность, поэтому если, например, он совершит здесь покушение на убийство, то немедленно будет задержан. На этом я и собираюсь построить свой план.

— А на чью жизнь он совершит покушение? На твою?

— Да. При этом надо все так организовать, чтобы у нас было достаточное количество свидетелей. Я еще думаю над различными вариантами. Свадьбу будут праздновать в ресторане твоих друзей. Ты можешь достать мне чертеж этого помещения? И схему квартиры Сюрьянена.

Я пообещала. Мы расстались на парковке гостиницы. Весь вечер меня трясло от нервного напряжения: Давид был рядом, но я не могла встретиться с ним или хотя бы просто увидеть. К счастью, Юрий держался от меня на расстоянии. Я бы просто убила его, если бы он сегодня пытался приставать ко мне.

На следующее утро я размышляла над планом системы обеспечения безопасности на свадьбе, а Юлия с Сюрьяненом составляли список гостей. У Юлии пару раз звонил телефон, и она с кем-то очень эмоционально что-то обсуждала на русском языке. Скорее всего, с Гезолианом. На первомайский прием Сюрьянен пригласил бывшего министра и пару директоров крупных предприятий. Накануне Сюрьянен осторожно спросил, не могла бы я на ночь после приема уйти спать в студию и уступить свою комнату гостям. Судя по всему, приглашенные имели некое отношение к проекту Коппарняси, поэтому мне следовало держать ушки на макушке.

Юлия сама вызвалась встретить отца в аэропорту. Выяснилось, что рано утром он вылетает из Таллина на маленьком частном самолете, который собирается пилотировать лично. Самолет должен приземлиться в небольшом аэропорту Торбака вблизи поселка Дегербю.

— Там даже поле не заасфальтировано! Как он не боится?! — переживала Юлия, всплескивая руками.

Я предложила поехать с ней и подержать ее за руку, чтобы она так не волновалась. Но девушка не поняла моей иронии.

— Да какой от тебя там будет толк? Ты же не «скорая помощь» и не пожарная команда!

— Чертежи коттеджного поселка готовы, — объявил Юрий Сюрьянену, заглянув на кухню. — Зайди в студию, пожалуйста, и скажи, можно ли будет в выходные показать их гостям?

— Сейчас приду. Молодец, Юрий. Да, кстати, из-за приезда гостей у нас произойдет небольшая рокировка. В ночь праздника Хилья пойдет спать в студию. Надеюсь, ты не против, — многозначительно улыбнулся Сюрьянен.

— Я-то не против, а что думает сама Хилья? — Юрий покраснел.

— У меня в комнате будет спать какой-то министр, который в принципе не пропускает ни одной женщины, не пощупав ее. Поэтому лучше я лягу в студии.

У Юрия вспыхнули глаза: решил, будто я с ним заигрываю, хотя я не имела в виду ничего подобного. Черт возьми, ночью мне будет непросто с ним объясниться.

Утром меня разбудила Юлия. Обычно она любила поспать подольше, но сегодня ей не спалось в ожидании встречи с отцом. На кухне Ханна готовила Юлии капучино и гремела крышкой духовки, доставая к завтраку свежеиспеченный хлеб. Я решила быстро сходить в сауну и окунуться в холодное озеро. Вчера Давид и Гезолиан оба были в Таллине, надеюсь, им не довелось встретиться. Давид считал дачу в Эстонии безопасным убежищем, но я искренне надеялась, что он установил там необходимые камеры и датчики слежения. Интересно, как он объясняет своему сыну свои постоянные отлучки и переезды? Я вдруг подумала: сможет ли Гезолиан убить ребенка, чтобы добраться до врага? Ведь он сам отец и нежно любит свою дочь. Пожалуй, да. И без малейших угрызений совести.

Поплавав в ледяной воде, я окончательно проснулась, взбодрилась и была полностью готова к встрече с Гезолианом. Я чувствовала себя, словно карточный игрок, испытывающий на последние деньги свое счастье.

В Лейсене или в Нью-Йорке Гезолиан расхаживал в дорогих костюмах, но сейчас вышел на поле в летном комбинезоне, срисованном с картинок довоенных времен. Юлия суетилась вокруг отца, предлагая то чай, то кофе, и была страшно разочарована, когда чертежи Транкова заинтересовали его гораздо больше, чем совместный просмотр телерепортажа о королевской свадьбе. Я выразила готовность посмотреть передачу вместе с ней, и лишь тогда она немного успокоилась. Я надеялась почерпнуть что-нибудь интересное по части организации безопасности мероприятия. Майк Вирту работал в лондонской полиции во время свадьбы Дианы и принца Чарльза и рассказывал, насколько в этом деле важна каждая деталь. И хотя я не очень верила в реальность того, что Сату Сюрьянен расположится на крыше соседнего дома с оптической винтовкой в руках, эту возможность тоже нельзя было сбрасывать со счетов.

Юлия не захотела прерваться даже на обед, поэтому Ханна подала ей тарелку с салатом «Цезарь» прямо к телевизору. Сама она тоже наблюдала за свадебной церемонией по телевизору на кухне. Мужчины в столовой обедали ризотто со спаржей и цыпленком и спокойно обсуждали свои дела.

— Следует правильно поговорить с теми, кто уполномочен принимать решения. — Сюрьянен просто излучал уверенность и спокойствие. — Нынешняя ситуация в правительстве не является препятствием для наших планов, хотя, конечно, может немного замедлить их реализацию.

Юрий радостно улыбнулся, когда Гезолиан похвалил его проект. Я притворялась глухой и немой.

Градусник показывал на солнце больше двадцати градусов тепла, и Гезолиан заявил, что в такую прекрасную погоду не желает сидеть в доме.

— Мы только что посмотрели чертежи. Пока они еще свежи в памяти, предлагаю съездить в Коппарняси и прикинуть на местности. Уско, составишь компанию? На моем самолете быстро обернемся.

— Юлии не с кем будет обсудить королевскую свадьбу.

Я знала, что Сюрьянен терпеть не может летать и каждый раз перед полетом принимает успокоительные таблетки. К счастью, до Москвы и Петербурга можно легко добраться поездом или даже на машине.

— А что скажет Хилья? Полагаю, моя дочь сможет какое-то время обойтись без тебя. Ты когда-нибудь летала на частных самолетах?

Нет, я не летала, но не смогла с ходу придумать уважительную причину для отказа. Хотя, с другой стороны, Давид просил меня не спускать глаз с этого человека, так что его предложение совпало с моими планами.

— Надеюсь, ты не слишком будешь переживать, пропустив такую романтическую передачу, — со смешком сказал мне Гезолиан.

Мне пришлось притвориться, будто я в восторге от ожидаемого полета. Но я действительно любила летать, поэтому и правда слегка обрадовалась.

Я села за руль джипа Сюрьянена, и мы отправились в аэропорт Дегербю. По дороге Гезолиан рассуждал о предстоящей свадьбе и рассказывал о приглашенных на торжество родственниках. Их было не так много: тетя Юлии со стороны матери с мужем и пожилая мать Гезолиана.

— Нас осталось мало. Все братья родителей погибли на войне. Дядя Кирилл даже воевал на финском фронте в Карелии. У меня родилась сестричка, но умерла от дифтерии совсем маленькой. Это случилось здесь, в Финляндии, нам довелось прожить несколько лет на территории Порккалы. Могила сестры недалеко от аэродрома, можем на обратном пути заехать. Знаешь это маленькое советское кладбище?

Я видела крест на повороте у дороги Хангонтие, но никогда раньше не бывала там.

— Отец был офицером, и мы жили в Дегербю в доме за церковью. Этого дома больше нет. Отец отвечал за стрельбище в Коппарняси. Я думаю, там до сих пор можно найти старые гильзы и осколки гранат. Знаешь, очень интересно вернуться в места своего детства. Может, дети Юлии когда-нибудь будут играть на тех же скалах, где я мальчишкой бегал. Надеюсь, они скоро подарят мне внуков!

Я молча слушала, сосредоточившись на дороге. Неужели болтовней о будущих потомках он надеялся расположить меня к себе? Хотя если он готов показать мне свою ахиллесову пяту, то я о ней не забуду.

На летном поле появился новый самолет: изящный сине-зеленый двухместный, на крыле был изображен портрет женщины, очень похожей на Юлию.

— Я заправился сразу после посадки.

Гезолиан протянул мне руку, помогая подняться в кабину. Я уже хотела было возмутиться и заявить, что справлюсь сама, но потом решила не возражать и соответствовать придуманному им имиджу. Пусть лучше он меня недооценивает.

Мы уселись в тесной кабине, Гезолиан опустил колпак. Я застегнула ремень безопасности, плечом касаясь плеча своего врага. От Гезолиана сильно пахло дорогой туалетной водой. Он вывел самолет на взлетную полосу, еще покрытую прошлогодней темной травой. Самолет быстро набрал скорость и на удивление плавно взмыл в небо. Гезолиан уверенно управлял самолетом, держа одну руку на рычаге, другой подпирал голову. Мы направились на запад, пролетели над центром Инкоо, затем повернули в сторону моря. Он спокойно смотрел на проплывающую внизу землю, а я вдруг подумала, что с маленьким самолетом всякое может случиться. Как это вышло, что я по доброй воле и без малейшего сомнения вручила свою жизнь бандиту и преступнику?

23

Далеко под нами сверкало море. Интересно, что произойдет, если Гезолиан поднимет колпак? Судя по показаниям приборов, мы на высоте четырехсот метров, и воздушные потоки, к счастью, не сильные. Если Гезолиан вдруг решит выбросить меня из кабины, это будет не так-то просто сделать: ему придется встать, каким-то образом отстегнуть мои ремни безопасности и схватить меня обеими руками. Вряд ли при этом он сможет управлять самолетом. Я снова взглянула на приборную доску. В этом самолете предусмотрена катапульта?

Нос самолета уверенно повернул на восток. Я аккуратно открыла маленькое окошко и глотнула свежего воздуха: запах туалетной воды Гезолиана был удушающим. Вдруг порыв ветра так сильно качнул машину, что на мгновение мне показалось, будто мы падаем.

— Я налетал уже более сотни тысяч километров. Хороший самолет, им удобно пользоваться, если не надо перевозить ничего тяжелого. Только в воздухе чувствуешь настоящую свободу, согласна, Хилья? Можешь, как птица, лететь куда угодно.

Мы пролетали над Дегере, на юге показался Ворме. Был еще только апрель, но в море уже виднелись парусники. Скоро мы будем в Коппарняси. В лесу кое-где пробивалась зеленая листва, но в основном он с высоты казался огромной темно-серой массой. На востоке я разглядела Пикала-Виллидж, поля для гольфа и даже игроков в светлых костюмах.

— Ты уже связывалась со Сталем? — Вопрос прозвучал неожиданно, несмотря на то что я в принципе все время к нему готовилась.

— Да, хоть это было и непросто. Он вернулся в Италию.

— А что он там делает?

— Не знаю. Он уже не слишком мне доверяет. Но не волнуйтесь, я с ним справлюсь.

Вдруг Гезолиан дернул руль управления, и самолет так резко сбросил высоту, что у меня в животе похолодело. Я даже вспотела, когда он принялся кружиться, словно лошадь на родео, старающаяся сбросить всадника.

— Ты не слишком кокетливая девушка, — вдруг произнес он.

— Я на работе. Вы же прекрасно знаете, что женщина-телохранитель не должна привлекать лишнего внимания. Иногда по долгу службы я одеваюсь в том же стиле, что и Юлия.

— Я бы с удовольствием на это посмотрел.

Его улыбка вовсе не показалась мне дружелюбной. Самолет уже подлетал к Робергену, я разглядела на скалах все тех же орнитологов, которым, похоже, совершенно не понравилось, что звук нашего мотора распугал всех птиц.

— Ты уже решила, на что потратить полмиллиона, которые я обещал за голову Сталя? — Гезолиан снова набрал высоту и направил самолет в сторону Кестикиевари.

— Да о чем я только не думала… Наверное, переберусь куда-нибудь в Южную Европу. Еще мне нравится Индия и Таиланд.

— И начнешь новую жизнь. Ты увлекаешься буддизмом?

— Ну уж нет. Не умею долго сидеть в позе лотоса, — попыталась я пошутить, но Гезолиан меня не поддержал.

На самом деле я даже и не думала о том, на что потратить деньги, шанс получить которые был практически равен нулю. Вряд ли нам удастся обвести Гезолиана вокруг пальца. Мне следовало чаще вспоминать судьбу Аниты Нуутинен, которая жестоко поплатилась за то, что обманула Паскевича.

Гезолиан снова принялся кружить, и у меня в животе поднялась буря. Я и не думала, что мой организм будет так реагировать на виражи, но, с другой стороны, я никогда раньше не летала на таких самолетах. Интересно было бы самой вести самолет, но Гезолиан ни за что не доверит мне штурвал. Я следила за его действиями, пытаясь сопоставить движения рук летчика с поведением самолета.

— Красиво здесь, правда? Сейчас мы пролетим в трехстах метрах над прибрежной скалой. Вот когда мы построим здесь настоящую обзорную башню, то можно будет через Финский залив даже Таллин увидеть. Транков, полагаю, уже доложил тебе о планах Сюрьянена насчет строительства. Этот парень совершенно не умеет держать язык за зубами.

— Но Сюрьянен никогда особо и не скрывал своих планов!

— Ты хочешь сказать, что он тебе доверяет?

— Разве мы все не говорим на одном языке? Языке денег. Сюрьянен положил мне хороший оклад, кроме того, в случае увольнения я тоже получу приличную сумму.

К счастью, Сюрьянен понятия не имел, что мне совершенно не нравится его строительный проект, поскольку больше всего на свете мне хотелось сохранить этот уголок природы нетронутым. Он и не догадывался, что на самом деле я принадлежу к числу защитников природы и питаю особую слабость к рысям. Об этом я рассказала только Лайтио, когда объяснила, что уволилась от Аниты Нуутинен после того, как она купила рысью шубу. Я подозревала, что Гезолиану планы Сюрьянена интересны лишь как возможность для отмывания денег.

— Кроме принцессы, Сюрьянен получит еще целое царство в придачу? Или только половину? Ведь отчасти и вы лично будете финансировать данный проект.

— Юлия — мой единственный ребенок, и все, что у меня есть, когда-нибудь достанется ей. Надеюсь, она вскоре подарит мне внука, так что у меня будет наследник, которому я смогу передать все бразды правления. И вообще я считаю, что финские бизнесмены поступают глупо, отказываясь участвовать в таком проекте.

Гезолиан снова улыбнулся волчьей улыбкой и вдруг фамильярно похлопал меня по колену:

— Юлия довольна тобой. Она говорит, что ты знаешь свое место. Разумеется, со временем она найдет себе нового охранника. Сейчас в России таких профессионалов пруд пруди. Для меня важнее всего, чтобы ты вывела меня на Сталя, в этой задаче тебя никто не сможет заменить.

Я не сочла необходимым ответить. Заходящее солнце сильно грело, я даже вспотела. А когда Гезолиан положил машину на бок, на меня навалилась тошнота. Собрав всю волю, я вдруг увидела, что сжимаю руками колени, словно это могло меня от чего-то защитить.

— У тебя есть мой телефон. Позвони, если узнаешь, что Сталь собирается в Финляндию.

— Думаю, это случится ближе к свадьбе Юлии или сразу после. Но неужели вы позволите делам отвлечь вас в такой момент?

Гезолиан рассмеялся и потряс головой:

— Удивительно, как быстро выросли эти деревья. Мы жили здесь, когда мне было семь лет. Тогда стояла зима, и вся южная часть Коппарняси напоминала снежную пустыню. Наверное, есть какое-то высшее предназначение в том, чтобы я вернулся сюда именно сейчас, когда здесь вырос настоящий лес.

— А куда вы отсюда переехали? — спросила я, чтобы поддержать беседу.

— Нас много где носило, пока мы окончательно не осели в Витебске. Родственники матери живут там до сих пор. Если ты немного интересовалась историей Советского Союза, то должна знать, что Сталин разбрасывал своих доверенных людей по разным концам страны, чтобы они проводили его политику и он мог чувствовать себя спокойно. Мой отец относился к числу таких лиц, поэтому-то его и отправили в Финляндию. Я вернулся в Москву, когда президентом был Горбачев, и переехал обратно в Белоруссию десять лет назад.

— Наверное, вы из числа приближенных к белорусскому президенту, раз смогли сделать такую карьеру.

— Мы с президентом страны тоже говорим на одном языке. Правильно выбирать себе друзей — большое искусство. Всегда помни об этом, Хилья Илвескеро.

Гезолиан сжал мне левую руку и развернул самолет обратно на запад. Я увидела, что возле домика, который я много лет арендовала в Торбака, вырос новый многоэтажный дом. Все, покой здесь кончился, возвращаться не стоит.

На обратном пути ветер усилился, он бил прямо в нос самолета, который так швыряло, что меня постоянно мутило, и я не успевала вытирать со лба холодный пот. Посадка — самая опасная часть полета. Может, Гезолиан сделает что-нибудь плохое в этот момент? Но нет, самолет мягко коснулся колесами полосы. Когда летчики так профессионально сажают самолеты чартерных рейсов, пассажиры бурно аплодируют. Вместо этого я похвалила себя за то, что сдержала дурноту и меня не стошнило на глазах у врага. Гезолиан первым вылез из кабины. Дрожащими руками я отстегнула ремни и на негнущихся ногах неуклюже вывалилась из самолета, с наслаждением вдыхая полной грудью загазованный воздух трассы Хангонтие.

Я не знала, выступала ли я в роли Иуды или апостола Петра, три раза отрекшись от Давида, но при этом совершенно не собираясь предавать его. Пока Гезолиан занимался самолетом, у меня было время прийти в себя. И когда я наконец села за руль автомобиля, ко мне вернулась прежняя уверенность.

— Будем заезжать на кладбище? — спросила я, когда Гезолиан на повороте велел мне повернуть в сторону Хельсинки.

— В следующий раз. На могиле моей сестры нет даже камня. Когда-то там поставили деревянный крест, но он давно сгнил. Я построю в Коппарняси часовню в честь ее святой покровительницы. Вот это будет достойно ее памяти. Вот только бы Уско уже придал ускорения этим финским политикам. Иногда мне кажется, что он слишком медлит. Что ты думаешь?

Я не ответила, и так в тишине мы доехали до Киркконумми. К моему удивлению, Гезолиан не давал четких инструкций по поимке Давида, но, возможно, у него тоже пока не было определенного плана. В принципе, спрятать труп в Коппарняси было совсем не сложно. У Сюрьянена там стояла на причале быстрая лодка, закатать тело в бетон или спрятать в камнях не составляло проблемы. Однажды Балтийское море уже чуть не поглотило Давида. Ему понравилась бы мысль найти последнее пристанище в тех водах, которые он в свое время избороздил на паруснике и так любил.

Я постаралась выбросить эти мысли из головы. На свадьбу должны приехать приспешники Гезолиана и другие охранники, помимо Леши. Гезолиан стремился избавиться от Давида, а вот какую цель преследовал сам Давид?

Он постоянно говорил про этот изотоп. Если Гезолиан украл вещество у тех, кто стоит еще выше, или влез в стратегические запасы своей родины, ему не поможет никакая дипломатическая неприкосновенность.

В Лэнгвик приехали ландшафтные дизайнеры и принялись приводить сад в порядок к завтрашнему празднику. На лужайке перед домом вдруг расцвели тюльпаны, а в углу у гаража появился роскошный розовый куст. Юрий помогал Ханне мыть окна, она весело смеялась, когда он случайно проливал мыльную воду себе на брюки.

— Ну и помощник у меня! — воскликнула она, при этом в ее тоне звучало вовсе не осуждение, а, скорее, радость.

Если бы ей пришлось выбирать союзника, она не задумываясь выбрала бы Юрия. При этом совершенно непонятно, остались ли бы мы с ней друзьями или превратились во врагов.

Позже она отправилась готовить ужин, и Юрий попросил меня помочь ему вымыть верхние окна студии. В принципе, окна были довольно чистыми, но кое-где на стеклах виднелись оставленные птицами пятна. Что сказал бы Майк Вирту, увидев, как я растрачиваю свое профессиональное мастерство? Я мысленно показала ему язык.

Юрий сказал, что самые верхние окна проще мыть, забравшись на крышу.

— Пойдем, ты подержишь меня за ноги, — серьезно попросил он.

— Глупый, в таких случаях надо пользоваться специальной страховкой! Знаешь, какой основной принцип в моей профессии? Не рисковать без надобности! Я не пущу тебя на крышу без страховки. Если мы не найдем ее дома, то пойдем в магазин и купим.

Как я и опасалась, Юрий принял мое беспокойство за тревогу влюбленной женщины. В конце концов мы нашли подходящий для страховки канат в гараже. Я все проверила, и Юрий, поворчав, согласился им воспользоваться. Я вскарабкалась вслед за ним на крышу и для уверенности подергала страховочный канат. Юрий весил не много, надеюсь, выдержит.

Вытирая последнее окно, Юрий оступился и полетел вниз. Падая, он пытался зацепиться за что-нибудь, но мокрые руки проскользнули по крыше, и теперь он висел на страховке, не в состоянии вымолвить слово от страха и неожиданности. Под ним было четыре метра высоты, и в случае падения он рисковал сильно покалечиться. Быстро оценив ситуацию, я поползла вдоль края. Металл звенел, и я понимала, что конек крыши долго не выдержит.

У меня никакой страховки не было, но об этом уже поздно думать. Я подползла на животе к тому месту, откуда упал Юрий, взглянула вниз. Рукой до него дотянуться было невозможно, поэтому я крепко схватила канат и, держась ногами за какой-то выступ на крыше, принялась потихоньку вытягивать его.

— Подтягивайся! — крикнула я ему. «Раз, два, три, четыре, пять», — считала я про себя.

Еще десять сантиметров. Наконец появилась рука, затем плечи и испуганное бледное лицо. В какой-то момент Юрий смог закинуть ногу на край крыши и, подтянувшись, благополучно вылез наверх.

— О’кей, — с облегчением выдохнул он.

— Ползи! Не поднимайся даже на колени! — скомандовала я ему.

Крыша высохла, и в принципе по ней можно было даже пройти, поднявшись во весь рост, но я знала: расслабляться рано. Несчастные случаи в основном происходят именно тогда, когда кажется, что опасность уже позади. Ведь недаром и альпинисты чаще разбиваются на спуске, а не на подъеме. Юрий подполз ко мне, по его глазам я поняла, что он успел испугаться.

— Все-таки эта чертова страховка оказалась очень кстати, — пробормотал он. — Хотя без нее я был бы осторожнее.

— Ну разумеется! — усмехнулась я, взъерошив его волосы, будто старшая сестра, которая заботится о младшем брате.

Я сняла с него страховочные канаты только тогда, когда мы подползли к краю крыши, чтобы спуститься по приставной лестнице. К счастью, все были в доме и никто не заметил наших кульбитов. Юрий зашел в студию и достал из холодильника банку пива.

Я снова мысленно показала Майку Вирту язык. Сегодня мне удалось предотвратить несчастный случай!

Позже вечером Майк Вирту снова напомнил о себе. Мне попалась на глаза газета, где на первой полосе красовалась фотография Майка в строгом костюме и ярко-красном галстуке. Ниже был напечатан текст рекламного объявления:

«А как у вас в компании организована система безопасности? Работает ли ваша компания в странах, где необходимо обеспечивать личную охрану сотрудников? Во дворце „Финляндия“ пройдет семинар, главным организатором которого является государственная структура „Секьюрити менеджмент Финляндии“. Главный докладчик — основатель и директор Академии частной охраны Куинса Майк Вирту (США)».

В списке других докладчиков значились руководитель охраны одного из самых крупных предприятий страны, директор по безопасности атомной электростанции, криминалист из центральной уголовной полиции и несколько высоких полицейских чиновников. Участие в семинаре стоило пятьсот евро, куда входила также цена обеда по принципу — шведский стол. Дата проведения семинара — двенадцатое мая. Значит, в это время Майк будет в Финляндии.

Разумеется, он не сообщил мне о своем приезде. Блудная дочь, променявшая профессионализм на деньги, перестала быть ему интересной. В порядке самоутешения я отправила Давиду сообщение, в котором написала, что немного подружилась с Гезолианом. Пусть понимает как хочет. Я ждала ответа, но телефон молчал.

Утро выдалось суетным. Юрию поручили украсить дом и двор серпантином и воздушными шариками, Ханна, ворча, очищала от пятен белую выпускную фуражку Сюрьянена.[10]

Я безуспешно пыталась вспомнить, где моя фуражка. Наверное, лежит где-нибудь в шкафу в Хевосенперсете.

Затем я перенесла всю одежду из своей комнаты в студию и постелила там себе на полу. Тщательно закрыла шкаф на ключ, который поначалу спрятала в лифчик, но потом вспомнила, что бывший министр имеет привычку заглядывать дамам в декольте, и перепрятала. Пару раз, работая помощником Хелены Лехмусвуо в парламенте, я сталкивалась с ним в лифте и не знала, как спрятаться и прикрыть грудь от его похотливого взгляда.

Судя по уровню подготовки, можно было решить, что к нам с визитом прибывает королевская чета или, как минимум, президент России Путин. Я прошла вокруг дома, проверила все камеры наблюдения и активировала «жучки», перевела в режим ожидания личные приборы слежения и записи. Если меня застукают, то я вполне могу схлопотать обвинение в шпионаже, но я об этом даже и не думала. Вряд ли гости будут открыто обсуждать, кому и сколько надо дать взяток. Ну разве что после обильных праздничных возлияний.

— Ты можешь надеть что-нибудь приличное? — спросила Юлия, возмущенно глядя на мои джинсы, когда до прихода гостей оставалось чуть меньше часа.

Но у меня не было с собой праздничных нарядов, поскольку я не предполагала выходить к гостям.

— О боже мой! Пожалуй, дам тебе какое-нибудь мое старое платье. А если гости вечером решат устроить танцы, то одному не хватит пары! Ведь Ханнула придет без жены! — воскликнула Юлия, и Сюрьянен согласно кивнул в ответ.

— Кажется, в мои должностные обязанности не входят танцы с гостями. Уж не говоря о светских беседах. А повадки Ханнулы мне хорошо знакомы. Получит между ног коленом, если вздумает приставать.

Юрий усмехнулся. Он надел льняной костюм, ярко-желтый галстук и ботинки в тон. В этом весеннем наряде он выглядел настоящим художником, представителем богемы.

— Посмотрим, кто кого сегодня будет защищать. Я тебе обязан за вчерашнее спасение, дорогая, — шепнул он мне.

В итоге Юлия заставила меня надеть ее старое шелковое платье, расшитое золотой нитью, которое мне страшно жало в плечах, но было широко в груди. Ее туфли мне не подошли по размеру, так что я натянула свои разношенные белые балетки. Я стояла на лужайке с бокалом шампанского в руках и улыбалась гостям. Меня представили как ассистента Юлии, Юрия величали архитектором или дизайнером. Приехавшие супружеские пары были сдержанны и малоразговорчивы, как и полагается представителям серьезного бизнеса, зато бывший министр Ханнула, казалось, считал своим долгом всех смешить. В настоящее время он был рядовым депутатом парламента, и я не очень поняла, с какой целью Сюрьянен пригласил его: вряд ли на следующих выборах он сможет вернуть себе министерский портфель. Когда гости перешли в дом, я проскользнула в студию и зашла в Интернет. Сейчас Ханнула возглавлял земельный комитет губернии Уусимаа, то есть отвечал за принятие всех решений о земельной собственности. Да, Сюрьянен хорошо знал, кого надо пригласить на праздник.

В шесть вечера гости надели белые фуражки и в очередной раз подняли бокалы. Муж генерального директора Уллы Бек затянул песню, попросив меня подпевать. Ханнула, который, насколько я знала, никогда не принадлежал ни к каким левым партиям, исполнил несколько пролетарских песен, пояснив потом Юлии, что во времена Советского Союза их должен был знать каждый порядочный финский буржуа. К счастью, вышла Ханна и пригласила всех к ужину, так что больше никто не успел продемонстрировать свои певческие таланты.

Меня усадили между Ханнула и Гезолианом. Вспомнив манеры Рейски, я завела с мужчинами легкий разговор на политические темы, но не пыталась кого-то в чем-то убедить. Юрий сидел на другом конце стола и бросал на меня мрачные ревнивые взгляды, будто имел на это право. К счастью, Ханна грамотно наполняла бокалы, и ко времени десерта — фруктовое желе с лимонным ликером и малиновый мусс — только мы с ней были в состоянии при необходимости сесть за руль.

По долгу службы мне частенько приходилось участвовать в застольях. К счастью, мужчины не слишком напились и в положенное время дружно отправились в сауну. На подобных вечеринках Юлия никогда не ходила с гостями в баню. Она считала, что неразумно краситься и завиваться полдня, чтобы потом оставшуюся часть вечера сидеть распаренной и красной. Я с сожалением проводила мужчин взглядом. Как бы я хотела превратиться в паучка и незаметно пробраться под полки, а там, плетя свою паутину, внимательно слушать их разговоры. Из высоких гостей только Улла Бек не пошла с мужчинами в сауну, по той причине, что она была женщиной.

— Держи ушки на макушке, — шепнула я Юрию, когда он понес в сауну корзину с пивом.

Он подмигнул мне в ответ. Я предложила Ханне помочь на кухне, но она меня выдворила. Юлия мило беседовала с дамами о магазинах Нью-Йорка. Госпожа генеральный директор, казалось, скучала. Когда я проходила мимо, она попросила проводить ее в туалет. Я удивилась: гости весь вечер свободно ходили по дому, а она так и не выяснила, где расположены места общего пользования? Однако, когда мы отошли подальше, женщина спросила:

— Этот молодой дизайнер… Он интересуется мужчинами или женщинами?

— Женщинами.

— Хорошо. Ну и как он?

— В каком смысле?

— Ты уже пробовала с ним? Он хорош в постели?

— Нет. Вам лучше выяснить это самой.

Да, кажется, первомайская ночь будет жаркой. Может, стоит предупредить Юрия? Немного подумав, я решила не вмешиваться в ход событий. Тихо зашла в студию и включила камеру сауны в режиме реального времени.

Первым делом в камеру попали яйца Ханнула. Немного приглядевшись, я поняла, почему женщины ходят за ним толпой.

— Ребята, можете на меня положиться, — произнес он. — Посмотрим, кому повезет. Будущее правительство еще обделается, набрав такую кучу кредитов, и умный Ханнула знает, когда лучше подождать в стороне. Вот когда весь этот карточный домик рухнет, все обратятся ко мне. И тогда-то все налоги, которые только собирают в этой стране, будут в наших руках. Так и будет, Уско, даю тебе слово.

24

— Развлекаешься, подглядывая за голыми мужчинами? О, только посмотри на этого Ханнула! Ну просто жеребец!

Я не заметила, как сзади появился Юрий, совершенно бесшумно ступая белыми подошвами своих желтых ботинок. В белом ворсистом халате он был похож на большую мягкую игрушку.

— Нет! А вот у тебя, кстати, появилась поклонница. Так что будь осторожен. — И я рассказала о разговоре с Уллой Бек.

— Надо же, и на меня кто-то глаз положил, — улыбнулся Юрий, погладив меня по щеке.

Я отбросила его руку и поинтересовалась, не слышал ли он чего интересного в сауне.

— Это ты спрашиваешь по просьбе Сталя, да? Вы просто хотите нарушить наши с Уско планы! Ты же сама видела, как восхищались моим проектом все гости, которые, надеюсь, скоро станут нашими партнерами! И госпожа Бек наверняка просто выражает восхищение моему таланту. Она, кстати, сказала, что я вполне могу учитывать в своих планах мебель, которую производит ее компания.

— Ну смотри, если для твоих планов необходимо, я вполне могу переночевать в спальном мешке в гараже.

— Я сказал этой женщине, что принадлежу тебе. Может, хоть таким образом я могу тебя защитить от посягательств гостей-мужчин.

Юрий снял банный халат и остался в одних боксерах. Темно-фиолетовый шелк белья не скрывал легкой эрекции. В таком виде ему явно не следовало появляться перед госпожой Бек.

Я повернулась и вышла.

Реппонен в саду пел оду заходящему солнцу, его поддержал другой мужской голос. Джоел Бек учил Гезолиана и Юлию застольным песням. Гезолиан выводил тяжелым глубоким басом, голоса Юлии слышно не было, но я видела, как она старательно открывала рот.

Пришла весточка от Ваномо. «Сегодня первый раз выпустили коров на пастбище. Они с непривычки жмурятся от яркого солнца. У нас скоро родится жеребенок. Хорошего Первомая! Ты приедешь к нам на весенний школьный праздник? Ваномо».

Эти строки были как глоток чистой воды среди всей этой грязи. Едва ли в семье Ваномо столько пили и с издевкой пели пролетарские песни. Как бы мне хотелось оказаться рядом с сестренкой! Я улыбнулась, получив приглашение на школьный праздник: последний раз я участвовала в нем, будучи сама ребенком.

Я вышла на заднюю террасу и села на диван, наблюдая за происходящим на мостках. К стоящей там компании присоединился Ханнула с бутылкой шампанского. Он и Бек были пьянее всех. Неудивительно, что госпожа Бек интересовалась молодым человеком: ночью от ее мужа в постели явно не будет никакого толку.

В дверь позвонили. Кто бы это мог быть, ведь гостей мы больше не ждали? По ту сторону двери стоял незнакомый парень в велосипедном костюме.

— По какому вопросу? — спросила я, и визитер вздрогнул, услышав из динамика мой голос.

— Я Туомо Рантанен, ваш сосед, — ответил он, запыхавшись. — Извините, пожалуйста, мы решили растопить сауну и вдруг обнаружили, что в доме нет спичек. У вас, случайно, не найдется лишнего коробка?

— Подожди здесь, сейчас принесу.

Мужчина действительно мог быть нашим соседом. Но так же легко он мог оказаться папарацци, который придумал эту историю, чтобы проникнуть на праздник в дом Сюрьянена и сделать пару компрометирующих снимков. На почтовом ящике соседнего дома и правда была табличка с именем «Рантанен». Я взяла из гостиной коробок каминных спичек и отправилась в прихожую. Слегка приоткрыла дверь, чтобы незваный гость не сделал попытку проникнуть в дом. Он отодвинулся от порога и уже не попадал в поле зрения камеры.

— Пожалуйста.

Я протянула спички, и парень взял их; на его руках были велосипедные перчатки. Он сунул коробок в пенал, предназначенный для бутылки с водой, а взамен достал маленький пакетик.

— Ты Хилья Илвескеро? Меня просили передать это тебе.

— Кто просил?

— Моя мама. Эйни Рантанен.

Я не сразу сообразила, кто такая Эйни Рантанен. Эта похожая на цербера женщина работала в главном полицейском архиве и была очень дружна с Теппо Лайтио.

— Мама надеялась, что ты сможешь прийти на похороны Лайтио, но в итоге все произошло без тебя.

— Его похоронили? Где?

— Кремация состоялась в Хиетаниеми, родственники пока не сказали, где захоронят урну с прахом. Тебя было не так-то просто найти, но ты же знаешь мою маму, она решила и эту задачу.

— Ты тоже работаешь в полиции?

— Последние два года работал в одном подразделении с Лайтио. Трудно поверить, что Теппо застрелил коллегу, но другого объяснения смерти Рютконена нет. Кстати, эта посылка от его имени. Ты, конечно, не расскажешь, почему он попросил об этом.

— Нет.

Мне вдруг стало грустно. Ну зачем Лайтио рассказал о нашей дружбе еще кому-то? Эта тайна должна была уйти вместе с ним.

— Что ж, хорошего праздника, — пожелал Рантанен, сел на велосипед и поехал в сторону Хельсинки.

Я сунула маленький пакет в бюстгальтер и проскользнула к монитору камеры наблюдения. Отмотала пленку назад и просмотрела еще раз. Вот показалось лицо молодого человека, потом быстро исчезло. Затем я дважды протянула руку в дверную щель. Один раз, чтобы передать коробок, другой, чтобы взять евро, плату за спички. Такое объяснение прекрасно подходило на тот случай, если кто-нибудь вздумает смотреть пленку. Но кто? Обычно записи никого не интересовали, но, возможно, Гезолиан пожелает узнать, кто звонил в дверь. Вряд ли он так легко поверит в легенду со спичками, но другого объяснения у меня не было.

В пакете оказалась маленькая флешка, аккуратно завернутая в несколько слоев бумаги. С трудом сдерживая нетерпение, я стала метаться по комнате, судорожно размышляя, куда ее лучше спрятать. Моя постель, одежда и сумочка были в студии, сумка на замок не закрывалась. А мой шкаф с замком стоял в комнате, где сегодня ночью будет спать депутат парламента и всеобщий любимец Маке Ханнула.

Этого последнего нигде не было видно — наверное, до сих пор парится. Рискнуть и зайти в комнату? Ханна хлопотала на кухне, готовя поздний ужин — салат, запеканку и жареные колбаски. Я спросила, не видела ли она кого-нибудь в доме.

— Гости еще в сауне, Хакулинен с женой, кажется, отправился кататься на лодке. Не знаю, где ходит Юрий.

— Мне нужно зайти к себе в комнату и взять кое-что.

— Ага… А кто к нам приходил?

— Сосед. Просил спички.

— Странные здесь соседи. То живут в своем доме, то пропадают куда-то. Наверное, был разочарован, что к нему не вышел сам хозяин.

Моя комната преобразилась. Ханна застелила кровать покрывалом с цветочным рисунком, положила в изголовье несколько декоративных подушек и повесила на стену горный пейзаж, где олени больше напоминали коров с ветвистыми рогами. На кресле лежала сумка с вещами Ханнула, блестящие кожаные ботинки стояли под стулом, рядом валялись коричневые носки. Открыла шкаф: успел ли депутат Ханнула уже влезть в мои вещи и трогал ли он мои майки и трусы? Вытащила с верхней полки подушку и достала спрятанный за ней маленький стальной сейф. Набрала код, открыла замок, быстро сунула в сейф флешку, положила его на место и прикрыла подушкой. Но не успела я закрыть шкаф, как сзади раздался смешок. Черт побери, враг подкрался незаметно!

— Бельишко забыла? Надо же, я тоже не взял с собой свежие плавки.

Из одежды на нем было лишь махровое полотенце вокруг бедер. Живот и грудь густо покрывали свето-коричневые вьющиеся волосы.

— Простите, не хотела вас побеспокоить.

— Да нет, это я занял комнату, выжив тебя отсюда. Хотя здесь такая большая кровать, что легко можно и вдвоем поместиться. В тесноте, да не в обиде!

Он стоял в дверях, не давая мне выйти. Мужчина был ниже меня и, судя по накачанной мускулатуре, систематически занимался спортом. Но вряд ли он владел приемами дзюдо, которые я, не задумываясь, применила бы при необходимости.

— Развлечение гостей не входит в мои должностные обязанности, — отчеканила я стальным тоном и направилась к выходу.

Он потрясенно смотрел мне вслед, не сделав ни малейшей попытки задержать.

Чем ближе к ночи, тем пьянее становилась компания. Юлия отправилась спать сразу после двенадцати, а я решила остаться и проследить, чтобы никто с пьяных глаз не вышел на большую воду. Стояла тихая весенняя ночь, светил месяц. Накинув куртку, я сидела на террасе с чашкой чая, наблюдая за берегом и прислушиваясь к разговорам в доме. Пока все было спокойно, лишь пару раз Улла попросила мужчин пить поменьше. Юра по-русски болтал с Гезолианом, я тихо злилась, поскольку почти ничего не могла понять. В доме заиграла музыка, вышла госпожа Бек и заявила, что хочет танцевать. Обернувшись через плечо, я увидела, что она отправилась приглашать на танец Юрия. Через пару секунд на террасе раздался звук шагов.

— Забавно в Финляндии отмечают Первомай, — усмехнулся Гезолиан, садясь рядом. По виду трезвый. — Чуть ли не договора готовы на пьяную голову подписывать. Нет, это не в моем стиле. Я предпочитаю подходить к серьезным вопросам спокойно и обдуманно. Ты согласна со мной?

— Разумеется.

— Вот мы с Васильевым оба действовали строго в рамках наших договоренностей. И меня совершенно не касалось, что он собирается делать с товаром. Сталь неразумно вмешался в наши отношения.

Гезолиан пристально взглянул мне в глаза. Я выдержала его взгляд, твердо зная, что ему не дано прочитать мои мысли.

— Ты обещала доставить его в Финляндию в качестве подарка мне на свадьбу дочери.

— Да.

— Отлично. Пойдем потанцуем.

«Танцевать с Гезолианом танго — все равно что целоваться с Иудой», — думала я, перебирая ногами в такт музыке.

Он уверенно вел меня в танце, не раскачиваясь и не вращаясь, в отличие от Уллы Бек, закружившей Юрия до полусмерти. Гезолиан хорошо танцевал, и я согласилась еще на один танец. Он твердо удержал равновесие, когда не вполне трезвая Улла в очередном пируэте врезалась в нас, грозя повалить обоих. Из-за плеча партнера я внимательно поглядывала по сторонам: Джоел Бек, отключившись, лежал в кресле, Сюрьянен и Хакулинен наполняли рюмки, решив выпить перед сном «по последней». Ханнула сидел на кухне и по мобильному телефону расхваливал красоты родной стороны. Видимо, настоящий политик даже на пьяную голову и в первомайскую ночь должен уметь красиво и убедительно говорить с журналистами.

Когда музыка смолкла, Юрий, словно ослепленный фарами молодой олень, затравленно взглянул на меня. Улла Бек вцепилась в его плечо.

— Я подвернула ногу! Боже, как больно! — Она старательно изображала мучительную боль. — Не могу идти. Юрий, проводи меня, пожалуйста, в спальню. Муж, похоже, собирается проспать в этом кресле всю ночь.

Теперь Юрий напоминал схваченного рысью зайца-русака. Вздохнув, он тем не менее послушно подхватил пьяную женщину на руки и понес к двери. Гезолиан взглянул на меня, иронично подняв бровь.

— Ничего, Юрий уже большой мальчик. И умеет доставить удовольствие женщине, особенно если она хорошо заплатит. — Гезолиан дернул плечом, это движение Юлия явно наследовала от отца. — Спокойной ночи, Хилья! — И, наклонившись, он по-дружески расцеловал меня в обе щеки.

Ханнула присоединился к группе выпивающих «по последней». Я сняла с вешалки старую куртку Сюрьянена и выскользнула на улицу. Прошла к сауне, убедилась, что там все в порядке. Затем дошла до мостков, как следует затянула узел плохо привязанной лодки. Внутренний голос укорял: следовало бы пойти и спасти Юрия из рук пьяной женщины, но я велела ему замолчать. Вдруг на тропинке послышались шаги, показался Сюрьянен. Видимо, «последняя» рюмка оказалась лишней.

— Привет, Хилья, — нетвердым голосом пробормотал он. — Пойду окунусь, надо бы немного протрезветь.

И, выйдя на мостки, принялся стаскивать с себя одежду.

— Не стоит в таком состоянии лезть в воду! — Подойдя к Сюрьянену, я набросила ему куртку обратно на плечи.

— Ну, ты же здесь. Присмотришь, если что, — начал было он, но, встретив мой взгляд, осекся и побрел обратно к бане.

Сел на ступеньки и подпер голову руками.

— И как тебе нравится мой будущий тесть? Ваня, Иван, русский мужик… — Сюрьянен прислонился головой к перилам крыльца. — Жесткий парень, нечего сказать. Ханнула и прочие министры рядом с ним просто дети. Когда Ваня начинает действовать, всем сразу становится все понятно.

— Что ты имеешь в виду? — Я было присела рядом, но от него так разило виски, что я незаметно отодвинулась.

— Он ворочает крупными делами. Пожалуй, даже слишком крупными для такого парня, как я. Но, как говорится, уж коль ввязался в драку… Хотя в этой драке вполне можно и жизни лишиться. Взорвалась моя яхта, пять трупов. Полиция сказала — несчастный случай, но я знаю, это не так. И не угадаешь, откуда получишь в следующий раз. Иногда от этих мыслей трудно уснуть. Не скажешь, где остатки промазина? На этот раз я буду аккуратен с дозировкой.

— Я его выбросила.

— Знаешь ли, Хилья, у меня есть Юлия. — Сюрьянен вздохнул. — Я очень люблю ее, она просто женщина моей мечты. Но иногда я думаю, а не слишком ли высокую цену мне приходится за нее платить? Если кто-то осмелится встать у Гезолиана на дороге, считай, он труп. Этот человек никогда не шутит. А я вовсе не уверен, что гожусь для таких игр.

Он покачнулся и положил голову мне на плечо. Я принесла из сауны бутылку минеральной воды, заставила его выпить и отправила спать. Он пошел покачиваясь, я не стала провожать его до дома. Вернулась на мостки и, с наслаждением вдохнув чистого ночного воздуха, немного постояла, закрыв глаза.

Только убедившись, что все спокойно и любители виски больше не ищут приключений, а разошлись наконец по своим комнатам, я тоже отправилась спать. И едва успела задремать, как проснулась от шума: кто-то зашел в душ. Часы показывали полчетвертого.

Я сделала вид, что сплю, поскольку не имела ни малейшего желания слушать стенания Юрия. В конце концов, если уж ему так не хотелось, он вполне мог бы отказать госпоже Бек. Он долго мылся, а когда вышел, по студии распространился запах шампуня и зубной пасты.

— Хилья? — прошептал Юрий.

Я не ответила. Он улегся в кровать. Каждый из нас притворялся спящим. На улице постепенно рассвело, послышалось пение птиц, показался первый луч солнца. Мне казалось, я почти не сомкнула глаз, может, лишь пару раз задремала минут на пять-десять. Юрий лежал на спине, его одеяло свешивалось с кровати.

Я встала и подошла взглянуть на него.

— О мой бог!

Весь он был покрыт следами укусов и кровоподтеками. Улла Бек, видимо, в постели воображала себя тигрицей. В аптечке в доме была мазь от синяков; шею ему придется прикрыть шарфом, несмотря на теплую погоду. Надев футболку и джинсы, я отправилась в дом поискать чего-нибудь поесть. Ханна готовила на кухне завтрак. Юлия с возмущенным видом сидела в гостиной.

— Это же просто невозможно! Женщины пьют, как кони, весь дом пропах перегаром. Сейчас они проснутся и снова начнут пить! Мы с отцом сейчас же уезжаем в Хельсинки, пусть Уско сам занимается своими друзьями! Отвези нас!

— А как же самолет твоего отца?

— Папа вернется на такси. Мы хотим пойти в «Савой» и взять на обед форшмак.

Я не стала говорить, что в первомайские праздники места в ресторане следовало бронировать заранее. Мне и самой хотелось уехать, только следовало пробраться в дом и захватить флешку. К счастью, Гезолиан еще спал. Проглотив завтрак, я пробралась к аптечке и достала крем от синяков. Юрий, что-то бормоча, беспокойно ворочался во сне.

— Нет, Хилья, нет, не стреляй! — внезапно закричал он по-русски.

— Юрий, проснись, тебе снятся кошмары! — Я потрясла его за плечо.

Он открыл глаза, резко сел в постели и со вздохом опустился обратно.

— Кошмары… Скажи еще, что Улла Бек была кошмарным сном!

— Нет, сны бы тебя так не искусали. — Я усмехнулась. — Возьми мазь. Она действует не сразу, придется подождать. Мне приказали везти Юлию и Гезолиана в Хельсинки. Давай держись!

— Хилья, я не хотел…

— Твоя личная жизнь — это твое личное дело.

Юрий резко вскочил; на ногах тоже красовались синяки.

— Разумеется, тебе все равно, с кем я сплю! Тебе, с твоим новым дружком Гезолианом, вообще, наверное, забавно смотреть, как я страдаю. Черт возьми, Хилья, да ты гораздо хуже, чем я думал! Мне даже не стоит с тобой связываться. Ты умеешь играть в такие игры, что выйдешь невредимой даже из ада!

Он схватил со стола кружку и с размаху швырнул в меня. Я ловко поймала ее, словно баскетболист высшей лиги, аккуратно поставила и вышла.

Ханнула храпел, как три медведя, поэтому я без труда достала флешку и выскользнула за дверь, никем не замеченная.

Чтобы забронировать места для обеда Юлии и Гезолиана, мне пришлось обзвонить семнадцать ресторанов, да и то лишь на семнадцать ноль-ноль. Утром Гезолиан тщательно изучил прогноз погоды. Ночью ветер сменился на юго-восточный, но оставался несильным и вполне благоприятным для полета в Таллин. Значит, Гезолиан останется ночевать в квартире на Бульваре. После обеда Юлия позвонила Сюрьянену и так на него кричала, что в доме даже стены тряслись. Гезолиан тщетно пытался успокоить дочь.

Итак, за эти дни у него не было возможности проверить свой тайник в Коппарняси. До похода в ресторан он полдня проговорил по мобильному телефону: по-русски и по-итальянски. Несколько раз произнес имя Давида Сталя.

Когда Юлия с отцом наконец отправились в ресторан, я смогла заняться флешкой. Единственная папка содержала полную историю болезни моего отца, Кейо Антеро Куркимяки, ранее жившего под фамилией Суурлуото. Оставалось неясным, как этот материал, составляющий врачебную тайну, мог попасть к Лайтио. На десяти страницах электронного текста диагноз излагался во всех медицинских подробностях. Лайтио хотел, чтобы я знала об этом страшном человеке как можно больше и в случае опасности могла защитить себя и свою сестренку.

В академии мы изучали криминальную психологию, но от сложных медицинских терминов у меня через десять минут разболелась голова. Параноидальная шизофрения, сексуальная мания, нарушения органов чувств… Похоже, мой отец был гораздо страшнее, чем я о нем думала.

В углу монитора замигал значок: пришло сообщение. Адрес отправителя: boss@qsa.net. Адрес моей первой в жизни электронной почты имел то же расширение, только вместо слова «boss», стояли мои имя и фамилия. Боссом себя называл Майк Вирту.

«Дорогая Хилья!

Я ждал, что ты напишешь мне и попросишь прощения за свое поведение. Неужели я прав и ты не усвоила ничего из того, чему я учил тебя? Я решил тебе написать, потому что, даже несмотря на это, ты дорога мне и ошибаешься, если полагаешь, что мне не важны твои достижения. Через пару недель я буду в Финляндии, чтобы принять участие в семинаре. Я приеду за три дня до начала семинара, хочу немного попутешествовать по вашей красивой стране, которая, насколько я слышал, считается одной из самых безопасных в мире. Хотел бы с тобой встретиться. Остановлюсь в гостинице „Торни“. Что ты рекомендовала бы мне посмотреть и, самое главное, где и когда мы могли бы увидеться?

Твой учитель,

Майк Вирту».

Черт побери. Ну почему в это время я буду в Финляндии, а не где-нибудь в Австралии или на Северном полюсе? Может, Юлия захочет отправиться к отцу в Витебск или погулять последние недели перед свадьбой с подружками в Москве или Санкт-Петербурге? У меня не было ни малейшего желания видеться с Майком!

Через минуту пришло новое сообщение. Оно содержало лишь файл с фотографией: лежащая на ветках рысь, которая лениво щурила глаза, отворачиваясь от яркого солнечного луча. И короткая надпись: «Сегодня утром около дачи в Сааремаа, Эстония». Я поняла, кто отправитель, даже не взглянув на подпись. В этот момент позвонил Сюрьянен. Не могла бы я вызвать такси и отвезти чету Хакулиненов в Тапиолу. Юрий позаботится о Беках, а Ханна — о самом Сюрьянене. За Ханнулой уже прислали машину.

Я отправилась выполнять приказание. На повороте в Лэнгвик я пропустила выезжающий на трассу «лексус», за рулем которого сидел Юрий. Хакулинены уселись в новенький «мерседес», который, как я заметила, прошел всего три тысячи километров. Муж выглядел уже достаточно прилично, но его супруга по дороге пару раз просила остановить машину.

— Теперь придется отправить Миркку на пару недель в санаторий, чтобы пришла в себя, — произнес Хакулинен, когда жене в очередной раз стало худо.

Я отвезла их к дому на берегу моря, занесла внутрь вещи. Зная, что в праздничные дни заказать такси практически невозможно, отправилась на автобусную остановку. Я шла, рассеянно глядя по сторонам, как вдруг вздрогнула от неожиданности и остановилась. На другой стороне дороги сидела рысь с рысенком. Малыш ласково вытягивал морду к матери, а она внимательно смотрела вдаль.

Я перешла дорогу. Это была просто скульптура из красного гранита. Шерсть была прорисована не слишком тщательно, линии тела казались непропорционально длинными, но мне захотелось погладить зверей. Ладонь коснулась нагретого солнцем камня. Сегодня ко мне дважды приходила рысь. Это добрый знак.

25

— В действительности самые главные угрозы для компании не приходят из внешнего мира. Это не конкуренты, похитители патентов, коммерческих тайн или оголтелые защитники природы. Самая страшная угроза безопасности рождается обычно в недрах самой компании, и несет ее человек, которому доверяют больше всех.

Под сводами зала дворца «Финляндия» разносился голос Майка Вирту, усиленный динамиками. Докладчик расхаживал вдоль края сцены и энергично взмахивал руками. Я разглядела замысловатый рисунок на подошвах ботинок ручной работы; левая пола пиджака была чуть длиннее ради сокрытия подмышечной кобуры. Рядом со мной сидел Сюрьянен и делал пометки в блокноте. Разумеется, на семинарах такого уровня участникам всегда раздают материалы, но Сюрьянен предпочитал записывать основные мысли своей рукой.

Он заметил объявление в газете вечером того же дня и немедленно записал туда нас обоих за счет своей фирмы. Мероприятия такого рода он считал необходимым посещать, также здесь было немало людей его уровня. Рядом с нами сидел Маке Ханнула и стучал по кнопкам поставленного на беззвучный режим коммуникатора.

Я больше суток не подходила к компьютеру, чтобы не отвечать на сообщение Майка. Больше никогда я не собиралась с ним общаться, а он вдруг решил заявиться в Финляндию. Просить прощения я тоже была не намерена, хотя именно этого он ждал.

«Только тот, кто умеет признавать свои ошибки и извлекать из них уроки, может стать настоящим профессионалом. Все совершают ошибки, безупречных людей не бывает. На самом деле наши ошибки говорят о нас больше, чем наши успехи», — звучал в моей душе голос Майка. «Да, у этого парня язык хорошо подвешен!» — перебивал его ехидный голос Лайтио.

На трибуне Майк выглядел очень убедительно. Я чувствовала, что снова попадаю под его обаяние и, как в студенческие времена, стараюсь запомнить каждую его фразу. Помнится, некоторые из студентов скептически относились к сентенциям Майка и даже посмеивались над ним, но я — никогда.

Я долго не отвечала Майку; как ребенку, мне хотелось спрятаться, чтобы он не нашел меня. Ну почему я всегда должна быть взрослой и разумной? К тому же это он меня обидел, а не наоборот. Но в конце концов я все же пообещала ему выбрать время для встречи.

Я решила посоветоваться с бабушкой Вуотилайнен. Я доверяла ее жизненному опыту и тому, как легко и неназойливо она делилась своими мыслями, никогда не поучая и не навязываясь. К тому же я давно собиралась отнести ей картину, подаренную мне племянником Мари Хиггинс. Мы сидели за чашкой чая с грибным пирогом и свежеиспеченными кексами с начинкой из клюквенного варенья и беседовали. Разумеется, я не могла поведать ей всего, например о сложных отношениях Сюрьянена и Гезолиана, о чем в минуту раздражения рассказала Майку, но в принципе мало что утаила.

— Этот человек кажется крайне уверенным в себе, — произнесла она, сделав глоток чая.

— На то есть причины. Он действительно очень хороший профессионал.

— А кем он хотел бы тебя видеть?

— Видимо, по меньшей мере личным охранником президента. Хелена Лехмусвуо ведь тоже не министр, а всего лишь рядовой депутат парламента.

— А почему для тебя так важно его одобрение? Ведь между вами всегда существовали просто отношения «учитель — ученик»?

— Майк никогда не позволял себе неформальных отношений с учениками. — Я с удивлением уставилась на бабушку. — Он также строго следил за тем, чтобы студенты не вступали друг с другом в близкие отношения. Правда, это не всегда удавалось предотвратить…

Я вспомнила вечеринку, с которой ушла вместе с Чарльзом Дэвисом. Правда, наш роман быстро закончился.

— Ты была влюблена в него?

— В кого? В Майка? Нет! Он был для меня, как…

— Кто-то, на кого смотрят снизу вверх. А сейчас, когда он не смог сразу понять и принять тебя, ты низвергла его с пьедестала.

— Мне кажется, он сделал операцию по пересадке волос, — сказала я, и бабушка от души рассмеялась.

— Ты должна понять, важен ли он тебе до сих пор, необходимо ли тебе его одобрение. Если нет, не отвечай ему. Если да, встречайся. Только, дорогая моя, постарайся не терять головы. Как я понимаю, он не знает всей правды о твоем детстве. Или в студенческие годы тебе пришлось все рассказать о себе?

— Нет. Я сказала, что осталась в раннем детстве сиротой и меня воспитывал дядя. Думаю, они не приняли бы в академию дочь убийцы.

Я решила отправить Майку короткую весточку, в которой пожелала ему приятного визита в Финляндию и пообещала назначить встречу, когда это позволят мои служебные обязанности. И решила, что если Майк не ответит, то больше писать ему не буду. Можно, конечно, оставить записку в гостинице, да и то необязательно.

Меня удивило, с каким энтузиазмом Сюрьянен не только сам решил принять участие в семинаре, но записал туда и меня. Разумеется, устраиваясь на работу к Юлии, я собрала сведения о своих будущих работодателях, но нигде не указывалось, что она приходится дочерью одному из главарей преступного мира. Сюрьянен рассказал мне о взрыве яхты, однако, согласно мнению полиции, это был акт мести его компаньону Борису Васильеву. Разумеется, полиция знала о причастности Гезолиана к взрыву. Уж Мартти Рютконен наверняка был в курсе. Почему же никто не проинформировал об этом Сюрьянена? Или, может, никто как следует не интересовался биографией Юлии, поскольку она носила фамилию первого мужа? А Рютконен вел свою игру и вполне мог намеренно скрыть эти сведения.

— Я не буду подробно останавливаться на теме информационной безопасности, разумеется, в каждой компании есть люди, отвечающие за эту область. Но хочу еще раз подчеркнуть, как важно правильно найти таких специалистов. Преступники, работающие в сфере информационных технологий, не дремлют, и должность начальника службы безопасности является мечтой многих хакеров.

Майк улыбнулся и обвел аудиторию внимательным взглядом. Сначала я подумала, что таким образом он стремится произвести впечатление, установить зрительный контакт со слушателями, хотя на самом деле видит перед собой лишь темный зал. Но тут же поймала взгляд Майка; в его глазах мелькнуло удивление. Однако внезапное появление бывшей ученицы не смогло сбить опытного оратора с мысли, и он, запнувшись лишь на долю секунды, продолжил речь. Я незаметно с удовлетворением оглядела себя: дорогой брючный костюм, аккуратно уложенные волосы. Внешний вид полностью соответствовал придуманному мною имиджу.

Майк был третьим докладчиком, далее по расписанию следовал обед. Последующие выступления меня не слишком интересовали, но хозяином моего времени был Сюрьянен. В вестибюле устроили шведский стол. Я полагала, что докладчики будут обедать в отдельном кабинете, однако с удивлением увидела, как начальник службы безопасности дворца провел Майка в начало очереди. От бокала вина тот отказался, ограничившись минеральной водой. Я проводила его долгим взглядом. Несмотря на то что в животе урчало от голода, аппетита у меня не было.

— Ты не подойдешь поприветствовать своего учителя? — поинтересовался Сюрьянен.

— Пусть спокойно поест.

Я не хотела, чтобы Сюрьянен слышал наш разговор. Разумеется, Майк не скажет лишнего при посторонних, но в присутствии Уско я не желала слушать упреки. К счастью, подошел Ханнула и увел Сюрьянена представлять какому-то депутату, знакомство с которым могло быть полезным, и я спокойно направилась в сторону Майка. Он стоял с полной тарелкой и, беседуя с начальником службы безопасности парламента, привычно посматривал вокруг. Он и нас обучал этой технике, называя ее «кошачья охота»: даже дремлющая кошка при виде мыши или опасности готова мгновенно вскочить. Майк стоял возле лестницы спиной к стене: такая позиция давала возможность при необходимости быстро покинуть помещение. Он был так близко, что я слышала его голос. Начальник службы безопасности парламента рассказывал ему о покушении на убийство одного из министров, и Майк слушал, кивая. Я заметила, что он увидел меня.

— О, моя выпускница! — по-английски произнес он и, извинившись, поставил тарелку на стол и повернулся ко мне.

— Хилья Илвескеро, какая встреча! Я думал, что тебя сейчас нет в Финляндии.

Майк протянул мне руку, я приняла ее. Рукопожатие оказалось на удивление слабым, словно Майк боялся уколоться о мою ладонь.

— Я долго не могла определиться с планами.

— Но все же ты заранее записалась на этот семинар.

— Это сделал мой работодатель.

— Какие у тебя планы на вечер? Завтра я лечу в Ивало, хочу посмотреть построенную НАТО и Финляндией систему охраны границы.

На вечер у меня не было особых планов, кроме похода с Юлией в фитнес-зал. После тренировки я была свободна. Майк предложил посидеть в «этом баре с обзорной площадкой». Он сказал, что выбрал гостиницу «Торни», поскольку она когда-то была в ведении Наблюдательного комитета.

— Там уже давно демонтировали всю прослушку.

— Всегда можно поставить новую. Во сколько ты сможешь прийти?

— Около восьми.

— И оставь, пожалуйста, плохое настроение дома, — шутливо приказал Майк, улыбнувшись той своей особенной улыбкой, которая обычно предназначалась ученику, получившему хорошую оценку.

Я разозлилась на себя, поняв, что весело улыбнулась в ответ.

Оставшуюся часть семинара я благополучно продремала, хотя доклад начальника службы безопасности атомной электростанции заставлял о многом задуматься. Откуда Гезолиан взял свой изотоп? И что сказали бы участники семинара, узнав, что в каких-то пятидесяти километрах спрятано такое количество радиоактивного вещества, которого хватит превратить столицу в безжизненную пустыню?

— Что тебя беспокоит? — спросила Юлия в тренажерном зале.

— Ничего.

— Да ладно, не пытайся притворяться. Ты дергаешь гири, будто собираешься ими кого-то убить.

Я в ее же стиле пожала плечами. Всегда думала, что Юлия не обращает на меня особого внимания, пока я выполняю ее распоряжения. Такой подход меня вполне устраивал, я не собиралась заводить с ней дружбу.

— Наверное, мне просто нужно тренироваться с большей нагрузкой.

Юлия удовлетворилась таким ответом, переключив свое внимание на нового красавца-тренера, обтягивающий костюм которого не скрывал ни единой мышцы накачанного тела. Юлия уставилась на него с голодным видом. Интересно, как бы отнесся Сюрьянен к появлению у Юлии любовника? И кого мне защищать в случае ссоры между ними: того, для кого я нанята, или того, кто платит за это? На вечер я решила нарядиться в женственном стиле: под пиджаком блузка с глубоким вырезом, туфли на высоких каблуках, тени и тушь, губная помада. Юлия, увидев меня, округлила глаза от удивления, но промолчала. С кухни доносился аппетитный запах, однако я не стала ждать и вышла, схватив со стола банан. Его можно прожевать на ходу, а затем в лифте подправить помаду.

Майка в баре не было — он стоял на балконе с бокалом шампанского. Мы поздоровались, он спросил, что я буду пить.

— То же, что и ты. Надеюсь, напиток хорош?

— Да, но в нем есть алкоголь. Ничего?

— Сегодня вечером я больше не на работе.

Майк поставил свой бокал на ближайший к перилам столик и отошел. Интересно, может, таким образом он проверял меня, не подсыплю ли я чего-нибудь, можно ли мне доверять? Я вспомнила, как часто он повторял студентам, что с едой и напитками всегда надо быть предельно внимательным.

С другой стороны, он и сам мог легко отравить мой бокал, ведь я не могла все время видеть его в толпе бара. Но зачем? Через пару минут он принес мне шампанское, взял свой бокал. Мы чокнулись.

— Так вот, значит, в каком городе ты живешь! — произнес он, глядя на Хельсинки. — Много зелени и порт прямо на центральной площади! В страну легко попасть, например, через Россию. Во всяком случае, если бы я был международным террористом, то поступил бы именно так.

Майк внимательно посмотрел на висящие на стенах картины с изображением японских высокопоставленных лиц, словно они представляли главную угрозу международной безопасности.

Солнце еще не зашло. Щурясь от яркого света, я достала из сумочки темные очки. На деревьях уже распустилась листва. Глядя на расстилавшийся внизу город, Майк спрашивал, что за здания перед ним. Я немного рассказала ему историю столицы, посоветовала посмотреть башню стадиона. Мы болтали, по сути, ни о чем.

Освободился угловой столик, Майк проводил меня к нему. Я сидела в тени, где очки не нужны, но с ними мне было гораздо спокойнее.

— Так ты не хочешь попросить у меня прощения? — помолчав, спросил Майк.

— За что? За то, что, по твоему мнению, не состоялась как профессионал, или за то, что тогда ушла, не попрощавшись?

— Разумеется, за то, что убежала, не попрощавшись. — Он рассмеялся. — Что касается карьеры, так ты меня просто не так поняла. Я ни в коем случае не считаю, что ты не состоялась. Я же прекрасно умею читать между строк и понял, что ты просто много мне не рассказала. Я начинаю понимать своих учеников уже через пару лет общения с ними.

— Я окончила академию десять лет назад и за это время успела стать другим человеком.

— Плохо, если ты так мало поняла за эти годы. И все же я считаю, что ты и на самом деле многого не сделала за это время. Например, не создала семью.

— Рождение детей и работа телохранителем плохо сочетаются между собой. Кроме того, я не хочу связывать себя. А партнера для секса найти несложно.

— Да, я тебя понимаю. Пережив такую трагедию с матерью, мало кто решится на создание семьи.

Я вздрогнула, словно на меня вылили ушат холодной воды. Допила шампанское, которое вдруг показалось горьким.

— Думаешь, я не знакомлюсь с биографиями абитуриентов? Ты ведь не круглая сирота. Твой отец находится в тюремном сумасшедшем доме, куда его посадили за убийство твоей матери. Знаешь, я почти решил не брать тебя на учебу. Но мне очень нравится ваша страна и ваш народ. Я всегда восхищался тем, как мужественно и на равных вы сражались с огромной Красной армией. То же упорство я увидел и в тебе. Так куда же оно пропало сейчас?

Майк накрыл мою руку своей. Не помню, чтобы он когда-либо так делал. Другой рукой он снял с меня очки и посмотрел взглядом укротителя тигров. Я замерла, пытаясь выровнять дыхание. Этим взглядом он успокаивал растерянных студентов, заставляя поверить в свои силы. В этом взгляде я прочла, что однажды и в моей жизни наступит гармония и мне воздастся за пережитое в детстве.

— Я хотел бы узнать, где ты сейчас работаешь, но там, на семинаре, где так много посторонних, ты была не готова об этом говорить. Ты ужинала? Может, в гостиничном ресторане неплохо готовят?

— Не уверена. Но я знаю место, где можно спокойно посидеть.

Не так давно Моника перепланировала помещения в «Санс Ном», и теперь там был небольшой кабинет, где можно было поужинать и поговорить, не опасаясь посторонних глаз и ушей. Я позвонила ей и спросила, можем ли мы прийти.

— У тебя новый дружок? — весело спросила она.

— Нет, старый учитель, — в тон ей ответила я, радуясь, что Майк не понимает по-фински.

— Ко мне собирались прийти знакомые, но я посажу их за другой столик. У твоего спутника есть какие-нибудь пищевые предпочтения, может, аллергия на некоторые продукты?

Я всегда считала Майка крепким и здоровым человеком, но откуда мне знать, может, и у него были свои слабые места. В ярком свете заходящего солнца черты его лица казались еще более резкими. Знакомый, очень знакомый мне человек, про которого я, по сути, почти ничего не знала.

— Пойдем поужинаем в «Санс Ном», это тот ресторан, где я работала в прошлом году. Приглашаю тебя, я же дома, а ты здесь гость.

Майк взглянул в бокал, покрутил его в руках, потом поставил на столик.

— Пожалуй, на сегодня достаточно. Возьмем такси?

— Нет, давай доедем на метро.

— А это безопасно?

— Не опаснее, чем в Нью-Йорке.

Мы прошли до Музея искусств Амоса Андерсона и спустились в метро через цокольный этаж торгового центра «Форум». По дороге Майк оглядел охранников, прогуливающихся по отделу продуктов. Возле входа околачивались двое парней. Их задурманенные то ли алкоголем, то ли наркотиками глаза недобро блестели, и прохожие отворачивались, поспешно проходили мимо, боясь привлечь к себе внимание опасной парочки. Я подошла к охране и показала им подозрительных типов, порекомендовав вызвать полицию. В метро нам повезло: в вагоне не оказалось ни одного пассажира с банкой пива в руках. Вышли на станции «Руохолахти». На углу сидел все тот же нищий, что и в прошлом году. Поначалу Моника пыталась носить ему еду, но тому нужны были только деньги.

— Как тебе расположение камеры? — поинтересовалась я у входа ресторан.

— Совершенно правильное. Ее гарантированно отовсюду видно, — улыбнулся Майк, и меня снова затрясло. Что я хотела ему доказать этим вопросом?

Моника встретила нас и проводила к столику. Я сказала Майку, что сама сделаю заказ, если у него нет особых пожеланий. Он не возражал, и я выбрала суп из крапивы с перепелиными яйцами, судака под соусом из строчков, а на десерт пудинг с березовым соком и лапландским сыром.

— Morels? — спросил Майк, когда я перевела ему названия блюд на английский. — Сморчки? Но ведь это смертельно ядовитые грибы!

— Не беспокойся, в этом ресторане их умеют правильно готовить!

Но Майк смотрел на меня с недоверчивым видом. Когда Моника принесла к столу домашний квас, он тоже не сразу решился сделать глоток.

— А теперь расскажи о своем работодателе, — попросил Майк, когда Моника поставила перед нами тарелки с горячим.

Дядя Яри обычно все лето собирал крапиву, приговаривая, что она очень полезна, но когда в школе об этом узнали, то принялись меня жалеть, считая, что мы едим ее от бедности.

Уже тогда я поняла, что лучше говорить другим как можно меньше. Стараясь выбирать выражения, я рассказала Майку про Сюрьянена и его связь с политиками, а еще про дипломатическую неприкосновенность Гезолиана, торгующего радиоактивным изотопом. Якобы все это мне удалось узнать в процессе расследования смерти Аниты Нуутинен. Давида и Лайтио я обошла молчанием. Я бы просто не смогла совладать с собой, и темные очки не помогли бы. Да что там очки — даже нацепи я парик и усы Рейски, и они не скрыли бы моих чувств.

Майк доел суп и глубоко вздохнул:

— Ты опять рассказала только часть правды. Не знаю только, большую или меньшую. Ты боишься нарваться на крупные неприятности из-за отца женщины, которую охраняешь. Но скажи, как я могу тебе помочь, если ты даешь мне информацию по крупицам, словно крошки хлеба птице?

— А мне не надо помогать! — воскликнула я, напугав официантку, которая даже выронила тарелку.

— Неужели ты действительно забыла все, чему я тебя учил? — продолжил Майк, когда шум утих. — Не сделала никаких выводов, когда убили твою клиентку из-за того, что ты оставила ее? То, чем занимается отец твоей нынешней нанимательницы, не имеет к тебе ровно никакого отношения. Тебя пригласили охранять Юлию, ну и занимайся своим делом. Ты сказала, что перед устройством на работу не знала, кто такой Гезолиан. Или же у тебя есть другая причина стараться проникнуть в окружение Сюрьянена?

«Да, документы по Коппарняси, которые передал мне Давид», — чуть не сорвалось у меня с языка. Но я благоразумно промолчала, ковыряя вилкой судака под соусом.

— Просто тогда мне наскучило работать в ресторане, — пробормотала я с набитым ртом. — Попробуй грибы, они очень вкусные.

Долгие годы я жила в уверенности, что Майк всегда прав. Разумеется, он и сейчас все говорил верно. Давид мог планировать что угодно, но я не имела права подвергать Юлию хоть малейшему риску. И об этом мне стоило серьезно подумать, размышляя о своих дальнейших действиях.

— Когда ты в последний раз чувствовала себя счастливой, Хилья? — неожиданно спросил Майк.

«В объятиях Давида», — мысленно ответила я.

И тут зазвонил телефон. Я не стала ставить его на беззвучный режим: пусть учитель видит, что Юлия всегда может до меня дозвониться. Однако на мониторе высветились другие цифры: это был номер Кари Суурлуото, двоюродного брата моего отца. Я извинилась перед Майком и вышла.

— Привет, Хилья! Послушай, Кейо уже три раза звонил мне и спрашивал, как тебя найти. Он, видимо, хочет с тобой встретиться и обсудить прошлые дела. Он сейчас на свободе. Разумеется, я не говорил ему, что у меня есть твой номер. И не собираюсь говорить. Но, пожалуйста, будь осторожна.

26

— Плохие новости? — спросил Майк, когда я вернулась к столу.

Я вздохнула, положила себе еще грибов и подумала: хорошо бы отец на свободе первым делом отправился в лес, набрал сморчков и отравился, забыв, что их надо кипятить дважды.

— Новости про отца, — наконец ответила я. — Ему заменили заключение на условное и отпустили. И теперь он хочет со мной встретиться.

— Когда вы с ним виделись в последний раз?

— В день гибели мамы.

Майк опустил вилку обратно на тарелку.

— То есть ты не видела его все эти годы, пока он был в тюрьме?

— А зачем нам было встречаться? Он просто мой биологический отец. Десять лет назад он сбежал из тюрьмы, изнасиловал несовершеннолетнюю девочку и, как я думаю, убил дядю Яри. У меня нет ничего общего с этим чудовищем.

Я не могла вынести взгляд Майка и сидела, опустив голову.

— Чудовищем? Я же столько раз тебе говорил, что врага надо знать в лицо. Если бы он сейчас вошел в ресторан, ты узнала бы его? Подумай, может, твой отец вовсе не такой демон, которого ты нарисовала в своей душе?

— Именно такой! Ты ничего не знаешь и даже представить себе не можешь! Ты же не лежал на залитом кровью полу и не видел, как он измывался над молодой женщиной!

Майк выжал на судака еще лимонного сока, неторопливо прожевал и заговорил тихим и спокойным голосом:

— В жизни мне довелось увидеть немало преступлений. До основания академии я более десяти лет проработал в полиции штата. На моем счету более сотни задержанных убийц и не один десяток предотвращенных покушений на убийство. И все же я не готов назвать ни одного из преступников демоном.

— Звучит не по-американски. А как же Саддам Хусейн и Муамар Каддафи?

— Ты готова сравнить с ними своего отца?

— Но ведь он убил мою маму! Тогда мне было четыре года. И я до сих пор хорошо все помню!

Я откинулась на стуле, переводя дух. Незачем Майку жалеть меня. Ему следовало сказать, что я сильная женщина и справлюсь со всеми трудностями.

— Теперь я понял, почему ты поступила в академию. Ты мечтала научиться защищать себя и своих близких. Но не думаешь ли ты, что сейчас тебе важно научиться бороться с теми демонами, которые рвут на части твою душу?

— Ты переквалифицировался в семейного психолога? О чем ты говоришь? Что несут в себе эти пышные бессмысленные фразы? Ты просто все придумал, ты не можешь понять, что я чувствую и чего боюсь на самом деле!

Майк поднял руку, раскрыв ладонь в предупреждающем жесте:

— Ты неправильно меня поняла. Я не верю в наследственность. То, что твой отец убил человека, не делает тебя убийцей.

— После совершения преступления он не один десяток лет провел в закрытом лечебном учреждении с диагнозом «параноидальная шизофрения». Эта болезнь могла передаться по наследству.

— Кто тебе такое сказал? Если один из родителей страдает этим заболеванием, то у детей возможность тоже заболеть этим лишь на десять процентов выше среднестатистического показателя. Обрати внимание, я сказал «возможность заболеть», а не «наследовать». — Майк собрал вилкой остатки грибов и положил в рот. — Вкусно. От того, что когда-то они были ядовитыми, они кажутся только вкуснее. Однажды в Японии я пробовал рыбу фугу. Странное чувство испытываешь, кладя в рот кусок того, что считается смертельно ядовитым. Думаю, особенно остро это чувствует человек, который всю жизнь старается уменьшить риски и опасности. Знаешь, я тоже рисковал, когда брал тебя в академию. Но считаю, что этот риск вполне оправдался.

Беседа с Майком напоминала борьбу с мокрым куском мыла — он постоянно соскальзывал с темы и не давал мне развивать мои мысли. Собеседник всегда оказывался прав. Прочитав переданный мне Лайтио файл, я поняла, почему моего отца столько лет продержали взаперти. Иногда ему слышались голоса, которые призывали его разрушать или убивать. В трудных ситуациях я тоже слышала в душе голос Майка или Лайтио. Может, это первые симптомы того же заболевания?

На десерт Майк попросил кофе без кофеина, а я заказала рюмку лимончеллы, хотя понимала, что ее бодрящий горьковатый вкус вряд ли поможет мне сейчас. Когда закончится ужин и мы встанем из-за стола, я наконец оставлю за спиной тот период жизни, когда считала Майка Вирту своим учителем.

Майк попробовал украшенный березовыми листочками и лапландским сыром пудинг и отодвинул тарелку.

— Это очень полезный десерт, березовый сок выводит из организма лишнюю жидкость.

— Охотно верю, просто я уже наелся, спасибо. Помнишь, я говорил тебе, что представляет для человека самую большую опасность?

— Сам человек, его заблуждения и предрассудки, — повторила я фразу, которую мы на занятиях часто твердили хором, заучивая наизусть.

— Больше ничего не помнишь?

— Нет, только что «сам человек» и что-то дальше в том же духе. Наверное, ты почерпнул эту сентенцию из какой-нибудь восточной философии.

Майк снова улыбнулся мне, словно ребенку, который настойчиво требует шоколадку, хотя взрослые подробно объяснили ему, почему сейчас ее нельзя получить.

— Да, ты хорошо усвоила то, чему я учил вас. У тебя всегда была светлая голова. Надеюсь, ты сможешь применить свои знания в жизни, сумеешь правильно провести встречу с отцом и защитить от него своих близких.

Подошла Моника и спросила, все ли понравилось. Я попросила ее присесть к нам и рассказать Майку, откуда ресторан берет продукты и как гарантирует экологическую чистоту своих блюд. Наверное, Моника поняла, что я просто не хочу больше оставаться с Майком вдвоем. Потом я оплатила счет, мы вышли. Майк спросил, по дороге ли нам, я уже была готова соврать, что мне в другую сторону, но в последний момент передумала и сказала правду. Мы решили прогуляться. Стоял теплый вечер, солнце почти зашло, но город еще не погрузился в темноту. Мы шли по направлению к площади Хиеталахти.

— А ты не хочешь взять инициативу в свои руки и сделать первый шаг? — вдруг спросил Майк, остановившись на светофоре. — Найди своего отца сама.

— Зачем? Я вообще не хочу его видеть.

— Я понимаю, но ведь вам в любом случае придется встретиться. Так не лучше ли самой решить, как, когда и где это произойдет? Я называю это тактикой действия на опережение.

Мы шли по набережной в сторону гостиницы «Торни». В зале «Ностури» проходил какой-то концерт, на ступеньках сидели парни в толстовках и дымили сигаретами. Из открытых дверей доносились звуки «тяжелой» музыки. Может, рассказать Майку про Давида? Очень хотелось поделиться, но здравый смысл советовал держать язык за зубами. Чем меньше народу знает о тайне, тем лучше. Кажется, это соответствовало философии самого Майка.

Повернув на перекрестке, мы направились на север, а затем на восток в сторону Бульвара. И тут я увидела, что навстречу бежит Транков в белом спортивном костюме, еще не забрызганном грязью. Я выразительно взглянула на него, пытаясь дать понять, чтобы бежал своей дорогой, не здороваясь, но он не понял или не захотел понять и остановился. В синих глазах полыхала ярость. Сначала я подумала, что он злится, увидев меня с другим мужчиной, но тут он произнес:

— Угадай, кого Гезолиан собирается пригласить на свадьбу? Паскевича! Список гостей, который он передал Юлии, лежит у Уско в кабинете.

Юрий говорил по-английски, на финском языке он объяснялся не очень хорошо. Майк и не шелохнулся, но я знала, что он запоминает каждое слово.

— Странно. Я и не знала, что они друзья. Майк, это Юрий Транков, художник. Майк Вирту — основатель Академии частной охраны.

Мужчины пожали друг другу руки, и Юрий побежал дальше.

— Кто такой Паскевич? — через несколько шагов спросил Майк. — И почему этот молодой художник вдруг так занервничал, узнав о его визите?

— Его отец. Они не слишком ладят.

Я не добавила, что, если Паскевич и в самом деле приедет, мне тоже мало не покажется. Оба раза я представала перед ним замаскированной, но все же существовал риск, что он меня узнает.

Мы подошли к двери моего подъезда.

— Я живу здесь. Думаю, ты без проблем дойдешь до гостиницы, здесь всего пара кварталов.

— Значит, ты все-таки доверяешь мне, раз не побоялась показать, где живешь, — улыбнулся Майк.

— А ты мне, раз уверен, что я показала правильную дверь, — улыбнулась я в ответ. — Но я и в самом деле здесь живу. Извини, не могу пригласить зайти, не хочу беспокоить своего работодателя.

— Ты, пожалуйста, не пропадай. — Майк улыбнулся еще шире. — Пиши письма и не забывай: я умею читать между строк.

И, не дожидаясь ответа, повернулся и пошел. Наверное, понял, что мне нечего сказать.

Под сводами празднично украшенного зала прозвучали последние звуки песни, славящей лето. Возле меня с важным видом сидела Ваномо, получившая награду как одна из трех лучших учениц класса. На ней было нежно-голубое платье, купленное в Хельсинки, пряжки белых туфелек украшали такие же цветы.

Мне было сложно вырваться сюда даже на сутки. По мере приближения свадьбы Юлия все чаще получала злобные письма, раздавались телефонные звонки с угрозами. Письма были подписаны разными именами, но, скорее всего, отправителем была сестра ее первого мужа. У этой женщины не было ни средств, ни возможности приехать в Финляндию, но все же Сюрьянен требовал, чтобы Юлия ни на минуту не оставалась одна. Думая над вопросом обеспечения безопасности свадьбы, я обратилась в том числе и к своему старому знакомому Пете Вестерину, с которым была знакома еще по работе в аэропорту Вантаа. Его же я попросила заменить меня на время поездки к сестре. Пете занимался борьбой в тяжелом весе, и его накачанный торс произвел такое сильное впечатление на Юлию, что я даже задумалась, кого из них следовало бы защищать. Зато я получила долгожданный выходной! Юрий одолжил мне свой «ягуар» и, как я поняла по его взгляду, ожидал ответной любезности с моей стороны. На трассе я включила круиз-контроль и ехала с разрешенной скоростью сто десять километров в час, иначе стрелка спидометра легко бы улетела к отметке двести. Надо бы как-нибудь махнуть на этой машине в Италию или Германию и там на трассе без ограничения скорости нажать на акселератор.

Сын старшего брата Саары поступил в университет, и Саара с Ваномо решили отправиться на посвященный этому событию семейный праздник. Но мне удалось уговорить Саару до этого отпустить Ваномо со мной на сутки в Хевосенперсет, с тем чтобы я привезла ее домой на следующий день к вечеру. Я немного нервничала, впервые оставшись вдвоем со сводной сестрой. Ночь накануне я проспала в ее детской на полу. Родители Саары уговаривали меня лечь в гостиной на диване, но я хотела спать в одной комнате с Ваномо.

Во дворе школы «ягуар» привлек всеобщее внимание. Ваномо с гордостью уселась впереди. К счастью, Юрий не видел, по каким разбитым проселочным дорогам приходилось ездить его красавцу. Перед возвращением машины владельцу надо будет тщательно ее помыть.

Необходимые продукты я купила накануне вечером, Майя обещала прибраться в домике и испечь карельских пирожков. Я научила ее включать сигнализацию, для ее мужа Матти это было бы слишком сложно.

Чтобы Ваномо не заскучала, мы собирались посмотреть животных на ферме у Хаккарайненов, поплавать на лодке и сходить в сауну. Ваномо захотела увидеть могилу Фриды; растущий на ней розовый куст, наверное, уже дал бутоны. Приехав, мы переменили нарядную одежду, я переложила пистолет из сумки в карман штанов, хотя тяжелая сталь больно била по ноге.

Я не последовала совету Майка Вирту и не стала звонить Кейо Куркимяки. Чем больше я думала о нем, тем лучше понимала, что вообще не хочу его видеть. Никогда. При этом внутренний голос ворчал: почему я так ненавижу этого человека и в то же время стремлюсь к общению с другой его дочерью? Не найдя ответа, я велела голосу замолчать.

Глядя на Ваномо, я словно возвращалась в свое детство. Она обрадовалась первоцветам вдоль дорожки, стряхнула росу с молодых листьев сирени, удивленно спросила, почему соловей выводит такие короткие трели, и, глядя на цветущие кустики земляники, предположила, что будет хороший урожай. Наверное, родные Ваномо имели те же представления о природе и устройстве мира, что и дядя Яри, хотя на моей памяти он нечасто упоминал о Боге. О другой возможной причине нашего сходства я старалась не думать.

— О боже, эта малышка — просто вылитая ты в детстве! — воскликнула Майя, когда мы пришли в гости к Хаккарайненам. — Только, пожалуй, еще больше похожа на Кейо!

Опомнившись, она поспешно закрыла ладонями рот и обняла Ваномо. Затем девочка отправилась играть с собакой, и та весело прыгала вокруг, словно знала малышку всю свою жизнь.

Когда Матти отвел ребенка смотреть лошадей, Майя поинтересовалась, знает ли Ваномо о своем происхождении. Она считала, что ребенку о таком знать вообще не полагается. Но Ваномо не видела ничего неестественного в том, что ее отец где-то далеко, да и меня обычно нет рядом. Так же, наверное, и я когда-то думала о своей ушедшей на небеса матери.

Если бы Майк Вирту снова спросил, когда я последний раз была счастлива, я ответила бы, что в Хевосенперсете с Ваномо. Мы парились в сауне, плавали в прохладной воде озера, жарили на костре колбаски, разогрели карельские пирожки Майи и съели их, запив лимонадом, который Ваномо подарили на школьном празднике. Я показала ей дерево, на которое часто залезала Фрида, и поставила в магнитофон кассету с записью дядиной любимой группы «АББА». А Ваномо учила меня заплетать ей французскую косичку.

— У тебя всегда была короткая стрижка?

— Да, так, на мой взгляд, гораздо удобнее. Но если ты хочешь поиграть в парикмахера, могу прикрепить накладную косу.

Внезапно мне вспомнилось, как в доме Паскевича я изображала Сьюзи, белокурую красотку с лассо. Тогда он не признал личного телохранителя Аниты Нуутинен, надеюсь, и потом не узнает во мне девицу, которую Юрий представил своей подружкой во время нашей последней встречи. Скорее всего, еще примется насмехаться над сыном, увидев, что он не привел на свадьбу Сюрьянена свою девушку.

Мы не заводили будильник, Ваномо радовалась, что можно спать допоздна и не надо идти доить корову. Дома ее часто звали утром помогать с дойкой. Я пошла мыть после завтрака посуду, а Ваномо сказала, что хочет набрать букет на могилу Фриды.

— Я поставлю его в банку, чтобы сразу не завял. Как ты думаешь, Фриде понравились бы лесные цветы?

Закончив с посудой, я вышла во двор. По опушке леса в нашу сторону шел мужчина — наверное, Матти Хаккарайнен. Он был уже рядом с ничего не подозревающей Ваномо, которая продолжала собирать цветы. И тут я поняла, что ошиблась. Мужчина был гораздо выше Матти, примерно с меня ростом. На голове у него была шерстяная шапочка, что в такую теплую погоду казалось довольно странным. Он шагал, странно подпрыгивая и спотыкаясь, словно шел по лесу первый раз в жизни. А когда он повернулся ко мне, я узнала его.

Кейо Куркимяки вернулся на место преступления.

Первой реакцией было броситься к Ваномо. Но затем я тихо отступила обратно в дом и вытащила пистолет. Взглянула, заряжен ли он. Сунула его в карман куртки и на всякий случай взяла с кухонной полки нож. Сердце стучало так, что, казалось, готово выскочить из груди, но голова оставалась холодной. Я направилась к Ваномо. Кейо стоял между нами.

Хевосенперсет — небольшой узкий полуостров, а заботливый Матти Хаккарайнен вычистил весь бурелом и сухостой. Я не могла ни спрятаться, ни незаметно обойти Кейо. При виде незнакомого мужчины Ваномо поднялась с корточек и попятилась к розовому кусту на могиле Фриды. Кейо направился за ней, я ускорила шаг.

— Хилья, как же ты выросла!

Я и раньше слышала в телефонной трубке этот странный шипящий голос. Он постарался смягчить тон, обращаясь к девочке.

— Я не Хилья, я — Ваномо! А ты кто?

На лице у ребенка был страх. Она не знала этого человека, но чем-то его лицо показалось ей странным и опасным. Это было лицо человека с измененной психикой, которого долгие годы лечили тяжелыми препаратами и держали взаперти, но, разумеется, маленькой девочке было трудно понять такие вещи.

— Ты очень похожа на Хилью. Мне сказали, что Хилья живет здесь с Яри, своим дядей.

— Но Яри уже давно умер, — горестно ответила Ваномо.

— Умер? Когда? Мне тоже приснилось, что он умер, но я думал, это только сон. А это и на самом деле случилось…

Он остановился, я сделала несколько шагов по направлению к нему. Услышав шум, мужчина повернулся ко мне.

Всю жизнь я представляла его зверем с горящими глазами, и этот образ не уходил даже под глубоким гипнозом в кабинете психотерапевта в Нью-Йорке. Но в этих глазах не было пламени. Вообще ничего не было. Они с удивлением, но без малейшей искры узнавания смотрели на меня из-под толстых стекол очков. Кейо снова сделал несколько шагов к Ваномо, она закричала от страха.

— Ваномо, иди в дом! — скомандовала я.

Но как только она попыталась отойти, он схватил ее за руку.

— И почему это я не могу увидеться со своей дочерью? Я не видел ее много лет!

Он схватил девочку в объятия, она заплакала. Голова ребенка склонилась мужчине на грудь, стрелять было слишком опасно. Но я все равно достала пистолет.

— Кейо, отпусти ребенка!

Мужчина перевел взгляд на меня. Увидев пистолет, он совершенно изменился. Дьявол просто притворялся больным человеком.

— А ты еще кто такая? — громко спросил он меня, в голосе вдруг прорезался металл. — Они отняли у меня дочь и привезли ее сюда. Этот Яри забрал себе моего ребенка! Я пришел, чтобы вернуть дочь! Я так скучал без нее…

Кейо так сжал Ваномо, что она вскрикнула от боли. Он повернул ее голову к своей груди, и она не могла видеть пистолет в моих руках.

— Какое право у тебя было на дочь, после того как ты убил ее мать? Такому нельзя доверить ребенка!

— Да что ты в этом понимаешь? Аннели не хотела быть со мной, она хотела другого мужчину! Хотела уйти и забрать у меня Хилью.

— Так дал бы им уйти! — Я так закричала, что пистолет затрясся у меня в руках.

Нет, Хилья, остановись, сейчас не время давать волю чувствам, сейчас надо освободить сестру из лап этого чудовища.

— Отпусти девочку, или я выстрелю! Считаю до десяти! Раз… два… три…

Кейо разжал руки, девочка бросилась бежать, спотыкаясь о корни елей. Только в этот момент я сообразила, что целюсь в нашего общего отца.

— Быстро беги в дом и звони Хаккарайненам. Их номер последний набранный в телефоне, просто нажми кнопку вызова.

Чтобы не выпускать Кейо из поля зрения, я даже не обернулась посмотреть, послушалась ли Ваномо. В академии нас учили обращаться с сумасшедшими и психологически неуравновешенными людьми, но сейчас я совершенно не могла вспомнить, что положено делать в такой ситуации. Как Кейо попал в Хевосенперсет? На чем приехал? Вряд ли у человека, который провел последние тридцать лет в психиатрической лечебнице, были права на вождение автомобиля.

С озера послышался звук моторной лодки. Наверное, Матти Хаккарайнен решил добраться сюда по воде. Но звук растаял вдали, и я снова осталась вдвоем со своим отцом. Ему по всем правилам и законам дали условное освобождение, у меня не было ни малейшего права вызывать полицию.

— Ты бывал здесь раньше? Дядя Яри купил домик много лет назад, когда только получил права опекуна.

Если Кейо был невиновен в смерти дяди, он должен был ответить отрицательно.

Он недоверчиво уставился на дуло пистолета, затем вдруг опустился и сел на камень, словно у него не было больше сил стоять.

— Был разок. Я пришел увидеться с Хильей, но Яри обманул меня, сказал, что она где-то в Америке. Что здесь делает эта маленькая девочка?

У меня сжалось сердце.

— И что тогда случилось?

— Яри сказал, что Хилья не хочет меня видеть. Он лгал! Яри сказал, что, если я не уйду, он пойдет в дом и вызовет полицию. Тогда, в моем сне, он стоял на мостках, собирался проверить сети. Я снова сказал, что не уйду, пока мне не отдадут Хилью, а он шагнул ко мне. Я подошел к нему и толкнул в грудь. Он упал в лодку и не поднялся. Я тоже спрыгнул, решил помочь ему проверить сети. Но тут он открыл глаза, и тогда мне пришлось ударить его снова. Веслом. Он упал в воду и больше не шевелился. Мне часто снится этот сон. Плохой сон.

Кейо поднялся на ноги и взглянул на меня; в глазах его полыхала ярость.

— Он не позволил мне увидеться с Хильей, ты тоже не позволяешь мне ее увидеть!

С этими словами он подхватил с земли камень и устремился ко мне, прямо на дуло пистолета. У меня не было выбора. Я нажала на курок.

27

И все-таки в последний момент я направила дуло пистолета в воздух, надеясь, что звук выстрела приведет его в чувство. Он вздрогнул, глаза снова погасли.

— Если ты сделаешь еще шаг, я выстрелю в тебя. Не шевелись!

У меня все дрожало: голос, руки, колени.

— Почему я не могу увидеть свою дочь? Я не причиню ей вреда! Я никогда не сделаю ничего плохого своей маленькой девочке. Где она?

— Здесь. Это я.

— Не ври! — В его глазах снова проглянул дьявол. — Ты уже взрослая!

Он снова швырнул в меня камень, я успела увернуться, он лишь угодил мне в плечо. Но на какое-то мгновение я потеряла равновесие, и противнику этого оказалось достаточно. Он бросился на меня, пытаясь вырвать оружие. Кейо схватился за ствол пистолета, но я смогла извернуться и пнуть его. Удар пришелся ему между ног, от неожиданности и боли он ослабил хватку. Я пнула его еще раз, перехватила пистолет в левую руку и ребром правой ладони ударила сбоку по шее. Он упал без сознания. Перед глазами появилась красная пелена, красные пятна, красная кровь лилась из тела моей мертвой матери. И эта кровь требовала еще крови.

«Он напал на меня. Мне пришлось выстрелить. Это была самозащита. Я оборонялась от дьявола» — так можно было бы сказать полиции. И Ваномо бы подтвердила. У меня напряглись руки, я снова прицелилась в голову Кейо Куркимяки. Этой мести я ждала всю жизнь. Я вгляделась в лицо лежащего передо мной мужчины. Мы так с ним похожи! Мой отец убийца, бандит, подонок.

Но, убив его, я и сама стану такой же. Кровь в моих жилах не была кровью убийцы. Я не хотела запятнать свою совесть. То, что я была дочерью убийцы, не делало чудовищем меня саму.

Я быстро убрала пистолет в карман брюк. Затем прыгнула на Кейо и перевернула на живот — этот прием мы сотни раз отрабатывали на тренировках в академии. Я здорово врезала ему по сонной артерии, он едва дышал. Связать ему руки было нечем, и я напряженно размышляла, что же делать, если он быстро придет в себя.

В этот момент с озера снова донесся звук мотора. На этот раз это действительно был Матти. Ваномо выбежала на пристань встречать его.

— Принеси веревку! — крикнула я ему.

Матти знал, где у нас в сарае хранятся различные принадлежности. Кейо Куркимяки слегка пошевелился подо мной, но не мог ничего сделать. Матти поспешил ко мне с веревкой в руках. За ним бежал его лохматый верный пес Налле. Увидев собаку, Кейо замер.

— Я позвонил в полицию, но они доберутся сюда только через некоторое время. Неужели это действительно Кейо? Как же он постарел!

Я связала Кейо, хотя это грозило мне обвинением в ограничении свободы другого человека. Хоть у меня была лицензия на владение оружием, но я решила, что лучше его полиции все же не показывать.

Осторожно, словно пугливый олененок, к нам подошла Ваномо, косясь на лежащего на земле человека. Увидев, что у него связаны руки, она с облегчением вздохнула.

— Не волнуйся. Молодец, что позвонила Матти.

Хорошо, я быстро сообразила, что ей проще будет найти его номер в моем телефоне, чем искать телефон службы спасения.

— Кто этот дядя?

— Поговорим об этом позже. Больше он не опасен.

— Почему он называл меня твоим именем?

— Он болен.

Тот, кого я в детстве воображала зверем с горящим взором, лежал на земле связанный, с закрытыми глазами. Из его носа текла кровь. Кейо Куркимяки признался в убийстве дяди Яри, но моего рассказа будет мало, чтобы привлечь его к ответственности. Я подняла упавшую шапочку и швырнула в его сторону. Ни за что не смогла бы заставить себя еще раз прикоснуться к этому человеку.

Полиция приехала через полчаса. За все это время Кейо не произнес ни слова. К счастью, Ваномо играла с собакой, поскольку я ни на секунду не могла спустить глаз с Куркимяки. Наряд прибыл из Каави. Старшего констебля Юхани Турунена я знала с детства, он вместе с дядей Яри ходил охотиться на лосей. Поэтому мне не пришлось долго объяснять, кто лежит перед ними на земле.

— Так, значит, твой отец решил заглянуть в Хевосенперсет. Подожди-ка, я позвоню и выясню, куда его следует отвезти. Он, кажется, провел много лет в лечебнице в Ниува, да? Помню, в прошлый раз, десять лет назад, когда он сбежал, его искали по всей стране и нашли в Пааккала.

Младший констебль Яни Перттула развязал веревки, надел на задержанного наручники, потом поднял на ноги и повел к машине. Матти Хаккарайнен шел за мной; я слышала, как он попросил Ваномо дать ему воды. Стало жарко, пот градом лился по лицу, но я не могла снять куртку, поскольку у меня под мышкой в кобуре висел пистолет.

— Да, Куркимяки, — произнес Турунен, разговаривая по телефону. — Появился в Хевосенперсете и стал угрожать своей дочери и… Хилья, эта девочка — твоя дочь?

— Нет. Эта девочка — плод прошлого побега Куркимяки.

У Турунена дрогнуло лицо. А я подумала, как же мне объяснить все это Сааре? Наверняка она больше никуда не отпустит девочку со мной.

— Мы отвезем его в Куопио. Но сначала нам с вами надо поговорить.

Турунен записал мой номер и прошел за сарай. Оттуда послышалось характерное журчание. Я почему-то постеснялась сказать ему, что у нас есть туалет.

Вернувшись, он принялся расспрашивать меня. Я, значит, работаю телохранителем. А какие отношения связывают меня с Куркимяки? И почему тот так угрожающе повел себя, приняв Ваномо за меня?

Я рассказала, что сегодня вечером должна отвезти ребенка в Туусниеми, а сама вернуться в Хельсинки. Если у полиции будут дополнительные вопросы, они могут мне позвонить, и я приеду в полицейский участок. Ваномо, разумеется, можно было допрашивать только в присутствии ее матери.

— Конечно, я тебя не задерживаю. Можешь идти. Знаешь, я все эти годы удивлялся, как это Яри умудрился утонуть именно тогда, когда Кейо сбежал из тюрьмы. Он ничего не говорил тебе об этом?

— Он сказал, что и тогда хотел найти здесь свою маленькую дочку.

Я не стала рассказывать всего, что он сообщил мне. Довольно того, что я знаю это сама, а другим расскажу, только если сочту необходимым.

— Неплохо, видимо, получают частные охранники, раз катаются на таких машинах. — Младший констебль с завистью взглянул на покрытый пылью «ягуар».

— Я взяла машину у коллеги. А он выиграл ее в лотерею.

— Да, повезло парню. А на этом драндулете постоянно садится аккумулятор. — Перттула плюнул в сторону полицейского автомобиля. — Я вот тоже играл в лотерею недавно, но мне выпало всего три из пяти. А вот такие, как этот Куркимяки, всю жизнь живут за казенный счет. Разве это справедливо?

— Яни, не начинай! — Турунен похлопал его по плечу. — Это, может, и несправедливо, но мы должны выполнять свою работу.

У него снова зазвонил телефон.

— Да, здесь его дочь. Даже две. Будете говорить со старшей? — Он протянул мне телефон.

— Здравствуйте, это говорит дежурный больницы в Ниуванниеми, — сказали из трубки.

— Нет, — попыталась я отказаться от этой чести, но женщина меня не слушала.

— Согласно анкете, у Кейо Куркимяки есть взрослая дочь. Это вы?

— Да, но я не общалась с ним больше тридцати лет!

— В истории болезни написано, что он часто говорит о своей дочери и очень скучает по ней. Ему пошло бы на пользу, если бы вы приехали навестить его.

Я не могла произнести ни слова. А женщина продолжала говорить без остановки. Позавчера его выпустили из больницы, и с того времени никто не знает, где он находился. По ее словам, Куркимяки может вполне обходиться без присмотра врачей, главное, чтобы не забывал вовремя принимать лекарства. Я подумала, что вчера он, наверное, забыл это сделать.

— Что с ним теперь будет?

— Мы поместим его обратно в отделение и проведем осмотр. Кстати, он вполне в состоянии принимать гостей, так что приезжайте!

— Вряд ли.

Я вернула телефон Турунену и вошла в дом. У меня пересохло в горле, и я мечтала о глотке воды. Послышался шум мотора, но я даже не взглянула вслед машине, увозящей отца.

— Вот ведь какие дела, — вздохнул Матти Хаккарайнен. — Ну что, девочки, вы тут справитесь вдвоем или нам с Налле побыть с вами? Вы скоро уезжаете? Может, заедете к нам? Майя будет очень рада!

— Справимся, конечно, да, Ваномо?

Сестренка кивнула и, уткнувшись носом в шерсть Налле, погладила его, затем подошла обнять Матти. Мы проводили его на мостки. Вспомнив рассказ Кейо, я взглянула на них другими глазами. Интересно, Кейо ударил дядю этим веслом? Боже мой!

Есть совершенно не хотелось, но я приготовила пасту с тунцом и салат из помидоров. Ваномо задумчиво ковыряла вилкой в тарелке. Наверное, следовало позвонить Сааре и рассказать, что произошло, а потом, в машине, следуя ее инструкциям, обсудить случившееся еще раз с Ваномо. Я сказала девочке, что мне надо в туалет, а сама отошла подальше и набрала номер ее матери.

Саара молча выслушала мой рассказ, лишь участившееся дыхание на другом конце выдавало, что она не отключилась.

— Ваномо не пострадала? — наконец спросила она.

— Нет. Да я бы застрелила Кейо, если бы он осмелился что-нибудь сделать ребенку. Она спросила у меня, кто этот человек. Как думаешь, могу ли я рассказать ей, или лучше пусть спросит у тебя?

— Можешь рассказать сама. А как ты себя чувствуешь?

— Я? Да ничего. Я привыкла к таким ситуациям.

— К ситуациям, когда приходится стрелять в людей? — уточнила Саара без малейшей иронии в голосе.

Когда я вернулась, Ваномо спросила, почему меня так долго не было и все ли у меня в порядке с животом. Затем мы отправились собирать новый букет лесных цветов на могилу Фриды. А я думала о дяде Яри, который тоже погиб здесь, в Хевосенперсете.

— Ты так и не сказала мне, почему этот дядя принял меня за тебя, — сказала Ваномо, когда мы укладывали вещи в машину.

— Потому что мы с тобой очень похожи.

— Значит, он видел тебя маленькой.

— Да. Это наш отец, Ваномо. Он не хотел ничего плохого, он просто не понимал, что делает. Зря его отпустили, ему следовало бы и дальше лежать в больнице.

— Дедушка говорит, что он плохой человек и поэтому до конца жизни должен сидеть в тюрьме. — Ваномо нахмурила лоб. — Почему же его выпустили оттуда?

— Врачи хотели посмотреть, сможет ли он вести обычную жизнь среди людей. Оказалось, что не может. Думаю, полиция еще будет расспрашивать тебя о случившемся. Не волнуйся, мама будет рядом. Не бойся, расскажи, как все было.

Не могла же я попросить обмануть полицию, чтобы выгородить меня. Разумеется, мне еще придется объяснять в полицейском участке Хельсинки, почему я сразу не рассказала про пистолет. Но у меня будет достаточно времени, чтобы обдумать свой ответ: этот случай вряд ли отнесут к категории срочных, и у полицейских до него руки дойдут еще не скоро.

— Я не хочу, чтобы у меня был такой отец! — внезапно закричала Ваномо и сильно пнула огромную ель. — Ненавижу, ненавижу его! — Она с плачем бросилась к берегу, я догнала ее у самой воды. Она уткнулась в мое плечо. — А ты разве хочешь быть дочкой сумасшедшего?

— Нет. — Я нежно погладила ее по голове. — Но ведь нам не дано выбирать. Я тоже очень расстраиваюсь от мысли, что это мой отец.

— Вот если бы мой папа был похож на Йоуни! Он выглядит страшным, а на самом деле очень добрый и хороший. И совсем не такой ужасный, как этот.

— Но ты же хорошая и добрая, несмотря на то что у тебя такой отец, — сказала я, обнимая ее.

Затем я посадила девочку к себе на плечи и отнесла к машине.

На обратной дороге мы болтали о ее летних планах, о предстоящей свадьбе моих работодателей, лишь иногда возвращаясь к утреннему происшествию. Саара ждала нас во дворе. Возле ее ног сидела большая собака, на крыльце на солнышке нежилась кошка с котятами. Мама с дочкой обнялись и долго не могли оторваться друг от друга, затем Ваномо начала свой рассказ.

— Хилья сказала «отпусти, или я стреляю», и тогда он отпустил меня, и я бросилась бежать и звонить Матти, чтобы он скорее пришел к нам на помощь. Конечно, мне было немного страшно, честно говоря, было очень даже страшно! Но к счастью, рядом была Хилья, — рассказывала Ваномо, сидя на коленях у Саары.

Тут в ее голосе послышались слезы. Со мной она старалась держать себя в руках, но возле матери расслабилась и расплакалась.

— Пойди поиграй с котятами, я хочу поговорить с Хильей, — сказала Саара, когда дочь немного успокоилась.

Мы вышли во двор, и Саара снова попросила меня пересказать события сегодняшнего утра.

— А как у тебя оказалось в руках оружие? — спросила она, когда я дошла до того момента, когда прицелилась в Кейо Куркимяки.

— Я всегда ношу с собой револьвер. Мне положено по работе.

— Ужасная у тебя работа. Продолжай.

И я рассказала все, кроме того, что узнала о смерти дяди Яри. Беседуя с полицией и Матти Хаккарайненом, я совсем не нервничала. Но тут во мне словно распрямилась какая-то пружина; рассказывая, как Кейо на меня бросился, я почувствовала, как во мне поднимается темная волна ярости.

— Знаешь, я так и не смогла выстрелить! Всю жизнь мечтала отомстить этому подонку, в деталях представляла, что я с ним сделаю! За маму, за тебя, за всех нас! Но так и не смогла. И теперь Ваномо придется и дальше бояться, когда он снова сбежит или его отпустят. — Я сглатывала слезы, а они все катились и катились по щекам. — Никого не смогла защитить, даже свою маленькую сестренку!

— Ну, перестань уже. Кейо больше никому не причинит зла. И ты не будешь мучиться от чувства вины. Ты еще поблагодаришь Бога, что так случилось.

Саара обняла меня, и я почувствовала на своей груди холод крестика, который она носила на шее.

Обратная дорога до Хельсинки казалась нескончаемой, хотя я гнала, не обращая внимания на знаки. Штраф за превышение скорости был бы сущей ерундой по сравнению с тем, что произошло сегодня утром. Саара не запретила мне и дальше встречаться с Ваномо, наоборот, сказала, что они в июле собираются приехать ко мне в гости в Хельсинки. Мы договорились созвониться, когда Ваномо пригласят на разговор в полицейский участок. На прощание девочка выбежала обнять меня и спросила, не хочу ли я взять одного котенка, ведь, наверное, мне так не хватает Фриды.

Я гнала со скоростью сто восемьдесят километров в час, надеясь, что навстречу не попадется полиция. Что же такого Кейо рассказал врачам? Ведь у него наверняка есть лечащий врач? Не могут же эти доктора заставить меня приехать в больницу, чтобы встретиться с отцом? Для этого им придется заковать меня в наручники!

Я остановилась на круглосуточной заправке, купила ржаную булочку, пачку сока и загнала «ягуар» на мойку. Я боялась даже немного повредить дорогую машину Транкова. Дома я была в одиннадцать. В городе еще не стемнело. Отвела машину в гараж, затем отправилась в ближайший бар и, как заправский пьяница, заказала кружку пива и стопку водки. Проглотила все за одну минуту и пошла домой спать.

Из полиции Хельсинки мне позвонили, когда до свадьбы Юлии и Сюрьянена оставалась всего неделя. Ваномо уже приглашали на допрос, про пистолет она сказала, что «он был как настоящий». Кейо, похоже, еще не допрашивали. Я решила, что вряд ли полиция отправится в Хевосенперсет искать стреляную гильзу, и сказала, что целилась в Куркимяки из игрушечного пистолета, который валялся у нас в сарае еще со времен моего детства. Матти Хаккарайнен тоже ничего не сказал про пистолет по той простой причине, что он его не видел. Назавтра я к восьми утра отправилась на допрос. Просидела полчаса в коридоре, ожидая, пока меня вызовут, выпила чашку самого плохого в моей жизни кофе, побеседовала с полицейским и вышла на улицу, снова чувствуя себя свободной женщиной.

Предсвадебные хлопоты не прекращались ни на секунду. Невеста нервничала, хотя замуж выходила уже не первый раз, жених злился, что в стране никак не начнет действовать новое правительство и его строительные планы тормозятся. Девичник Юлии провели в усадьбе Хайко под Хельсинки. В числе приглашенных была ее русская подруга и несколько знакомых Сюрьянена, в частности Улла Бек. Транков был просто в ужасе: эта женщина названивала ему по многу раз в день и предлагала встретиться.

— Юрий, ты произвел на нее неизгладимое впечатление! Так ведь хорошо, тебе не придется хранить все яйца в одной корзине. Если планы Сюрьянена относительно Коппарняси рухнут и он всех нас уволит, ты не останешься без куска хлеба.

— Прекрати, Хилья! Ты знаешь, какой секс нравится этой бабе? Она кусается, царапается и старается сделать мне как можно больнее. А мне в жизни и так хватило боли, так что меня это ни капельки не возбуждает. И какого черта Гезолиан решил пригласить Паскевича на свадьбу? Знаешь, иногда у меня возникает желание продать свой «ягуар» и уехать отсюда подальше, на какой-нибудь маленький греческий остров. Как я понимаю, ты со мной не поедешь.

Здесь Юрий был прав. Хотя, честно говоря, мне тоже следовало бы поскорее унести отсюда ноги. Я так и не понимала, что собирается делать Давид. Он прислал мне несколько сообщений через Яана Ранда, в которых просил съездить в Коппарняси и проверить каменную башню. Но я не могла вырваться от Юлии даже на пару часов.

Гезолиан интересовался, собирается ли Давид в Финляндию, и снова напомнил про полмиллиона, которые готов перевести на мой счет, как только Сталь окажется в его руках. Гезолиан планировал приехать накануне свадьбы и еще не взял обратный билет, что казалось странным: обычно он рассчитывал все свои визиты по часам.

Получив новую весточку от Давида с той же просьбой, я все-таки собралась в поездку. Ночью Юлия обычно крепко спит. Я решила взять джип Сюрьянена. Надеюсь, хозяин не заметит, что за ночь на спидометре прибавится сотня километров. Дорога в Коппарняси заняла сорок минут. Я оставила машину на знакомой лужайке, прикрепила на лоб лампу и двинулась вверх по тропинке. Через пару минут выключила свет. Меня окружали мягкие сумерки, ясно видна была гладкая поверхность скалы и тропинка. Впереди проскакал заяц, мне показалось, что его спугнул какой-то зверь. Наверху сверкнули чьи-то желтые глаза: ночной хищник вышел на охоту.

Башня выглядела по-прежнему: никаких признаков, будто кто-то здесь что-то искал. Надеюсь, Давид будет доволен. Я села на землю и, привалившись к башне спиной, решила дождаться первых лучей солнца и немного послушать утреннее пение птиц. Впереди мелькнула рысь. И тут я почувствовала, как у меня на загривке вырастает шерсть, как уши с кисточками на концах начинают различать каждый лесной звук, мягкие лапы со спрятанными когтями тихо ступают по лесному мху. Я пошла по дорожке, зорко глядя по сторонам, остро чувствуя все запахи и движения ночного леса. Когда появились первые лучи солнца, я еще была диким лесным зверем. Внимательно глядя по сторонам, я шла к гостиничной парковке. В зоне кемпинга стояла палатка и две машины с русскими номерами. Я сняла обувь, чтобы не разбудить спящих шумом шагов, и осторожно прокралась мимо. Утреннее солнце ярко отражалось в лобовых стеклах машин.

И вдруг мне показалось, что рядом мама. Она шла по дорожке, я чувствовала ее присутствие в воздухе и где-то внутри себя. Никогда раньше я так ясно не ощущала этого: словно открылись какие-то невидимые ворота и она вышла ко мне. И я совершенно явственно поняла, что я не дочь убийцы. В моих жилах текла чистая кровь моей мамы.

28

— Я спрашиваю тебя, Уско Арттури Сюрьянен, желаешь ли ты взять в жены Юлию Герболт и жить с ней в богатстве и бедности, горе и радости, пока смерть не разлучит вас?

— Желаю.

Громкий голос Сюрьянена разнесся по залу «Санс Ном». Поскольку жених и невеста придерживались разных вероисповеданий, было решено провести гражданскую церемонию, а не церковное венчание. В ресторане было полно народу. Репортеры из российского журнала, которому Юлия продала эксклюзив, два фотографа и главный редактор. Министр, близкий знакомый Сюрьянена, со своим телохранителем и Гезолиан с Лешей. Пете Вестеринен и еще двое приглашенных мною охранника, один из которых сидел за монитором камеры наблюдения. У Сату Сюрьянен и подобных ей личностей не было ни единого шанса проникнуть в помещение и помешать церемонии. Пете в дорогом, отлично сшитом костюме стоял в дверях: вылитый телохранитель из голливудского фильма.

Ресторан было не узнать: окна и стены задрапированы белым шелком с золотой вышивкой, на столиках скатерти того же стиля, по углам на высоких пьедесталах огромные букеты белых и желтых орхидей. Юлия была несказанно хороша, несмотря на то что ей пришлось сегодня встать в пять утра, чтобы успеть причесаться и накраситься.

На церемонию пригласили известного тенора из России, который спел несколько романсов под аккомпанемент классической гитары. Сюрьянен и Юлия принесли друг другу клятвы любви и верности, текст которых был заранее придуман ими самими. Клятвы звучали так нежно и романтично, что Моника поджимала губы, стараясь сдержать смех.

Вечером накануне свадьбы я встретила в аэропорту Гезолиана, его мать и телохранителя Лешу. Иван усадил старушку и охранника на заднее сиденье, а сам сел вперед.

— Когда приедет Сталь? — спросил он, едва мы выехали на трассу Туусулантие.

— Он в Финляндии. Когда вы хотели бы с ним встретиться?

— Обычно я предпочитаю сначала закончить с делами, а потом развлекаться, но на этот раз придется нарушить традицию. Отпраздную сначала свадьбу дочери, только обещай мне, что он за это время не сбежит. И как же тебе удалось заманить его сюда?

— Профессиональная тайна.

Я так до сих пор и не была в курсе планов Давида, знала только, что он с Яаном поселился в гостинице в Коппарняси.

Во время свадебной церемонии Транков сидел рядом и внимательно слушал слова клятвы. С Паскевичем он едва перекинулся парой слов. Увидев меня, тот встрепенулся, но ничего не сказал. Помимо отца, Юрий также изо всех сил старался избежать встречи с Уллой Бек, которая с такой силой пожала ему руку при встрече, что он едва сдержал стон. Но у меня было полно своих забот, поэтому я не слишком внимательно наблюдала за переживаниями Транкова.

— Ты никогда не видела Яана в деле, — сказал мне Давид по телефону. — Нам с ним случалось выбираться и из более сложных ситуаций. Ко всему прочему Гезолиан не знает Яана, даже не подозревает о его существовании. К тому же, как ты прекрасно понимаешь, под монашеской одеждой можно спрятать что угодно. Так что, не переживай, Хилья, все будет хорошо.

Я надеялась, что Давид хорошо понимал, что, пока он сам стремился передать Гезолиана в руки правосудия, у того были более кровожадные планы. Только смерть противника. Не получив указаний, я должна была действовать вслепую, полагаясь исключительно на чутье.

После венчания гостей пригласили за праздничный стол. Многочисленные закуски, салаты, рыбное блюдо, промежуточные закуски, мясное блюдо, свадебный торт. Вместе с Юлией, Моникой и Йоуни мы до мельчайших деталей продумали меню этой русско-финской свадьбы, которую Йоуни в шутку прозвал праздником дружбы, сотрудничества и взаимопомощи. Напитки в основном привезли из России: водка, игристое вино со старым названием «Советское шампанское» и чай для трезвенников. В особых маленьких бокалах подавалось тосканское кьянти. Сюрьянен распорядился внимательно смотреть, чтобы бокалы гостей не пустовали. Я не сводила глаз с его старых друзей Ватаненов: как бы Анне снова не начала буянить. Она, разумеется, понятия не имела, кто такой отец невесты, и у меня возникло чувство, что скорее я защищаю Ватаненов от Гезолиана, нежели Юлию от их нападок.

После первой перемены блюд Паскевич поднялся и направился к выходу, видимо, покурить. Сначала он прошел мимо меня, затем остановился и вернулся. На мне были туфли на небольшом каблуке, в которых я при необходимости легко могла бы пробежать спринтерскую дистанцию. Паскевич встал напротив и пристально взглянул на меня:

— Хилья Илвескеро, какая встреча!

Радости в его голосе я не услышала.

— Да, с того раза, когда мы виделись в последний раз, много воды в Москва-реке утекло. — Я старалась говорить холодным равнодушным тоном.

— Что верно, то верно. Сколько же лет прошло? Кстати, а у тебя нет сестры, которая работает в области… украшения досуга? Я как-то встретил одну девушку, которая так походила на тебя, хотя, конечно же, это был другой человек… Одета совсем иначе, более легкомысленно, что ли… не то что ты сейчас.

Пытаясь успокоиться, я провела рукой по волосам. Вряд ли Паскевич начнет сейчас вспоминать события в Бромарве, уж очень неприглядно он там смотрелся. К тому же вряд ли Юрий рассказал ему, кто такая Сьюзи на самом деле, хотя сам он прекрасно знал, что это была я.

— Насколько я помню, последний раз мы с вами виделись в доме Аниты Нуутинен в Лехтисаари. Вы пришли выяснять с ней отношения, сильно шумели, и мне пришлось попросить вас уйти. Это случилось примерно за месяц до ее смерти.

— Ах вот, значит, как ты все запомнила. А разве мы с тобой не встречались этой весной в доме у моего друга Макконена в Сауналахти? Этот сопляк Юрий даже не может себе настоящую подружку найти, вот и попросил тебя прийти с ним. Твой нелепый наряд не смог меня обмануть.

Зря Паскевич надеялся, что я во всем ему признаюсь.

— Понятия не имею, о чем вы говорите. Знать не знаю никакого Макконена. К тому же у вас очень странные представления о собственном сыне: женщины ему просто на шею вешаются. Понаблюдайте сегодня за ним, сами убедитесь.

Паскевич хмыкнул и вышел. Он не смог прикурить сам и попросил огонька у Пете. Я надеялась, что коллега заодно подпалит торчащие у него из носа черные волоски.

Однако его замечания поколебали мою уверенность в себе. Значит, актриса из меня плохая. Если с Давидом и Рютконеном игра в Рейску как-то удавалась, то с Гезолианом придется сражаться в своем собственном обличье. Чтобы провести его, мне пришлось бы надеть другую душу.

После рыбного блюда наступила очередь речей. Гезолиан желал дочери и ее новоиспеченному мужу любви и счастья, а я слушала и гадала: верил ли он, что я по его просьбе заманила Давида в ловушку? Интересно, на какую удочку, по его мнению, я поймала Сталя? На хороший секс? Может, стоит инсценировать свидание в гостинице и пригласить Гезолиана прямо в этот момент? Но осмелится ли Гезолиан на убийство при свидетелях? В это верилось с трудом. Хотя, с другой стороны, почему бы и нет, к тому же там легко избавиться от тела: рядом море.

На горячее подали шашлык из баранины, по залу поплыл дурманящий запах чеснока и пряностей. У меня потекли слюнки. Мы с другими охранниками договорились есть по очереди в комнате наблюдения перед экраном монитора, я надеялась, что мне осталось ждать недолго.

Я стояла лицом к залу, но все равно заметила, как на улице полыхнула вспышка фотокамеры, и быстро повернулась посмотреть, что происходит. Там стояла наша старая знакомая — маленькая женщина-папарацци, представительница желтой прессы. «Во дает, малышка!» — почти восхищенно подумала я, увидев, как охранник в три раза здоровее пытается загородить ей вход в ресторан. Судя по оживленной жестикуляции, она внушала: не случится ничего плохого, если она, стоя на улице, сделает пару фотографий гостей с сигаретами в руках. В группе курящих дымила пара министров. Но похоже, коллега в состоянии справиться с назойливой журналисткой и без моей помощи.

Маке Ханнула поднялся, чтобы произнести следующий тост. У Сюрьянена не было шафера, так что Маке сам взял эту должность на себя. Не сводя глаз с невесты, он отметил, что ее молодость и красота оказали на Сюрьянена весьма бодрящее действие. Боковым зрением я заметила, что Гезолиану его слова не понравились. А уж когда тот принялся подробно расписывать ее прелести, Гезолиан и вовсе заерзал на стуле. Уж не собирается ли он съездить Ханнула по физиономии?

Впрочем, выдержки этому человеку не занимать. Однако я бы не удивилась, если бы через пару дней с Ханнула случилась какая-нибудь неприятность. Мой коллега Леша был мастером ломать руки и организовывать автомобильные аварии. В бокале у Ханнула уже сегодня вечером легко может оказаться щепотка яда или другого вызывающего неприятные последствия вещества.

Хотя до Коппарняси было не менее пятидесяти километров, я чувствовала присутствие Давида, как рыси чувствуют друг друга на расстоянии. Я регулярно доставала мобильник, чтобы проверить, не пришло ли мне сообщение с инструкциями, но телефон молчал. Я увидела, как, разрезая свадебный торт, Юлия наступила Сюрьянену на ногу. А затем пришла моя очередь ужинать, сидя у монитора камеры наблюдения. Йоуни налил мне полбокала красного вина.

— На свадьбе принято пить за любовь молодых, — важно произнес он, и Моника хихикнула, словно маленькая девочка.

Интересно, как остальные работники ресторана относились к роману Йоуни с Моникой? Была ли в курсе его подруга? Конечно, этот вопрос меня никак не касался, я просто не хотела, чтобы у Моники из-за Йоуни возникли дополнительные проблемы. Я пригубила бокал и поставила на стол.

Монитор показывал, что задний двор был пуст, зато перед входом толпился народ. «Пожалуй, для курения следовало отвести другое место», — запоздало подумала я. Маленькая папарацци через улицу увлеченно фотографировала гостей перед зданием, приникнув к длинному объективу.

Внезапно на заднем дворе обозначилось движение. Женщина в темных одеждах, с черной вуалью постучала в дверь кухни и, не дождавшись отклика, дернула ручку и вошла. Я рванулась в сторону кухни, узнав Сату Сюрьянен.

— Вы по какому вопросу?

— Говорят, здесь празднуют свадьбу, а вот меня забыли пригласить.

— Иди домой, Сату. Не стоит беспокоить гостей.

— Я не собираюсь никого беспокоить. Я хочу поздравить ту женщину, которая разрушила мой брак и украла у меня мужа. Она отняла у меня веру в счастье, веру в будущее, да и само будущее тоже! А тебя вообще следует сдать в полицию! Ты обманом пробралась ко мне на прием!

— Я не буду звать полицию, если ты уйдешь сама.

Взяв Сату под руку, я попыталась выпроводить ее за дверь. Но она вырвала руку.

— Не трогай меня, грязная шлюха!

В это мгновение я увидела, что на пороге с незажженной сигарой во рту стоит Сюрьянен. Скорее всего, журналисты купили Сату траурный наряд и заплатили ей, чтобы потом поместить снимки на первых полосах светской хроники. Но они не знали, с кем связались. Я обещала Гезолиану, что Юлию в день свадьбы ничто не потревожит, и собиралась сдержать свое слово. Сюрьянен зажег сигару. Несмотря на плотную вуаль, он тоже узнал свою бывшую жену. Сату приблизилась к нему, и в этот момент на другой стороне улицы защелкали вспышки камер. Я быстро протиснулась между ними и, взяв сигару у Сюрьянена из рук, быстро сказала:

— Уско, зайди сейчас же внутрь. И все остальные, кто не хочет попасть в объективы журналистов. Ханнула, тебя это тоже касается. Это публичное выступление не принесет тебе дополнительных голосов избирателей.

Сюрьянен быстро вошел в дом, остальные еще толпились, докуривая и выбрасывая окурки. К двери подошел Пете:

— Нельзя запретить фотографировать в публичном месте. Согласно закону, все, кто вышел из ресторана на улицу, уже находятся в общественном месте. — Он повернулся к Сату, которая снова отошла к двери. — А у вас есть приглашение?

— Нет! Оно мне и не нужно!

— Обратите внимание, на дверях написано, что здесь происходит частное мероприятие.

— Но двор является общественным местом! И я собираюсь здесь провести поминки по своей убитой любви!

— Вот черт! — Пете с досадой повернулся ко мне.

Официанты уже сдвигали столы к стене, чтобы освободить пространство для танцев. У меня пискнул телефон: пришло сообщение.

— Вам придется уйти. Вызвать такси? — Пете говорил вежливо, он привык улаживать подобные ситуации мирным путем, за что я его очень уважала.

Распахнулась дверь, и на землю упала темная тень.

— Что здесь происходит? — раздался голос Гезолиана.

Он всегда умел произвести угрожающее впечатление, хотя был среднего роста и не такой крепкий и здоровый, как, например, Пете. Леша стоял за плечом хозяина, готовый в любую секунду кинуться в драку.

— Бывшая жена Сюрьянена, — произнесла я.

В этой ситуации не стоило лгать или что-то придумывать. Леша сделал шаг вперед, под полой пиджака ясно обозначилась кобура пистолета.

— Это вы позвали сюда журналистов? Попросите их уйти, — сказал Гезолиан таким тоном, словно перед ним стоял последний бомж. — Сегодня свадьба моей дочери, самый важный день в ее жизни. Разумеется, вы не сможете испортить нам праздник, но я не люблю, когда чужие люди вмешиваются в мои дела. Вас уже один раз предупреждали. Сейчас последует второе предупреждение. Третьего не будет. Леша, проводи, пожалуйста, даму к выходу и объясни заодно вон той журналистке, что если она хочет сохранить в целости свое оборудование, то ей тоже лучше исчезнуть отсюда. Эти фотокамеры очень хрупкие…

Гезолиан говорил таким тоном, что даже у меня по спине поползли мурашки. Я вспомнила, как при первой встрече этот человек показался мне любящим, заботливым отцом и совсем не производил впечатления монстра, которым был на самом деле. Может, первый тайм в своей игре он и проиграл, но до конца войны еще далеко и вряд ли его противникам покажется мало.

Леша подхватил Сату Сюрьянен под локоть и практически поднял в воздух. Неужели он считал, что дипломатическая неприкосновенность Гезолиана распространяется на них обоих? Журналистка не переставая щелкала камерой. У Сату не хватало сил противостоять Леше. Все так же под локоть он перевел ее на другую сторону улицы и, когда они поравнялись с журналисткой, неуловимым движением толкнул женщину вперед. Сату упала на журналистку, та выронила камеру, которая со звоном разбилась об асфальт. Леша поднял камеру, с деланым сожалением покачал головой, затем вытащил карту памяти и повесил разбитую камеру обратно на шею онемевшей от неожиданности журналистке. На улице было шумно, и я не смогла разобрать их разговора. Затем Леша спокойно отправился обратно к ресторану, а журналистка опустилась на колени, ползая по асфальту в поисках какой-то отлетевшей детали. Подняв голову, она прокричала Леше вслед по-фински:

— Чертов мерзавец, ты сделал это специально! Ты за все ответишь!

— Sorry, I don’t understand, — произнес Леша с сильным русским акцентом. — Я не вас понимаю, девушка, — повторил он то же самое по-русски и сочувственно развел руками.

Маленькая красная «шкода» остановилась, чтобы пропустить переходящего дорогу большого русского охранника. Журналистка потрясенно рассматривала разбитую камеру. Сату Сюрьянен не оглядываясь пустилась прочь по улице, сильно прихрамывая. В черных колготках зияли огромные дыры.

— Готово, — сказал Леша Гезолиану.

Я поняла эти слова. Дальше они продолжили разговор на родном языке, и я не могла уследить за ходом их беседы. Когда Леша вернулся в дом, Гезолиан повернулся ко мне:

— Хилья, ты меня разочаровала. Ты не смогла решить небольшую проблему с бывшей госпожой Сюрьянен, что уж говорить о более серьезных вещах?

— Ее ревность оказалась сильнее страха. Да и к тому же желтая пресса наверняка хорошо заплатила за этот спектакль.

— Дело не в деньгах. Видела, как работает Леша? Пара шагов: обе бабы наказаны, карта памяти у нас. Тебе есть чему у него поучиться, девочка.

Меня так и тянуло сказать, что в академии Куинса нас учили защищать, а не нападать, но я решила промолчать, демонстрируя покорность.

— Что за тип этот отец невесты? — спросил Пете, когда Гезолиан зашел в дом. — Теперь охрану можно привлечь за беззаконное поведение. Не нравится мне это.

— Мне тоже не нравится. Видимо, он считает, что дипломатическая неприкосновенность распространяется не только на него самого, но и на всех нас. Если эта бывшая жена Сюрьянена придет еще раз — вызывай полицию.

Пете остался во дворе, недовольно качая головой, а я отправилась взглянуть на свадебный вальс. Сюрьянен танцевал прекрасно, он уверенно и красиво кружил невесту по залу.

— Пойдешь потом со мной танцевать? — Ко мне подошел Юрий и приобнял за талию.

— Я пришла сюда работать, а не танцевать. — Я сбросила его руку. — Выбери кого-нибудь другого. Смотри, какой букет — все подружки невесты и, конечно, госпожа Бек.

Юрий вздохнул. Гезолиан пригласил на танец свою дочь, Сюрьянен предложил руку бабушке невесты. Они не могли разговаривать, но это не помешало им танцевать. Мать Гезолиана была маленькой пухленькой женщиной с огромными золотыми кольцами в ушах, которые звенели в такт ее движений. Полагаю, она была весьма влиятельной особой в своем кругу. Интересно, много ли она знала на самом деле, или вынужденная эмиграция научила ее держать рот, уши и глаза закрытыми?

Я вспомнила, что недавно мне на телефон пришло сообщение от Яана. Оно гласило: «Привози Гезолиана завтра в Коппарняси проверить тайник. Мы готовы. Сообщи время».

И все. Интересно, каким образом мне выполнить это указание? «Молодая чета» Сюрьяненов решила провести свадебную ночь в люксе гостиницы «Кемп». Свадебное путешествие планировалось только в августе. А Гезолиан с Лешей и матерью собирались переночевать в квартире на Бульваре. Значит, ближайшую ночь мы с ним проведем под одной крышей.

Ни в коем случае нельзя допустить, чтобы Леша отправился с нами. Я ничего не имела против него лично, но этот человек мог доставить немало хлопот. Но как вывести его из игры?

Маке Ханнула перезнакомился со всеми подружками невесты и приглашал их по очереди танцевать. Краем уха я слышала, как он болтал с высокой тощей девицей с завитыми волосами и рассказывал, какая у него, возможно будущего министра и активного общественного деятеля, высокая нагрузка и огромная ответственность перед обществом. Да, если Ханнула и в самом деле станет министром, задача Сюрьянена по реализации проекта Коппарняси будет во многом решена.

Улла Бек вытащила на середину зала Транкова и собственническим движением обняла за плечи. Ее муж сидел у барной стойки, где наливали без ограничений. Юлия танцевала с Юккой Ватаненом, его жена сидела в кресле и разговаривала по мобильному телефону. Гезолиан наблюдал за гостями, привалившись к двери в кухню. Я подошла к нему.

— Потанцуем? У меня хорошие новости.

Он поклонился и галантно подал мне руку. Ладони скользили по гладкой ткани его костюма, он обнял меня и повел в танце. Его руки свинцовой тяжестью лежали на моей талии. Звучало медленное финское танго, Гезолиан уверенно двигался в такт музыке.

— Сталь в Коппарняси. Он что-то там ищет и просит меня завтра приехать туда и помочь ему.

— Ищет? А он сказал — что?

— Нет. Но он сейчас там. Как вы собираетесь действовать?

— Я не хочу сейчас говорить об этом. Давай все обсудим вечером, в квартире на Бульваре, когда остальные отправятся спать. Договорись с ним о встрече завтра во второй половине дня. А сегодня ночью мы отшлифуем свой план. Ты сделала мне хороший подарок на свадьбу дочери, да и тебя, полагаю, греет мысль о полумиллионе евро. Ждать осталось недолго.

Гезолиан улыбнулся и сильно закрутил меня в пируэте, но я не потеряла равновесия.

Итак, времени у нас оставалось совсем немного. Когда танец закончился, я, извинившись, улизнула в туалет, чтобы отправить сообщение Яану: Гезолиан приедет в Коппарняси завтра в районе часа дня. На обратном пути я столкнулась с Транковым. Он молча обнял меня за талию и повлек в зал танцевать. Звучала какая-то популярная русская мелодия, и Юрий принялся раскачиваться в такт.

— «Ирония судьбы», часть вторая, — произнес он.

— Что?

— Есть такое кино. И мелодия под настроение. Я смотрю, ты так подружилась с Гезолианом, что даже пошла с ним танцевать, хотя мне заявила, что не для этого здесь находишься.

Мы провальсировали мимо Паскевича, который кружил по залу самую красивую из подружек невесты. Когда мы поравнялись, я положила голову Юрию на плечо.

— Завтра мы с Гезолианом едем в Коппарняси. Там будет еще кое-кто.

— Сталь? — Юрий взял меня за подбородок и заставил взглянуть ему в глаза.

— Да.

— И зачем ты мне это рассказываешь?

— Потому что я тебе доверяю.

— Доверяешь? И уверена, что поступаешь правильно?

— Нет, наверное, доверять вообще никому нельзя. Но, если со мной что-нибудь случится, ты будешь знать, что я тебе верила.

Он наклонился и поцеловал меня в щеку. В этот момент я почувствовала резкий толчок в спину. Сначала мне почему-то показалось, что это Сталь, но, обернувшись, я увидела Уллу Бек.

— Сейчас моя очередь, — прошипела она, злобно глядя на меня, словно отстояла длинную очередь в кассу, а я вдруг пролезла вперед.

У меня не было ни малейшего желания вступать в конфликт, поэтому я тут же вручила ей Юрия, надеясь, что в случае необходимости он сможет за себя постоять.

Остаток вечера прошел спокойно, и охране осталось только рассадить пьяных гостей по такси. В полночь Леша отвез молодоженов в гостиницу. Ханна отправилась вместе с матерью Гезолиана, чтобы помочь ей подготовиться ко сну. Я стояла у стены, наблюдая за танцующими парами. В углу Гезолиан беседовал с Паскевичем. Зачем тот вообще приехал на свадьбу? Интересно, он раскроет Гезолиану тайну моих перевоплощений?

От Яана пришло новое сообщение: «Приезжайте в гостиницу „Кестикиевари“. Первый этаж, первый номер. Все готово».

Я тут же стерла сообщение и вышла во двор. Пете рассаживал гостей по такси, господин Бек искал жену. Стояло самое темное время ночи, но на горизонте уже начали пробиваться первые лучи солнца. Взглянув на восток, я вздрогнула: на небе расплывалась кроваво-красная полоса рассвета. Может, это знак того, что я встречаю свой последний день?

29

Стояло восхитительное летнее утро: цвели ранние июньские розы, все вокруг казалось свежим и умытым после проливного ночного дождя. Мы ехали по трассе в Коппарняси на «ауди» Сюрьянена, я вела машину. Мелькали дома, вот мы миновали красивое каменное здание школы. Раньше при виде этого здания, слишком роскошного для обычной школы, мне всегда хотелось остановиться и зайти. За зеленым лугом сверкало море, летали ласточки, машина неслась вперед, рассекая капотом свежий утренний воздух. Сидящий рядом Гезолиан накручивал на револьвер глушитель. Перед отъездом он ловко и привычно обыскал меня, чтобы убедиться в отсутствии оружия.

Его указания были немногословны. Моя задача — отвезти его на встречу с Давидом Сталем в Коппарняси. Узнав, что Давид ищет что-то, он занервничал, поэтому я совсем не удивилась, когда он велел мне ехать прямо, не сворачивая на перекрестке Киевери. Через пару сотен метров распорядился остановиться и ждать в машине. Похоже, решил проверить тайник в развалинах коровника. Ничего он там не найдет. Я быстро скинула сообщение Яану. Надеюсь, у него хватит ума не писать ответ: я не могла поставить телефон в беззвучный режим, поскольку обещала Гезолиану оставаться в зоне доступа.

В солнечную погоду многие горожане отправились за город насладиться первым летним теплом. За те десять минут, пока я ждала Гезолиана, мимо проехало не меньше десятка машин и столько же велосипедистов. Это хорошо. Надеюсь, Гезолиан не отважится на перестрелку при таком количестве народа. Хотя, с другой стороны, я прекрасно понимала, что Гезолиан совершенно хладнокровно и ни на кого не глядя расправится с Давидом, как только поймет, что тот спрятал изотоп. Временами я едва сдерживала себя, чтобы не нажать на газ и не умчаться в Турку, где можно сесть на корабль и исчезнуть. Всю ночь я не могла уснуть, и у меня перед глазами стоял кровавый рассвет. Лишь под утро удалось задремать, и мне приснилась мама. Она протягивала руки со словами, что ждет меня к себе.

Гезолиан вернулся к машине с мрачным выражением лица.

— Ты сказала, Сталь здесь что-то искал, — рявкнул он, открывая дверцу машины. — Что?!

— Понятия не имею. Он всегда говорил, что чем меньше я знаю, тем ему спокойнее.

Мне даже не стоило притворяться испуганной, от ужаса у меня и в самом деле задрожал голос. Возле нас остановилась машина с российскими номерами, Леша приветственно помахал. В машине сидел Паскевич. Неужели он в курсе всего происходящего?

— Хилья, пора идти. Наши друзья уже заждались. Ты просто успокой его. Мы с ребятами сами закончим. В каком он номере?

— Первый номер на первом этаже. В конце коридора.

Гезолиан достал из кармана айфон и помахал перед моим носом.

— Как только Сталь окажется в наручниках в машине, я отправляю сообщение в Женеву, и ты становишься на полмиллиона богаче. Надеюсь, это как-то смягчит твою печаль по бывшему бойфренду.

— Я уже говорила, что он мне давно безразличен. Что было, то прошло, тем более он так жестоко обманул меня…

— Вот и отлично. Мне не хотелось бы рисковать, если ты в последний момент вдруг решишь проявить сентиментальность. Надеюсь, ты сможешь сама добраться отсюда в Хельсинки? Ты, разумеется, не поедешь с нами в П… Ну, в общем, неважно куда. Это мы сейчас обсуждать не будем. Если кто-нибудь спросит, что случилось, скажешь, что была вечеринка. Ведь вы, финны, обожаете вечеринки.

Я заехала во двор гостиницы. На веранде сидели люди с кружками пива, некоторые мужчины сняли рубашки и подставили солнцу бледные торсы. Там же за столиком расположился Яан Ранд. Он был в джинсовой рубашке, джинсовых шортах и кепке с надписью «Metallica». Глаза его прятались под зеркальными солнечными очками.

Я пошла по коридору в сторону первого номера. Раз Гезолиан запланировал похищение Давида, наверняка он попросит Паскевича поставить машину поближе к зданию. Вероятно, Яан идет сзади. Помешает ли он похищению? Ничего не понятно, надо быть готовой ко всему.

Постучала в дверь номера. Давид распахнул дверь — босиком, в брюках цвета хаки и футболке без рукавов. На шее болтался кулон с изображением кошачьей морды, такая же серьга висела в ухе.

— Хилья, наконец-то! — Он привлек меня к себе и начал целовать.

Провел руками по телу и нащупал в кармане куртки наручники. Вытащил их, продолжая ласкать меня. Я не смогла сдержать стон, потом скользнула губами по его шее, добралась до уха, слегка укусила за мочку и прошептала: «Гезолиан ждет, когда я надену на тебя наручники. Затем они набросятся, сунут в машину и повезут. Куда — не знаю». Я говорила и продолжала целовать, чувствуя, что больше не играю, а действительно теряю голову. Он залез ко мне под рубашку и ласкал грудь, гладил живот…

— Сколько лет прошло с того момента, как мы впервые…

— Три года, — прошептала я, поняв его с полуслова. — Давай я начну. Ложись в кровать.

Он лег, я бросилась рядом, расстегнула рубашку, молнию на брюках. Все должно указывать на то, что Давид попал в ловушку, даже не успев насладиться свиданием.

— Секундочку.

Я перевернула его на живот, принялась целовать шею и затылок. И защелкнула наручники у него на запястье. Затем снова перевернула его и перешла к мускулистому животу, потом спустилась к бедрам. В тот момент, когда я, стащив рубашку, принялась расстегивать крючки бюстгальтера, дверь распахнулась. В комнату с пистолетом в руках вошел Гезолиан и направил дуло в нашу сторону. Я взвизгнула и спряталась за Давида.

— Ни звука, Сталь. Леша, кляп.

Я лишь молча наблюдала, как Леша резким движением воткнул Давиду в рот кляп, затем надел на него шляпу от солнца с широкими полями, практически скрывающую лицо. Я сидела в углу и изо всех сил пыталась не заплакать, глядя, как Леша с Паскевичем уводили Давида по коридору.

— Спасибо, Хилья. Вот теперь ты действительно заработала свои полмиллиона.

Он достал айфон, набрал на нем какие-то цифры и вышел.

Я опустилась на пол и просидела пару минут без движения. В комнате пахло Давидом. Открыла шкаф, вытащила знакомую кожаную куртку и уткнулась в нее. Давид не раз выходил сухим из воды, надеюсь, с ним и теперь ничего не случится. К тому же он не один, они работают на пару с Яаном. Надеюсь, ему действительно можно доверять…

Без единого звука в комнату проскользнула фигура в белом монашеском одеянии и с капюшоном. Я вздрогнула. Яан Ранд снова превратился в брата Джанни. Он приложил палец к губам и поманил меня в соседнюю комнату. Там он закрыл дверь, вытащил мобильный телефон и включил. На экране я увидела карту Коппарняси с движущимся огоньком.

— В украшения на шее и на ухе вставлены датчики движения. Разумеется, они их обнаружат, но, надеюсь, не сразу. Третий датчик у Давида в пломбе. Сейчас мы дадим им немного оторваться и поедем следом. Все разговоры записываются, в подвеску на шее вмонтирована камера с микрофоном.

— Они все на одной машине?

— Гезолиан — с Давидом, Паскевич на твоей «ауди». Смотри, техника-то работает!

Послышалось какое-то шуршание, затем ледяной голос Гезолиана:

— И куда ты его дел?

— Да здесь недалеко. — Видимо, у Давида вытащили изо рта кляп, и он снова мог говорить. — А сколько заплатишь, если расскажу?

Послышался звук удара, затем еще один.

— Ничего не заплачу. Так, значит, недалеко? А откуда я могу знать, что ты мне не врешь?

— Ниоткуда. — Давид говорил нечетко, наверное, сглатывал кровь.

Машина повернула на дорогу Рунебергинтие. Куда же они едут? На берегу сейчас полно отдыхающих.

— Как ты его нашел?

— Не скажу. Уж раз вы меня приговорили, унесу свою тайну в могилу или уж куда вы меня там зароете.

— Пойдем, — приказал Яан. — У тебя есть оружие?

— Нет. Я не могла взять с собой пистолет, перед выходом Гезолиан меня обыскал.

— Понятно. Вот, возьми. — Он вытащил из-под полы белого балахона «глок», темная сталь блеснула на солнце. — Итак, запомни: операцией руковожу я. Ты действуешь только по моему приказу. Ясно?

Произошло преображение. Мягкий обходительный монах пропал, вместо него передо мной стоял жесткий полицейский офицер, за плечами которого была не одна тайная операция. Пройдя армию и академию, я твердо усвоила, что в критических ситуациях должен быть только один командир, приказам которого следует неукоснительно следовать, чтобы избежать ненужных жертв. Я кивнула, хотя понимала, что мне будет сложно подчиняться Яану.

Мы вышли на парковку. Монашеское одеяние Яана привлекло всеобщее внимание, ведь в Коппарняси монахи заезжают не часто.

— Зато теперь все запомнят мой наряд, а не меня самого, — произнес он, открывая дверцу пикапа. С одной стороны на борту машины красовалась надпись «Новости церкви», с другой — ангел. — Все будут вспоминать монаха на приходской машине, но не нас с тобой. Возьми.

Он протянул мне небольшой монитор датчика движения. Я увидела, как черная точка медленно ползет по дороге, и услышала голос Гезолиана.

— Можешь считать, что ты умер уже много лет назад. Все эти годы ты жил взаймы. И теперь думаешь, что ложь подарит тебе еще пару часов жизни? Твоя баба продала тебя за полмиллиона. Можешь гордиться тем, что стоишь так дорого.

Снова послышался звук удара. Не злится ли Гезолиан, что Давид даже не пытается сопротивляться, а сидит так спокойно? Не вызывает ли подобная покорность подозрений?

Давид что-то пробормотал, я расслышала только слово «шлюха». Мы проехали через поле и были уже довольно близко. Однако на перекрестке Яан не притормозил, а, наоборот, прибавил газу и пояснил, заметив мой удивленный взгляд, что хочет подобраться с другой стороны. Мы обогнали большую легковую машину, на крыше которой были закреплены два плавательных матраса в виде крокодилов.

Яан снял монашеский балахон и оставил в машине. Я решила остаться в куртке, в кармане которой удобно лежал пистолет.

— Почему мы сидим? Ведь Давид хотел спровоцировать Гезолиана на попытку убийства, но тогда для обвинения нужны свидетели! Надо вызвать полицию!

— Сначала надо, чтобы Гезолиан признался в организации убийства Карло и Розы Дольфини. Давиду ведь надо самому избавиться от этого обвинения, иначе ему так и придется скрываться всю оставшуюся жизнь.

— Ты думаешь, эти видеозаписи могут выступать как доказательства?

— Нет, в суде не могут. Но они произведут должное впечатление на босса Интерпола. Мне не хотелось бы вмешивать в это дело финскую полицию. Пойдем, прикроешь меня. Не стреляй на поражение, допустимы только ранения.

Он жестко взглянул на меня и вдруг коснулся ладонью моей щеки.

— Давид дорог мне, как брат. Все, пойдем.

Он убавил звук монитора до минимума, чтобы он не выдал нас раньше времени. Мы направились вперед, крадясь от дерева к дереву.

«Ауди» стоял на лесной дорожке, вторая машина — чуть дальше на полянке. Паскевич маячил возле нее, одетый в футболку поло, сунув руки в карманы легких хлопковых брюк. Оружия при нем я не заметила. Дверь машины открылась, Давида вытолкнули наружу. Лицо его было в крови, и я быстро зажала себе рот рукой, чтобы не вскрикнуть. У него был сломан нос и полностью заплыл левый глаз.

— На колени! — заорал Паскевич и ударил Давида в спину.

Тот упал. Гезолиан достал наган и приставил к виску пленника.

— Где?

— В каменной башне, — ответил Давид, сплевывая кровь. — На самой верхушке. Могу сходить с вами и показать, здесь близко, всего пара километров.

— Я знаю эту башню. Она здесь построена на самом высоком месте. Леша, отведи его в машину и запри. Останешься охранять его. — Гезолиан кивнул Паскевичу. — Ну, Сталь, смотри, если ты обманул меня, я убью не только тебя, но и твоего сына. Поверь, мне не составит труда найти пацана.

Леша затащил Давида обратно в машину, закрыл дверь на ключ и бросил его Паскевичу. Тот присел на камень невдалеке, Леша завел «ауди». Из своего убежища мы видели, как Гезолиан и его охранник направились в сторону песчаного берега.

— Неужели ты позволишь им найти изотоп? — спросила я, и в этот момент из динамика послышалась ругань на ломаном финском языке:

— Черт побери, ну надо же, черт побери!

— Отлично, — усмехнулся Яан. — Пока все идет по плану.

Мне казалось невыносимым просто сидеть и ждать. Ведь вдвоем с Яаном мы без проблем справились бы с безоружным Паскевичем. Я завела об этом речь, но Яан только затряс в ответ головой:

— Хилья, не надо, держи себя в руках. Пока все в точности соответствует нашему сценарию. Полагаю, они вернутся минут через сорок.

— С изотопом?

— Надеюсь. Мы были там сегодня утром и положили его так, чтобы было несложно найти. Хочешь немного подкрепиться?

Яан вытащил из кармана энергетический батончик, развернул его и разломил пополам.

— Спасибо. — Я взяла пару кусочков. — Но что же с Давидом? Кажется, они его сильно избили.

— Ничего. У него было достаточно времени подготовиться к этому дню. Не волнуйся, он выдержит. Да и ждать осталось недолго.

Я все равно страшно переживала, тем более что из динамика не доносилось ни звука. Может, Давид потерял сознание? Спокойствие Яана поражало. Может, он так уверен, что Бог на их стороне и все обязательно кончится хорошо?

Мне казалось, прошла вечность, прежде чем Яан заметил, что Гезолиану пора бы уже возвратиться.

В этот момент из леса вышел мужчина в коричневой кожаной куртке. Увидев его, Паскевич вздрогнул.

— Так ты один остался охранять его? — сказал вновь прибывший. — Сталь мой! Наконец-то я смогу свести с ним счеты.

— О чем они говорят? — спросила я у Яана, который, разумеется, хорошо понимал русский язык.

— Не лезь в дела взрослых, занимайся своими картинами! — закричал Паскевич.

Но мигом сбавил тон, когда Юрий Транков вытащил из кармана пистолет.

— А ну, быстро открой дверь машины! На этот раз в барабане шесть пуль, так что и на тебя хватит. Руки вверх!

— Да ты в жизни не спустишь курок! — Паскевич рассмеялся. — Только посмотри на себя, ну кого ты можешь убить!

— Зимой я пристрелил одного полицейского. Так что и сейчас спущу курок, не задумываясь. Руки вверх!

Юрий подошел вплотную к отцу, и я разглядела у него на лице такое же отрешенное выражение, которое было в момент смерти Рютконена. Паскевич, видимо, тоже сообразил, что сын не шутит.

— Юрий, не будешь же ты стрелять в своего отца! Боже мой! — Паскевич упал на колени. — И это благодарность за все, что я для тебя сделал?

— Да, это благодарность за то, как ты со мной обращался, — ответил Юрий и поднес дуло к виску Паскевича. — Ключи от машины, живо!

— Яан, ну пойдем же! — Я сделала шаг вперед, но Ранд схватил меня за руку.

— Хилья, подожди! Ну подожди же!

Паскевич протянул ключи Юрию, тот пнул его в живот и открыл машину.

— Выходи, Сталь! И без фокусов!

— Транков, какого черта ты здесь делаешь?! — воскликнул Давид, хотя до этого едва говорил.

— Что надо, то и делаю! Я ждал этого момента столько лет! Ты украл у меня слишком много. На колени!

Он толкнул Давида в сторону Паскевича, переложил пистолет в левую руку, а правой врезал родителю по зубам.

— А теперь иди в машину.

Потом Юрий достал из машины валявшиеся на полу веревки, быстро связал Паскевичу руки и ноги, затолкал его в машину и закрыл дверь на ключ, оставив его в замке. Давид безуспешно пытался подняться, и ему это удалось как раз в тот момент, когда Транков повернулся.

— Яан, пора идти! — отчаянно прошептала я, глядя, как Транков, приставив пистолет к виску Давида, подталкивает его к лесу.

Я была готова сорваться и побежать, но вдруг увидела, что возвращается «ауди». Юрий толкнул Давида в сторону леса, и они скрылись за густым кустарником. Автомобиль резко затормозил, Гезолиан выскочил, подбежал к машине, где он оставил Давида, распахнул дверцу, выхватил пистолет и принялся яростно палить внутрь. С вечной кривой усмешкой на лице Леша медленно вышел из «ауди» и огляделся в поисках Паскевича.

— Иван! — позвал он.

Держась за дверь машины, Гезолиан оглянулся.

— Что, Леша? Сталь наконец-то покойник, изотоп у нас в руках. Вытащи труп из машины и унеси в лес. Надеюсь, местные вороны и волки скоро доведут дело до конца. Да, можешь взять в багажнике лопату.

Гезолиан швырнул пистолет в салон и с наслаждением потянулся. Леша снял куртку и вытащил из ее кармана сверток. Это оказался белый комбинезон. Леша быстро надел его, натянул капюшон и одноразовые перчатки. В другой ситуации я бы рассмеялась: настолько комично он выглядел, но сейчас было не до смеха. Он шагнул в машину и тут же выскочил с громким криком:

— Этот Сталь просто дьявол! Здесь труп Паскевича, ты расстрелял Паскевича!

— Вперед! — скомандовал Яан.

Он побежал, я за ним. Споткнулась о какой-то корень, но удержалась на ногах. На бегу увидела, как Гезолиан забрался в машину, донеслись громкие ругательства на русском языке. Я даже не пыталась расслышать, что он сказал, мы были уже совсем близко, всего в нескольких метрах.

— Руки вверх, полиция! — крикнул Яан по-русски и прицелился в них, держа в обеих руках по пистолету.

Я сделала то же самое. Яан держал под прицелом Гезолиана, я целилась в Лешу, борясь с желанием оглянуться и посмотреть, что Юрий сделал с Давидом.

В кустах возникло какое-то движение, и я покосилась туда.

Леша мгновенно воспользовался ситуацией: прыгнул в машину и рванул с места, несмотря на то что Яан пару раз выстрелил и пробил задние колеса. Следующий выстрел Яана продырявил ветровое стекло. Гезолиан упал на землю, закрыв голову руками. Леша сдал назад, и машина проехала по лежащему Гезолиану — сначала задним левым, затем передним колесом. Кажется, в попытке спасти собственную жизнь Леша вообще не соображал, что делает. Он снова развернулся, проехав по голове шефа, и наконец убрался с поляны.

— Пусть катится! — крикнул мне Яан, подбегая к Гезолиану.

У того изо рта шла красная пена, в открытых глазах застыло выражение полного ужаса. Яан попытался нащупать пульс, но я уже отвернулась. Жизнь Гезолиана меня мало волновала.

— Давид! — крикнула я в сторону леса.

Тишина. Разумеется, у Юрия был пистолет с глушителем. Значит, пока мы разбирались с Гезолианом и Лешей, Юрий убивал Давида. А тот, закованный в наручники, не мог даже сопротивляться. И эти наручники я сама застегнула на его запястьях…

— Давид! — крикнула я снова. — Давид, Юрий! Юрий, не делай этого!

Я рванула в ту сторону, куда Транков увел свою жертву.

Поверх кустарника показалась темноволосая голова Юрия. Я прицелилась. Подойдя, увидела, что Давид весь в крови валяется у ног Юрия, а тот целится ему в висок, осатанело повторяя:

— Проси прощения, подонок! Проси пощады! Скажи, что ты хочешь жить! Проси у меня прощения!

Я не видела, в сознании ли Давид, слышит он вообще хоть что-нибудь. Рядом был Яан и целился Юрию в ноги. Давид пошевелился, пытаясь встать на колени.

— Проси прощения, Сталь! — Юрий тут же прижал дуло к его виску. — Проси прощения, сволочь! Они бы убили тебя, как бешеную собаку, если бы я не пришел. Ты мне жизнью обязан. Проси у меня прощения!

У Юрия задрожал голос, он растерянно заморгал. С большим трудом, не в состоянии помочь себе скованными за спиной руками, Давид поднялся на колени и попытался заглянуть Юрию в глаза.

Яан положил руку на мой пистолет, опуская дуло.

— Не целься в голову, — прошептал он.

Юрий нас не видел. Он вообще не видел ничего вокруг, кроме Давида. Я опустила пистолет чуть ниже.

— За что я должен просить у тебя прощения? — Голос Давида звучал хрипло. Он сплюнул на землю кровь и крошки разбитых зубов.

— Проси пощады! Встань на колени и моли не убивать тебя!

Транков изо всех сил ударил Давида в живот, тот отлетел назад и упал спиной на скованные руки.

— Юрий, прекрати! — Я не выдержала. — Отпусти Давида! Паскевич и Гезолиан мертвы. Все, игра закончена.

Юрий уставился на меня изумленным и полным горечи взглядом. Он по-прежнему целился Давиду в голову, но руки у него сильно дрожали.

— Ты знаешь, я умею убивать! Если Сталь тебе так дорог, можешь выстрелить в меня!

Рядом тяжело дышал Яан. Давид с трудом снова поднялся и открыл рот. Сначала он не мог сказать ни слова, сплюнул кровь, вытер рот о плечо и из последних сил прохрипел:

— Юрий, прошу у тебя прощения за все, что хочешь. Не убивай меня.

И рухнул лицом вниз.

Юрий посмотрел на него, повернулся и сделал пару шагов к лесу. Рука, в которой он держал пистолет, тряслась так, что оружие просто ходило ходуном. Яан сунул свой револьвер в кобуру и бросился к Давиду. Юрий повернулся ко мне.

— Вот! — крикнул он, словно дарил мне ценный подарок, который я не хотела брать. — Забирай своего Сталя, тебе все равно больше ничего не нужно! Тебе же все равно, жив я или умер!

И со знакомым мне выражением лица поднес пистолет к своему виску.

— Юрий, не надо! Ты слышал, что я сказала? Паскевич и Гезолиан мертвы. — Я подошла ближе и протянула руку к пистолету. — Отдай оружие. Вы оба мне дороги — и ты и Давид. Отдай пистолет.

В эту минуту я была готова сказать ему что угодно, даже солгать, будто люблю его. Да и была ли это такая уж ложь? Но Юрий вдруг рухнул на колени, оружие выпало у него из рук и упало на траву.

— Мой отец умер? Ведь он так и не сказал мне того… того, что он и вправду мой отец!

Я обняла Юрия, стирая ладонью слезы и грязь с его лица. Как маленького ребенка, я гладила его по голове, утешала, говоря такие нежные и ласковые слова, которые, как мне казалось, я никогда никому не была способна сказать. И когда рыдания слегка утихли, отпустила его и подошла посмотреть, как там Давид. Он сидел, кривясь от боли, а Яан стирал кровь у него с лица.

— Сломано несколько ребер, разбит нос и передние зубы, как у хоккеиста после хорошего матча. Подгони-ка машину поближе, надо отвезти его к врачу.

Яан по-прежнему был совершенно спокоен. И меня вдруг отпустило напряжение: из глаз хлынули слезы, и, опустившись перед Давидом на колени, я приникла к нему, целуя разбитые в кровь губы. Это же просто чудо, что мы все остались в живых.

30

— Кто последний останется в воде, тот проиграл! — звонко крикнула Ваномо, выбежав из сауны, и с разбегу плюхнулась в прохладное озеро Хевосенперсет.

Дейвидас, прихрамывая, бежал за ней. Мальчик не понимал по-фински ни слова, но детям это никак не мешало играть вместе. В воде хромота не сказывалась, и вскоре Ваномо осталась далеко позади, а Дейвидас уверенно плыл кролем вдоль берега.

— Только не заплывай слишком далеко! — крикнул ему вслед Давид.

Яан уже прыгнул в озеро, Саара еще стояла на берегу и снимала сарафан.

— А ты пойдешь плавать? — спросила Моника у Йоуни, который хлопотал у гриля, взмокнув от жары.

Каким-то неведомым образом он раздобыл у ресторанного поставщика целую баранью тушу и теперь готовил ее под руководством Моники по африканскому рецепту. Он развел костер еще рано утром и обещал, что барашек будет готов к вечеру.

Чуть поодаль, пытаясь запечатлеть игру воды и августовского неба, перед мольбертом сидел Юрий. Когда я прошла мимо, он развернул холст так, чтобы я ничего не увидела. Он по-прежнему не любил показывать незаконченные работы.

Я зашла в сауну надеть купальник, хотя это казалось немного странным: в Хевосенперсете мы всегда купались голышом. Залезла на большой камень, прыгнула в воду и, перевернувшись на спину, растянулась, глядя в небо. С берега доносились смех и речь сразу на нескольких языках — финском, шведском, эстонском и английском, который был единственным общим языком для Дейвидаса и Ваномо. Они оба говорили на нем не слишком хорошо, но так хотели понять друг друга, что проблем с общением у детей не было. Ваномо изо всех сил старалась, чтобы Дейвидас чувствовал себя в Финляндии как дома. Утром до завтрака они вместе ходили к Хаккарайненам смотреть на коров, поросят и кур. Дейвидас пришел в восторг: он был на ферме впервые в жизни.

Давид сидел в шезлонге. Сломанные ребра срастались медленно, и ему еще нельзя было плавать и активно двигаться. Зато теперь он мог свободно и с собственным паспортом ездить по стране и за ее пределами. Гезолиан умер и унес с собой свои тайны, но, к счастью, Лешу поймали на российской границе. И он заговорил: сдал всех агентов Гезолиана в Италии и Финляндии, предоставил доказательства, что Давид Сталь невиновен в смерти Дольфини и в ряде других приписываемых ему преступлений. А уж когда Давид передал Европолу две порции изотопа СР, с него сняли последние подозрения.

Одного Леша, к счастью, не знал: кто на самом деле убил Мартти Рютконена — и считал, что это дело рук Лайтио. Поэтому Юрия никто не трогал, не мешал спокойно заниматься живописью. На допросе Леша сказал, что Гезолиан застрелил Паскевича, поскольку тот угрожал выдать место хранения изотопа финской полиции. По словам Леши, он испугался, когда Гезолиан стал размахивать пистолетом, но ему удалось незаметно освободить Давида, а потом, в панике, он нечаянно наехал на Гезолиана. Он утверждал, что понятия не имеет, откуда тот взял изотоп, так что эта тайна умерла вместе с Гезолианом. Я думаю, в советское время у Гезолиана были свои входы на ядерные электростанции и военные хранилища.

Я ждала, что и меня вызовут в полицию, поскольку многие видели меня в Коппарняси в обществе Давида, но этого не произошло. Давида допрашивали сутками. В итоге он отдал Юрию долг за спасение своей жизни, убедив полицию, что тот и понятия не имел о связи Паскевича с Гезолианом. Он также спас репутацию Уско Сюрьянена: дескать, тому было неизвестно, что такое Гезолиан искал в Коппарняси. Сюрьянен настолько растерялся от многочисленных допросов, что с радостью ухватился за эту версию.

Юлия Сюрьянен была совершенно потрясена известием о смерти отца. Я просто не могла смотреть, как она сутки напролет сидела в комнате, не ела, не умывалась, не переодевалась и не ложилась в постель. В итоге мы с Сюрьяненом вызвали к ней врача, затем Сюрьянен положил ее на неделю в частную клинику, а потом отправил на пару месяцев в круиз по Карибскому морю. После смерти главного партнера его дела находились в довольно плохом состоянии, к тому же новое правительство не оправдало ожиданий и не собиралось лоббировать проект. Он предложил мне уволиться, пообещав выплатить компенсацию в размере зарплаты за три месяца. Я согласилась. Честно говоря, я даже не собиралась проверять, пришли ли мне на счет полмиллиона Гезолиана. Кровавые деньги мне не нужны.

«Похоже, мы победили», — подумала я, перевернулась на живот и, не торопясь, поплыла к берегу. Но эта победа имела горьковатый привкус. Юрий переживал из-за смерти отца.

В тот день он отправился за мной, чтобы на глазах у отца отомстить Давиду. А Гезолиан, в свою очередь, обещал дать Паскевичу возможность реванша за унижение в Бромарве. Эту историю ему в свое время рассказал Рютконен. Юрий утверждал, что действовал импульсивно, что ему было важно выступить против Паскевича, досадить ему, поэтому-то он и похитил Давида из машины, а вместо него посадил туда своего отца.

— Я просто хотел, чтобы он попросил у меня прощения. Как еще я мог заставить его сделать это? Только под дулом пистолета, — признался он, когда я, прижав его к стене, спросила, действительно ли он собирался убить Давида.

А тот, в свою очередь, согласился, что иногда в жизни полезно наступить на горло собственной гордыне. Мы с Давидом и Яаном много раз подробно разбирали случившееся и вынуждены были признать, что многим обязаны Юрию. По сути, именно он спас Давида от неминуемой смерти. И однажды Давид подошел к нему и попросил разрешения пожать руку. Юрий для проформы немного помялся, но руку протянул. В друзей они, конечно, не превратились, но отношения между ними улучшились и стали ровнее, спокойнее.

Я подплыла ближе к Сааре и спросила, часто ли Ваномо вспоминает свой прошлый приезд в Хевосенперсет. Она ответила утвердительно и рассказала, что слышала, как в вечерней молитве дочь просила выздоровления для Кейо.

— Давай съездим и навестим его, — предложила Саара, когда мы вышли на берег.

— Кого? Кейо?

— Да, твоего отца. Кажется, врач говорил, что ему это было бы полезно.

От ее слов у меня даже перехватило дыхание. Нет, она не имеет права требовать от меня этого. Помолчав, я ответила, что, наверное, пока не готова видеть его снова.

Последнее время я все чаще чувствовала рядом присутствие мамы. Я вспоминала ее голос, ее запах. Поняла, что больше не с схожу с ума, когда смотрю на ее фотографии. Чувство страшной потери стало уступать место тихой светлой грусти.

Ужин был в самом разгаре, когда Юрий отозвал меня в сторону.

— Я давно собирался отдать тебе это.

И протянул мне небольшую картину, размером примерно двадцать на тридцать сантиметров. Но портрет на ней казался гораздо больше. Теппо Лайтио смотрел на меня, прищурив глаза, с таким выражением, будто только что выкурил хорошую сигару. Непостижимо, как это Юрий, который встречался с ним всего несколько раз, да и то не в самой спокойной обстановке, смог так запомнить и точно передать суть его натуры.

Я обняла Юрия, затем вставила холст между двумя деревяшками и прислонила к дереву. Получилось, будто Лайтио тоже присутствует в нашей компании. А Йоуни налил стакан вина, положил на тарелку кусок мяса и поставил к портрету.

Ближе к полночи я увела Дейвидаса и Ваномо спать. Словно два щенка, они улеглись на мою кровать спиной друг к другу и мгновенно заснули. Я вспомнила, что мы с Фридой так же спали в этой кровати, словно даже почувствовала ее тепло и запах шерсти.

Саара с Яаном сидели на веранде, Яан что-то говорил ей, кажется, пытался в чем-то убедить. Она положила руку ему на плечо, словно отпуская грехи. Эта женщина умела дарить окружающим спокойствие и доброту. Давид с Йоуни смаковали у костра коньяк, Юрий лежал в гамаке, глядя на звезды. Моника на ступеньках веранды мыла посуду; я предложила помощь, она отказалась.

Я решила немного пройтись и отправилась по тропинке, которую с детства знала наизусть. И по мере того как вдали пропадали огни дома, я видела в темноте ночи все лучше и яснее. Присела на камень, слушая шелест деревьев и журчание ручья. Стояла полная тишина, даже ночные птицы перестали кричать.

И тут я почувствовала вблизи легкое движение и замерла, несмотря на желание повернуться и посмотреть. Через пару минут послышалось тихое рычание, и на тропинку в нескольких метрах от меня вышла рысь. Это была небольшая самочка, она направлялась к берегу. Сделав пару шагов, она оглянулась и посмотрела мне прямо в глаза. И, словно поняв, что мы с ней одной крови и я не причиню ей вреда, спокойно продолжила свой путь.

Когда дикая кошка с кисточками на ушах исчезла в темноте, я поднялась и отправилась в сторону дома. Рыси живут поодиночке. В брачный период они находят себе партнера, но после рождения котят самки заботятся о них сами. Я, как рысь, всю жизнь жила одна, никого не подпуская к себе. Может, я и Давида полюбила только потому, что наша связь с самого начала не имела будущего и была обречена. Но рыси живут по одним законам, а люди по другим. Я не хочу всю жизнь идти по дороге одна. И, решив вернуться к своей стае, я повернула к дому.

-

Paholaisen pennut

Leena Lehtolainen

Copyright © Leena Lehtolainen 2012

Original edition published by Tammi Publishers

Издание на русском языке опубликовано с согласия издательства Tammi Publishers и литературного агентства Elina Ahlback Literary Agency, Хельсинки, Финляндия

Книга издана при финансовой поддержке FILI — Finnish Literature Exchange

© Т. Мельник, перевод, 2014

© ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2014

Издательство Иностранка®

Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав.

© Электронная версия книги подготовлена компанией ЛитРес (www.litres.ru)

Примечания

1

«Мое сердце принадлежит папочке» (англ.). (Прим. пер.)

2

«Рожденный в Саво» (область в Финляндии) (англ.). (Прим. пер.)

3

Пуийо — башня с обзорной площадкой в Куопио. (Прим. пер.)

4

Очень известная финская песня (англ.). (Прим. пер.)

5

«Все, что мне нужно, — это только чудо. Мне нужно только чудо» (англ.). (Прим. пер.)

6

Элла Эронен (Ella Eronen, 1900–1987) — известная финская актриса. (Прим. пер.)

7

Тауно Пало (Tauno Palo, 1908–1982) — известный финский артист и певец. (Прим. пер.)

8

«Наше последнее лето» (англ.). (Прим. пер.)

9

По-фински «линнея» (цветок). (Прим. пер.)

10

В Финляндии школьникам на выпускном вечере в честь окончания школы надевают белые фуражки, которые затем принято носить Первого мая. (Прим. пер.)

Content

Леена Лехтолайнен
Чертовы котята

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

-

Примечания