Санта Монтефиоре

Твоя навеки

Глава 1

Я закрываю глаза и вижу плодородные равнины Аргентины. Нигде на земле больше не найти таких мест. Линия горизонта простирается на многие мили, и ничто не нарушает ее. Бывало, мы сидели на верхушке нашего дерева омбу и наблюдали, как солнце исчезает за горизонтом, щедро заливая аргентинскую пампу медово-золотым светом.

Когда я была ребенком, то не осознавала, в какой политический хаос погружена страна. Это были дни изгнания генерала Перона. Правившие страной в 1955—1973 годах генералы, словно неумело играли в какую-то детскую игру. То были темные дни партизанских войн и террористических актов. Но Санта-Каталина, где располагалось наше ранчо, оставалась маленьким оазисом мира, далеким от восстаний и репрессий, которые происходили в столице. С верхушки нашего волшебного дерева мы с любовью взирали на мир, где царили вечные ценности, где было место игре в конное поло, прогулкам верхом и устройству барбекю в солнечные летние дни. Только вид стражников напоминал, что где-то рядом, на нашей границе, возможны волнения.

Мой дедушка, Дермот О'Двайер, никогда не верил в магическую силу дерева омбу. Не то чтобы он совсем не был суеверным, иначе не прятал бы свой ликер каждый вечер в новом месте, обманывая гномов. Просто он не понимал, как дерево может быть наделено какой-то силой. «Дерево есть дерево, и этим все сказано», — бывало, говорил он с характерным ирландским акцентом. Но он не родился в Аргентине. Как и его дочь, моя мать, дедушка был чужаком на этой земле, не желая следовать ее обычаям. Он не хотел, чтобы его хоронили в семейной могиле. «Я от земли, и в землю вернусь», — любил повторять он. Поэтому, когда пробил час, дедушку похоронили на равнине все с той же бутылкой ликера (я полагаю, он по-прежнему хотел перехитрить гномов).

Думая об Аргентине, я не могу не вспомнить то дерево, мудрое, всезнающее, как оракул. Теперь я знаю, что нельзя вернуть прошлое, но то дерево хранит в соке своей листвы, в каждом движении своих ветвей все тайны вчерашнего дня, все надежды, которые питали день завтрашний. Как камень посреди бурного течения реки, то дерево осталось нерушимым, в то время как все вокруг изменилось.

Я покинула Аргентину летом 1976 года, но, пока бьется мое сердце, буду всем своим существом ощущать ее зеленые равнины, хотя с тех пор утекло много воды. Я выросла на семейном ранчо, которое по-испански называли сашро. Санта-Каталина располагалась в той обширной части восточного региона, который именуют пампой. Она напоминает имбирное ореховое печенье. Вы можете обозревать землю на много миль вокруг. Равнину, засушливую летом и зеленую в зимние месяцы, пересекают прямые длинные дороги. В годы моего детства они были не более чем наезженой колеей.

У въезда на наше ранчо красовалась написанная большими черными буквами вывеска «Санта-Каталина», которая раскачивалась на осеннем ветру. Дорожка к дому была длинной и пыльной. По обе ее стороны росли клены, посаженные еще моим прадедушкой Гектором Соланасом. Он построил этот дом в конце девятнадцатого века. В этом доме выросла я. Выполненный в типично колониальном стиле, с плоской крышей и внутренним двориком, он был выкрашен в белый цвет. По обоим внешним углам высились башни: в одной из них размещалась спальня моих родителей, а в другой — комната моего брата Рафаэля. Поскольку он был первенцем, то ему досталась самая красивая спальня.

Мой дедушка, которого тоже звали Гектор, решил усложнить всем жизнь, поэтому у него появилось четверо детей: Мигель, Нико, Пако (мой отец) и Александро. Все они построили себе по собственному дому, когда выросли и женились. У всех были дети, но я проводила большую часть времени в доме Мигеля и Чикиты, играя с их детьми Санти и Марией. Я любила их больше всех. Дома Нико и Валерии, Александро и Малены тоже были открыты для нас в любое время дня и ночи, но в том доме я проводила столько же времени, сколько и в своем родном.

В Санта-Каталине дома были построены среди пампы. Их разделяли лишь деревья: сосны, эвкалипты, тополя, высаженные так, чтобы создавалась видимость парка. Перед каждым домом была широкая терраса, где мы любили сидеть и смотреть на расстилавшиеся перед нами огромные невозделанные поля. Когда я впервые попала в Англию, меня восхитили загородные дома, с их садами и аккуратными живыми изгородями. Моя тетя Никита была большой поклонницей английских садов, поэтому пыталась перенести в Санта-Каталину заокеанскую культуру, но это было практически невозможно. Клумбы терялись среди огромной территории и выглядели нелепо. Моя мама сажала бугенвилеи и гортензии и повсюду вывешивала горшки с геранями.

Санта-Каталина была окружена полями, которые были просто-таки наводнены пони: мой дядя Александро разводил их и продавал в другие страны.

Я помню бассейн на искусственном холме, усаженном по краю кустарниками и деревьями, а еще теннисный корт, на котором мы собирались все вместе. Гаучо присматривали за пони. Они жили в домах на фермах, которые называли ранчо. Их дочери и жены служили горничными в нашем поместье: они готовили еду, убирали в комнатах и ухаживали за детьми. Я помню, что моей самой горячей мечтой была мечта о летних днях, потому что они продолжались от середины декабря до середины марта. В течение этих месяцев мы не покидали Санта-Каталину. Мое сердце всецело принадлежит тому волшебному времени.

Аргентина — католическая страна. Но никто здесь не был столь истовой католичкой, как моя мать, Анна Мелоди О'Двайер. Дедушка О'Двайер был религиозен в разумных пределах, не таким набожным, как моя мама, которая видела в соблюдении приличий главную жизненную цель. Она умела приспосабливать веру к своим нуждам. Их споры с дедушкой об истинном значении воли Божьей длились часами и заставляли нас прислушиваться к их разговорам. Мама верила, что все в руках Всевышнего. Если у нее была депрессия, это означало, что она наказана за грех, а если мама переживала счастье, то знала, что награждена за смирение. Когда я создавала для нее проблемы — а у меня это, кажется, получалось делать с завидной регулярностью — она воспринимала это как наказание, за то, что плохо воспитывала свою дочь.

Дедушка О'Двайер обвинял маму в инфантильности, говоря, что она не хочет принимать ответственность за свою судьбу.

— Только потому, что сегодня ты хандришь, вовсе не значит, что Бог испытывает тебя, Анна Мелоди. Ты хандришь, потому что так тебе сегодня удобно смотреть на жизнь.

Он любил повторять, что здоровье — это дар Божий, а счастье — дар земной. Он утверждал, что мы сами вольны выбирать себе путь. Для него бокал вина мог быть наполовину пустой или наполовину полный, — как посмотреть. Все зависело от того, как ты настроен. Мама считала подобные речи святотатством. Как только она слышала слова дедушки, ее лицо розовело от возмущения. Он никогда не упускал случая напомнить ей об их противоречиях, получая удовольствие от споров.

— Делай со мной, что хочешь, но чем быстрее ты перестанешь вкладывать в уста Господа свои слова, тем счастливее ты себя почувствуешь.

— Пусть Бог дарует тебе прощение, отец, — запинаясь, произносила мама, и ее щеки окрашивались в тон ее волос цвета заката.

У мамы были великолепные волосы. Длинные рыжие локоны, как у Венеры Боттичелли, но сходство было неполным, потому что мама никогда не выглядела такой романтической. Она всегда была или чем-то озабочена, или рассержена. Дедушка любил рассказывать о том единственном времени, когда она была свободна как птица. Она бегала вокруг Гленгариффа, их дома в Южной Ирландии, босиком, как вольный зверь, и в ее глазах пылал огонь. Дедушка сказал, что ее глаза были голубыми, но иногда казались серыми, как небо в облачный день, когда солнце пробивается сквозь низкие тучи. Мне это сравнение показалось необычайно поэтическим. И еще он сказал мне, что мама любила бегать по холмам.

— В такой небольшой деревушке никто не мог бы потеряться, тем более столь живая девочка, какой была Анна Мелоди О'Двайер. Но однажды ее не было много часов. Мы обыскали все холмы, мы кричали и звали ее, но потом нашли ее под деревом у ручья. Она играла с дюжиной лисят, на которых случайно наткнулась. Анна знала, что ее будут искать, но не могла заставить себя уйти. Лисята остались без матери, и она плакала над ними.

Когда я спросила, почему мама изменилась, он ответил, что жизнь иногда заставляет нас испытать большие разочарования.

— Я вижу огонь, грозу в ее глазах, но я не вижу в них солнца.

Мне было очень любопытно, в чем она так разочаровалась.

А мой отец был романтической фигурой. У него были пронзительно синие глаза, а уголки губ изгибались, даже когда он не улыбался. Его называли сеньор Пако, и все на ранчо уважали его. Папа был высокий, стройный и густо поросший волосами. Правда, не настолько, как его брат Мигель (тот вообще был похож на медведя и такой темнокожий, что его называли индейцем). Папа был более светлокожим, как мама, и таким красивым, что Соледад, наша горничная, часто вспыхивала румянцем, когда прислуживала нам за столом. Однажды она призналась мне, что не может смотреть ему прямо в глаза. Папа воспринимал это как знак полной покорности. Я не могла сказать ему правду: что он очень нравится Соледад, потому что она не простила бы мне этого. Она не часто сталкивалась с отцом, поскольку ведение дома было маминой обязанностью, но Соледад все равно ничего не пропускала.

Чтобы понять, какой представлялась Аргентина иностранцу, я должна вернуться к тому времени, когда была еще ребенком и ехала в запряженной лошадью повозке. Дедушка О'Двайер комментировал все происходящее. Он говорил о людях. Аргентина была завоевана испанцами в шестнадцатом веке и управлялась наместниками испанской короны. Независимость была отвоевана дважды, 25 мая и 9 июля 1816 года. Дедушка любил повторять, что дважды отмечать праздник в характере аргентинцев. «Они всегда хотят сделать все лучше других», — ворчал он. Может, он был прав, потому что главный проспект в Буэнос-Айресе, Авеню 9 Июля, самый широкий в мире. Когда мы были детьми, то очень гордились этим фактом.

В конце девятнадцатого века тысячи европейцев, в основном из Северной Италии и Испании, эмигрировали в Аргентину, чтобы осваивать богатые земли пампы. Именно в то время сюда прибыли мои предки. Гектор Соланас был главой клана. Прекрасный человек. Если бы не он, то нам не суждено было бы увидеть дерево омбу, как и равнину, похожую на имбирное ореховое печенье.

Вспоминая ту равнину, напоенную ароматами, я вижу загорелые лица гаучо, и сквозь пелену лет всплывают картины, которые в основном и сформировали мое мировосприятие. Гаучо как романтический символ Аргентины. Исторически они были вольными людьми, которых называли «местицо», индейско-испанского происхождения. Их считали отщепенцами, они не подчинялись законам и жили там, где паслись огромные стада коров и лошадей, — на бескрайних просторах пампы. Гаучо использовали лошадей, чтобы загонять коров. Кроме того, они занимались торговлей, чтобы раздобыть матэ и табак, и это сулило очень большие прибыли. Конечно, я имею в виду то время, когда еще говядина не стала основной статьей экспорта. Теперь матэ — это традиционный травяной чай, который пьют из богато декорированной бомбипьи. Считается, что к матэ легко пристраститься, а по словам наших горничных, он помогает при лишнем весе.

Жизнь гаучо проходит в седле. Наверное, никто в мире не сравнится с ними в мастерстве управлять лошадьми. В Санта-Каталине гаучо были колоритной частью местного пейзажа. На них нельзя было не обратить внимания хотя бы из-за яркости наряда. Они носили бомбаччас — мешковатые брюки, которые на щиколотках застегивались на пуговицы и заправлялись в сапоги. Вокруг талии гаучо повязывали шерстяной кушак, а поверх него — жесткий кожаный ремень — rastra. Он украшался серебряными монетами, но гаучо использовали его не только для красоты — rastra поддерживал в тонусе спину во время длительных переездов. У них был и нож, facon, который предназначался для разных целей: им кастрировали животных, обрабатывали шкуры, им защищались, с его помощью ели. Дедушка О'Двайер как-то заметил, что наш главный гаучо, Жозе, мог бы выступать в цирке. Отец пришел в ярость от шутки дедушки и поблагодарил Небеса, за то, что дедушка не знал испанского.

Гаучо отличались весьма крутым нравом. Они прочно вошли в историю аргентинской культуры, о них сложено немало песен, написано стихотворений и романов. Лучшим из такого рода произведений можно считать эпическую поэму Мартина Фиэйро, которая так и называется «Гаучо». Нас заставляли учить большие отрывки из нее еще в школе. Время от времени мои родители принимали у себя на ранчо иностранных гостей, и гаучо устраивали для них феерическое представление: родео, укрощение необъезженных лошадей и бешеные скачки с лассо, которые свистели в воздухе, словно какие-то демонические змеи.

Жозе научил меня играть в поло. Это было редкостным явлением для девочек, и мальчишки терпеть меня не могли, за то, что я играла лучше их. Вообще, разве девочке положено быть хоть в чем-то лучше мальчика?

Мой отец гордился тем, что аргентинцы были признаны лучшими в мире игроками в поло, несмотря на то, что игра появилась в Индии, а в Аргентину ее завезли англичане. Наша семья часто отправлялась на важные соревнования, которые проводились в Палермо с октября по ноябрь. Я помню, что мои братья и кузены использовали это время, чтобы познакомиться с девушками, и делали это даже во время мессы. Служба проходила в городе, но мало кто обращал внимание на слова священника, ибо молодые люди были слишком заняты разглядыванием друг друга. У нас в Санта-Каталине в поло играли круглый год. Работники на конюшнях ухаживали за пони, тренировали их, так что нам достаточно было дать им знать, что мы собираемся поиграть, и тут же оседланные пони стояли в тени эвкалиптовых деревьев, негромко пофыркивая и ожидая нашего прихода.

В те дни, в 1960-е годы, Аргентина переживала разные потрясения: инфляцию, безработицу, взлет преступности, социальные беспорядки и всеобщий упадок. Но так было не всегда. В первой половине двадцатого столетия Аргентина была процветающей страной благодаря экспорту мяса и пшеницы, на чем сделала свое состояние моя семья. Аргентина была самой богатой страной Южной Америки. Это был золотой век изобилия, роскоши и элегантности. Мой дедушка Гектор Соланас обвинял в упадке президента Хуана Доминго Перона, беспощадного и коварного, свергнутого в 1955 году после вмешательства военных. Перон и его окружение до сих пор остаются такой же горячей темой для обсуждения, как и много лет назад, в ту пору, когда он был диктатором. Этот человек вызывает у людей либо пылкую любовь, либо горячую ненависть, но никак не равнодушие.

Перон, который получил власть, заручившись поддержкой военных, стал президентом в 1946 году. Он был представительным, харизматичным и умным. Вместе с женой, красивой и чрезвычайно амбициозной Евой Дуартэ они представляли миру великолепный пример нарушения всех устоев и традиций, ведь в Аргентине считалось, что элита должна принадлежать к «старой» семье. Перон же был неродовитым, из маленького городка, а она росла в сельской глуши в беспросветной нищете и была незаконнорожденным ребенком — настоящая Золушка на современный лад.

Гектор сказал, что власть Перона поддерживалась рабочим классом, преданность которого он всячески культивировал. Дедушка жаловался, что Перон и его жена Эвита приучили пролетариат к тому, что можно жить на пособия, а не на заработанное собственным трудом.

Они забирали богатство у сильных мира сего и раздавали его бедным, введя тем самым страну в кризис. Эвита прославилась своим популизмом: так, она заказала тысячи пар сандалий, традиционно предпочитаемых в рабочей среде, раздала их бедным, а потом отказалась оплатить счет, просто поблагодарив несчастного промышленника за щедрый «подарок» неимущему народу.

Среди рабочих Эвита пользовалась необыкновенной популярностью. Ее буквально боготворили, она считалась святой. Моя бабушка Мария-Елена Соланас рассказала захватывающую историю о том, как она отправилась в кино со своей кузиной Сюзанной. Как всегда перед началом сеанса на экране появилось лицо Эвиты, и Сюзанна прошептала бабушке на ухо, что Эвита, похоже, осветлила волосы, чтобы стать блондинкой. По окончании фильма кузину моей бабушки затащила в дамский туалет толпа разъяренных женщин, которые обрезали ей волосы. Такова была сила любви народа к Эвите Перон — она доводила людей до неистовства.

Однако, несмотря на популярность в низших кругах, элита страны считала ее обыкновенной шлюшкой, которая телом проложила себе дорогу из нищеты на самый верх, где она заняла место самой богатой и знаменитой женщины. Правда, таких было меньшинство, потому что, когда в 1952 году, в возрасте тридцати трех лет, Эвита умерла, на ее похороны собралось два миллиона людей. Римский Папа получил просьбу от горячих поклонников Эвиты причислить ее к лику святых. Ее тело было забальзамировано испанским доктором Педро Арой. Тело Эвиты несколько раз тайно перезахороняли (опасаясь, что могила станет местом культового поклонения), пока не было решено упокоить Эвиту Перон с миром рядом с ненавидимыми ею олигархами на красивом кладбище Ля Реколета в Буэнос-Айресе, что и было сделано в 1976 году.

После того как Перон бежал из страны, правительство менялось бесконечное число раз. Как только оно начинало проводить неугодную военным политику, армия отстраняла правящих чиновников от руля. Мой отец сказал, что военные меняют правительство еще до того, как оно получает шанс проявить себя. Папа поддержал их политику единственный раз, когда в 1976 году генерал Видела «разобрался» с Исабелитой, второй женой Перона, которая взяла на себя полномочия президента после смерти мужа, вернувшегося в страну в 1973 году.

Когда я спросила отца, как вышло так, что военные получили почти неограниченную власть, он объяснил мне, что истоки происходящего следует искать в истории, ведь именно испанские военные завоевали Латинскую Америку в шестнадцатом веке. «Представь, что старшим школьникам для поддержания дисциплины дали в руки оружие», — сказал он, и мне как ребенку его объяснение показалось имеющим смысл. Действительно, кто могущественнее военных? Я не знаю, как моей семье удалось удержаться на плаву при всех тех резких переменах и репрессиях, однако она всегда проявляла чудеса изворотливости, чтобы оставаться в тени, поддерживая «правильную» политику при любом правительстве.

В то опасное время похищение детей было серьезной угрозой такой семье, как наша. В Санта-Каталине было полно охранников. Но для нас, детей, присутствие на ранчо людей, нанятых защищать нас, было такой же частью жизни, как Жозе и Педро, поэтому мы никогда не ставили под сомнение необходимость этой меры. Охранники бродили по территории, и их толстые животы едва не вываливались из-за ремня брюк хаки, а густые усы, казалось, подергивались на жаре. Санти любил гримасничать, изображая их походку и манеры: одна рука на бедре, где висит пистолет, а другая почесывает пах или стряхивает пот со лба. Не будь они такими толстыми, то выглядели бы устрашающе, а так... Они были для нас объектом постоянных насмешек. Нам всегда хотелось посмеяться над ними.

В школу нас тоже сопровождали. Дедушку Соланаса уже пытались похитить, поэтому отец настаивал, чтобы в городе мы всегда находились под присмотром телохранителей. Моя мама пришла бы в восторг, если бы вместо дедушки Соланаса выкрали дедушку О'Двайера. Я очень сомневаюсь, чтобы за него заплатили бы выкуп. Однако... Пусть помогает Бог тому глупцу, который вздумал бы похитить дедушку О'Двайера!

В школе дети в окружении телохранителей тоже были обычным зрелищем. Я помню, что во время перерывов любила флиртовать с ними. На полуденной жаре они, бывало, толпились у школьных ворот, рассказывая друг другу истории о девушках и пистолетах. Если бы кому-то и пришло в голову выкрасть ребенка, то эти бездельники заметили бы это последними. Им нравилось болтать со мной. Мария, сестра Санти, всегда отличавшаяся осторожностью, пыталась вернуть меня на игровую площадку. Но чем больше она суетилась, тем более вызывающим становилось мое поведение. Однажды за мной приехала мама, так как наш водитель Джакинто заболел, так вот, она едва не потеряла сознание, услышав, как охранники приветствуют меня по имени. А когда Карлито Бланко подмигнул мне, я думала, что маму хватит удар, потому что ее лицо стало пунцовым, как зрелый помидор. После этого случая перерыв перестал быть для меня временем веселья. Мама поговорила с мисс Сарой, и мне запретили околачиваться возле школьных ворот. Она сказала, что охранники — это «простой люд», а я не должна разговаривать с теми, кто не принадлежит к нашему классу. Когда я стала старше и дедушка О'Двайер поведал мне о некоторых семейных историях, я поняла, насколько смешно звучали эти нравоучения из уст мамы.

Я не понимала охватившего всех страха по поводу так называемой «грязной войны», начатой военными против любого, кто противился их власти после смерти Перона. Только спустя много лет я узнала, что политика сыграла зловещую роль и в жизни обитателей нашего любимого ранчо. Я вернулась сюда через много лет, чтобы узнать, что самые близкие мне люди были разъединены, а наш дом осквернен чужими.

Как странно складывается жизнь, как странно и непредвиденно... Я, София Соланас-Гаррисон, оглядываюсь на то время, когда мне пришлось столько всего пережить. Как же я далека от своей аргентинской родины! Необъятную равнинную пампу заменили холмы Англии, и, несмотря на их неземную красоту, я все жду, что вот сейчас они раздвинутся и моему взору предстанет бесконечная широкая равнина, освещаемая щедрым солнцем Аргентины.

Глава 2

Санта-Каталина, январь 1972 года

— София! София! Рог Dios! Куда она теперь запропастилась?

Анна Мелоди Соланас О'Двайер мерила шагами террасу, вглядываясь вдаль с усталым раздражением. На фоне жаркого аргентинского заката элегантная женщина в белом летнем платье до полу, с огненно-рыжими волосами, небрежно схваченными сзади лентой, казалась воплощением холодной красоты. Летние каникулы, которые тянулись с декабря по март, были для нее источником постоянных волнений. София словно превращалась в дикое животное: она исчезала на много часов, а если ей доводилось выслушивать нотации матери, ничуть не сдерживаясь, отвечала с такой грубостью, что Анна Мелоди терялась и чувствовала себя эмоционально опустошенной. Ей хотелось, чтобы жаркие летние дни побыстрее сменились осенними, так как это означало начало учебного года. В Буэнос-Айресе за детьми хотя бы следили охранники. Она мысленно поблагодарила Господа за строгие школьные правила. Да, в школе дисциплина будет целиком на плечах учителей.

— Иисус, Иосиф и Мария! Женщина, дай девочке перерыв. Если ты будешь так натягивать вожжи, она ухватится за первую попавшуюся возможность и сбежит от тебя, — проговорил дедушка О'Двайер, появляясь на террасе с секаторами в руках.

— Что ты собираешься делать, папа? — подозрительно спросила Анна Мелоди, прищурив свои голубые глаза.

— Я не стану казнить тебя, если ты об этом беспокоишься, Анна Мелоди, — хмыкнув, сказал он, коротко взглянув на нее.

— Ты снова пил, папа.

— Немного ликера еще никому не причиняло вреда.

— Папа, садом занимается Антонио, поэтому тебе там нечего делать.

Она возмущенно покачала головой.

— Твоя дорогая мать любила сад. Она говорила: «Дельфиниумы просят поддержки». Никто не любил эти цветы так, как она.

Дермот О'Двайер родился и вырос в Гленгариффе, что в Южной Ирландии. Он женился на Эммер Мелоди, которую любил с малых лет. Он всегда знал, чего хочет, и никто не смог бы уговорить его поступать иначе, поэтому Дермот принял решение о женитьбе, как только стал на ноги. Они с Эммер встречались в разрушенном здании аббатства, которое располагалось у подножия холмов Гленгариффа, и именно здесь обвенчались. В аббатстве почти полностью отсутствовала крыша, а сквозь огромные щели в потолке, как жадные скрюченные пальцы, пробивались ветки плюща, словно желая наложить лапу на то, что еще не разрушило время.

В тот день шел такой сильный дождь, что юной невесте пришлось обуть резиновые сапоги, чтобы пройти к алтарю, а свое белое шифоновое платье она подняла едва ли не выше колен. За ней шествовала ее толстая сестра Дороти Мелоди, держа в непослушных руках белый зонтик. У Эммер и Дороти было восемь братьев и сестер; их могло быть десять, если бы не смерть близнецов, умерших в младенчестве. Отец О'Рейли защитил новобрачных от дождя большим черным зонтом и объявил всему большому собранию родственников и друзей, что дождь следует воспринимать как хороший знак, означающий, что Бог благословляет их союз водой с небес.

Он был прав. Дермот и Эммер жили счастливо, пока смерть не разлучила их. Эммер покинула Дермота в пасмурный февральский день 1958 года. Ему не нравилось вспоминать, как он нашел ее, бледную и холодную, лежащей на полу в кухне, поэтому, когда ему становилось особенно грустно, он вызывал в памяти другую картинку — он видел Эммер такой, какой она была тридцать два года назад, с жимолостью в длинных волосах, с улыбкой на чувственных губах и с блеском в глазах, которые светились огнем только для него одного. После того как она умерла, все в Гленгариффе напоминало Дермоту о ней. Он сложил свои нехитрые пожитки, альбом с фотографиями, ее корзинку для шитья, отцовскую Библию и пачку старых писем, а все свои деньги до единого пенни потратил на билет в Аргентину. Сначала его дочь полагала, что он останется погостить на несколько недель, но, когда недели сменились месяцами, она поняла, что отец приехал навсегда.

Анна Мелоди была названа в честь своей матери Эммер Мелоди. Дермоту так нравилось имя Мелоди, что он хотел только им и ограничиться, но Эммер подумала, что Мелоди само по себе звучит как имя для кошки, например, поэтому ребенка окрестили в честь ее бабушки Анной Мелоди О'Двайер.

После рождения Анны Мелоди Бог, по мысли Эммер, решил не даровать им больше детей. Она говорила, что девочка так прекрасна, что другой ребенок страдал бы в тени ее красоты. Бог Эммер был добрым и знал, как лучше, но, конечно, ей хотелось еще детей. Она наблюдала, как у ее сестер и братьев появляются на свет дети, и их было столько, что они могли бы составить население небольшого городка. Но мать учила ее, что Бог милостив и следует благодарить Его за то, что нам даровано. Ей повезло, потому что у нее все-таки был ребенок, пусть и один. Поэтому она дарила своей дочери столько любви, что ее хватило бы на десятерых. Она подавляла в своей душе тонкий голос зависти, звучавший каждый раз, когда они с Анной Мелоди отправлялись в гости к многочисленным родственникам.

Анна Мелоди не доставляла родителям ни хлопот, ни забот. Они не предъявляли к ней никаких требований, чем, конечно, избаловали без меры. Ей никогда не приходилось ни с кем делиться игрушками и ждать своей очереди, а когда она играла со своими кузинами и кузенами, то стоило ей только начать хныкать, как тут же подлетала мама и выполняла любую прихоть своей обожаемой дочери. Двоюродные братья и сестры вскоре стали относиться к Анне с отчуждением. Они жаловались, что она не умеет играть, а родителей умоляли не принимать ее больше в доме. Когда же к их просьбам остались глухи, они перестали замечать ее и даже прогоняли, прямо говоря, что не желают играть с ней. Так Анна Мелоди лишилась компании ровесников. Но она не очень-то страдала, поскольку те ей и самой не нравились. Она была неуклюжей девочкой, которая чувствовала себя намного счастливее среди холмов, а не в тесной среде оборванцев, которые бегали по улицам Гленгариффа, словно бродячие коты. Взбираясь на холмы, она чудесным образом перевоплощалась в кинозвезду, представляя себя то Кэтрин Хепберн, то Деборрой Керр: у нее была уйма шелковых платьев, и она томно смотрела из-под длинных дрожащих ресниц. Анна бросала взгляд на расстилавшийся у подножия холмов город и говорила себе, что она лучше всех, что скоро бросит этих занудных кузенов, чтобы никогда не возвращаться к их убогой жизни.

Когда Анна Мелоди вышла замуж за Пако и навсегда уехала из Гленгариффа, она и думать забыла о своих родителях, которые вдруг оказались одни в своем доме. Только воспоминания о ней служили им утешением. Дом стал холодным и мрачным без их любимой Анны Мелоди, которая согревала их своей любовью. Эммер уже никогда не была такой, как прежде. Десять лет она тосковала по дочери, душа ее превратилась в выжженную солнцем пустыню. В письмах, которые Анна Мелоди часто присылала домой, звучали обещания приехать, и они-то и поддерживали надежды родителей, однако со временем они осознали всю тщетность своих чаяний. Более того, они поняли, что слова дочери были лишь формальной отпиской, и это стало для них страшным потрясением.

Когда в 1958 году Эммер умерла, Дермот знал, что сердце жены не выдержало, все ее жизненные соки иссякли. Он знал это наверняка. Но он был сильнее и решительнее. Отправившись в Буэнос-Айрес, он спрашивал себя, как получилось так, что он не догадался сделать этого раньше, возможно, тогда его любимая жена все еще была бы рядом с ним.

Анна (только Дермот О'Двайер называл свою дочь полным именем Анна Мелоди) наблюдала за отцом, который обходил клумбы. Как бы она хотела, чтобы он был таким, как дедушки других детей. Отец Пако, названный Гектором Соланасом в честь своего деда, всегда был безупречно выбрит и прекрасно одет, даже по выходным. В его гардеробе были только кашемировые свитера, а рубашки он получал из самого Лондона. Он обладал достоинством и осанкой английского короля Джорджа. Для Анны Гектор Соланас был ближайшей к трону персоной и ни разу не падал с этого пьедестала. Даже после его смерти влияние на нее Гектора было очень велико, и она все время представляла, вызовет ли тот или иной ее поступок его одобрение. После стольких лет самым заветным желанием Анны было ощутить себя своей среди чужих, но она так и не сумела достичь внутренней гармонии. Иногда ей казалось, что она наблюдает за миром вокруг себя через невидимое стекло, и какой бы хрупкой ни казалась преграда, никому не удастся ее преодолеть.

— Сеньора Анна, вас просит к телефону сеньора Никита.

Анну грубо вернули в реальность, она взглянула на отца, который, словно безумный ботаник, набрасывался на зеленые побеги.

— Благодарю, Соледад. Мы не будем ждать сеньориту Софию, а поужинаем, как обычно, в девять, — ответила она и исчезла в глубине дома, чтобы поговорить со своей невесткой.

— Как скажете, сеньора Анна, — послушно ответила Соледад, направляясь в раскаленную кухню и улыбаясь сама себе.

Из всех троих детей сеньоры Анны Соледад больше всего любила Софию.

Соледад попала в услужение к сеньору Пако в семнадцатилетнем возрасте, едва выйдя замуж. Она была племянницей горничной Никиты, Энкарнасион. Соледад должна была выполнять обязанности кухарки, а еще убирать в доме, а ее муж Антонио присматривал за поместьем. У Антонио и Соледад не было детей: они очень старались, однако безуспешно. Она вспоминала времена, когда Антонио «использовал» для этого любую подвернувшуюся возможность, даже когда Соледад стояла у печи. Она с гордостью говорила о том, что они с мужем были прекрасными любовниками. Но, к удивлению супругов, они так и не смогли зачать ребенка. Соледад утешала себя тем, что обнимала Софию, как свою собственную дочь.

Сеньора Анна уделяла все внимание сыновьям, а Соледад ни на секунду не отпускала малышку Софию, укладывая ее в передник, подвязанный у своей мощной груди. Дошло до того, что Соледад брала девочку спать с собой, потому что та вела себя спокойнее, ощущая рядом мягкое тело и знакомый запах своей няни. Соледад, обеспокоенная тем, что ребенок не получает достаточно любви от матери, решила восполнить этот недостаток. Сеньора Анна не препятствовала частому появлению Соледад в детской. Похоже, она была даже благодарна ей, поскольку не очень интересовалась дочерью. Однако Соледад не хотелось брать на себя лишнюю работу и исправлять все несправедливости мира. Напряженные отношения между сеньором Пако и сеньорой Анной не касались Соледад ни в малейшей степени. Она обсуждала хозяев только с другими горничными, чтобы оправдать тот факт, что она столько времени проводит с Софией. Никаких других причин. Она не любила сплетничать. Но она заботилась о ребенке с такой дотошностью, как будто этот маленький ангел принадлежал ей.

Соледад посмотрела на часы. Было уже поздно, и Софию снова ждали неприятности. Девочка всегда искала приключений на свою голову, словно они придавали ей энергии. Бедняжка, думала Соледад, помешивая соус, который готовила к телятине. Она жаждала внимания, и любому это было очевидно.

Анна прошествовала в гостиную, качая от злости головой, и взяла трубку.

— Привет, Чикита, — коротко проговорила она, прислонившись к тяжелому деревянному комоду.

— Анна, прости меня, но София отправилась с Сантьяго и Марией. Они вернутся с минуты на минуту.

— Снова! — взорвалась Анна, схватив журнал и обмахиваясь им в волнении. — Сантьяго должен быть более ответственным. Ему исполнится восемнадцать в марте. Он уже мужчина. С какой стати он должен таскать за собой пятнадцатилетнюю девчонку? Это не впервые, знаешь ли. Разве ты не сказала ему ничего в прошлый раз?

— Конечно, — терпеливо ответила ее невестка.

Она терпеть не могла, когда невестка теряла над собой контроль.

— Бог ты мой, Чикита, разве ты не знаешь, что повсюду похитители, они только и ждут, как бы найти таких детей, как наши?

— Анна, успокойся. Здесь абсолютно безопасно, к тому же они не уйдут далеко...

Но Анна не слушала.

— Сантьяго оказывает на Софию плохое влияние, — продолжала она. — Она еще очень юная и впечатлительная, поэтому смотрит на него, затаив дыхание. А Мария... Она такая благоразумная, я не ожидала от нее...

— Я знаю, я обязательно им скажу, — устало согласилась Чикита.

— Хорошо.

В трубке повисла неловкая пауза. Чикита попыталась сменить тему.

— Что касается завтрашнего пикника, перед матчем, может, я могу чем-нибудь помочь? — напряженным тоном спросила она.

— Нет, я справлюсь, — немного смягчаясь, произнесла Анна. — Чикита, прости меня. Просто иногда я совершенно не знаю, как мне вести себя с Софией. Она такая бездумная, такая упрямая. Мальчики не создают мне никаких проблем. Честно. Я просто понятия не имею, откуда у нее такие наклонности.

— Я тоже, — сухо отозвалась Чикита.

— Сегодня самая прекрасная ночь лета, — вздохнула София, сидя на высокой ветке дерева омбу.

В мире не найти другого такого дерева. Оно гигантского размера, с горизонтальными ветвями, а его ствол до сорока или даже пятидесяти футов в обхвате. Мощные корни этого магического дерева выходят из-под земли извилистыми крюками, словно дерево начало таять, разливаясь вокруг восковой волной. Кроме своей необычной формы, это дерево может похвалиться тем, что отлично приспособилось к сухому грунту местных равнин. Это единственное дерево, которое органически вписывается в пейзаж. Индейцы видели на его ветвях своих богов. Говорят, что ни один гаучо не станет спать под ним. Для детей, привезенных в Санта-Каталину, оно казалось воплощением волшебства. Омбу могло исполнять желания, если просящий был искренен. А еще оно было идеальным наблюдательным пунктом, ведь с высоты его ветвей открывался вид на многие мили вокруг. Но самое главное — дерево таинственным образом притягивало к себе. Оно манило многие поколения детей, которые искали под его ветвями приключений.

— Я вижу Жозе и Пабло. Поторопись, не будь занудой! — раздраженно воскликнула София.

— Я уже в пути, будь же терпелива, — крикнул Санти своей кузине, привязывая пони.

— Санти, ты мне поможешь? — спросила Мария брата своим тихим хрипловатым голосом, наблюдая за Софией, которая карабкалась все выше по толстым извилистым ветвям, напоминавшим спагетти.

Мария всегда восхищалась Софией. Она была храброй, острой на язык и уверенной в себе. Они были неразлучными подругами и все делали вместе: плели заговоры, входили в сговор, играли и делились секретами. Когда девочки были поменьше, мама Марии, Чикита, называла их «Две тени».

Остальные девочки на ранчо были либо старше, либо совсем маленькие, поэтому вполне естественно, что ровесницы Мария и София стали союзницами в доме, переполненном мальчиками. Ни одна из них не имела родной сестры, поэтому спустя много лет девочки решили породниться «по-настоящему»: прокололи булавкой себе пальцы и коснулись ими, «объединив» свою кровь. С тех пор они поверяли друг другу секреты, которых никому не полагалось знать. Они считали себя родными душами — обе гордились принадлежностью к большому клану и с уважением относились к семейным узам.

С верхушки дерева София смотрела на мир. Возможно, перед ней была не вся планета, но это был ее мир, расстилавшийся под этим божественным небом. В момент заката горизонт словно бушевал красками, окрашивая небеса оттенками розового и золотого. Воздух был напоен пряными ароматами, у листвы угрожающе роились москиты.

— Меня снова укусило, — поморщилась Мария, почесывая ногу.

— Вот так, — сказал Санти, наклоняясь и подставляя руку под стопу младшей сестры.

Быстрым и ловким движением он поднял ее так, чтобы она могла перелезть через нижнюю ветку. Отсюда ей уже не составляло труда вскарабкаться наверх.

После это Санти начал подтягиваться, цепляясь за ветки с легкостью, которая всегда удивляла и восхищала тех, кто его хорошо знал. Совсем маленьким Санти получил травму, играя в поло, после чего стал немного прихрамывать. Его родители пришли в отчаяние и, опасаясь, что это может сказаться на его здоровье и самооценке, отправили сына в Соединенные Штаты. Там его осмотрели десятки специалистов, но беспокойство оказалось напрасным: вопреки мрачным прогнозам врачей, Санти продемонстрировал чудеса выносливости.

Маленьким мальчиком он обгонял всех, даже ребят на пару лет старше. Он бегал немного странно — выворачивая одну ногу внутрь. Когда Санти подрос, он стал лучшим игроком в поло на ранчо. «Нет никакого сомнения, что наш Сантьяго обладает редкой храбростью. Он добьется многого, и его успех будет целиком заслуженным», — предрекал его отец.

— Фантастика, — торжествующе воскликнула София, когда ее кузен присоединился к ней. — У тебя есть перочинный нож? Я хочу загадать желание.

— И чего ты желаешь на это раз? Все равно твое желание не сбудется, — сказал Санти, усаживаясь на ветку и болтая ногами в воздухе. — Так что незачем беспокоиться.

Он фыркнул. София, не обращая внимания, гладила кору, пытаясь нащупать на стволе следы их прошлого.

— Еще как исполнится, но только не в этом году, а в следующем, когда это будет по-настоящему важно. Ты же знаешь, что дерево чувствует, какие желания исполнять, а какие оставить без внимания.

Она похлопала по стволу дерева, вложив в свой жест искреннюю веру.

— Теперь она будет рассказывать нам, о чем думает это чертово дерево, — язвительно произнес он, убирая со лба прядь светлых волос.

— Санти, ты просто невежественный глупец, но придет день, и ты поймешь. Подожди немного. Однажды ты так сильно захочешь исполнения своего желания, что, когда никто не будет видеть тебя, выскользнешь в темноту и сделаешь зарубку на стволе в надежде, что желание исполнится.

— Тогда я лучше отправлюсь в город к местной колдунье. У нее больше шансов повлиять на мое будущее, чем у этого глупого дерева.

— Иди-иди, если у тебя хватит сил не дышать в ее присутствии, иначе тебе придется «наслаждаться» исходящим от нее запахом. О, вот оно, — воскликнула она, нащупав наконец свежую отметину.

Зарубка была похожа на белый шрам от старой раны.

К ним присоединилась раскрасневшаяся от усердия Мария. Ее каштановые волосы падали ей на плечи закрученными локонами, прилипая к поблескивающим круглым щекам.

— Только посмотрите, какой вид! Это что-то потрясающее! — охнула она, глядя вокруг.

Но ее кузина потеряла всякий интерес к пейзажу и внимательно исследовала кору дерева.

— Я думаю, что вот эта была моя, — заключила она, приглядываясь к ветке над головой Санти. — Точно, это моя. Это мой знак, видите?

— Может, полгода назад это и был знак, но сейчас он выглядит как обыкновенная метка, — ответил Санти, подтягиваясь вверх.

— Я нарисовала звезду, потому что очень хорошо рисую звезды, — ответила она с гордостью. — Эй, Мария, а где твоя метка?

Мария, осторожно переступая, направилась в сторону кузины, перебралась к Санти и села на нижнюю ветку поближе к стволу. Она с ностальгией потерла пальцем ствол, отыскивая свой знак.

— Я вырезала изображение птицы, — сказала она, улыбнувшись.

— А что это должно означать? — спросила София, уверенно спрыгивая вниз.

— Если я скажу, вы будете смеяться, — робко ответила Мария.

— Не будем, — заверил ее Санти. — А желание исполнилось?

— Конечно, нет, оно никогда не исполнится, но все равно останется самым заветным, — сказала Мария.

— Ну? — поторопила ее София, заинтригованная тем, что кузина не хотела открыться им.

— Хорошо, я скажу. Я попросила красивый голос, чтобы я могла петь под мамину гитару, — произнесла она, поднимая на них взгляд своих карих глаз, и увидела, что Сантьяго и София смеются.

— Значит, птица означает песню, — широко улыбаясь, заключил Санти.

— Наверное, так, хотя я нарисовала ее не только по этой причине.

— Так зачем же?

— Потому что я люблю птиц, а, когда я загадывала желание, на дереве сидела одна пташка. Она была так близко. Такая великолепная. Ты знаешь, папа всегда говорил, что знак не имеет никакого отношения к тому, что ты загадываешь. Главное — сделать зарубку. Ладно... Моя птичка не такая уж смешная. Это было год назад. В то время мне было всего четырнадцать лет. Если вас так смешит моя птичка, то давайте, рассказывайте о своих желаниях!

— Я загадывала, чтобы папа разрешил мне сыграть за команду Санта-Каталины, — заносчиво ответила София, ожидая реакции Санти, которая последовала незамедлительно.

— Кубок Санта-Каталины? Да брось ты! Будь же серьезнее! — удивленно воскликнул он, сузив свои зеленые глаза.

— Я серьезна, как никогда, — проговорила она с вызовом.

— Так что же означает звезда? — спросила Мария, отряхивая рубашку от мха.

— Я хочу быть звездой поло, — небрежно произнесла София, как будто сообщала о том, что мечтает стать медсестрой.

— Звезда! Да ты просто ничего другого не умеешь вырезать. Мария у нас единственная, кто может похвалиться способностями художника. — Он откинулся на ветку и хмыкнул. — Кубок Санта-Каталины! Ты еще ребенок!

— Еще ребенок? Да что ты себе позволяешь?! — резко ответила она, притворяясь рассерженной. — Мне в апреле исполняется шестнадцать. Еще три месяца, и я стану взрослой женщиной.

— Софи, ты никогда не будешь женщиной по одной простой причине: потому что ты никогда не была девочкой, — намекая на ее мальчишеский характер, произнес Санти. — Девочки — они такие, как Мария. Нет, Софи, ты никак не тянешь на девочку.

София наблюдала за ним, когда он свесился с ветки. Его поношенные джинсы висели на нем так, словно готовы были в любой момент свалиться, а футболка задралась, обнажив плоский загорелый живот и тазобедренные суставы, которые выпирали так, словно Санти голодал, хотя никто не ел так много. Он всегда буквально набрасывался на еду. Софии хотелось провести пальцем по его коже и пощекотать. Она могла воспользоваться любым предлогом, чтобы только коснуться его. Они много времени проводили вместе, и, когда их тела соприкасались, София приходила в трепет. Она не ощущала его тела уже больше двух часов, и желание было нестерпимым.

— Где же твоя отметка? — спросила она, снова привлекая к себе его внимание.

— Я не знаю, да мне все равно, потому что это такая ерунда.

— Нет, не ерунда, — в один голос закричали девушки.

— Помнишь, как папа заставлял нас каждое лето делать зарубки? — сказала София.

— Взрослые сами так делали, когда были детьми. Я уверена, что если мы хорошенько поищем, то обязательно найдем их зарубки, — с энтузиазмом воскликнула Мария.

— Нет, Мария, они исчезли. Они пропадают через год, максимум через два, — со знанием дела сообщил Санти. — В любом случае, должно произойти чудо, чтобы Пако разрешил тебе выступать в кубке Санта-Каталины.

Он снова начал смеяться, поддерживая живот, словно давясь от смеха при одной только мысли, что у его кузины могут быть такие амбиции. София ловко спрыгнула с ветки, приземлившись рядом с ним, и начала щекотать его, так что, в конце концов, он закричал.

— Софи, не делай этого! Мы же свалимся и разобьемся! — охнул он между приступами смеха, когда ее руки скользнули ниже линии загара на его животе. Он схватил ее запястье так, что она часто заморгала от боли. Санти было семнадцать лет. Он был на два года старше сестры и кузины. Когда он показывал свое мужское превосходство, София едва не теряла сознание от удовольствия, однако притворялась, что ей совершенно безразлична эта игра.

— Не думаю, что мое желание относится к разряду невыполнимых, — запротестовала София, прижав руку к груди, чтобы побыстрее унять боль.

— Еще каких невыполнимых, Софи! — ответил он довольно резко.

— Почему?

— Потому что девушки не выступают на матчах.

— Что ж, всегда что-то происходит впервые, — запротестовала София. — Я уверена, что папа позволит мне сыграть.

— Не в этом матче. Это слишком большая честь выступать на таких состязаниях. И потом, Софи, ты же знаешь, что Августин четвертый.

— Тебе известно, что я играю не хуже Августина.

— Нет, я этого не знаю. И если вдруг тебе разрешат выступить, то чудо не будет иметь к этому никакого отношения. Ты привыкла добиваться своего манипуляциями и интригами. Бедный Пако и сам не замечает, как ты обводишь его вокруг пальца.

— София прекрасно умеет проделывать этот трюк почти с каждым, Санти, — засмеялась Мария, и в ее голосе не слышалось и следа ревности или зависти.

— Кроме мамы.

— Что-то ты теряешь класс, Софи.

— С Анной у Софии никогда не было ни малейшего шанса.

Кубок Санта-Каталины проводился ежегодно между командами родного Софии ранчо и соседнего поместья Ла Паз. Они давно соперничали во всем, и эта история насчитывала несколько поколений. В прошлом году Санта-Каталина проиграла Ла Пазу всего одно очко. Многочисленные кузены из Санта-Каталины тренировались игре в поло почти каждый день летом, и это напоминало Анне, как ее родственники в далеком Гленгариффе упражнялись в игре в ирландский хоккей на траве. Отец Софии Пако и его старший брат Мигель были страстными поклонниками поло и заставляли мальчиков изо дня в день совершенствовать мастерство. Санти обладал гандикапом шесть голов, а всем было известно, что это требовало от игрока особой сноровки и умения. Мигель очень гордился сыном, даже не пытаясь скрыть, что Сантьяго ходит в его главных фаворитах.

Старший брат Сантьяго, Фернандо, значительно уступал ему в мастерстве и имел гандикап четыре гола. Его безмерно раздражало, что младший брат обходит его во всем. Самое унизительное, что превосходил его хромой. От его внимания не укрылось, что Сантьяго прочно занял место в сердце родителей, став для них чуть ли не единственной отрадой. Фернандо не терпелось дождаться момента, когда младший брат на чем-нибудь споткнется. Он мечтал об этом по ночам, лежа в темноте и крепко стиснув зубы, но брат казался неуязвимым. А тут еще чертов стоматолог надел Фернандо на зубы уродливую пластинку, и это наверняка дало Санти возможность заколотить еще один гвоздь в крышку гроба.

Два брата Софии, Рафаэль и Августин, тоже входили в команду. Они играли хуже, чем сыновья Мигеля. Личные же достижения Софии вообще не брались в расчет.

Как бы она хотела родиться мальчиком! София терпеть не могла девчоночьих игр, поэтому повсюду следовала за мальчиками, надеясь, что они примут ее в свой круг. Во всяком случае, Санти никогда не возражал против ее присутствия. Он показывал ей, как играть в поло, а иногда настаивал, чтобы она тренировалась вместе с мальчиками, даже если ему приходилось наталкиваться на яростное сопротивление старшего брата и кузенов, которые ни за что не желали играть с девчонкой, тем более с такой, которая могла дать им фору. Санти объяснял, что разрешал ей играть с ними «для сохранения всеобщего спокойствия». «Ты бываешь такой требовательной, что легче уступить», — говорил он. Санти всегда благоволил к ней. Защищал ее. Честно говоря, он был ближе Софии, чем ее родные братья, Рафаэль и тихоня Августин.

Санти бросил Софии свой перочинный нож.

— Давай уже, делай свои зарубки, — нехотя вымолвил он, вытаскивая из нагрудного кармана пачку сигарет. — Тебя угостить, Софи?

— Конечно, почему бы и нет?

Он вынул сигарету, подкурил ее, сделав глубокую затяжку, и протянул сигарету кузине. София ловко вскарабкалась на высокую ветку с грацией обезьянки, села, скрестив ноги, и сквозь потертую ткань ее джинсов просвечивали загорелые коленки.

— Так. Чего же я желаю на этот раз? — вздохнула она и открыла нож.

— Постарайся, чтобы твое желание было из выполнимых, — посоветовал Санти, бросив взгляд на сестру, которая с неприкрытым восхищением следила за Софией.

София закашлялась и поморщилась от отвращения.

— Дай мне сигарету, если не собираешься курить. Ты даже не представляешь, как мне трудно было заполучить их.

— Нечего врать, Энкарнасион достает их тебе, разве нет?

София говорила небрежным тоном, полностью поглощенная другим занятием. Под лезвием ножа коричневая кора податливо осыпалась, как крошки шоколада.

— Кто тебе сказал? — угрожающе произнес Санти.

— Мария.

— Я не хотела... — начала Мария виновато.

— Ладно, кому какое дело, Санти. Это абсолютно никого не касается. Мы обещаем, что сохраним твой секрет.

Софию сейчас больше интересовало, как сделать зарубку по всем правилам, а не то, как уладить недоразумение, возникшее по ее вине между братом и сестрой.

Санти глубоко вдохнул, зажав сигарету между большим и указательным пальцами и наблюдая за кузиной. Он вырос вместе с ней, считая ее фактически родной сестрой. Конечно, Фернандо не согласился бы с ним, он находил Софию просто невыносимой. Наблюдая сейчас за Софией, Санти решил, что у нее прекрасная кожа. Гладкая, красивая, по цвету напоминающая молочно-шоколадный мусс, который готовит Энкарнасион. Если смотреть на нее в профиль, она кажется высокомерной, возможно потому, что ее нос немного вздернут. Или все дело в том, что у нее подбородок, который все называли волевым? Ему нравилось, что она смелая и несговорчивая. Ее миндалевидные глаза могли менять выражение, оно было то добрым, то грозным, а когда София злилась, их цвет темнел и они из бледно-карих превращались в рыже-карие, и Санти готов был поклясться, что ни у кого не видел таких глаз. Никто не мог бы обвинить ее в развязности или жесткости. Ему нравилось, что людей притягивало к ней, хотя они и обжигались, если рисковали приблизиться слишком близко. Санти доставляло удовольствие наблюдать за тем, как она легко ставит всех на место. Сам же он пользовался особым положением. Когда ее дружба с кем-то давала трещину, он всегда был готов подставить ей плечо.

Спустя какое-то время София закончила свою работу.

— И что же это? — спросила Мария, наклоняясь к ветке, чтобы получше разглядеть рисунок.

— Разве ты сама не видишь? — с негодованием воскликнула София.

— Извини, София, не могу разобрать.

— Это сердце.

Она перехватила смущенный взгляд Марии.

— О?

— Немного тривиально, да? И кто же этот счастливчик? — спросил Санти, устроившись так, что его руки и ноги свободно свисали с ветвей.

— Не скажу, иначе желание не исполнится, — ответила она, хитро опустив взгляд.

София редко смущалась, но в последние несколько месяцев она вдруг осознала, что испытывает к кузену глубокие чувства. Когда он пристально смотрел на нее, она вспыхивала как маков цвет, а сердце беспричинно начинало бешено колотиться. Она восхищалась им, она обожала его. Странное дело, но София часто стала краснеть и не могла контролировать ситуацию. Это случалось помимо ее воли. Когда она пожаловалась Соледад, что приходит в смущение каждый раз, когда разговаривает с мальчиками, ее горничная рассмеялась и сказала, что так происходит, когда люди взрослеют. София надеялась, что перерастет эту привычку. Она с интересом анализировала свои новые ощущения. Ее переполняли любопытство и необъяснимая радость, но Санти находился сейчас далеко-далеко, куря свою сигарету, словно индеец. Мария взяла у нее нож и вырезала солнце.

— Пусть моя жизнь будет долгой и счастливой, — проговорила она.

— Как странно просить о таком в нашем возрасте, — поморщив нос, произнесла София.

— Нельзя принимать все как должное, — серьезно заметила Мария.

— О, Бог ты мой, да ты, кажется, слушала проповеди моей матери? Наверное, сейчас ты поцелуешь распятие.

Мария рассмеялась, когда София изобразила на своем лице благочестивое выражение и перекрестилась.

— Санти, а ты будешь загадывать желание? Давай же, не отступай от традиции!

— Нет, я в девчоночьи игры не играю.

— Да пожалуйста, — бросила София. — Вы чувствуете запах эвкалипта? — Ее щеки раскраснелись. — Если бы я потерялась на море, и до меня каким-то чудом донесся этот божественный запах, я разрыдалась бы от желания попасть домой.

Она мелодраматично вздохнула.

Санти сделал выдох, пуская дым колечками.

— Я согласен, потому что этот запах всегда напоминает о лете.

— Я не слышу никакого запаха, все перебивает запах «Мальборо», — пожаловалась Мария, отгоняя рукой дым от сигареты Санти.

— Не надо сидеть внизу, — парировал он.

— Нет, Санти, это тебе не надо наверху!

— Ладно-ладно, — примирительно сказал он, и его светлые волосы упали на лоб. Они втроем улеглись на ветках, с нетерпением ожидая появления первых звезд на сумеречном небе.

Пони фыркали и переступали с ноги на ногу в тени развесистого дерева, терпеливо отмахиваясь от мух и москитов. Наконец Мария предложила отправиться домой.

— Скоро совсем стемнеет, — взволнованно проговорила она, седлая своего пони.

— Мама убьет меня, — вздохнула София, живо представляя, как разъярится Анна.

— И всю вину снова переложат на меня, — застонал Санти.

— Ну, Сантьяго, ты взрослый, ты должен заботиться о нас.

— Если твоя мама выйдет на тропу войны, Софи, то ее ничто не остановит. Мне бы не хотелось иметь к этому отношение.

Анна была известна своим крутым нравом.

София вспрыгнула на пони и уверенно повела его сквозь темноту.

На ранчо они отдали пони старому Жозе — старшему гаучо. Прислонившись к забору, он потягивал матэ из серебряной бомбильи. Жозе сидел с видом человека, который привык ждать и, для которого время имело второстепенное значение. Он с легким неодобрением покачал седой головой.

— Сеньорита София, ваша мама звонила нам весь вечер, — сообщил он. — Время такое опасное, что надо быть осторожным.

— Дорогой Жозе, не нужно так волноваться, ты ведь знаешь, что мне все сойдет с рук! — И она со смехом убежала вслед за Марией и Санти.

Как и ожидала София, Анна была в бешенстве. Увидев дочь, она выскочила, словно черт из табакерки. Анна махала руками так, как будто не могла себя контролировать.

— Где ты была?! — требовательно спросила она, и лицо Анны как будто бы слилось с цветом ее рыжих волос.

— Мы поехали покататься и забыли о времени. Я прошу прощения.

Августин и Рафаэль, ее старшие братья, лежали развалившись на диванах и насмешливо посматривали на сестру.

— Над чем вы смеетесь? Августин, не подслушивай! К тебе это не имеет ни малейшего отношения.

— София, какая же ты лживая, — не унимался он.

— Рафаэль, Августин, это не предмет для шуток, — отрезала мама, волнуясь.

— Немедленно отправляйтесь в свою комнату, сеньорита София, — добавил Августин.

Анна не была настроена шутить. Она взглянула на мужа, ожидая от него поддержки, но Пако обратил все внимание на сыновей, обсуждая предстоящий матч. Дедушка О'Двайер громко храпел в кресле, да от него бы все равно нечего было бы ждать помощи. Как обычно, Анну оставили одну, когда надо было внушить дочери понятие о приличиях. Она повернулась к Софии с хорошо отрепетированным видом мученицы и отправила дочь в комнату, лишив ужина.

София нисколько не смутилась и ушла в кухню. Как она и надеялась, Соледад оставила ей тарелку горячего супа и вкусное жаркое.

— Пако, почему я никогда не могу рассчитывать на твою поддержку? — упрекнула Анна своего мужа. — Почему ты всегда принимаешь ее сторону? Я не могу справиться с этим сама.

— Моя любовь, ты так устала. Отчего бы тебе не отправиться в постель пораньше?

Пако взглянул на ее мрачное лицо. Он искал в ее чертах следы той девушки, на которой женился, и не мог понять, почему Анна боится быть самой собой. Где-то в пути он потерял ее и сомневался в том, что ему когда-нибудь удастся найти ее снова.

Ужин прошел в неловком молчании. Анна хранила обиженное выражение лица. Рафаэль и Августин обсуждали с отцом завтрашний матч так, словно мамы не было за столом. Похоже, все забыли, что отсутствовала София. Пустое место за большим обеденным столом уже становилось привычным делом.

— Роберто и Франциско Побито — наши главные соперники, — сказал Рафаэль с набитым ртом.

Анна хотела сделать ему замечание, но вовремя сдержалась, напомнив себе, что ее сыну уже двадцать три года.

— Они будут сидеть на хвосте у Санти, — подняв взгляд, обронил Пако. — Он лучший игрок в команде. Это означает, парни, что на вас лежит большая ответственность. Вы понимаете, о чем я говорю? Августин, тебе придется постараться. Очень постараться.

— Не беспокойся, папа, — ответил Августин, переводя взгляд маленьких карих глаз с отца на брата и желая продемонстрировать свою искренность. — Я не подведу вас.

— Надеюсь, потому что иначе я выставлю на поле вашу сестру.

Пако наблюдал, как сын недовольно поморщился, трудясь над телячьей отбивной. Анна громко вздохнула и покачала головой, но Пако даже не заметил этого. Поджав губы, она продолжала есть, храня молчание. Анна не без сопротивления приняла тот факт, что ее дочь играет с мальчиками в поло, однако мирилась с ним только до тех пор, пока это оставалось внутрисемейным делом. Про себя Анна решила, что только через ее труп София выйдет на поле, где будет играть семья Побито.

В это время София нежилась в теплой ванне, наполненной искрящейся белой пеной. Она лежала и думала о Санти, понимая, что думать так, как думала она, греховно и неправильно, ведь речь шла о ее кузене. Падре Джулио, наверное, сурово осудил бы ее, если бы знал, какие мысли приходят ей в голову и что все ее тело отзывается на них страстным желанием. А ее мать, наверное, только перекрестилась бы и добавила, что такого рода страсть противоестественна. Для Софии же не существовало желаний более естественных.

Она представляла себе, как они целуются. Ей хотелось красок, эмоций, но фантазия подводила ее. Дело в том, что София никогда ни с кем не целовалась. Ну, только однажды. Она поцеловала Начо Эстраду на игровой площадке, потому что проспорила, но это не засчитывается как настоящий поцелуй. Ведь когда люди любят друг друга, они целуются иначе. Она закрыла глаза и представила себе лицо Санти, его полные губы, тронутые улыбкой, полуоткрытые в ожидании сладкого мига. София вспоминала его зеленые глаза, пристально глядящие на нее. Дальше наступал момент пустоты, поэтому она просто отматывала пленку назад и начинала игру заново, пока вода в ванной не остыла, а подушечки пальцев не сморщились до такой степени, что кожа напоминала старую морщинистую игуану.

Глава 3

София проснулась от дразнящих лучей солнца, пробивающихся сквозь щель в шторах. Девушка лежала и слушала, как пробуждается природа навстречу утру. Пение птиц, перепрыгивающих с ветки на ветку на высоких тополях, создавало особое настроение. Ей не надо было смотреть на часы, чтобы понять, что сейчас только шесть часов. Летом она всегда просыпалась в шесть. Это было ее любимое время — раннее утро, когда вся семья еще спит. София натянула джинсы и футболку, перевязала свои длинные темные волосы красной лентой и скользнула в сандалии.

Во дворе солнце лило свой свет сквозь легкую дымку восхода. София весело побежала в сторону поля для игры в поло. Ее ноги едва касались земли. Жозе уже встал и ждал ее, как всегда одетый в мешковатые штаны гаучо, подпоясанный кожаным ремнем с позвякивающими на нем большими серебряными монетами. Вместе со своим сыном Пабло он разрешит Софии поупражняться в игре с мячом пару часов перед завтраком. София любила тренироваться сидя верхом на пони. Она ощущала себя свободной от обязательств и от семьи, которая была в это время от нее далеко-далеко.

В восемь она передавала кобылку Жозе и направлялась через заросли деревьев к дому. По дороге она неизменно бросала взгляд на дом Санти, наполовину скрытый за развесистым дубом. Роза и Энкарнасион, их горничные, в безупречно белых передниках и бледно-голубых униформах, тихо накрывали стол на террасе, но Санти нигде не было видно. Он любил поспать подольше и часто вставал не раньше одиннадцати. Дом Чикиты очень отличался от дома Анны: черепица на крыше выцвела, а стены выгорели на солнце, став розоватыми. В доме был всего один этаж. София очень любила свой дом, где все сияло чистотой, а на окнах были темно-зеленые ставни, отчего стены казались еще белее. Ей нравилось, что повсюду стояли терракотовые горшки с геранями.

Вернувшись, София застала Анну и Пако сидящими на террасе за кофе. От палящего солнца их укрывал большой белый зонт. Дедушка О'Двайер показывал карточные фокусы тощей собаке, которая ради подачки со стола была готова на все. Пако был в розовой тенниске и в джинсах. Он сидел на стуле, погруженный в чтение газеты; очки у него съехали на самый кончик носа. Когда София появилась у стола, он отложил газету и налил себе еще немного кофе.

— Папа... — начала она.

— Нет.

— Что нет? Я ведь еще ни о чем не попросила, — засмеялась она, наклоняясь, чтобы поцеловать его.

— Я знаю, о чем ты хочешь меня просить, София, и мой ответ: нет.

Она присела и взяла яблоко, но затем заметила, что губы отца дрогнули в хитрой улыбке. Она уставилась на него и улыбнулась в ответ, зная, что никто не сможет устоять перед ее озорной и в то же время такой очаровательной улыбкой.

— Папочка, дорогой, у меня никогда не было шанса сыграть. Это так несправедливо. Папочка, разве не ты научил меня играть?

— София, когда говорят хватит, ты должна подчиниться! Всему есть предел! — вмешалась в разговор мама.

Она не могла понять, как ее муж снова и снова потакает дочери.

— Раз папа сказал нет, значит, тебе надо оставить его в покое. И приступай к своему завтраку, но только ешь, как положено. В конце концов, для чего на столе нож?!

София, крайне раздраженная, набросилась на свое яблоко. Анна решила не обращать на нее внимания и вернулась к журналу, который листала за столом. Она знала, что дочь следит за ней краешком глаза, и придала своему лицу еще большую суровость.

— Почему ты не разрешаешь мне играть в поло, мама? — спросила она ее по-английски.

— Это не подобает леди, София. Ты уже взрослая девушка, а не какой-то там сорванец, — решительно проговорила мама.

— Все из-за того, что ты не любишь лошадей... — вспылила София.

— Это не имеет никакого отношения к нашему разговору.

— Нет, имеет. Ты хочешь, чтобы я была такая, как ты, но я другая. Я такая, как папа. Разве не так, папа?

— О чем вы говорите? — спросил Пако, который не вслушивался в их разговор.

Он умел отключать внимание, когда жена с дочерью переходили на английский. В этот момент на террасу ввалились Рафаэль и Августин — у них был вид вампиров, не выносящих солнечного света. Они провели ночь в городском клубе. Анна отложила журнал и с любовью посмотрела на сыновей.

— По-моему, слишком яркое солнце, — простонал Августин. — У меня голова сейчас расколется.

— В котором же часу вы вернулись? — сочувственно спросила Анна.

— В пять утра, мама. Я мог бы проспать весь день. — Рафаэль подошел к матери и осторожно поцеловал ее. — В чем дело, София?

— Ни в чем, — бросила она, прищурив глаза. — Я иду в бассейн.

Как только она исчезла из виду, Анна взяла в руки журнал и улыбнулась сыновьям.

— День обещает быть плохим, — вздохнула она. — София очень расстроена, потому что папа не разрешает ей участвовать в матче.

— Бог ты мой, папа, ты же не пойдешь у нее на поводу?

— Папа, ты не станешь всерьез обсуждать это, правда? — едва не задохнувшись от возмущения, произнес Августин.

Анна испытала огромное удовольствие при мысли, что ее капризную дочь хоть раз поставят на место. Она положила ладонь на руку мужа, благодаря его, за то, что он не поддался на хитрости дочери.

— В данный момент я думаю только о том, съесть ли мне бутерброд с маслом, тост или ограничиться одним кофе. На сегодняшнее утро у меня не запланировано никаких других решений, — ответил он, закрываясь газетой, чтобы спрятать лицо.

— Что за шум, Анна Мелоди? — поинтересовался дедушка О'Двайер, ни слова не понимавший по-испански.

Он относился к тому поколению людей, которые так и не научились говорить по-испански, ожидая, что все вокруг начнут понимать английский. Прожив в Аргентине шестнадцать лет, он даже не пытался выучить язык страны, которую мог бы уже назвать родной. Вместо того чтобы заучить хотя бы несколько расхожих фраз, он заставлял работников Санта-Каталины переводить свои распоряжения. Если же он и произносил несколько слов по-испански, то говорил их так, что они в отчаянии поднимали руки, пожимая плечами, а он раздраженно бормотал: «Ну, пора бы уже и запомнить, что я от них жду». С этими словами он пускался искать человека, способного перевести его просьбу.

— Она хочет играть в поло и участвовать в матче, — ответила Анна, думая этим развеселить его.

— Черт побери, да это же великолепная идея! Она может заткнуть за пояс этих сопляков.

Вода обдала холодом кожу Софии, когда она прыгнула в бассейн. Яростно прокладывая себе путь, она заметила, что за ней наблюдают. Вынырнув, она увидела Марию.

— Привет! — прокричала София.

— Что с тобой?

— Не спрашивай, я страшно зла.

— Из-за матча? Отец не разрешил тебе играть? — спросила Мария, снимая белые шорты и растягиваясь в шезлонге.

— А как ты догадалась?

— Можешь назвать это интуицией, София, но, глядя на тебя, нетрудно понять, куда ветер дует.

— Иногда, Мария, мне хочется задушить свою мать.

— Иногда всех охватывает такое желание, — ответила Мария, вытаскивая лосьоны и кремы из своей цветастой сумки.

— О нет, ты и понятия не имеешь. Твоя мать святая. Она просто спустившееся с небес божество. Чикита самая милая из всех, кого я знаю. Мне бы очень хотелось, чтобы она была моей матерью.

— Я знаю, что мне повезло, — согласилась Мария, которая всегда очень ценила хорошие отношения между матерью и дочерью.

— Просто я хочу, чтобы мама оставила меня в покое. Это все оттого, что я единственная девочка, да к тому же младшая, — пожаловалась София, выходя из бассейна и растягиваясь в шезлонге рядом с кузиной.

— Я полагаю, что Панчито отнимает у мамы все время.

— Лучше бы у меня был младший брат вместо этих двух остолопов. Августин просто какой-то ночной кошмар. Он все время задирает меня и всегда смотрит так снисходительно.

— Рафа другой, намного добрее.

— Рафа хороший. О, если бы Августин отправился учиться в другую страну! Как бы я хотела увидеть, что он уезжает, и желательно навсегда.

— Ты не знаешь, как обернется жизнь, может, твоему желанию суждено сбыться.

— Если ты имеешь в виду дерево, то у меня есть более важные желания, — заявила София и улыбнулась про себя.

Тратить усилия на Августина ей хотелось меньше всего.

— Что же ты намерена делать с игрой? — спросила Мария, втирая масло в свои пышные бедра. — Загорела я, правда?

— Да ты почти черная, как индеец! Дай и мне немного масла. Как же я рада, что не унаследовала мамины рыжие волосы и бледную кожу. Видела бы ты Рафаэля. Он становится на солнце розовым, как зад у обезьянки.

— Так что же ты намерена делать?

София глубоко вздохнула.

— Я сдаюсь, — произнесла она, театрально поднимая руки.

— София, это на тебя не похоже.

Мария не скрывала легкого разочарования.

— Вообще-то я еще не выработала плана. Честно говоря, я даже не знаю, стоит ли стараться. Хотя я с удовольствием посмотрела бы на выражение лица мамы и Августина.

В это мгновение ее снесла с шезлонга неведомая сила. Она только успела почувствовать, как ее схватили чьи-то две руки. На секунду ее тело задержалось в воздухе, а потом с громким всплеском погрузилось в воду. Она начала яростно отбиваться, так что солнцезащитные очки слетели с ее носа.

— Санти! — воскликнула она, задыхаясь. — Ах ты, проказник!

Она толкнула его под воду. Санти схватил ее поперек талии и начал тянуть за собой. Они продолжали бороться под водой, пока не вынуждены были всплыть на поверхность, чтобы глотнуть воздуха. Софии хотелось, чтобы это длилось вечно, поэтому она была очень разочарована, заметив, что ее кузен поплыл к краю бассейна.

— Как же я тебе благодарна! А то я уже начинала поджариваться на солнце, — вымолвила она, когда отдышалась.

— Мне показалось, что ты слишком разгорячена. Прямо как сосиска, которую готовит Жозе. Так что можешь сказать мне спасибо за услугу, — ответил он.

— Еще какую услугу!

— Так что же, Софи, ты не играешь сегодня? — продолжал он подтрунивать над ней. — Ты довела своих братьев до нервного срыва.

— И это очень хорошо, потому что давно было пора встряхнуть их.

— Надеюсь, ты не думала, что Пако разрешит тебе играть?

— Если хочешь знать, то думала, потому что папа всегда сдается на мои уговоры.

Санти хмыкнул от удивления, и морщинки в уголках его глаз и вокруг рта обозначились четче. София любовалась им, не в силах отвести взгляда.

— Так что же пошло не так?

— Раз ты сам не догадался, то я произнесу по буквам: М-А-М-А.

— Понятно. И что, никакой надежды?

— Ни малейшей.

Санти присел на раскаленный камень. Его грудь и руки уже покрылись золотистым пушком, который странным образом волновал Софию.

— Софи, ты должна доказать своему папе, что играешь не хуже Августина, — произнес он, отбрасывая со лба прядь мокрых светлых волос.

— Ты ведь знаешь, что я играю не хуже, чем Августин. И Жозе это знает. Можешь сам спросить у него.

— Не имеет никакого значения, что думаю я или что думает Жозе. Ты обязана произвести впечатление на своего отца или на моего.

София прищурилась на мгновение.

— Что ты там задумала? — спросил он, заинтригованный.

— Ничего, — хитро проговорила она.

— Я ведь знаю тебя, Софи.

— О, посмотрите, территория сейчас будет оккупирована, — воскликнула Мария, указывая на Чикиту и ее младшего сына Панчито, которые направлялись к бассейну в сопровождении пяти или шести других кузенов.

— Ну же, Санти, — сказала София, поднимаясь по ступенькам. — Давай выбираться отсюда.

Подумав немного, она повернулась к Марии.

— Ты идешь с нами, Мария?

Мария покачала головой и махнула маме.

К двенадцати густой запах шашлыка повис над ранчо, заставив кучу тощих собак жадно бродить вокруг площадки для барбекю. Жозе присматривал за тлеющими дровами с десяти утра, чтобы мясо прожарилось к обеду. Соледад, Роза, Энкарнасион и другие горничные из прочих домов накрывали столы, так как по субботам семьи традиционно собирались вместе. Белые скатерти и хрусталь сияли на солнце.

Время от времени сеньора Анна отрывалась от чтения журнала и бродила вокруг в своей соломенной шляпе и длинном летнем платье, проверяя, все ли сделано правильно. Для горничных сеньора Анна, с ее рыжими волосами и бледной кожей, похожая на изображение суровой Девы Марии Асунсьон в маленькой городской церкви, представляла экзотическое зрелище. Она была очень жесткой, прямолинейной и неуступчивой, если что-то ее не устраивало. Для человека, который провел в Аргентине много лет, было непростительным настолько плохо владеть испанским, чтобы вызывать насмешки у слуг.

Сеньора Пако очень любили в Санта-Каталине. Гектор Франциско Соланас, покойный отец Пако, обладал несгибаемой волей и достоинством настоящего господина. Он считал, что семья важнее дел и политики и что дом должен быть крепостью. Мария-Елена, жена Гектора Соланаса и мать его сыновей, была глубоко ценима им и уважаема. Он восхищался ею и по-своему любил. Однако они никогда не питали друг к другу страсти. Они женились по воле родителей, которые были близкими друзьями и посчитали такой союз выгодным для обоих семейств. Как выяснилось позже, они оказались правы. Мария-Елена отличалась необыкновенной красотой, элегантностью и хорошими манерами, а Гектор обладал незаурядным талантом ведения бизнеса. Они были самыми желанными гостями на вечеринках Буэнос-Айреса и сами устраивали роскошные приемы. К ним относились очень тепло как к образцовой супружеской паре. Но при этом они не испытывали друг к другу того влечения, которым одаривает природа счастливых любовников. Однако бывали дни, когда они поддавались магии ночи и предавались земным радостям с такой страстью, как будто хотели наверстать упущенное, но с рассветом волшебство исчезало без следа, и их отношения снова становились формально вежливыми, не более того.

Мария-Елена знала, что у Гектора в городе есть любовница. Все об этом знали. Кроме того, было обычным делом, когда мужья обзаводились фаворитками, поэтому Мария-Елена смирилась с этим и ни с кем не обсуждала своих чувств. Чтобы заполнить пустоту в своей жизни, она целиком посвятила себя детям, но так было до приезда Алексея Шаховского. Алексей Шаховской бежал из России, спасаясь от ужаса революции 1905 года. Он был веселым мечтателем и ее учителем музыки. Шаховской не только научил ее игре на фортепиано, но и привил ей любовь к опере. Он рассказывал о близких ему темах с той страстью, которая выдавала в нем человека художественно одаренного. Если Мария-Елена и видела, какие чувства испытывает к ней маэстро, которые проявлялись и во взгляде его живых глаз, и в той страсти, с какой он играл для нее, то она не предала своего мужа. Она получала огромное удовольствие от общества этого тонкого и умного человека, но старательно не замечала его намеков, так как высоко ставила честь замужней женщины, считая, что, раз сделав выбор, надо нести за него ответственность. Он не удовлетворил ее потребности в любви, но взамен открыл ей мир музыки. Музыка была во всем — в картине заката, в чистой линии горизонта... Музыка была тем волшебным инструментом, который будил фантазию и приносил ей освобождение от пут реальности. Более того, воображение позволяло ей переживать другие судьбы и давало счастье. Пако хорошо помнил звуки музыки, окружавшие его мать, и ее белые руки, словно птицы, взлетающие над клавишами фортепиано.

* * *

В час прозвучал гонг, возвещавший о начале обеда. Со всего поместья люди начали стекаться к дому Анны и Пако. В воздухе витали пряные ароматы. Семья Соланас была весьма многочисленной. У Мигеля и Пако было еще два брата, Нико и Александро. У Нико и Валерии было четверо детей: Никито, Сабрина, Петиция и Томас. У Александро и Малены — пятеро детей: Анджел, Себастьян, Мартина, Ванесса и Горацио. Обед обычно проходил очень шумно, а столы ломились от яств. Однако на этот раз один человек отсутствовал, и как только все расселись, это стало заметно.

— София? Где она? — шепнула Анна Соледад, когда та проходила мимо с тарелкой салата.

— Не знаю, сеньора Анна, понятия не имею.

Затем она повернулась в сторону поля для игры в поло и удивленно воскликнула:

— Какой ужас! Вот же она.

Сидящие за столом обернулись на голос служанки. Воцарилось молчание. София, уверенная в себе и потерявшая всякий стыд, скакала навстречу гостям, держа в руках клюшку для игры и ловко проводя перед собой мяч. Ее лицо выражало упрямство и решительность. Анна вскочила на ноги, не скрывая, как рассержена. Она была в отчаянии.

— София, как ты могла? — закричала она в ужасе, бросая на стол салфетку. — Пусть простит тебя Господь, — добавила она по-английски едва слышным голосом.

Санти вжался в стул, а все остальные члены семьи наблюдали эту картину в немом изумлении. И только Пако и дедушка О'Двайер, который всегда сидел у края стола, сосредоточившись на еде, поскольку к нему никто никогда не обращался, гордо усмехнулись, пока София уверенно прокладывала себе путь вперед.

— Я покажу вам, что умею играть не хуже Августина, — зло шептала себе под нос София. — Смотри на меня, папа. Ты должен гордиться тем, как хорошо научил меня играть.

Она ударила по мячу, получше устроившись в седле, и на лице ее не было ни капли смущения. Ощутив, что за ней наблюдают двадцать пар глаз, она еще больше приободрилась.

Едва не врезавшись в стол, София натянула поводья и остановила своего фыркающего пони, резко притормозив возле места, которое занимал отец.

— Вот видишь, папа! — с торжеством воскликнула она.

Все обратили взор на Пако, ожидая, что тот предпримет. Ко всеобщему удивлению, он оставался спокоен, а потом поднял бокал.

— Хорошо, София. А теперь присоединяйся к нам. Ты пропускаешь настоящий пир.

Легкая улыбка осветила его немного постаревшее с годами лицо.

София, придя в восторг, спрыгнула и провела пони вдоль стола.

— Прости, что я опоздала, мама, — сказала она, проходя мимо Анны.

Та села, поскольку ноги уже не держали ее.

— Мне еще не приходилось видеть более бесстыдной сцены, — не контролируя себя, выдавила Анна по-английски.

София привязала пони к дереву, одернула джинсы и подошла к столику с прохладительными напитками.

— София, немедленно вымой руки и пойди переоденься, прежде чем сесть рядом с другими гостями.

Анна говорила ледяным тоном, стараясь не смотреть на родственников, так как стыдилась случившегося. София громко откашлялась, перед тем как подчиниться матери.

Как только она скрылась в доме, обед продолжился, как ни в чем не бывало. Все обсуждали «эту строптивую» Софию. Анна сидела, поджав губы, и хранила молчание, от унижения скрывая лицо под полями широкополой шляпы. Почему София всегда подводит ее? Она благодарила Бога, за то, что этого позора не видел глава семьи. Он был бы шокирован неприличным поведением своей бесшабашной внучки. Она подняла взгляд на отца, который бормотал что-то стае собак, собравшихся у его ног в ожидании подачек со стола. Анна знала, что чем хуже вела себя София, тем больше он восхищался ею.

Августин повернулся к Рафаэлю с Фернандо.

— Она такая хвастунья, — тихо пожаловался он, так чтобы не слышал отец. — Это все папа виноват. Он позволяет ей слишком многое.

— Не беспокойся, — самодовольно произнес Фернандо. — Она не будет играть в матче. Мой отец не допустит этого.

— Она так любит выставлять себя напоказ, — заметила Сабрина Мартине.

Обе они были чуть старше Софии.

— Я бы ни за что не стала так вести себя на глазах у всех.

— Ну, София не знает меры. Никак не желает признать, что она девочка, и нечего ей лезть со своим умением!

— Посмотри на Анну, — обратилась Чикита к Малене. — Она так расстроена! Я ей очень сочувствую.

— А я нет, — резко возразила Малена. — Это ее вина. Она всегда уделяла внимание только сыновьям. Ей не надо было перекладывать заботы о Софии на Соледад. Ведь Соледад сама была ребенком, когда родилась София.

— Я знаю, но она старается. София — девочка не из легких, — настаивала Чикита, с сочувствием глядя на Анну, которая разговаривала сейчас с Мигелем и Александро, пытаясь сделать вид, что ничего не произошло. Однако было заметно, как она напряжена и растерянна. Она часто сглатывала, и казалось, будто она вот-вот расплачется.

Когда София вернулась к столу, она уже была одета в потертые джинсы и белую футболку. Немного перекусив, она уселась рядом с Санти и Себастьяном.

— Что все это значит? — прошептал Санти ей на ухо.

— Ты сам натолкнул меня на эту мысль, — захихикала она в ответ.

— Я?

— Ты же сказал, что я должна произвести впечатление на своего отца или на твоего. Я решила, что будет надежнее, если я произведу впечатление сразу на них обоих.

— Не думаю, что тебе удалось потрясти моего отца, — сказал Санти, бросив взгляд на Мигеля, который был занят разговором с Анной и своим братом Александро.

Мигель перехватил взгляд сына и покачал головой. Санти пожал плечами так, словно хотел сказать: «Это не моя идея».

— Так ты надеешься, что тебе разрешат играть в сегодняшнем матче после устроенного представления? — спросил он, снова взглянув на кузину, которая с удовольствием набросилась на еду.

— Конечно.

— Я очень удивлюсь, если тебе это удастся.

— А я нет. Потому что заслужила это, — ответила она, нарочно резко проводя ножом по тарелке, чтобы всех передернуло.

Как только обед закончился, Мария и София отошли подальше и стали хохотать, надрывая животы. София была весьма довольна собой и устроенным спектаклем.

— Думаешь, план сработал? — спросила она Марию, наперед зная ответ.

— Конечно! Дядя Пако был очень впечатлен.

— А мама?

— В ярости.

— О, Бог ты мой!

— Не притворяйся, будто тебе все равно.

— Все равно? Нет, конечно, потому что я счастлива! Ладно, нам лучше не поднимать шума, чтобы она случайно не нашла меня.

Она приложила к губам палец.

— Ни звука, хорошо?

— Ни звука, — послушно прошептала Мария.

— Итак, я произвела впечатление на папу? Честно? — София была не в силах скрыть веселого торжества.

— Ему придется разрешить тебе участвовать в соревнованиях. Это так несправедливо, что тебя отстраняют от матча, только потому, что ты девушка!

— Может, отравим Августина? — заговорщическим тоном предложила София.

— Каким образом?

— Соледад может раздобыть порошок у той городской ведьмы. Но можно справиться и своими силами.

— Не нужен нам порошок, у нас своя магия.

— Я поняла. Есть только один выход. К дереву омбу, вперед! — решительно объявила София.

— К дереву омбу! — ответила Мария, подняв руку в приветствии.

Девушки бросились через поле, и их веселый смех разливался по равнине. Они были настроены весьма решительно.

Анна была потрясена. Как только закончился обед, сославшись на головную боль, она помчалась в комнату, где упала на кровать и начала яростно обмахиваться книгой. Сняв висевший у изголовья кровати простой деревянный крест, она поднесла его к губам и прошептала короткую молитву. Она просила у Бога поддержки.

— Что я сделала не так, чем заслужила такое наказание? — стенала она. — Отчего у меня такой ребенок? Почему я позволяю ей унижать меня? Ведь она все делает мне назло. Почему Пако и отец так слепы и потворствуют ей? Разве у них нет глаз? Разве они не видят того, что открыто мне? Разве они не понимают, что она может превратиться в чудовище? Наверное, это наказание мне, за то что я не вышла замуж за Шона О'Мара. Но разве я не искупила вину сполна? Разве я не отстрадала свое? Боже, дай мне силы. Мне еще никогда не требовалось столько сил, как сейчас. Прошу тебя, Господи, не позволяй ей сыграть в этом матче. Она этого не заслужила

Кубок Санта-Каталины начался вовремя, ровно в пять пополудни, что было большой редкостью в Аргентине. Было еще очень жарко, когда парни в белых бриджах и коричневых сапогах из твердой кожи, охваченные азартом, начали скакать по полю .

Команда противников из поместья Ла Паз была в черных рубашках, а четверо игроков из Санта-Каталины — в розовых. Роберто и Франциско Лобито были лучшими игроками в команде Ла Паза, а их кузены Марко и Давичо по мастерству могли сравниться с Рафаэлем и Августином. Роберто и Фернандо были лучшими друзьями, однако во время матча дружба была забыта. Сейчас они были заклятыми врагами.

Фернандо, Санти, Рафаэль и Августин играли в одной команде с самого детства. Сегодня все они были в своей лучшей форме, все, кроме Августина, который мучился похмельем со вчерашнего дня. Санти играл легко, демонстрируя высокий уровень мастерства. Однако знаменитая команда Санта-Каталины не могла показать такой класс — четвертое звено у них явно хромало. Августин действовал, как во сне, тормозя общий темп игры.

Они играли шесть периодов по семь минут каждый.

— У тебя впереди еще пять периодов, чтобы собраться, Августин, — мрачно произнес Пако, встретивший сына в первом перерыве. — Если бы ты не спотыкался посреди поля, у Роберто не было бы шанса дважды заработать команде очки.

Он сделал ударение на слове «дважды», чтобы подчеркнуть, что видит в этом вину Августина. Пока они меняли своих загнанных пони, Августин растерянно поглядывал на сестру.

— Ты правильно волнуешься, сынок. Если ты не сделаешь над собой усилия, я заменю тебя Софией.

С этими словами Пако покинул поле. Для Августина угроза отца не прошла даром: он собрался и во втором периоде сыграл намного лучше, хотя это и не изменило общей ситуации для команды Санта-Каталины.

Вокруг поля собрались болельщики из двух поместий. Обычно зрители сидели вперемешку, но сегодня все было иначе. Болельщики разделились по группам и разглядывали друг друга с нескрываемым подозрением. Мальчики стояли, словно стая волчат, нервно переступая с ноги на ногу, следя за игрой и одновременно поглядывая на девушек. Девочки из Ла Паза спрятались под зонтиками. Все они были в юбочках А-образного силуэта с шарфами. Они обсуждали парней и наряды, а под темными очками стреляли глазами в сторону мальчиков из Санта-Каталины. Сабрина, Мартина, Пиа, Летиция и Ванесса не сводили глаз с красавца Роберто Лобито, который мчался по полю, словно рыцарь в золотых доспехах, наклоняя свою светловолосую голову всякий раз, как настигал мяч. София и Мария предпочли сесть вдалеке от всех, устроившись на заборчике рядом с Никитой и Панчито, который был занят собственной игрой с маленькой клюшкой и мячом.

— Я не верю, что они проиграют! — с жаром вымолвила София, наблюдая за игрой Санти, который пытался сделать подачу Августину, однако тот пропустил мяч.

— Августин идиот! — закричала она в отчаянии, а Мария от волнения прикусила губу.

— София, не надо выражаться так грубо, — тихо проговорила Чикита, не сводя взгляда с сына.

— Я не могу смотреть, как этот дурак портит всю игру. Мне стыдно.

— Идот! Идот! — засмеялся малыш Панчито, нанося сильный удар по своему мячику.

— О, Панчито, нельзя так говорить, — сделала Чикита замечание сыну. — Это нехорошее слово, и произнес ты его неправильно.

— Не беспокойся, София, я чувствую, что все изменится к лучшему, — сказала Мария, перехватывая взгляд кузины.

— Я очень на это надеюсь, потому что, если Августин не проснется, наша команда проиграет, — сказала София, подмигнув Марии из-за спины Чикиты.

К четвертому периоду, несмотря на то, что Фернандо и Санти заработали для команды по очку, Санта-Каталина проигрывала два гола. Команда Ла Паза была уверена в победе, поэтому игроки расслабились в своих седлах. Однако в этот момент словно ниоткуда выскочил Августин и под громкий одобрительный гул трибун забил гол.

— О, Бог ты мой! — закричала София. — Августин проснулся!!!

Зрители так громко приветствовали его, что пони Августина резко остановился и сбросил седока. Тот со стоном приземлился на траву. Мигель и Пако бросились ему на выручку. Спустя несколько секунд его окружили все игроки. Для Анны эти несколько мгновений тянулись целую вечность. Наконец Пако объявил, что сын отделался легким ушибом, а еще явно страдает от сильного похмелья. Ко всеобщему удивлению, он позвал Софию.

— Ты в игре.

Она ошеломленно посмотрела на него. Анна хотела было запротестовать, но стон сына отвлек ее внимание.

— Что?

— Ты в игре, вперед. — Он мрачно посмотрел на нее. — Тебе лучше выиграть.

— Мария! Мария! — удивленно воскликнула София. — Сработало!

Мария покачала головой, ее лицо выразило благоговение — дерево доказало свою магическую силу.

София не верила в то, что ей выпала такая удача, даже когда облачилась в розовую рубашку и оседлала своего пони. Она заметила, что мальчики из команды противника посмеиваются над ней. Роберто Лобито что-то сказал на ухо своему брату Франциско, и оба прыснули со смеха. София поклялась, что они пожалеют об этом. Она покажет им, на что способна. У нее не было времени поговорить с Санти и с другими игроками. Но как только она вступила в игру, то решительно перехватила инициативу. Однако Марко прижал ее пони к самому краю поля, и София беспомощно наблюдала, как мяч скользнул между ногами животного. Она тут же начала ответную атаку, но заметила, что Рафаэль и Фернандо весьма неохотно передают ей мяч. Только Санти видел в ней равного игрока, но его постоянно преследовал Роберто Лобито. Казалось, они сошлись в поединке, словно больше никого и не было на поле, — бесконечно скрещивали клюшки, выкрикивая ругательства.

— Ферчо, слева! — крикнула София, когда увидела, что у Фернандо появилась возможность для удачной передачи.

Тот взглянул на нее, заколебался на мгновение и, вместо того чтобы бросить мяч в ее сторону, сделал пас Рафаэлю, которого тут же атаковали Марко и Давичо.

— Передай в следующий раз мяч мне, если не соображаешь, что делать! — яростно выкрикнула София, смерив Фернандо испепеляющим взглядом.

— Подождешь, — прошипел тот.

Она увидела, что Роберто, нарушив негласное правило, сочувственно кивнул другу.

Сабрина и Мартина были в ужасе, когда София вступила в игру.

— Она же все испортит, — раздраженно проговорила Сабрина.

— Ей ведь всего пятнадцать, — фыркнула Мартина. — Разве можно разрешать ей играть со взрослыми парнями?

— Это все Санти, он поощряет ее, — злобно бросила Пиа.

— Он к ней неравнодушен, и только Богу известно, с какой это стати. Вы только посмотрите, как она слоняется без дела. Она совершенно бесполезна в игре. Уж лучше помогала бы им, — не унималась Сабрина, наблюдая за кузиной, которая мчалась по центру поля.

В конце пятого периода они все еще отставали на один гол.

— Включайте же в игру Софию, ради Бога! Вы же одна команда. Если не хотите проиграть, забудьте о глупостях. Это наш единственный шанс, — взорвался Санти, когда все сошли с седел.

— Мы проиграем, и все из-за нее, — сказал Фернандо, сняв шляпу и встряхнув мокрыми от пота волосами.

— Не надо вести себя как дети, — возразил Рафаэль. — Она уже играет, и нам надо выжать из этого максимум.

— Если мы будем думать, что можем выиграть втроем, то лучше сразу сдаться! — в отчаянии закричал Санти. — Поэтому подключайте Софию.

— Вы тут все шовинисты, поэтому и не хотите признать, что я играю лучше этого идиота Августина. Вам, видите ли, нельзя смирить свою гордыню! Наш противник — команда Ла Паза, разве не так?

София не стала дожидаться ответа и отправилась на поле. Фернандо молча оседлал пони, а Рафаэль только закатил глаза. Санти не стал скрывать эмоций и восхищенно хмыкнул.

Последний период... Напряжение как будто плотной пеленой окутало всех. Зрители смолкли, как только игра возобновилась. В последнем периоде стороны сходились в ожесточенной схватке, пытаясь любыми средствами показать противнику, кто лучше. Санти был самым умелым игроком, поэтому ему на хвост прочно сели игроки Ла Паза. Софию никто не принимал в расчет, поэтому она передвигалась по полю свободно. Время истекало, однако никто не передавал Софии мяча. Она сердилась и ждала своего шанса. Наконец Санти невероятным усилием воли удалось сравнять счет.

Зрители не могли смириться с тем, что в последние минуты игры силы противников сравнялись. Они понимали, что такой счет не устроит ни одну из сторон. Роберто пытался ободрить свою команду, а Санти горячо убеждал брата включить в игру Софию. Мария, не в силах усидеть на месте, так и подпрыгивала, моля Бога, чтобы София забила гол. Мигель и Пако нетерпеливо мерили шагами край поля, не отводя взгляда от своей команды. Пако посмотрел на часы. Оставалась одна минута. Он подумал, что напрасно выпустил дочь на поле.

В этот момент Рафаэль перехватил мяч, передал его Фернандо, который тут же сделал обратную передачу. Санти сумел оторваться от Роберто, однако его начал настигать Марко. Рафаэль успел отдать мяч Санти, и тот рванул вперед, уйдя от погони. Перед ним были Франциско и София. У него оставалось два варианта: попытаться проскочить мимо Франциско и самому забить гол или рискнуть и передать мяч Софии. Санти не имел возможности сделать пас в сторону Софии, потому что Франциско вырвался вперед и начал атаку. Санти посмотрел на кузину своими зелеными глазами, и та поняла его без слов. Пауза, и вот уже мяч летел в ее сторону.

— Я жду результат, Софи!!! — закричал он.

Никто не был бы готов к броску лучше, чем она. Она ударила по мячу раз, два, думая при этом о Жозе и его сыне, о своем отце и Санти. Она действовала так уверенно, что ни у кого уже не возникло сомнения — сейчас она спасет игру. Гол! В этот момент прозвучал свисток. Они победили.

— Я не верю своим глазам! — воскликнула Сабрина.

— Бог ты мой. Она сделала это! Она заработала очко для команды!!! — завопила Мария. — Браво, София!

— И как вовремя! — светился от счастья Мигель. Он похлопал по спине брата. — Какая же она молодец!

— Она молодец, и могла бы показать еще лучший результат, не подведи ее родная команда.

Пако не скрывал того, как горд за дочь.

Рафаэль подскочил к Софии и похлопал по спине.

— Ты наша звезда! Сестра! Я горжусь тобой.

Фернандо поклонился ей без улыбки. Конечно, ему было приятно, что они победили, но он не мог смириться с тем, что надо было поздравлять эту девчонку. Санти едва не сбил ее с ног, обняв за шею, чтобы запечатлеть на ее испачканной щеке поцелуй.

— Я знал, что ты сделаешь это. Ты не подвела меня, Софи, — засмеялся он, срывая шляпу и почесывая взмокшую голову.

Роберто Лобито подъехал к ним, когда все уже сошли с седел, и сказал с улыбкой:

— Для девушки ты хорошо играешь.

— А ты играешь хорошо для парня, — высокомерно произнесла она.

Роберто рассмеялся.

— Значит, еще увидимся на поле?

Его карие глаза с интересом разглядывали ее.

— Возможно.

— С нетерпением жду нашей встречи, — подмигнув ей, добавил он. София поморщила нос, а потом засмеялась своим хриплым смехом и побежала к ожидавшей ее команде.

Позже вечером, когда первые звезды осветили сумерки, Санти и София сидели под раскидистым деревом омбу и всматривались в горизонт.

— Ты так хорошо играла, — похвалил ее Санти.

— Только благодаря тебе, Санти. Ты один поверил в меня. Оказалось, я смеялась последней, разве нет?

Она вспомнила, как Августин свалился с пони, и от души расхохоталась.

— Мои братцы...

— Не обращай на них внимания. Они ведут себя так, потому что ты их обошла.

— Знаешь, они такие избалованные, особенно Августин.

— Мамы всегда трясутся над своими сыновьями. Подожди, сама узнаешь.

— Я надеюсь, что мне придется ждать долго-долго.

— Может, меньше, чем ты думаешь. Жизнь всегда преподносит нам сюрпризы.

— Я тебе очень благодарна за то, что ты поверил в меня. Я им задала перцу, правда?

Он смотрел на ее светившееся гордостью лицо в неясном сумеречном свете, а потом обнял за плечи.

— Я знал, что ты способна на многое, и я больше ни у кого не встречал такой воли к победе.

Он замолчал, как будто потеряв ход мыслей.

— О чем ты думаешь? — спросила она.

— Ты совсем не похожа на других девушек, Софи.

— Правда? — спросила она, польщенная.

— С тобой весело... Я не знаю, как это выразить словами. Ты — личность.

— Что ж, если я личность, то ты, Санти, для меня настоящий герой. Ты это знал?

— Не возводи меня на пьедестал. Тебе станет больно, если я с него рухну.

— Мне так повезло, что ты мой друг.

Она смутилась, а сердце ее начало бешено колотиться.

— Ты мой самый любимый кузен.

— Кузен, — с сожалением повторил он и глубоко вздохнул. — Ты тоже моя любимая кузина.

Глава 4

— Девочки такие же способные в спорте, как и мальчики, — провозгласила София, рассеянно листая один из журналов Чикиты.

— Ерунда! — отвлекаясь от разговора с Фернандо и Рафаэлем, возразил Августин, с готовностью заглатывая наживку, словно голодная форель.

— Не обращай на нее внимания, — раздраженно проговорил Фернандо. — Хорошо, София, а почему бы тебе не пойти поиграть с Марией, а нас оставить в покое?

София на четыре с половиной года была моложе его, поэтому он с трудом мирился с этим «детсадом».

— Мне скучно, — произнесла она, вытягивая свои загорелые ноги на софе и потягиваясь всем телом.

Шел дождь. Крупные капли летнего дождя барабанили в окно. Дождь шел целый день, настойчиво, не переставая. Санти уехал в город со своими кузенами Себастьяном, Анджелом и Никито, а Мария с матерью, малышом Панчито, тетей Маленой и ее младшим сыном Горацио были в доме у Анны. В отличие от Марии, София не любила возиться с малышами, поэтому постаралась увильнуть от них. Она лениво потянулась. Ей нечем было занять себя, и не с кем было поиграть. Она оглянулась и вздохнула. Мальчики были поглощены разговором.

— Я так же хорошо играю в поло, как Августин, и папа знает это, — настойчиво повторила она, ожидая от брата ответа. — Именно поэтому он и позволил мне сыграть за кубок Санта-Каталины.

— Заткнись, София, — бросил Фернандо.

— София, ты такая зануда, — заметил Рафаэль.

— Я лишь констатирую факт. Вы тут сидите и рассуждаете о спорте так, будто только парни на что-то способны. А девочки ничуть не хуже. Только им не всегда выпадает возможность проявить себя. И я — живое тому доказательство.

— Я не стану с тобой даже спорить, София, — сказал Августин, — и все по одной простой причине: нас нельзя сравнивать хотя бы потому, что у меня сил гораздо больше.

— А я не говорю о силе. Я говорю об уме и мастерстве. Я знаю, что мужчины сильнее, но это не самое главное. Августин, это так типично для тебя — ты всегда пропускаешь основное.

Она презрительно засмеялась, довольная тем, что спровоцировала Августина на ссору.

— Если ты не закроешь рот, София, я лично выставлю тебя на дождь, и тогда мы посмотрим, кто будет рыдать, как девчонка, — доведенный до предела, воскликнул Фернандо.

В это мгновение в комнату ввалился Санти, похожий на мокрого пса, а за ним появились и остальные. Все жаловались на плохую погоду и стряхивали с себя капли дождя.

— Мы с трудом нашли дорогу, — едва дыша, сообщил Санти. — Поверить трудно, какая там грязь!

— Это просто чудо, что мы не завязли, — сказал Себастьян, стряхивая на кафельный пол влагу с волос.

— А что твой дедушка делает во дворе в такую погоду? — повернувшись к Софии, спросил Санти.

— Я не знаю, а что он делает?

— Он ходит вокруг, как будто светит солнце.

— Это похоже на дедушку, — хмыкнула София. — Эй, Санти, я тут хотела спросить у тебя: девочки могут на равных состязаться с парнями в спорте?

— Санти, она просто замучила всех с утра. Сделай нам одолжение, забери ее с собой, — попросил Рафаэль.

— Я не принимаю ничью сторону, Софи, ты знаешь мое правило.

— Я говорила не о силе или выносливости, а о хитрости, мастерстве...

— Ну, с хитростью у тебя все в порядке, — заметил он, подвигая ее ноги на диване, чтобы и самому присесть.

— Я просто сказала, что я такая же способная, как Августин, — объяснила она.

Августин раздраженно повел плечами. Он что-то пробормотал в сторону Фернандо и Рафаэля.

— Тогда докажи это. Так можно продолжать до бесконечности. Ты и вправду можешь надоесть.

— Хорошо, Августин, давай сыграем в трик-трак. Хочешь, я тебя в два счета обыграю?

— Поиграй с Санти. У меня нет настроения.

— Я не хочу играть с Санти.

— Это потому, что ты знаешь, что я тебя мигом обыграю, — самоуверенно произнес Санти.

— Нет, дело не в этом. Я ведь не утверждала, что играю лучше Рафаэля, или тебя, или Ферчо. Я сказала лишь, что играю лучше Августина.

Ее брат внезапно поднялся на ноги и сказал с раздражением:

— Хорошо, София, хочешь доказательств? Давай неси доску, и я покажу тебе, кто из нас играет лучше.

— Перестань, Августин, — протянул Рафаэль, уставший от постоянных стычек брата и сестры.

Фернандо неодобрительно покачал головой. София была большой занозой в одном месте, но, когда ей было скучно, она становилась просто невыносимой.

— Я сыграю, но при одном условии, — сказал Августин.

— При каком? — София уже вытаскивала доску для игры из специального ящика, в котором хранились вещи Мигеля.

— Если я выиграю, ты согласишься, что я лучше во всем.

— Хорошо.

— Давай, готовь, а потом позовешь меня. Мне надо выпить.

С этими словами он вышел из комнаты.

— Ты готова выполнить его условие? — спросил Санти, наблюдая за ее приготовлениями.

— Я не проиграю.

— Не надо быть такой уверенной. Удача — вещь хорошая, но иногда она отворачивается от нас.

— Я выиграю, и удача здесь ни при чем, — с апломбом заявила она.

* * *

Августин и София начали бросать жребий, а все остальные окружили их, как любопытные вороны. Все, кроме Фернандо. Он уселся за письменный стол отца, закурил, а затем приступил к решению головоломки, которая занимала его внимание еще раньше.

— Санти, не помогай Софии. Она должна сама справиться, — предупредил Рафаэль.

Санти усмехнулся, а Софии выпало двойное шесть.

— Я нисколько не верю в твое счастье, дурища, — зло бросил Августин.

София старалась не реагировать на его замечание. Она небрежно бросила жребий, после чего отпустила несколько колких замечаний, которые должны были привести брата в бешенство.

Она выиграла первую игру, но этого было мало. Все решили (и таково было принятое даже для тенниса правило), что надо сыграть три раза подряд, чтобы установить победителя. Однако, выиграв одну игру, София не смогла сдержаться, чтобы не похвастаться.

— Видишь? Бедняжка Августин! Каково оно, проиграть девчонке? — подначивала она брата. — А я ведь младше тебя!

— У меня есть еще две попытки, — с нарочитым спокойствием сказал брат.

София перехватила взгляд Санти и подмигнула ему, но тот лишь неодобрительно покачал головой. Он считал, что такое ее поведение не приведет к добру.

Началась вторая игра. Августину выпадали пятерки и шестерки, а Софии лишь маленькие числа, и ее язвительные замечания стихли. Улыбка сошла с ее лица. Она недовольно морщилась, и Санти с усмешкой наблюдал за ней. Он видел, что она собирается сделать ошибку и хотел просигналить ей взглядом, но она не отрывала взгляда от доски. Ее щеки начали пылать огнем, Августин же продолжал уверенно двигаться к победе. На его лице появилась самодовольная улыбочка, и Софии хотелось стереть ее одним махом.

— Поторопись, — сказала она. — Ты специально затягиваешь игру, чтобы позлить меня.

— О, кто это там запел песенку? Отчего же ты больше не хохочешь, а?

— Все, готово.

— А теперь начинается решающий поединок, сестра! — торжественно провозгласил Августин.

Фернандо старался не слушать их перепалку, хотя это стоило ему больших усилий. Головоломка заняла его лишь на несколько минут, а сигарету он уже выкурил. Услышав, как София начинает хныкать, Фернандо решил присоединиться к «матчу века». Закурив новую сигарету, он подошел к играющим.

— Неужели Софию наголову разбил парень? — засмеялся он, глядя на доску.

Его кузина ответила молчанием и лишь понурила голову. Склонившись над ней, словно большая летучая мышь, он заслонил всю доску. Всякий раз, когда София бросала жребий, Себастьян, Никито и Анджел отпускали едкие замечания. Августин выигрывал и смеялся от души. Рафаэль, который вначале хотел, чтобы выиграл брат, в типичной для него манере изменил тактику, встав на защиту слабого. Он очень расстраивался, когда сестра печалилась. Если дело касалось Софии, он всегда с готовностью выступал в роли старшего брата и покровителя. Она робко посмотрела на него. Рафаэль знал Софию лучше, чем кто-либо: она просто хотела занять себя чем-то в эту дурацкую погоду и вовсе не собиралась унижать брата.

— Я выиграл! — воскликнул Августин с гордостью.

— Ты жульничал, — сердито проговорила София.

Санти рассмеялся и закатил глаза.

— Помолчи! — закричал Августин. — Я играл честно, и у меня есть четыре свидетеля.

— Все равно ты жульничал, — упрямо повторила она.

— Софи, надо уметь достойно принимать поражение, — серьезно заметил кузине Санти, выходя из комнаты.

— Не от Августина. Не от него, никогда!

Она плакала и хотела убежать.

— Молодчина, Августин, — зааплодировал Фернандо, грубо похлопав его по спине. — Теперь ты закроешь ей рот, и у нас наконец будет спокойный день.

— У нас будет спокойный день, но не вечер. Вечер и все последующие дни... Она будет все время дуть губы, — сказал Рафаэль.

— Это точно. По этой части она мастер, — согласился Августин. — Но мне ее истерики по боку. Так ей и надо. Кто еще хочет сыграть?

София направилась за Санти по коридору.

— Ты куда? — спросила она, проводя рукой по стене.

— Когда проигрываешь, надо уметь проявлять благородство.

— Мне плевать.

— Человек, который не умеет принимать поражение, выглядит весьма непривлекательно, — заметил Санти, зная, что она очень тщеславна.

— Я не такая уж неблагородная. Но с Августином я не обязана церемониться. Ты же знаешь, как он меня мучает.

— Думаю, что это не о сегодняшнем дне.

В этот момент появились Чикита, Мария и Панчито, которые прятались от дождя под большим черным зонтом.

— Как же здесь душно! — охнула Чикита. — Сантьяго, помоги Панчито управиться с его одежками, дорогой. Он весь вымок. Энкарнасион! — закричала она.

— А что делает Дермот в такую погоду на улице? — спросила Мария, выжимая волосы руками.

— Я иду к дедушке, — объявила София, метнувшись мимо них. — Увидимся.

— Это так не похоже на летнюю погоду. Чтобы весь день шел дождь... — произнесла Чикита.

София помчалась между деревьями, выкрикивая имя дедушки. Дождь лил с такой силой, что она не могла представить, как решилась на такое безумие. К своему удивлению, она заметила дедушку, который играл в крокет, а зрителями его были две несчастные мокрые собаки с поджатыми хвостами.

— Дедушка, что это ты делаешь? — спросила она, приближаясь к нему.

— Солнце уже скоро выйдет, София Мелоди, — ответил он. — Хороший удар, Дермот! Я же сказал тебе, что сделаю это, — добавил он, обращаясь к одной из собак, когда голубой мяч легко достиг цели.

— Но ты весь вымок.

— Ты тоже.

— И ты весь день провел на улице. Все только и говорят об этом.

— Солнце уже совсем скоро выйдет из-за туч. Я ощущаю его тепло на своей спине.

София же ощущала только холодные капли, которые бежали по ее руке, и поежилась. Она подняла глаза к небу, ожидая увидеть лишь серые тучи. Но, к своему великому удивлению, заметила неясный золотистый диск, излучающий сияние. Она прищурилась и вдруг почувствовала тепло на своих щеках.

— Ты прав, дедушка. Солнце вот-вот выйдет.

— Конечно, я прав, девочка моя. А теперь бери в руки клюшку и покажи, на что ты способна.

— Я не настроена играть. Меня только что Августин обыграл в трик-трак.

— Ничего себе. Готов поспорить, что ты не сумела выдержать марку.

Он хмыкнул.

— Все было не так уж плохо.

— Насколько я тебя знаю, ты наверняка умчалась с поля боя, как капризная принцесса.

— Конечно, я не могла сделать вид, будто счастлива, — призналась София, тыльной стороной ладони смахивая капли дождя с кончика носа.

— Волшебство может сопровождать тебя только до половины пути, — заметил он и направился к дому.

— Ты куда? Солнце ведь скоро выйдет.

— Пора выпить.

— Дедушка, сейчас только четыре часа.

— Вот именно.

Он повернулся к ней и подмигнул.

— Не говори ничего своей матери. За мной!

Взяв внучку за руку, Дермот провел ее через кухню, чтобы не столкнуться с Анной. Они прошествовали по кафельному полу кухни, оставив за собой мокрый след. Оглянувшись, Дермот потянулся к двери бельевого шкафа.

— Так вот где ты хранишь выпивку, — прошептала София, когда рука дедушки пошарила между простынями и тут же появилась с бутылкой виски.

— Не боишься, что Солелад найдет ее?

— Соледад — моя союзница. Прекрасная женщина. Умеет хранить секреты, — сказал он, облизывая губы. — Следуй за мной, если тоже хочешь стать соучастницей.

София послушно вышла за ним через кухню на улицу, а потом прошла к деревьям.

— Куда мы идем?

— В мой тайник.

— Твой тайник? — переспросила София, заинтригованная. — У меня тоже есть тайник.

Но дедушка не слушал ее. Он прижал к себе бутылку виски с осторожностью матери, прижимающей к груди новорожденного.

— Это дерево омбу, — сказала она.

— Готов поспорить, что ты права, готов, правда... — бормотал он, от нетерпения едва не переходя на бег.

Наконец они добрались до маленького деревянного сарая. София проходила мимо него раз сто, но никогда не обращала на него внимания.

Дермот открыл дверь и пропустил внучку вперед. Внутри было темно и грязно. По маленьким окнам барабанил дождь, изнутри они так поросли мхом, что сквозь него не пробивался ни один луч света. Крыша казалась гигантским решетом, через которое тяжелые дождевые капли падали и на пол, и на мебель. Вообще-то эту мебель не очень-то стоило жалеть. Стол был погнивший, а полки едва не крошились от старости и не понятно, как держались на стенах.

— Раньше это был сарай Антонио, — объяснил Дермот, присаживаясь на скамейку. — Не надо стоять, будто ты на торжественной церемонии, София Мелоди. Садись.

София села и поежилась.

— У доктора Дермота есть замечательное лекарство от холода. Очень помогает.

Он поднес откупоренную бутылку к ее носу, и София громко чихнула, принюхавшись.

— Это не нюхают, а пьют, девочка моя.

— Но это такой крепкий напиток, дедушка, — сказала София, перед тем как сделать большой глоток.

Словно огненный шар прокатился у нее по горлу. Ей показалось, что изо рта у нее сейчас вырвется пламя.

— Хорошая девочка.

Одобрительно крякнув, он похлопал ее по спине. Она закашлялась, не в силах отдышаться, а потом по ее телу разлился жар. Повернувшись к дедушке с затуманившимся взором, София улыбнулась и протянула руку к бутылке, чтобы сделать еще один глоток.

— Да, ничего себе секреты, дедушка.

Она захихикала. После нескольких глотков София уже перестала ощущать холод. Более того, прошла и злость на Августина. Теперь ей нравились все: и мама, и папа, и Августин, и Рафаэль. У нее кружилась голова, и она чувствовала себя безмерно счастливой. Все стало казаться таким простым. Она стала смеяться непонятно чему. Дермот начал рассказывать ей всякие истории из «ирландских времен». София слушала в пол уха. На ее лице застыла улыбка. Потом Дермот решил научить ее нескольким ирландским песням.

— «Я встретился с нею в красивом саду...» — затянул он.

В том состоянии, в котором была София, ей показалось, что у него самый прекрасный голос, который ей только доводилось слышать.

— Ты настоящий ангел, дедушка. Настоящий ангел, — нетвердым голосом пробормотала она, и ее глаза затуманились.

Они не знали, да и не очень-то заботились о том, сколько времени провели в сарае. Как только Дермот осушил бутылку до конца, они решили отправиться домой.

— Шшшш! — приложив палец к губам, прошептала София, однако руки ее не слушались, и вместо этого палец коснулся носа.

— О! — удивленно воскликнула она, глядя на то, как дрожит палец.

— Не вздумай издать хоть звук, — предупредил внучку Дермот. — Ни единого слова!

Он громко расхохотался.

— Девчонка, я просто не могу поверить. Ты выпила всего несколько глотков, и что с тобой стало?

— Шшшш! — снова произнесла она, цепляясь за него, чтобы удержать равновесие. — А ты выпил целую бутылку. Удивительно, как это ты все еще стоишь на ногах. Целую бутылку! — с чувством повторила она.

Они медленно направлялись домой в сумерках.

— «Я встретился с нею в красивом саду...» — снова запел он, и София стала подпевать ему не в такт.

Когда они подошли к двери, та вдруг открылась сама собой.

— Сезам, откройся! — воскликнул Дермот.

— Бог ты мой! Сеньор О'Двайер! — запричитала Соледад. — Сеньорита София!

Она не могла поверить своим глазам. София стояла вся раскрасневшаяся и с глупейшей улыбкой на лице.

Соледад быстро спровадила ее в комнату. Дермот поковылял в другом направлении. Когда он проходил мимо Анны через гостиную, Соледад услышала, с каким ужасом вскрикнула хозяйка.

— Боже милосердный! Отец! — начала кудахтать Анна.

Затем послышался треск и грохот. Очевидно, пустая бутылка упала и разбилась о кафель. Соледад не стала слушать, что будет дальше, и тихо притворила за собой дверь.

— Дитя мое, что ты натворила? — воскликнула она, когда они оказались в безопасной тишине ее опрятной комнаты. София лишь ухмыльнулась в ответ.

— «Я встретился с нею в красивом саду...» — запела она.

Соледад стащила с нее одежду и набрала горячей воды в ванну.

Потом заставила ее выпить стакан воды, смешанной с солью. София наклонилась над туалетом, ее вырвало, и она словно избавилась от охватившего ее огня. Сначала спиртное дало ей ощущение безграничной свободы, но оно быстро прошло, оставив лишь горький привкус и чувство жалости к себе. После теплой ванны и чашки горячего молока Соледад уложила Софию в постель.

— О чем только ты думала? — На румяном загорелом лице Соледад появились морщинки.

— Я не знаю. Так случилось, — простонала София.

— Тебе повезло, что ты опьянела всего от нескольких глотков. Сеньору О'Двайеру придется помучиться, прежде чем он протрезвеет, — воскликнула Соледад. — Я пойду сказать сеньоре Анне, что ты плохо себя чувствуешь.

— Ты думаешь, она поверит?

— А почему бы нет? От тебя уже не пахнет спиртным, так что тебе просто повезло, что ты не попалась. Представляешь, какие неприятности могли бы тебя ожидать?

— Спасибо, Соледад, — тихо вымолвила София, когда горничная направилась к двери.

— Я уже привыкла к тому, что мне приходится покрывать твоего дедушку, но я и подумать не могла, что когда-нибудь придется покрывать тебя, — буркнула она, и ее тяжелая грудь заколыхалась под униформой.

София уже почти заснула, когда дверь отворилась и вошла Анна.

— София, — тихо позвала она дочь. — Что с тобой? — Анна пощупала лоб девочки. — Похоже, это лихорадка. Бедняжка.

— Мне будет лучше утром, — пробормотала София, виновато выглядывая из-под одеяла.

— В отличие от твоего дедушки, которому и завтра будет плохо, — резко отозвалась Анна.

— Он тоже заболел?

— Заболел? Думаю, сейчас ему хотелось бы быть скорее больным, — уперев руки в бока, устало ответила Анна. — Он снова пил.

— О!..

— Я не знаю, где ему удается прятать это проклятое виски. Стоит мне найти одну бутылку, как он тут же находит себе другую. Однажды это убьет его.

— А где он?

— Храпит в своем кресле.

— Мама! — воскликнула София, которая хотела, чтобы мама привела его в чувство, как это только что сделала с ней самой Соледад.

— Это его вина. Я так часто предупреждала его, что не стану помогать ему сейчас.

— Ты так и оставишь его в кресле?

— Да, я оставлю его в кресле, — резко отозвалась Анна. — А что ты мне предлагаешь сделать?

— Я не знаю. Может, надо уложить его в постель и дать горячего молока, — с надеждой в голосе произнесла София, но мама лишь посмеялась над ней.

— Не думаю, что это поможет. А теперь, — ее голос изменился, — я хотела поговорить о том, что мне рассказал Августин.

— Что?

— Он сказал, что ты вела себя сегодня не очень вежливо.

— Вежливо? Августин и я играли в трик-трак, и он выиграл. Он должен быть доволен, как слон.

— Речь не об этом, и ты это прекрасно знаешь, — напряженно выговорила Анна. — Нет ничего отвратительнее, когда человек выходит из себя после поражения. Он сказал, что ты выскочила из комнаты, оставив у всех неприятный осадок в душе. Пусть это будет в первый и последний раз, понятно?

— Августин преувеличивает. А что говорит Рафа?

— Я не хочу вдаваться в подробности, София. Просто не допускай такого поведения снова. Я не хочу, чтобы обо мне говорили, что я плохо воспитала своих детей. Я понятно выразилась?

— Да, — машинально ответила София.

Она подумала: «Августин — зануда и обманщик, к тому же еще и ябеда». Но она уже погружалась в сон и не стала спорить. София смотрела, как мама выходит из комнаты, и с облегчением вздохнула, радуясь тому, что удалось выйти сухой из воды. Она подумала о дедушке, который спал в кресле в мокрой одежде. Ей хотелось помочь ему, однако она сама чувствовала себя страшно разбитой. Когда Соледад тихо вошла в комнату, проверить, как поживает ее подопечная, София уже спала и видела во сне Санти.

Глава 5

Лондон, 1947 год

Стояло промозглое утро, но для Анны Мелоди О'Двайер все в Лондоне дышало очарованием. Она открыла двери в номере отеля в южном Кенсингтоне и ступила на маленький балкон. Запахнув плотнее халат, Анна представила себя английской принцессой, пробудившейся ото сна в своем дворце. Она взглянула вниз на погруженные в туман улицы, на голые унылые деревья, выстроившиеся вдоль дороги. Как бы она хотела бросить Гленгарифф ради красоты и элегантности Лондона. В желтом свете фонарей показалось несколько машин и с гулом исчезло в туманной дали. Было еще очень рано, но Анна была слишком возбуждена, чтобы спать. Она на цыпочках прошла в комнату и притворила за собой двери, боясь разбудить мать и тетю Дороти, которая лежала, как морж, в соседней комнате.

Она подошла к мраморному столику и взяла яблоко с большого круглого блюда. Никогда в жизни она еще не видела подобной роскоши, хотя именно такую обстановку всегда представляла в своих мечтах. В таком отеле живут голливудские звезды. Ее мать заказала номер «люкс». Здесь были гостиная, спальня и ванная. Спальня была рассчитана на двоих, но консьерж позволил разместиться в номере втроем, для чего внес в комнату раскладушку. Мама уже собиралась сказать, что они не могут позволить себе более дорогой номер, что семья вскладчину организовала для ее дочери шикарный уик-энд. Конечно, она не хотела, чтобы какой-то сноб-консьерж испортил им выходные, глядя на них свысока. Анна Мелоди выходила замуж. Она знала Шона О'Мара всю жизнь. Предстоящая свадьба казалась самым обычным делом. Родители были очень довольны. Но она его не любила. Во всяком случае, она точно знала, что не любит его так, как положено любить жениха. Он был не мистер Дарси — это не вызывало сомнений. Ее сердце не начинало бешено колотиться при виде этого парня. Она не мечтала о том, чтобы поскорее наступила брачная ночь. Честно говоря, сама мысль о том, что ей предстоит лечь с ним в постель, вызывала у нее отвращение. Она что-нибудь придумает. Анна Мелоди просто подчинялась воле родителей, хотя это и не находило отклика в ее душе. В Гленгариффе не было других кандидатов на роль ее жениха, поэтому она вынуждена была смириться с судьбой, тем более что они с Шоном были помолвлены еще с рождения. Гленгарифф начинал казаться ей выпавшим на ее долю тяжким жребием. Им придется жить с родителями и тетей Дороти, пока Шон не заработает достаточно денег, чтобы построить свой собственный дом. Она не знала, сколько на это уйдет времени, да ее это не очень заботило. Мать Анны создала для дочки такие тепличные условия, что было бы глупо стремиться к самостоятельности. Только представить себе, что придется готовить мужу... Ужас! Неужели к этому и сводится вся семейная жизнь?

Так или иначе, но сейчас она находилась в отеле «Де Вере», окруженная красивыми элегантными вещами, которые невольно заставляли ее задуматься над тем, как было бы здорово выйти замуж за графа или за принца. Она набрала полную ванну горячей воды и влила в нее полбутылки цветочного масла, наполнив комнату пьянящим ароматом. Вскоре от пара зеркало запотело так, что она не могла рассмотреть свое отражение. Было такое впечатление, будто уличный смог проник внутрь номера. Анна вдыхала горячий пар и предавалась фантазиям о богатой жизни, представляя, как в ее собственной ванной выстраиваются в ряд позолоченные бутылочки с духами и ароматными маслами для душа. После ванны она израсходовала на себя полтюбика лосьона для тела, который прилагался к ароматному цветочному маслу. Расчесав свои длинные рыжие волосы, она завязала их в пучок, обнажив лебединую шею. Она ощущала себя красивой и многоопытной. Никогда в жизни ей не доводилось испытывать такого приятного чувства гармонии с собой. Ее сердце буквально плясало в груди. Когда мать и тетя проснулись, Анна уже нарядилась в свое лучшее платье, а ногти покрыла красным лаком.

Эммер не любила ни накрашенных ногтей, ни накрашенных лиц, хотя макияж и делал ее дочь похожей на кинозвезду. Она собиралась сказать Анне, чтобы та немедленно стерла лак. Но потом вспомнила, что эти выходные были организованы специально в честь дочери, и решила не портить ей настроения. Позже, когда они стояли у примерочной дорогого универмага «Маршал&Шелгров», расположенной на знаменитой Оксфорд-стрит, Эммер убеждала себя, что дочь вернется к нормальной жизни, как только приедет в родной городок. Это были выходные перед свадьбой, и ей позволялось делать все, что она пожелает.

— Давай посмотрим правде в глаза, Дороти, — сказала Эммер. — Жизнь будет очень тяжела, когда она окажется замужней дамой, обремененной детьми, поэтому мы можем подарить ей хотя бы день наслаждения.

— Наслаждения, Эммер? — возмущенно переспросила Дороти. — Вы с Дермотом сумели всю ее жизнь превратить в сплошное наслаждение, разве нет?

Эммер и Дороти ради поездки в столицу надели лучшие свои наряды. Они шли по улицам в своих туфлях на толстых каблуках, костюмах из плотной ткани и в перчатках. Дороти украсила свой наряд лисой. Она нашла это «чудо» в одном из магазинов поношенной одежды в Дублине. Лиса покоилась на ее широких плечах, а хвост зверька спускался к поясу, скрывая пышные тетушкины формы. На голову они водрузили себе маленькие шляпки с вуалью, которые держались благодаря большому количеству булавок и шпилек.

— Мы не должны подвести Анну Мелоди, — сказала Эммер в то утро, даже не комментируя тот факт, что дочь накрасила губы в кроваво-красный цвет.

Дороти решила смолчать. В конце концов, этот уик-энд был устроен в честь ее племянницы, но настанет день, когда ее терпение истощится.

Уставшая после походов по магазинам, но все еще пребывающая в лихорадочном возбуждении от своего первого визита в Лондон, Анна ждала в холле отеля «У Брауна», пока мама с тетушкой закончат припудривать нос, чтобы потом отправиться пить чай в знаменитое лондонское кафе. Именно здесь ей и довелось встретиться с Пако Соланасом. Она сидела и ждала, а пакеты с покупками стояли у ее ног. В этот момент вошел он — такой привлекательный, что все головы невольно повернулись в его сторону. У него были коротко остриженные волосы песочного цвета, а глаза настолько пронзительно-голубые, что казалось, они видят тебя насквозь. Конечно, Анна не осталась незамеченной.

Его взгляд задержался на сидевшей в углу великолепной красавице, занятой чтением журнала. Он внимательно посмотрел на нее. Она видела, что привлекла его внимание, и ее щеки и шею залило густым румянцем. Анна знала, что это не украшает ее, так как обычно от смущения или растерянности она покрывалась неравномерными красными пятнами, которые были заметны даже сквозь слой пудры. Он нашел, что она странно привлекательна. Она выглядела как девушка, изображающая из себя женщину. Ее макияж трудно было назвать незаметным, платье казалось неуместным, но сидела она с видом английской аристократки.

Он прошел к ней и уселся на кожаное кресло рядом. Она ощутила его присутствие, и руки ее задрожали. От него исходил пряный запах, мужской и изысканный, и у Анны голова сразу пошла кругом. Пако заметил, как дрожит в ее руках журнал, и понял, что влюблен в эту незнакомую девушку. Он произнес что-то на иностранном языке. Его голос звучал низко и повелительно. Когда она взглянула на него, он заметил ее серо-синие глаза и вдруг ощутил желание укротить ее, как если бы она была необъезженной лошадкой на его ранчо в далекой Санта-Каталине. Анна пристально посмотрела на него.

— Не знаю, прав ли я, но вы слишком красивы, чтобы сидеть здесь в одиночестве, — произнес он с сильным акцентом. — Я должен был увидеться здесь с одним человеком, но он опаздывает. Теперь, когда я встретил вас, хочу надеяться, что он вообще не придет. Вы тоже кого-то ждете?

Она поняла, что он говорит с надеждой на продолжение разговора, и сказала, что ждет свою маму и тетушку, с которыми отправится пить чай. Он выглядел так, будто сбросил с плеч тяжелый груз.

— Значит, вы не ждете своего мужа?

В его глазах мелькнул озорной огонек. Он бросил взгляд на ее левую руку и добавил:

— Нет, вы не замужем, и я очень счастлив.

Она рассмеялась и опустила глаза. Анна знала, что не должна разговаривать с незнакомым мужчиной, но он выглядел вполне надежным, а в его глазах была неподдельная искренность. Она была в Лондоне, городе, словно созданном для флирта. Анна молила Бога, чтобы ее мама и тетушка не торопились, чтобы у нее была возможность перекинуться с этим прекрасным незнакомцем еще несколькими словами. Такого красавца она не видела никогда в жизни.

— Вы живете здесь? — поинтересовался он.

— Нет, я приехала сюда на уик-энд. Походить по магазинам и...

Она остановилась, раздумывая, что должны делать в Лондоне богатые девушки, и добавила:

— Посмотреть музеи и храмы.

Кажется, ее слова произвели впечатление.

— А откуда вы?

— Я из Ирландии.

— Я тоже приехал сюда издалека.

— Откуда же вы родом? — спросила она, и лицо ее засияло, когда она услышала ответ.

— Я из страны, благословенной Господом. Из Аргентины. Там солнце размером с гигантский апельсин, а небо такое большое, что на нем можно увидеть рай.

Она улыбнулась тому, как поэтично он охарактеризовал свою родину.

Он снова внимательно посмотрел на нее, и Анна не нашла сил отвернуться. Она вдруг испугалась, что он уйдет и она больше никогда не увидит его снова.

— А что вы здесь делаете? — Она ощутила, как сжимается горло от переполняющих ее эмоций.

«Прошу тебя, Господи, сделай так, чтобы он не ушел. Дай нам немного времени».

— Я учусь. Я здесь уже два года безвыездно. Только представить себе такое! Но я люблю Лондон.

Он задержал на ней взгляд и неожиданно сказал:

— Я бы хотел, чтобы ты увидела мою страну.

Анна нервно рассмеялась и отвернулась. Когда она снова взглянула на него, он все еще всматривался в ее лицо.

Ее мама и тетя вышли из дамской комнаты и глазами искали Анну Мелоди. Первой ее заметила тетушка Дороти — племянница была погружена в оживленную беседу с незнакомым молодым человеком.

— Иисус, Мария и Иосиф! Только посмотри, что происходит. Какое у нее лицо! Что бы сказал ее жених, если бы увидел, как она болтает с чужим мужчиной? Не надо было нам оставлять ее одну.

— Иисус! Дороти, немедленно пойди и приведи ее сюда, пока она не погубила свою репутацию, — горячо поддержала сестру Эммер.

Анна увидела приближение тети, которая двигалась, как танк, и в отчаянии посмотрела на своего собеседника. Он сжал ее руку.

— Давай встретимся здесь в полночь, — произнес он с такой страстью, что у Анны перехватило дыхание.

Она кивнула, и он поднялся, вежливо поклонился в сторону тети Дороти, а потом поспешно удалился.

— Боже праведный, Анна Мелоди О'Двайер, что вы себе думаете? Разговаривать с незнакомцем, пусть и таким красивым?

Анна растерянно смотрела вслед исчезающему мужчине, ощущая, как от слабости и возбуждения у нее кружится голова.

— Не надо так волноваться, тетя Дороти. Мы в Лондоне. Разве есть закон, запрещающий разговаривать?

Она говорила нарочито спокойно и уверенно, хотя внутри у нее все пульсировало.

Анна просидела все чаепитие в молчании, громко помешивая серебряной ложкой чай. Тетя Дороти приступила к своему третьему сливочному пирожному.

— Какая вкусная здесь выпечка. Анна Мелоди, тебе обязательно производить этот звук? Мне кажется, у меня сейчас лопнут барабанные перепонки.

Анна вздохнула и откинулась в кресле.

— Что с тобой? Переутомилась в магазинах?

— Я просто устала, — ответила она и выглянула в окно, надеясь на то, что Пако может пройти мимо. А вдруг? Она вспомнила его лицо и попыталась удержать его образ, боясь, что он вот-вот исчезнет навсегда.

— О, как же быть? Как быть? Наверное, мы поедем фазу в отель. Попробуй это пирожное. Оно такое вкусное, — упрашивала ее мать.

— Я не хочу сегодня идти в театр, — нахмурившись, вымолвила Анна. — Я слишком устала.

— Ты не хочешь посмотреть мюзикл «Оклахома»? Боже, Анна, да половина девушек твоего возраста даже мечтать не смеют о Лондоне, не говоря уже о том, чтобы попасть на такое знаменитое представление! — воскликнула Дороти, поправляя лису, которая словно грозила схватить ее когтями за талию. — Билеты были такими дорогими.

— Дороти, если Анна Мелоди не хочет идти в театр, то она не обязана этого делать. Ты не забыла, что уик-энд затеян ради нашей девочки?

Эммер накрыла ладонью руку дочери.

Тетя Дороти поджала губы и выдохнула, как разъяренный бык.

— Угу, а ты, конечно, захочешь остаться с ней, — сердито сказала она.

— Я не могу оставить ее одну в незнакомом городе. Это несправедливо.

— Несправедливо, Эммер! А может, надо вспомнить о том, что мы потратили на эти билеты почти целое состояние и хотели посмотреть «Оклахому» еще давным-давно!

— Давайте вернемся в отель и немного отдохнем. Ты наверняка почувствуешь себя лучше, — предложила Эммер.

— Прости, Эммер, я мирилась с очень многими неудобствами, но когда дело касается денег, то я имею право высказать свое недовольство. Видите ли, ее нельзя тревожить! Да это обычные капризы. Вы слишком часто потакали ее прихотям. В конце концов, вам придется пожалеть об этом.

Анна не замечала раздражения своей тетушки. Скрестив на груди руки, она смотрела в окно. Как же ей хотелось, чтобы поскорее наступила полночь! Не желала она идти ни в какой театр. Никуда не хотела идти. Она мечтала только о том, чтобы сидеть в холле отеля и ждать его появления.

Анна пошла в театр. Ей пришлось. Тетя Дороти пригрозила без промедления отослать ее из Лондона в Гленгарифф. Половина денег принадлежала ей. Анна просидела все время, не слыша чудесных мелодий, которые, как она знала, мать и тетушка будут напевать следующие несколько дней. Ей не терпелось попасть в холл отеля, но она не знала, как можно это сделать, не имея денег, да еще среди ночи.

Через некоторое время после возвращения из театра мама и тетя уже спали крепким сном. Тетя Дороти лежала на спине, издавая громкий храп. Пару раз она всхрапнула так громко, что едва не разбудила сама себя, балансируя на грани яви и сна, после чего снова погрузилась в мир грез. Изящная Эммер спала, свернувшись калачиком, и не издавала ни звука.

Анна тихо оделась, а потом смяла подушки, чтобы ее отсутствие не так бросилось к глаза. Она потянулась к кошельку тети Дороти. Консьерж очень помог ей: он не стал пускаться в расспросы, а сделал вид, что выходить девушке из номера в полночь было в порядке вещей. Анна села в такси, вжавшись в сиденье, как будто была беженкой, и, наблюдая за тем, как проплывали за окном яркие огни.

Без четверти двенадцать она сидела в холле отеля. Под пальто у нее было новое платье, которое мама купила ей в самом дорогом универмаге столицы. Ее волосы были уложены в скромный пучок. Для такого позднего часа людей в холле оказалось довольно много. Группа молодых мужчин с шумом ввалилась в холл, наполнив помещение раскатистым смехом. Анну никто не замечал. Она положила руку на соседнее кресло, и ее пальцы скользнули по кожаной обивке. Она вспомнила, как Пако сидел рядом с ней, — такой утонченный, такой джентльмен. От него пахло дорогим одеколоном, и он приехал из далекой экзотической страны. Он был образованным, красивым и богатым. Принц ее мечты. Она всегда знала, что в мире есть нечто более привлекательное, чем скучный брак с Шоном О'Мара и жизнь в тоскливом городишке.

Анна нервничала. Как ей надо выглядеть? Так, будто она ни о чем не беспокоится? Или не нужно скрывать свое волнение? Она решила, что, если напустит на себя беззаботный вид, это будет выглядеть смешно. Что ей было делать в холле отеля в такой поздний час? Что, если он не придет? Может, он решил подшутить над ней. Может, сейчас он смеется над ней вместе со своими друзьями? Так, как над ней смеялись ее кузены в Гленгариффе?

Как только часы пробили двенадцать, Пако Соланас распахнул тяжелые дубовые двери. Он сразу увидел Анну, и его лицо осветилось широкой улыбкой. На нем было кашемировое пальто темно-синего цвета. Пройдя к ней, он взял ее за руку.

— Как я счастлив видеть тебя, — произнес он, и его глаза засияли от переполнявших его чувств.

— Я тоже, — ответила она, и ее рука задрожала.

— Пойдем со мной.

Он поколебался.

— Бог ты мой! — воскликнул он по-испански. — Я даже не знаю, как тебя зовут.

— Анна Мелоди О'Двайер, — проговорила она с улыбкой, которую он нашел очаровательной.

У него все задрожало внутри.

— Анна Мелоди. Как красиво! Это имя тебе подходит.

— Спасибо, а как зовут тебя?

— Пако Соланас.

— Пако, я рада с тобой познакомиться.

Она вела себя очень робко, когда он решительно увлек ее за собой.

К ночи погода прояснилась, и они шли под ярким звездным небом. Было очень холодно, их дыхание клубилось на морозном воздухе, но они не ощущали холода. Они шли по пустынным улицам, болтая, как будто знали друг друга всю жизнь, а потом направились к площади Лейсестер, любуясь тротуарами, мокрыми от недавнего дождя.

Пако все время держал ее за руку. Вскоре ей уже казалось, что идти так — самое обычное дело, и она поняла, что ничего подобного не испытывала с Шоном. Пако разговаривал с ней о своей родине. Он обладал талантом рассказчика, рисуя ей радужную картину. Анна подумала, что если он узнает о том, что она не так богата, как он, то быстро потеряет к ней всякий интерес, а этого она не могла допустить. Анна притворилась, что живет беззаботной жизнью. Но Пако как раз нравилось в ней то, что она не была искушена соблазнами. Он встречал многих девушек за время своих путешествий, и Анна отличалась от них скромностью и непосредственностью. Он наклонился поцеловать ее, чтобы стереть с ее губ эту жуткую помаду.

Анну никогда прежде не целовали. Ее губы были теплыми и влажными, а его лицо обожгло ее холодом. Пако держал ее так крепко, что она на миг потеряла ощущение времени. Он увидел, что полностью стер губную помаду. Теперь Анна нравилась ему еще больше.

Они присели на краю фонтана на Трафальгарской площади, и он поцеловал ее снова. Затем вытащил шпильки из ее волос, и они рассыпались у нее по плечам непослушными локонами.

— Зачем ты закалываешь такое богатство? — спросил он, но она не успела ответить, потому что он тут же поцеловал ее опять.

Он был таким страстным и ласковым, что она затрепетала. Анне показалось, что сердце ее исполняет танец колибри.

— Прости мне мой английский, — сказал он, поправляя ей волосы. — Если бы я мог выразить свои чувства на родном языке, ты решила бы, что я поэт.

— Твой английский очень хорош, Пако, — ответила она и вспыхнула, оттого что назвала его по имени.

— Я не знаю тебя, но я знаю, что влюблен.

Он провел пальцами по холодному овалу ее лица, словно пытаясь разгадать ее секрет. Он не верил в то, что сделал такое признание.

— Когда ты возвращаешься в Ирландию? — спросил он.

Анна не хотела даже думать о том, что может разлучиться с ним.

— Послезавтра. В понедельник, — ответила она, пряча лицо в его ладонях и грустно улыбаясь ему.

— Так скоро! — в ужасе воскликнул он. — Я увижу тебя снова?

— Не знаю, — проговорила она, надеясь, что он что-нибудь придумает.

— Ты часто приезжаешь в Лондон?

Она отрицательно покачала головой. Пако уперся локтями в колени и взволнованно потер лицо. Анна боялась, что он скажет, что их роман не имеет смысла. Пако тяжело вздохнул; в желтом свете городских фонарей его лицо выглядело задумчивым и отрешенным. Ей хотелось обнять его, но она опасалась, что он отвергнет ее навсегда.

Вдруг он нарушил тишину:

— Тогда выходи за меня замуж. Я не мыслю своей жизни без тебя, — произнес он.

Анна не могла поверить своим ушам. Они провели вместе всего несколько часов, и он сделал ей предложение?!

— Выйти за тебя замуж? — запинаясь, проговорила она.

— Да, выходи за меня, Анна, — сказал он серьезно.

Пако взял ее руки в свои и лихорадочно сжал их.

— Но ты ведь ничего не знаешь обо мне, — возразила она.

— Я понял, что хочу, чтобы ты стала моей женой, как только увидел тебя в отеле. Я никогда еще не испытывал таких чувств и знаю, о чем говорю. Я встречался со многими, но никого не любил. Ты другая. Мне трудно это объяснить, но я ощущаю сердцем. Я не могу тебя потерять.

— Ты слышишь музыку? — спросила Анна, вставая и отгоняя от себя мысль о том, что должна выйти замуж за другого.

Они прислушались к тихим звукам музыки, которая доносилась из какого-то клуба.

Он пропел несколько слов песни.

— О чем она? — сказала Анна, когда он снова прижал ее к себе и начал кружить вокруг фонтана.

— О любви. Анна Мелоди, я хочу, чтобы ты была моей женой.

Они танцевали, и звуки музыки уносили их вдаль. Анна не могла сообразить, сон это или явь. Ее сознание сейчас походило на клубок тети Мэри — было таким же спутанным. Он попросил ее руки?

— Я отвезу тебя в Санта-Каталину, и ты будешь жить в большом доме с зелеными ставнями. Там все время светит солнце. Все полюбят тебя, как я, с первого взгляда. Ты будешь смотреть на пампу и радоваться ее бескрайним просторам.

— Но, Пако, я ведь совсем не знаю тебя, и мои родители ни за что не позволят мне выйти замуж за незнакомца.

Она представила реакцию тети Дороти и внутренне сжалась.

— Я поговорю с ними. Я расскажу им, как люблю тебя.

Он взглянул в ее испуганные прекрасные глаза и спросил:

— Разве я тебе совсем безразличен?

Она заколебалась, но не оттого, что боялась признаться в своих чувствах, а потому, что это противоречило тем принципам, на которых она была воспитана, а ее мать в свое время говорила, что любовь не рождается из ничего. Любовь должна вырасти в сердце. Страсть не вписывалась в рамки привычных ощущений.

— Я очень люблю тебя, — произнесла она, и ее голос задрожал.

Это удивило ее. Она никому не говорила слов любви, ибо никогда не испытывала таких сильных чувств. Меньше всего она сейчас думала о своем ирландском женихе.

— Мне кажется, что я знаю тебя всю жизнь, — добавила она, что бы ее слова не прозвучали слишком театрально. Как будто эти слова были доказательством того, что их связывала не просто страсть, а глубокое чувство.

— Так в чем же проблема? Ты можешь остаться в Лондоне, и мы узнаем друг друга получше.

— Это не так просто, — с сожалением в голосе вымолвила она.

— Не стоит так усложнять жизнь, любовь моя. Я напишу своим родителям и скажу, что встретил красивую и умную девушку, на которой мечтаю жениться.

— И они с пониманием отнесутся к этому? — с недоверием спросила она.

— Они поймут, когда увидят тебя, — уверенно ответил он, снова целуя ее. — Анна Мелоди, ты не понимаешь главного — я полюбил тебя. Мне нравится, что ты красивая и робкая, что ты так улыбаешься, что ты настолько смелая, что не побоялась явиться в отель так поздно. Я не встречал никого, кто вызвал бы у меня такие эмоции. Я знаю, что тороплю события, ведь я понятия не имею, какие ты любишь книги, напитки, фильмы. Я не знаю, какой твой любимый цвет, какой ты была в детстве, но мне это все равно, потому что я вижу перед собой девушку, с которой хочу провести всю жизнь.

Он приложил руку к груди:

— Мое сердце подсказывает мне главные слова.

Она засмеялась, когда он попытался заставить ее послушать биение его сердца сквозь ткань пальто: все, что она ощутила, — это бешеный ритм собственного.

— Я женюсь на тебе, Анна Мелоди, потому что если отпущу тебя, то буду жалеть об этом всю оставшуюся жизнь.

Пако поцеловал ее, и ей хотелось, чтобы этот поцелуй был таким долгим, как в кинофильмах. Он обнял ее, и ей почудилось, что его объятия защитят ее от всех невзгод, уготованных ей жизнью. Она выйдет за него замуж, и ей не надо будет возвращаться в ненавистный Гленгарифф. Она останется с любимым мужчиной и станет миссис Пако Соланас. У них будут дети, такие же красивые, как он. Все ее мечты сбудутся. Когда она вспоминала о безвольном Шоне и его поцелуе, о своем страхе перед первой брачной ночью, ей стало смешно. Ведь если она выберет брак с Шоном, то на всю жизнь застрянет в провинции, будет перебиваться с хлеба на воду, но самое ужасное — она так никогда и не узнает настоящей любви. Пако был другим. Он был образцовым. Она хотела только одного — принадлежать ему и телом, и душой.

— Да, Пако, я выйду за тебя замуж, — прошептала она, переполненная эмоциями.

Он обнял ее так крепко, что она начала смеяться, дыша ему в шею. Пако подхватил ее смех, и в его смехе она ощутила облегчение.

— Я так счастлив, что мне хочется петь! — воскликнул он, отрывая ее от земли.

— Пако, поставь меня на землю!

Она захихикала, но он продолжал кружить ее вокруг фонтана.

— Я сделаю тебя счастливой, Анна Мелоди. Ты ни за что не пожалеешь о том, что дала мне согласие. Я хочу завтра же встретиться с твоими родителями и попросить у них твоей руки.

— Боюсь, что отец не даст нам согласия на брак, — вымолвила она.

— Предоставь эти заботы мне, любовь моя. Давай встретимся завтра в кафе у Гюнтера.

Он гладил ее по лицу, не в силах оторвать от нее взгляда.

— У Гюнтера? — Анна посмотрела на него непонимающим взглядом.

— На Парк-лейн. В пять часов.

Он снова поцеловал ее.

Анна оставалась с Пако до самого рассвета. Они строили планы и сплетали свои судьбы в один узор, но оставалась одна нерешенная проблема — как Анне преподнести все это матери и тетушке Дороти?

— Иисус, Мария и Иосиф! Анна Мелоди, ты сошла с ума?

Как только ее тетя услышала новости, она пришла в ярость. Эммер дрожащей рукой потянулась к чашке с чаем.

— Расскажи нам о нем, Анна Мелоди, — спокойным тоном произнесла она.

Анна поведала им о том, как они прогуляли вместе всю ночь. Как они ходили по улицам и разговаривали, как они любовались Лондоном. Она не стала говорить о поцелуях, конечно. Все-таки это было жестоко по отношению к тете Дороти, которая никогда не была замужем.

— Ты провела всю ночь с незнакомым мужчиной на улице? — взорвалась Дороти, не дослушав племянницу. — Дитя мое, о чем ты думала? Выскальзывать среди ночи из номера и отправляться на сомнительное свидание, как какая-то дешевая девка?! Анна!

Она укоризненно покачала головой и вытерла кружевным платочком пот со лба.

— Ты знала его всего несколько часов! Как можно было довериться ему?

— Тетя Дороти права, дорогая. Ты ничего не знаешь об этом мужчине. Я рада, что ты хотя бы вернулась домой в целости и сохранности, что он не обидел тебя.

Дороти фыркнула, довольная тем, что сестра наконец-то проявила твердость в отношении своей капризной дочери.

— Обидел? — Анна кричала. — Он не мог обидеть меня. Он лишь завоевал мое сердце — вот и вся его вина.

Она говорила мелодраматично, как в фильмах.

— Но что скажет твой отец? — покачав головой, вымолвила Эммер. — Думаешь, он разрешит тебе отправиться за тридевять земель? Ты нужна нам в Ирландии. Ты наша единственная дочь. Мы любим тебя.

— Но почему бы тебе хотя бы не увидеться с ним, мама? — с надеждой в голосе предложила Анна.

— Когда?

— Сегодня «У Гюнтера». Он будет в этом кафе на Парк-лейн, — с деланным спокойствием произнесла она.

— Значит, ты все продумала, ай-ай-ай! Могу себе представить, что подумают его родители!

Тетушка Дороти неодобрительно покачала головой, а потом потянулась за чайником.

— Он сказал, что они будут рады за него.

— Еще бы, — подавшись вперед, так что обозначились все несколько ее подбородков, произнесла тетушка Дороти. — Они будут на седьмом небе от счастья, оттого что их сын привез жену из другой страны и без гроша в кармане. К тому же виделся с ней всего один раз.

— Два, — сердито поправила ее Анна.

— Ну, если мы будем считать и встречу в отеле, то два. Ему должно быть стыдно за то, что он кружит голову девушке, которая не может сравниться с ним ни происхождением, ни богатством.

— Может, нам все же стоит увидеться с этим молодым человеком, Дороти? — робко предложила Эммер, увидев, как дочь надула губы и метала на тетю злые взгляды.

— Как же это похоже на тебя! Она лишь глаза закатит, а вы уже готовы бежать, исполняя ее каприз. Ты думаешь, что его семья примет тебя с распростертыми объятиями, но жизнь не так проста, как кажется. Его родители, наверное, хотят, чтобы он женился на аргентинке, которая принадлежала бы к их классу. Они с подозрением отнесутся к тебе, а все потому, что им ничего не известно о твоей семье. Ты жалуешься, что кузены обзывают тебя всякими словами, но там тебе дадут всего одну кличку: «выскочка». Ты скажешь, что я резко выразилась, но я говорю это, чтобы ты была готова к худшему. Трава всегда кажется зеленой на другом берегу реки. Жизнь тебя этому научит, но будет уже слишком поздно.

Анна сложила руки на груди и посмотрела на мать умоляющим взглядом. Тетя Дороти сидела, как будто аршин проглотила, и пила кофе, но без обычного аппетита. Эммер уставилась в свою чашку с чаем, не зная, что сказать.

— А может, тебе найти работу в Лондоне, чтобы узнать его получше? Или чтобы он приехал в Ирландию и встретился с твоим отцом?..

Эммер пыталась найти компромисс.

— Нет! — быстро отозвалась Анна. — Он не должен ехать в Гленгарифф. Пусть папа приедет сюда.

— Боишься, что он передумает жениться, когда увидит, что ты не из знатной семьи? Но если он и вправду любит тебя, ему должно быть все равно.

— Я не знаю, что делать, Анна Мелоди, просто не знаю, — грустно вздохнула Эммер.

— Прошу тебя встретиться с ним. Ты увидишь, почему я его полюбила.

Она обращалась лишь к матери, демонстративно игнорируя тетю Дороти.

Эммер знала, что не сможет остановить дочь и та поступит по- своему. Упрямство она унаследовала от отца.

— Хорошо, — устало согласилась она. — Мы встретимся с ним.

* * *

Эммер и Дороти сидели как изваяния за столом в углу кафе. Тетушка Дороти решила, что чем дальше от других посетителей они сядут, тем приличнее будет выглядеть предстоящая встреча.

— Никогда не знаешь, кто может подслушать, — заявила она.

Анна очень нервничала. Она теребила то ложечку, то блюдце, а потом дважды выходила в холл, хотя они просидели за столиком не больше десяти минут. Наконец она объявила, что подождет Пако на улице.

— Я не позволю, чтобы ты выставляла себя на всеобщее обозрение, — фыркнула тетушка Дороти.

Но Эммер сказала, что не возражает.

— Если тебе так удобнее, моя дорогая, — тихо вымолвила она.

Анна стояла на ветру, взволнованно вглядываясь в незнакомые лица прохожих, пытаясь узнать среди них Пако. Когда она, наконец, заметила его, высокого и красивого, в модной шляпе, то не могла не проникнуться гордостью при мысли, что именно за этого мужчину она собирается выйти замуж. Он шел уверенной походкой, глядя на людей так, что казалось: они здесь для того, чтобы делать его жизнь приятной и комфортной. Его можно было бы принять за испанского посланника, призванного выполнить высокую миссию, важность которой осознают все вокруг. Деньги позволяли ему покорять мир. Судьба в ответ благоволила к нему, и он принимал это как должное.

Пако улыбнулся Анне, взял ее за руки и поцеловал в щеку. Он мягко укорил ее за то, что она ждала его на таком холоде в одном тонком платье, и они вошли внутрь, в теплый зал уютного кафе. Она кратко объяснила, что ее отца нет с ними, так как дела требовали его присутствия в Ирландии. Пако был разочарован, так как надеялся, что немедленно попросит руки Анны. Он был горяч и нетерпелив.

Эммер и тетя Дороти наблюдали, как молодая пара приближается к ним, минуя многочисленные круглые столики, заставленные серебряными чайниками и фарфоровыми чашками, пирамидами пирожных и изысканных десертов, — зрелище напоминало пруд, поросший большими кувшинками. За столиками сидели элегантные люди и беседовали приглушенными голосами. Эммер поразило то, с каким превосходством Пако смотрел на всех вокруг. Взгляд Пако Соланаса выдавал его бесконечную уверенность в себе. Он был обаятелен, и не вызывало никаких сомнений, что жизнь всегда баловала его. Эммер испугалась, что ее дочь замахнулась на слишком завидную партию, что она не сможет справиться с теми подводными течениями, которые могут погубить ее, бедную провинциальную девочку. Тетя Дороти подумала, что он самый красивый мужчина, которого ей только доводилось видеть. Она ощутила укол зависти, когда поняла, что племянница, несмотря на всю свою капризность и взбалмошность, сумела покорить сердце такого блестящего джентльмена, а ей, праведной и порядочной женщине, не светит ничего похожего.

После обычного обмена любезностями и разговора о том, какая ужасная стоит погода, какое великолепное представление они видели накануне, Пако решил поведать им о своей семье.

— Я понимаю, вам кажется, что я действую чересчур поспешно, но, заверяю вас, я не какой-нибудь ковбой, легко поддающийся эмоциям. Моя семья известна и уважаема, а мои намерения самые что ни на есть серьезные, — произнес он.

Он рассказал, что воспитывался в Аргентине. Его родители испанцы по происхождению, хотя бабушка по материнской линии родом из Австрии, и от нее он унаследовал свои светлые волосы и голубые глаза, со смехом добавил он.

— Мой отец такой темноволосый, что вы бы ни за что не догадались бы, что я его сын, — сказал он, стараясь развеять повисшее в воздухе напряжение.

Эммер одобрительно улыбнулась, но тетя Дороти сидела, поджав губы и всем своим видом показывая, что не намерена прощать племяннице ее легкомыслия. Анна слушала Пако с таким благоговейным вниманием, словно перед ней был сам Папа Римский. Его уверенные манеры и авторитетный тон были для нее лучшим доказательством того, что она будет защищена и спокойна в браке. Он был так мужественно обаятелен, что она млела от восторга. Вылитый Кэрри Грант!

Пако также рассказал о том, что получил образование в английской частной школе святого Джорджа в Аргентине. Он говорил по-английски, по-французски, прекрасно владел итальянским и родным ему испанским. Его семья была одной из богатейших и наиболее уважаемых в Аргентине. Кроме большого поместья «Санта-Каталина», его отец владел несколькими роскошными квартирами в центре Буэнос-Айреса. Сразу после свадьбы они смогут рассчитывать на одну из них, а уик-энды будут проводить в родительском поместье.

— Я хочу заверить вас, сеньора, что ваша дочь будет счастлива со мной, потому что у меня есть все для благополучия женщины. Я люблю Анну Мелоди. Я не могу описать того, что чувствую, так как любовь настигла меня неожиданно, но я знаю, что говорю искренне. Одни долго ждут любви, пока, наконец, их посещает это удивительное чувство, а других она поражает, словно удар молнии. Я отношусь к их числу: увидев Анну, я сразу понял, что она любовь всей моей жизни. Теперь я знаю, о чем пишут поэты. Со мной произошло чудо, и я могу с уверенностью сказать, что я самый счастливый человек на земле.

Эммер поверила ему, потому что так, как Пако смотрел на ее дочь, в свое время смотрел на саму Эммер Дермот. Ей так хотелось, чтобы он был сейчас рядом с ней, но, с другой стороны, она страшилась его реакции, поскольку знала: муж ни за что не благословит союз своей дочери с иностранцем.

— Я не пекусь о богатстве будущего мужа нашей дочери, мистер Соланас, как и мой муж, — начала она своим мягким голосом.

Она сидела, выпрямив спину и внимательно глядя в его пронзительные голубые глаза.

— Больше всего мы озабочены счастьем дочери. Она наш единственный ребенок, и я могу смело говорить и от имени мужа, потому что наша родительская любовь не знает границ. Мысль о том, что дочь уедет в далекую страну, очень пугает нас, но мы всегда предоставляли ей свободу выбора. Если желание Анны столь велико, мы не станем на ее пути. Однако нам было бы гораздо спокойнее, если бы вы лучше узнали друг друга, перед тем как принимать окончательное решение. Конечно, вам придется встретиться с моим мужем, чтобы попросить руки Анны.

— Но, мама... — запротестовала та.

Она знала, что родители не могут позволить себе оплачивать ее пребывание в отеле. Никого из знакомых в Лондоне у них не было, и Пако сразу понял возникшую проблему.

— Могу ли я предложить вашей дочери остановиться у моего кузена Антонио ла Ривьеры и его жены Доминик? Они недавно поженились и в данный момент живут в Лондоне. Если через полгода мы все еще будем тверды в своем намерении связать себя узами брака, вы благословите наш союз?

— Мне придется поговорить об этом с мужем, — осторожно подбирая слова, сказала Эммер. — Анна Мелоди должна вернуться с нами в Ирландию завтра.

Анна посмотрела на нее с ужасом.

— Дорогая моя, давай не будем принимать поспешных решений. Твой отец непременно захочет обсудить с тобой все детали, — добавила мама, похлопав дочь по руке и сочувственно улыбнувшись Пако.

— Но можно, мы хотя бы этот вечер проведем вместе, — попросила Анна, — раз завтра мне предстоит вернуться? Ведь вы хотите, чтобы мы узнали друг друга получше.

Пако поднес ее руку к своим губам и поцеловал, молча взглянув на Анну и дав ей понять, что намерен решать такие вопросы самостоятельно.

— Счел бы за честь, если бы вы позволили мне пригласить вас всех сегодня на ужин, — вежливо проговорил он.

Анна открыла от удивления рот. Эммер не стала обращать внимания на сестру, которая пнула ее под столом ногой.

— Вы очень любезны, мистер Соланас, — ответила она, незаметно подвигаясь. — Почему бы вам не пригласить лишь Анну Мелоди? В конце концов, вам действительно надо узнать друг друга, если вы хотите пожениться. Вы можете подъехать к отелю в семь тридцать.

— И вернуться к полуночи, — резко добавила тетушка Дороти.

После чаепития Анна и Пако попрощались друг с другом, а мама и тетя в это время деликатно удалились.

— Бог ты мой, Эммер, ты считаешь, мы сделали правильно?

— Я тебе скажу только то, что Анна Мелоди не глупа, дорогая сестра. Ее жизнь сложится намного благополучнее с этим молодым человеком, чем с Шоном, разве ты сама не поняла? Но мне трудно представить себе, что она отправляется на край света за своим счастьем. Однако как я могу стать на ее пути? Если она хочет узнать жизнь, как мне препятствовать ей? Что она увидит в родном городке?

— Надеюсь, Пако Соланас увидит, какую капризную и своевольную девушку вы воспитали, но если она достаточно хитра, то у нее хватит ума показать это только после того, как на ее пальце будет красоваться кольцо, — сухо прокомментировала сложившуюся ситуацию тетя Дороти.

— Дороти, иногда ты бываешь невыносима.

— Эммер, я бываю правдива. Только, похоже, я лучше вижу, как обстоят дела, — мрачно добавила она и вышла на улицу.

Глава 6

Последний вечер, проведенный в Лондоне, был лишен размеренности и спокойствия. Дороти и Эммер просидели в номере в ночных рубашках до возвращения Анны, что произошло около полуночи. Анна стала заложницей собственного вранья, так как ей пришлось брать такси до отеля «У Брауна», чтобы, как они договаривались, встретиться с Пако. Он повел ее в маленький ресторан с видом на Темзу. После ужина они спустились к реке и бродили там под сверкающими звездами.

Пако не скрывал того, насколько огорчен ее предстоящим воз-вращением на родину. Он не мог понять причин. Он надеялся на то, что она останется в столице, и они смогут видеться. Пако очень боялся, что его Анна исчезнет в туманной дали, поэтому старательно записал ее адрес и номер телефона, пообещав звонить каждый день, пока она не вернется. Он хотел отвезти Анну обратно в отель, и ей стоило немалого труда уговорить его не делать этого под тем предлогом, что прощание в холле гостиницы лишено романтизма.

— Я хочу поцеловать тебя под уличным фонарем, и чтобы нас окропил мелкий дождь. Мне не хочется вспоминать позже, что наше расставание произошло в отеле, полном людей.

Он поверил ей. Его поцелуй был долгим и страстным. Когда она вернулась в «Де Вере», ее сердце бешено колотилось, а губы все еще дрожали от ощущения тепла его губ. Она была слишком возбуждена, чтобы уснуть, поэтому всю ночь пролежала без сна, глядя в темноту и перебирая в памяти сладкие мгновения, пока, в конце концов, не погрузилась в приятное забытье.

Анна была словно заводная кукла, двигаясь с лихорадочным возбуждением. Ей было все равно, что подумает о ней Шон О'Мара, ибо все ее мысли были о Пако Соланасе. Пока она мерила шагами номер, тетя Дороти пыталась объяснить ей всю неприглядность сложившейся ситуации, но Анна не хотела слушать слов тетушки и тем более замечать ее настроения.

— Анна Мелоди, сядь, прошу тебя, иначе у меня закружится голова, — побледнев, вымолвила тетушка Дороти.

— Я так счастлива, что хочу танцевать! — ответила она, кружась в вальсе. — Он такой романтичный, как голливудская звезда!

— Тебе надо всерьез задуматься о том, что готовит вам будущее. Для брака недостаточно страсти, в браке нужна рассудительность. Этот молодой человек живет за океаном, и ты, возможно, больше никогда не увидишь Ирландии, — сказала ее мать.

— Я плевать хотела на Гленгарифф, — беззаботно обронила Анна. — Передо мной открывается весь мир. Что мне этот городок?

Эммер выглядела обиженной и едва не разрыдалась. Но она не могла позволить себе показать свои истинные чувства, хотя ей хотелось упасть к ногам дочери и молить остаться. Она не знала, как найдет в себе силы жить без своего сокровища.

— Здесь твоя семья, которая любит тебя такой, какая ты есть. В жизни есть кое-что поважнее богатства, и ты в свое время это поймешь, но, боюсь, будет поздно, — сердито сказала тетя Дороти.

— Успокойтесь, тетя Дороти. Я люблю его. Мне все равно, богат он или нет. Я бы любила его, даже будь он трубочистом, — заявила Анна.

— Любовь возникает не сразу, дорогая моя, — убеждала ее мама. — Мы ведь говорим не о Лондоне или Париже, а о стране, которая находится на краю света. Там говорят на другом языке. Их культура очень отличается от нашей. Поверь, ты будешь очень скучать по дому.

Она едва не разрыдалась, но взяла себя в руки.

— Я выучу испанский. Я уже знаю, как сказать по-испански: «Я люблю тебя». Те amo, te amo, te amo!

Анна повторяла эти слова и весело смеялась.

— Это твое решение, дорогая моя, но тебе еще предстоит убедить отца, — с грустью согласилась Эммер.

— Спасибо, мамочка, а тетя Дороти просто циник, — пошутила Анна.

— И никто не вспомнил о Шоне О'Мара! Ты, наверное, намерена морочить ему голову до тех пор, пока не убедишься, что с Пако Соланасом все решено, а в случае чего вернешься к Шону, как будто ничего не произошло!

— Тетушка Дороти! Нет! — воскликнула Анна. — Кроме того, никакого «в случае чего» не будет! — твердо заявила она.

— Он слишком хорош для тебя.

— Дороти, прошу тебя, — заволновалась Эммер. — Анна сама в состоянии разобраться со своими чувствами.

— Я не знаю, Эммер. Никто не подумал об этом бедном молодом человеке. А он был так добр, бесконечно добр к вам. И теперь еще и пострадает от своей доброты. Скажу тебе так, Эммер: вы воспитали свою дочь эгоистичной и тщеславной. Она не думает ни о ком, кроме себя.

— Прошу тебя, Дороти, это такое счастливое время для Анны.

— И очень несчастное для Шона О'Мара, — сложив руки на груди, упрямо парировала тетушка Дороти.

— Но я не могу заставить себя не любить Пако. Что вы хотите, тетя Дороти, чтобы я не слушалась своего сердца, а вернулась к мужчине, которого не люблю?!

Анна театрально опустилась на стул.

— Все хорошо, доченька, твоя тетя и я хотим тебе лишь блага. Это все так неожиданно, так шокирующе. Конечно, лучше порвать с Шоном О'Мара, чем жалеть о сделанном выборе всю оставшуюся жизнь, ведь женятся только раз, — проведя рукой по длинным рыжим волосам Анны, произнесла Эммер.

Тетя Дороти тяжело вздохнула. Она ничего не могла сделать, поскольку миллион раз наблюдала подобные сцены. Бесполезно было бороться за восстановление справедливости, так как время все расставит по своим местам.

— Я лишь стараюсь быть реалисткой, — смягчая тон, произнесла она. — Я старше и мудрее тебя, Анна. Твой отец говорит, что знание можно получить, но мудрость нет, ведь она приходит лишь с опытом. Он прав, и жизнь все расставит по своим местам.

— Мы любим тебя, Анна Мелодии, и не хотим, чтобы ты совершила ошибку. Как бы я желала, чтобы твой отец был рядом с нами. Что он скажет? — озабоченно вымолвила Эммер.

Дермот О'Двайер от гнева покрылся красными пятнами, а его большие серые глаза, казалось, вот-вот вылезут из орбит. Он возбужденно шагал по комнате, не зная, что сказать. Он не мог позволить дочери уехать в какую-то Богом забытую страну на конце света, чтобы выйти замуж за человека, которого она знала всего сутки.

— Святые небеса, да что с тобой такое, дочь? Это лондонская лихорадка, не иначе. Ты выйдешь замуж за Шона О'Мара, даже если мне придется насильно тащить тебя в церковь, — грозно произнес он.

— Я не выйду замуж за Шона даже под дулом пистолета, папа, — заплакав, сказала Анна.

Увидев порозовевшее лицо дочери, Эммер попыталась вмешаться.

— Он произвел на меня очень приятное впечатление, Дермот. Очень красивый и здравомыслящий. Тебе он тоже понравился бы.

— Да мне плевать, будь он хоть самим королем Аргентины. Я не стану выдавать дочь за иностранца. Ты была воспитана в Ирландии, ты здесь и останешься.

Он налил себе хорошую порцию виски и осушил бокал одним глотком.

Эммер заметила, что руки мужа дрожат, и сердце ее переполнилось болью. Он набрасывался на каждого, словно загнанный в угол дикий зверь.

— Я отправлюсь в Аргентину, даже если мне придется добираться туда вплавь. Этот мужчина уготован мне самой судьбой. Я никогда не любила Шона, папа. Я соглашалась с вами, потому что не хотела расстраивать, а еще потому, что у меня не было другого выбора. Разве ты не видишь, что моя встреча с Пако — это рука судьбы?

Анна умоляла его взглядом. Она хотела понимания и прощения.

— Кто придумал эту затею с Лондоном?

Дермот грозно уставился на жену. Тут выступила тетя Дороти:

— Я свое слово сказала.

Она притворила за собой дверь, а Эммер беспомощно покачала головой.

— Но мы же не знали, что это случится именно в Лондоне, она могла встретить его и в Дублине.

Губы Эммер задрожали, она слишком хорошо знала своего мужа, чтобы сомневаться в исходе дела: он обязательно уступит, как уступал всегда, когда дело касалось его дочери.

— Дублин — это другое дело. Но я не позволю Анне убежать в Аргентину, особенно с человеком, которого она знает всего один день.

Он взял бокал с виски и влил в себя обжигающий напиток.

— В Дублине мы могли бы, по крайней мере, видеться.

— Можно мне отправиться в Лондон и подыскать там работу? Кузен Питер так поступил, и ничего страшного не случилось, — с надеждой в голосе спросила Анна.

— А кто останется с нами? Ответь мне. Я не знаю никого в Лондоне. Мы не можем позволить себе оплатить твое проживание в отеле.

— У Пако есть кузен, который женился и живет в Лондоне. Он предлагает мне остановиться у них. Я могла бы найти работу, папа. Разве мне нельзя уехать всего на шесть месяцев? Если за это время наши чувства не изменятся, то мы поженимся, получив твое благословение.

Анна присела на пол у ног отца.

— Прошу тебя, папа, позволь мне убедиться в том, что он назначен мне судьбой! Мне трудно даже представить, что рядом со мной будет мужчина, ласки которого мне отвратительны.

Она знала, что намекая на страдания, которые будет причинять ей супружеская неудовлетворенность, добьется согласия отца.

— Пойди к своим кузенам. Я хочу поговорить с твоей матерью, — сказал он, убирая ее руку.

— Дорогой мой, я тоже не хочу, чтобы она уезжала. Но этот молодой человек такой образованный, умный, утонченный. Я уже не говорю о том, как он красив. Он обеспечит ей лучшую жизнь, чем Шон, — проговорила Эммер, не скрывая слез, когда дочь покинула комнату.

— Помнишь, как мы молились о том, чтобы у нас был ребенок? — сказал он, и уголки его губ опустились так, словно силы его истощились.

Эммер заняла место Анны, устроившись у ног мужа, и поцеловала его руку, безвольно свисающую с подлокотника кресла.

— Она была для нас источником радости, — выговорила она сквозь слезы. — Но наступит день, когда нас не станет, и какое будущее откроется перед ней? Мы не можем удерживать ее только ради себя.

— Дом без нее не будет таким, как прежде, — произнес он.

— Да, это так, но подумай о том, что будет дальше. А вдруг через полгода она решит, что все это был мираж? Она может вернуться.

— Да, может.

Но он сам не верил своим словам.

— Дороти говорит, что мы воспитали ее своевольной. Если это правда, то это наша вина. Мы сами внушили ей, что она достойна более высокого положения. Теперь Гленгарифф недостаточно хорош для нее.

— Может, и так, — послушно согласился он. — Я уже ничего не знаю.

Мысль о том, что этот дом никогда не услышит веселых голосов их внуков, прочно засела в сознании родителей Анны, омрачая радость будущего.

— Хорошо, даю ей полгода, но я не встречусь с ним, пока не истечет этот срок. Если она выйдет за него замуж, то так тому и быть. До свидания. Я не собираюсь ехать в Аргентину, только для того чтобы увидеть родную дочь, — сказал он со слезами на глазах. — Такого не будет.

Анна прошла вдоль холмов, наблюдая, как вокруг расстилается туман. Она не хотела видеть своих кузенов. Она их ненавидела. Они никогда не принимали ее с открытой душой. Но теперь она уедет и оставит их всех далеко, возможно, навсегда. Хотелось бы ей увидеть их реакцию, когда они узнают о том, какое блестящее будущее ей уготовано. Она плотнее запахнула пальто и улыбнулась, повторяя про себя: «Анна Соланас». Ей так понравился звук нового имени, что она повторила его много раз вслух, будто пробуя на вкус. Уже через несколько секунд она громко выкрикивала эти два слова, словно хотела, чтобы горы разделили с ней ее радость. Конечно, она будет скучать по отчему дому, где ее всегда встречали так радушно, ей будет не хватать ласк и любви мамы. Но Пако сделает ее счастливой. Одним лишь страстным поцелуем он развеет ее тоску по родине.

Когда Анна вернулась, мама закрыла за собой дверь в кабинет Дермота, оставив его одного справляться с горем. Эммер не хотела лишний раз расстраивать свою дочь. Она сказала Анне, что отец дал согласие, на то чтобы она отправилась в Лондон, однако она должна пообещать, что позвонит сразу по прибытии в город, после того как устроится в квартире Ривьеров.

— Когда позвонит Пако, можешь передать ему, что твой отец согласился отпустить тебя в Лондон на полгода. Если по прошествии этого срока вы все так же будете настроены на брак, он приедет в Лондон, чтобы благословить ваш союз. Ты довольна, моя дорогая? — спросила Эммер, погладив бледной рукой длинные рыжие волосы дочери. — Анна Мелоди, ты наше единственное сокровище. Мы не будем счастливы, когда ты покинешь нас, но пусть хранит тебя Господь, раз ты чувствуешь, что этот мужчина так много значит для тебя. — Ее голос задрожал. — Прости мне мою излишнюю эмоциональность, но ты для нас была и светом, и воздухом... — добавила она.

Анна обняла маму, ощущая, как сжимается горло. Она сожалела не о том, что покидает родину, а о том, что ее отъезд причинит столько горя родным.

Дермот чувствовал себя потерянным. Он наблюдал, как тени, все увеличиваясь, заполняют его комнату, и вспоминал, как его маленькая дочка, одетая в нарядное воскресное платье, танцевала в комнате. Он дал волю слезам, так как не представлял будущее без нее. Ему хотелось броситься к ней, но он пошатнулся, и пустая бутылка из-под виски упала и покатилась ему под ноги. Когда напуганная Эммер зашла в комнату, Дермот уже громко храпел в кресле. Перед ней был тоскующий и сломленный человек.

* * *

До отъезда в Лондон у Анны оставалось еще одно нерешенное дело. Она должна была отправиться к Шону О'Мара и сказать, что не может выйти за него замуж. Подойдя к дому, она увидела, как мать Шона, бодрая веселая женщина, похожая на квадратного головастика, немедленно рванула в сторону холла, чтобы известить сына о неожиданном возвращении невесты.

— Как прошла твоя поездка, моя дорогая? Думаю, она произвела на тебя большое впечатление, не так ли? — затараторила она, вытирая испачканные мукой руки о передник.

— Мне все очень понравилось, Мойра, — ответила Анна, сдержанно улыбаясь и глядя женщине через плечо, чтобы первой заметить Шона.

Тот не заставил себя ждать и спустился вниз, перепрыгивая через ступеньку.

— Я очень рада, что ты вернулась, это я тебе точно говорю, — снова залопотала она. — Наш Шон себе места не находил все выходные. Как приятно видеть, что он опять улыбается.

Она удалилась в дом со словами:

— Я оставлю вас наедине, поворкуйте.

Шон застенчиво поцеловал Анну в щеку, а потом взял за руку и повел вдоль улицы.

— Как тебе понравился Лондон?

— Прекрасно, там было прекрасно, — ответила она, приветствуя Пэдди Найхана, проехавшего мимо них на велосипеде.

После того как они раскланялись еще с несколькими знакомыми, Анна решила начать разговор, не в силах уже выдерживать напряжения.

— Шон, мне надо поговорить с тобой. Там, где мы можем побыть наедине, — добавила она, и на лбу у нее обозначилась горизонтальная складка, выдававшая ее волнение.

— Не надо так нервничать, Анна. Не может быть, чтобы тебя занимало что-то уж слишком серьезное, — рассмеялся Шон.

Они направились в сторону холмов и начали взбираться наверх, храня молчание. Шон попытался завести разговор, задавая Анне наводящие вопросы о Лондоне, но она отвечала односложно, и он оставил свои попытки. Когда они удалились подальше от любопытных глаз, Анна взглянула на его бледное угловатое лицо, его наивные зеленые глаза и испугалась, что у нее не хватит мужества сказать ему правду. Она знала, что сейчас причинит ему сильную боль.

— Шон, я не могу выйти за тебя замуж, — вымолвила она и заметила, как его лицо исказилось от шока.

— Не можешь выйти за меня замуж? — повторил он так, словно не поверил своим ушам. — Почему?!

— Не могу, и все.

Она отвернулась, а его лицо стало пунцовым, в глазах сверкнули молнии.

— Я не понимаю. Что произошло? — заикаясь, сказал он. — Ты просто нервничаешь, как и я. Но это пройдет, как только нас объявят мужем и женой. Все будет хорошо, — заверил он ее.

— Я не могу выйти за тебя замуж, потому что влюблена в другого мужчину.

Она начала рыдать. Шон остановился и, уперев руки в бока, яростно выкрикнул:

— Как это в другого?

Он сердито сплюнул.

— Кто он?

Анна подняла на него глаза:

— Я прошу у тебя прощения, Шон. Я не хотела причинить тебе боль.

— Кто он, Анна? Я имею право знать, — крикнул он, присаживаясь на скамейку и притягивая Анну к себе, чтобы увидеть ее лицо.

— Его зовут Пако Соланас, — ответила она, отстраняясь от его объятий.

— Что это за имя? — презрительно рассмеялся он.

— Он испанец. Из Аргентины. Я познакомилась с ним в Лондоне.

— Боже милостивый, Анна! Ты знаешь его два дня. Ты шутишь?

— Нет, не шучу. Я уезжаю в Лондон в конце недели, — сообщила она, утирая рукавом слезы.

— Но это не продлится долго.

— О Шон, мне очень жаль, но так должно было случиться.

— Я думал, что ты любишь меня, — сказал он, снова схватив ее за руку и глядя на нее так, словно не мог найти в ее лице следов той Анны, которая когда-то очаровала его.

— Я действительно люблю тебя, но только как брата.

— Брата....

— Да, я не люблю тебя, как должна любить мужа жена, — объясняла она, пытаясь сохранить достоинство.

— Это все? Ты хотела сказать мне на прощание эти слова?

Анна кивнула.

— Ты готова убежать с мужчиной, которого знаешь два дня, отказываясь от меня, человека, который знает тебя всю жизнь? Я не могу этого понять, Анна.

— Мне очень жаль.

— Прекрати извиняться. Если бы тебе и вправду было жаль, ты не стала бы так легко бросать меня.

Шон порывисто поднялся. Она заметила, что он едва сдерживает эмоции. Однако, взяв себя в руки, он сказал:

— Что ж, прощай. Надеюсь, что хотя бы у тебя будет счастливая жизнь, потому что мои самые заветные мечты ты только что втоптала в грязь.

Он последний раз заглянул в ее голубые глаза.

— Не уходи так, — умоляюще произнесла она.

Но он повернулся и направился в сторону городка.

Анна села на скамейку и расплакалась. Она причинила боль этому человеку. Но у нее не было другого выхода. Она любила Пако. Это не зависело от нее. Каждый день разбиваются чьи-то сердца, что же с этим поделаешь? И каждый день сердца вновь начинают биться от предвкушения счастья. Шон найдет свою половинку. Следующие несколько дней она провела, разговаривая с Пако по телефону, и стараясь избегать своих кузин, до которых уже дошли «горячие» вести. Все обвиняли Анну в том, что она разрушила счастье такого достойного парня, как Шон. Она не решалась выйти на улицу. Уезжая, Анна не стала оглядываться, иначе она заметила бы осунувшееся лицо своего бывшего жениха, который наблюдал за ней из окна спальни.

Анна оставалась в Лондоне в течение полугода. Она жила у Антони и Доминик в их просторной квартире в Кенсингтоне. Доминик была начинающей писательницей, а Антони был уже широко известен в Сити. Пако не допускал мысли о том, что его невеста должна работать, и настоял на том, чтобы она вместо этого посещала курсы испанского языка. Анна постеснялась сказать об этом родителям и соврала им, что работает в библиотеке.

Пако написал родителям о своих планах. Отец выразил свои сомнения в довольно пространном письме, что было совсем не характерно для него. Он советовал не торопиться, но если по окончании оговоренного ими срока сын все еще будет настаивать на женитьбе, то он готов согласиться с тем, чтобы познакомиться с этой девушкой. «Дома ты сразу увидишь, получится ли что-нибудь из вашего союза», — написал он. Мать Пако, Мария-Елена, высказалась в том духе, что полностью доверяет выбору сына. Она не сомневалась: Анна прекрасно впишется в их семью и все в Санта-Каталине полюбят ее так, как полюбил ее он.

Прошло шесть месяцев, и Анна сообщила своему отцу, что они все так же любят друг друга и намерены не медлить с браком. Отец предложил Пако приехать к ним в Ирландию, но Анна настояла на том, чтобы отец сам прибыл в Лондон для знакомства с ее женихом. Ее отец понял, что дочь стыдится своего происхождения, и подумал, что жизнь молодой пары, начинающаяся с обмана, не предвещает добра, но все же согласился приехать.

Дермот оставил свою жену с дочерью прогуляться в Гайд-парке, пока сам будет занят разговором с Пако в отеле «Дочестер». Эммер увидела, что за те полгода, которые Анна провела в столице, она очень изменилась. Новая самостоятельная жизнь пошла ей на пользу. Она просто расцвела и, судя по всему, была по-настоящему счастлива со своим будущим мужем.

Дермот задал Пако обычные вопросы, а потом сказал, что доверяет ему как честному и достойному молодому человеку. Он выразил уверенность в том, что его дочь будет за ним как за каменной стеной.

— Я надеюсь, что вы понимаете, на что идете, молодой человек, — с тяжелым сердцем произнес он. — Она очень своевольная и избалованная. Если родители могут быть виноваты в том, что чрезмерно опекали ребенка, то это наш случай. С ней очень нелегко, но зато не будет скучно. Я знаю, что за океаном ее жизнь будет сытней и лучше, чем в родной Ирландии. Но если она думает, что ей будет легко и просто, то она ошибается. Все, о чем я порошу, — заботиться о ней как следует, потому что она самая большая наша драгоценность.

Пако заметил, что глаза у отца Анны увлажнились. Он пожал Дермоту руку и сказал, что ждет их на свадьбе, которая состоится в родовом поместье Соланасов.

— Нас там не будет, — решительно вымолвил Дермот.

Пако был ошарашен.

— Вы не приедете на свадьбу единственной дочери?

Он не мог поверить этому.

— Вы нам напишете и расскажете обо всем, — упрямо повторил отец.

Как он мог объяснить этому искушенному молодому человеку, что боялся отправляться в чужую страну, боялся оказаться в компании незнакомых людей, говорящих на незнакомом ему языке. Он не мог этого объяснить, потому что был слишком горд.

Анна горячо обняла родителей. Держа за руку мать, она подумала, что та как будто стала меньше и тоньше, словно сжалась от горя. Эммер улыбалась, хотя сердце ее пылало огнем. Когда она сказала дочери, что любит ее, ее голос звучал сухо и готов был сорваться. Ей было трудно выдавить из себя лишнее слово, как будто ее разум отказывался ей подчиниться. Слезы бежали по ее щекам, оставляя следы-дорожки. Слезы капали с носа и подбородка. Она давала себе слово оставаться спокойной, однако, когда обняла дочь и поняла, что может больше не увидеть ее, не выдержала. Она закрыла раскрасневшееся лицо кружевным платком, который дрожал в ее нетвердой руке, словно голубь, готовый вспорхнуть ввысь.

Дермот наблюдал за женой с завистью: он не мог позволить себе дать волю чувствам. Прощание было невыносимым. Он похлопал Пако по спине слишком сильно, а его руку сжал слишком крепко. Когда дошла очередь до Анны, она вскрикнула от боли, настолько лихорадочно сильным было рукопожатие отца.

Анна плакала, не стыдясь своих бесконечных слез. Она видела, насколько несчастны родители, ей хотелось бы разделить себя на две половинки, чтобы одна осталась с родителями. Они выглядели такими уязвимыми и хрупкими рядом с крепким и сильным Пако. Анна очень огорчилась, узнав, что родителей не будет на ее свадьбе, но в то же время обрадовалась этому, поскольку тогда они не встретятся с семьей Пако. Ей не хотелось открывать, откуда она родом, чтобы родители Пако не подумали, что она недостаточно хороша для их сына. Она тут же ощутила угрызение совести, оттого что позволяет себе такие эгоистичные мысли. Если бы они узнали, что занимает ее в момент прощания с самыми близкими людьми, то были бы потрясены.

Последний взмах руки, последние слова прощания — и Анна отвернулась от своего прошлого, чтобы радостно принять неизвестное будущее. Она была уверена, что станет героиней ожидающей ее сказки.

Глава 7

Когда Анна впервые увидела Санта-Каталину — стоящий посреди огромной равнины дом в колониальном стиле, окруженный высокими деревьями, она поняла, что будет здесь счастлива. Гленгарифф казался бесконечно далеким, она ощущала такое радостное возбуждение, что ей было не до воспоминаний о своей семье или о бедняжке Шоне.

Она уехала из Лондона в пору золотой осени, а в Буэнос-Айресе в это время все цвело и взрывалось красками, потому что в Аргентине была весна. В аэропорту пахло потом, было очень влажно, а от одной из пассажирок, которой вздумалось освежиться, дохнуло ландышами.

Анну и Пако встретил крепкий мужчина со смуглым лицом, на котором светились маленькие карие глазки, и читался намек на улыбку. Он занялся багажом, а потом вывел их через боковую дверь прямо на улицу, залитую ноябрьским солнцем. Пако ни на минуту не отпускал ее руки. Он демонстративно держал ее руку все время, пока они ждали машину, которую подали со стоянки аэропорта.

— Эстебан, это моя невеста, сеньорита О'Двайер, — сказал он смуглому мужчине, загружавшему их чемоданы в багажник.

Анна, которая немного научилась испанскому в Лондоне, робко улыбнулась и протянула водителю руку. Его рукопожатие было горячим и крепким, а рука — влажной. Своими глазами-изюминками он внимательно изучал ее лицо. Позже она поинтересовалась у Пако, почему на нее все обращают внимание, и он объяснил ей, что в Аргентине почти невозможно встретить бледнокожую и рыжеволосую женщину. Анна выставила разгоряченное лицо в открытое окно автомобиля, чтобы охладиться и получше рассмотреть незнакомый городской пейзаж.

Она решила, что Буэнос-Айрес очарователен в своей старомодности. Он напоминал европейские города, которые изображают в туристических справочниках. Некоторые здания вписались бы в парижский или мадридский пейзаж. Площади были окружены пальмами, а парки поражали воображение буйством красок. К ее восторженному удивлению, яркие цветы пробивались даже сквозь асфальт. В воздухе витал аромат чувственности. Маленькие кафе были заполнены людьми, которые сидели за столиками, установленными прямо на пыльном тротуаре, выпивали или играли в карты. Пако объяснил, что, когда их предки прибыли в Аргентину во второй половине девятнадцатого века, они отстраивали города по европейскому образцу в напоминание о своих родных местах и традициях, на которых воспитывались. Наверное, так первые эмигранты боролись с ностальгией. Поэтому оперный театр похож на итальянскую «Ла Скала», вокзал — на лондонский Ватерлоо, а улицы, усаженные платанами, — на юг Франции.

— Тоска по оставленной родине заложена у нас в крови, — сказал он. — Мы безнадежные романтики.

Она засмеялась, наклонилась к нему и страстно поцеловала.

Анна жадно вдыхала запах эвкалипта и жасмина, которыми были усажены маленькие затененные площади, и наблюдала за оживленным потоком людей. Ее внимание привлекали элегантные смуглолицые женщины и уверенные в себе мужчины, которые прохаживались вдоль тротуаров, меряя взглядом красавиц, спешивших им навстречу. Перед ней разворачивалось сложное, как в балете, действо: пары обменивались легкими рукопожатиями за столиками в кафе, а другие пары целовались на парковых скамейках, залитых солнечным светом. Ей еще никогда не доводилось видеть столько целующихся людей. Казалось, в этом городе целуются все.

Машина въехала в подземный гараж. На входе в дом их ждала симпатичная горничная с молочно-шоколадным цветом кожи. Когда она увидела Пако, ее большие карие глаза налились слезами. Она обняла его, хотя ростом едва доходила ему до груди. В ответ он со смехом, что было сил, сжал ее в объятиях.

— Сеньор Пако, как вы замечательно выглядите, — оглядывая его с ног до головы, вымолвила она. — Европа явно пошла вам на пользу.

Она перевела взгляд на Анну.

— Должно быть, это ваша невеста. Все только и говорят об этом. Просто умирают от желания поскорее встретиться с ней.

Она протянула свою пухленькую руку, и Анна ответила на рукопожатие. Служанка говорила настолько быстро, что Анна не поняла ни слова.

— Моя любовь, это наша дорогая горничная Эсмеральда. Разве она не чудо? — сказал Пако и подмигнул.

Анна улыбнулась, а потом ступила в лифт.

— Мне было двадцать четыре, когда я уехал из страны, поэтому, как ты легко можешь догадаться, она немного ошарашена.

— А твоей семьи не будет? — настороженно спросила Анна.

— Конечно, нет. Сегодня же суббота. Мы никогда не остаемся на выходные в городе, — объяснил он, словно этот вопрос вызвал у него удивление. — Мы возьмем самое необходимое и отправимся в поместье. Все остальное оставим на Эсмеральду.

Квартира была просторной и светлой. Окна выходили в парк, усаженный раскидистыми деревьями, под которыми на скамеечках сидели влюбленные, наслаждаясь весенним утром. Щебетание птиц и звонкий детский смех эхом отдавались в комнатах. Где-то неподалеку громко и настойчиво лаяла собака. Пако провел Анну в маленькую бледно-голубую комнату, декорированную в английском стиле. Занавески в цветочек сочетались с покрывалом на кровати и подушками на кресле у прикроватного столика. Из окна открывался вид на город: за бесконечными крышами виднелась искрящаяся полоса реки.

— Это Рио де Ла-Плата, — объяснил Пако, подходя к Анне сзади и обнимая ее. — Там, за рекой, уже начинается Уругвай. Эта река самая широкая в мире. А вон там, — показал он на здания, — находится ла Бока, старая портовая зона, заселенная индейцами. Я обязательно поведу тебя туда, потому что там лучшие итальянские рестораны и дома, выкрашенные в необыкновенные цвета. Еще я непременно покажу тебе Сан-Тельмо, старую часть города с мощены-ми улицами и такими древними домами, что они уже рассыпаются от времени. Там я станцую с тобой танго.

Анна не могла сдержать восторга при мысли о том, что этот великолепный город вскоре станет ее второй родиной.

— Мы будем прогуливаться вдоль реки, которую называют Костанера, держаться за руки, целоваться, а потом...

— Что потом? — кокетливо спросила она.

— А потом я приведу тебя домой и буду любить вот на этом супружеском ложе. Я буду любить тебя, и моя чувственность зажжет в твоей душе ответный огонь, — ответил он.

Анна хрипло рассмеялась, вспоминая все те вечера, когда они целовались, отказывая своей плоти в утолении страсти, грозившей испепелить их обоих. Анна словно не ощущала тяжести своего тела, когда руки Пако ласкали ее грудь под тонкой тканью блузки. Она отстранилась и покраснела от стыда и желания. Мать учила ее, что девушка должна беречь девственность до самой брачной ночи. Ни одна порядочная девушка не позволит мужчине скомпрометировать себя, добавляла она.

Пако был старомоден и вел себя как истинный рыцарь. Не известно, каким чудом ему удалось выдержать все нарастающее физическое напряжение, но он с уважением отнесся к желанию Анны сохранить целомудрие до свадьбы и пытался подавить зов плоти продолжительными прогулками и холодным душем.

— Впереди у нас вся жизнь, и как только мы поженимся, то сможем познать друг друга, как и полагается мужу и жене, — говорил он.

Анна вытащила из чемодана свою летнюю одежду, не тронув остальных вещей, которыми предстояло заняться Эсмеральде.

Она искупалась в большой мраморной ванной и переоделась в длинное платье, украшенное цветочным рисунком. Пока Пако был занят в своей комнате, у нее появилась возможность обойти апартаменты, которые занимали два этажа. Она задержала взгляд на черно-белых фотографиях членов семьи в красивых рамках. Должно быть, эти улыбающиеся люди на снимках были родителями Пако. Гектор был высоким и темноволосым, с черными глазами и орлиными чертами лица, что делало его похожим на особу королевской крови. Мария-Елена, мать Пако, была светловолосой миниатюрной женщиной с меланхоличными глазами и красивым ртом. Они выглядели как очень элегантная пара. Анна надеялась, что понравится им. Она вспомнила слова тети Дороти о том, что родители Пако, очевидно, мечтали, чтобы он женился на девушке своего круга. Анна была так уверена в себе в Лондоне, но чем ближе был момент знакомства с этим великосветским миром, тем больше в ее сердце вползал страх. Несмотря на присущее от природы изящество, Анна знала, что она всего лишь провинциальная ирландская девчонка, которая мечтает о судьбе Золушки.

Она услышала, как Пако разговаривает с Эсмеральдой на лестничном пролете. Он спустился к ней с чемоданом в руках.

— Это все, что ты с собой берешь? — спросил он, увидев ее с небольшим коричневым кейсом. — Хорошо, пойдем, — пожал он плечами.

Она кивнула. Да, у нее было не так уж много летних нарядов. Когда Эсмеральда вручила ей корзину с провизией, она улыбнулась и выдавила из себя: «Adios». Так ее учили прощаться на занятиях в Лондоне. Услышав, как его невеста произнесла испанское слово, Пако удивленно поднял бровь и заметил:

— Не отличишь от настоящей испанки.

Поставив сумки в лифт, он снова похвалил ее:

— Ты молодец!

У Пако оказался новенький «мерседес», привезенный из Германии, — бледно-голубого цвета, с откидным верхом. Когда Пако повернул ключ зажигания, машина взревела, наполнив гулким эхом подземную парковку. Анна наблюдала, как мимо нее проносится город. Ей казалось, будто она пересекает океан на скоростном катере. Как бы ей хотелось, чтобы ее ужасные кузины в этот момент увидели ее! Да они лопнули бы от зависти. Анна подумала о родителях, о том, что сейчас они гордились бы своей дочерью. Она вспомнила их измученные, залитые слезами лица, и ее сердце наполнилось тоской по дому, но ветер так весело трепал ее волосы, а мир вокруг казался таким гостеприимным, что плохие воспоминания развеялись сами собой.

Пако объяснил, что у него есть три брата. Он был третьим. Старший, Мигель, пошел в отца — такой же темноволосый, смуглый и кареглазый. Он был женат на Чиките, которая, как считал Пако, должна понравиться Анне. Второй брат, Нико, темноволосый в отца и голубоглазый в мать, был женат на Валерии, женщине, очень острой на язык, но Пако не сомневался, что и с ней Анна поладит, как только они получше узнают друг друга. Младший брат Пако, Александро, пока еще не был женат, но, очевидно, имел очень серьезные намерения в отношении Малены, которая, по словам их отца, могла считаться одной из самых красивых девушек Буэнос-Айреса.

— Не волнуйся, — успокоил Пако Анну. — Просто будь собой, и все полюбят тебя так, как я полюбил тебя.

Анна не знала, что и ответить. Ее поражало все: разница в климате, красках, языке, традициях. Изумрудно-зеленые холмы Ирландии остались далеко позади, и Анна с изумлением смотрела на сухие равнины, где коричневыми островками виднелись пасущиеся коровы, а иногда лошади. Небо было таким пронзительно-синим, что казалось нарисованным над полями. Санта-Каталина производила впечатление оазиса, с ее большими деревьями и высокой травой вдоль длинной пыльной дороги. Заслышав характерный звук машины Пако, его мама оставила тенистую террасу и вышла ему навстречу, чтобы первой поприветствовать сына на родной земле. На ней были белые брюки с пуговицами на щиколотках, которые, как позже узнала Анна, являлись копией традиционных брюк гаучо, и открытая рубашка с подвернутыми рукавами. Талию Марии-Елены перехватывал толстый кожаный ремень с серебряными монетами, которые сияли на солнце. Ее светлые волосы были стянуты сзади, открывая мягкие черты лица с бледно-голубыми глазами.

Мария-Елена обняла сына с нескрываемой нежностью. Взяв в руки его лицо, она вглядывалась в глаза Пако, то и дело восклицая что-то на испанском. Анна не поняла ни слова, но по интонации догадалась, что Мария-Елена выражает радость от долгожданной встречи. Потом она повернулась к Анне и довольно сдержанно поцеловала ее, после чего на ломаном английском проговорила, что рада познакомиться с невестой сына. Анна прошла за ними следом в дом, где их с нетерпением ждала вся семья.

Войдя в прохладную гостиную, полную незнакомых людей, Анна ощутила, что от ужаса у нее слабеют ноги. Она заметила, что несколько пар глаз оценивающе оглядывают ее, чтобы решить, достаточно ли хороша она для их драгоценного Пако. Он отпустил ее руку, и его тут же обступили со всех сторон. Семья не виделась с ним два года. На мгновение, которое для ошеломленной Анны тянулось целую вечность, она осталась совершенно одна. Она выглядела ужасно беспомощной. Ее словно пригвоздило к месту, и в этот момент она, как никогда, поняла, насколько чужеродной кажется окружающим. Когда силы были готовы оставить ее, на выручку ей решил прийти Мигель, взяв на себя труд представить ее семье. Мигель от природы был добрым и отзывчивым человеком.

— Приготовься к кошмару. Но не теряй духа — просто сделай глубокий вдох и переживи это, — подбодрил он Анну, обратившись к ней на ломаном английском.

Его акцент очень напоминал акцент Пако. Анна услышала, как они обсуждают ее на испанском. Мигель похлопал ее по руке. Нико и Александро вежливо улыбнулись, а когда она повернулась к ним спиной, то ощутила, что они все еще смотрят на нее. До нее доносились отдельные знакомые слова, но она не могла понять значения фраз, как ни старалась вспомнить свои лондонские уроки: родственники Пако говорили очень быстро. Увидев Валерию, Анна поразилась ее величественной красоте. Та поцеловала «новенькую» без улыбки и высокомерно смерила ее взглядом. Анна испытала огромное облегчение, когда ее представили Чиките: та обняла ее с чувством и выразила радость по поводу знакомства.

— В письмах Пако было столько лестных слов о тебе! Я рада, что ты здесь, — сказала она на английском и вспыхнула.

Анна была так благодарна ей, что готова была расплакаться.

Когда она заметила приближение Гектора, которому, как никому другому, подходило определение «глава семейства», то ощутила, что ноги не держат ее. Он был настолько высоким, казался таким властным, что она боялась, как бы ее не раздавила невидимая сила. Он наклонился и поцеловал ее, и Анну окутал пряный аромат его одеколона. Теперь она увидела, что Пако очень похож на отца, — такие же орлиные черты лица, такой же нос с горбинкой. Лишь цветом кожи и общей мягкостью черт Пако больше напоминал мать.

— Я рад приветствовать вас в Санта-Каталине. И в Аргентине. Насколько я понимаю, это ваш первый визит в нашу страну?

Он говорил на безупречном английском.

Она глубоко вздохнула и покачала головой.

— Если не возражаете, я оставлю вас со своей женой, а пока поговорю с сыном наедине.

Анна закивала, а потом выдавила из себя:

— Конечно, пожалуйста.

В этот момент ей больше всего хотелось, чтобы Пако увез ее снова в Буэнос-Айрес, где они могли бы остаться одни. Но Пако радостно откликнулся на желание отца, и Анна поняла, что ей придется забыть на время о своих планах.

— Пойдемте на воздух, — предложила Мария-Елена, наблюдая, как муж уводит в комнату Пако.

Она поняла, для какого разговора удалились мужчины, и ее светлые глаза потемнели. У Анны не было выбора, и она вышла вместе со всеми на безжалостное солнце, где все могли рассмотреть ее получше.

— Бог ты мой, Пако! — с непривычной эмоциональностью воскликнул отец своим глубоким голосом и покачал головой. — Она очень красива, я не спорю, но ты только взгляни на нее. Она похожа на переполошенного кролика. Разве это правильно, что ты привез ее сюда?

Пако густо покраснел, его глаза словно зажглись фиалковым цветом. Он знал, что его ждет выяснение отношений. И оказался прав — отец выказал свое неодобрение с первой же минуты.

— Папа, но что же тут удивительного? Она напугана, не знает языка и только что прошла экзамен, ведь все оценивали ее. Но я знаю, что главное — моя личная оценка. Я никому не позволю переубеждать меня.

Он решительно посмотрел на отца.

— Сынок, я знаю, что ты влюблен, но одной влюбленности для брака мало.

— Не надо так говорить, — с жаром сказал Пако. — Я женюсь на Анне, — добавил он тихо и твердо.

— Пако, она обычная провинциалка. Она никогда не бывала нигде, кроме Ирландии. Ты вырвал ее из привычного ей мира. Как ты думаешь, легко ей будет?

— Она справится, я помогу ей. Все помогут ей, и ты тоже, — горячо возразил Пако. — Ты прикажешь всем принять Анну.

— Этого мало. Мы живем в жестко регламентированном мире. Ее будут судить все кому не лень. Сколько красавиц есть в Аргентине, так почему тебе не выбрать одну из них? — Гектор поднял руки в волнении. — Твои братья сумели определиться, так почему же ты не захотел последовать их примеру?

— Я люблю Анну, потому что она отличается от всех остальных. Да, она неискушенная, она провинциальная, она не относится к нашему классу. Ну и что? Мне она нравится такой, какая есть. Ты тоже полюбишь ее, когда узнаешь ближе. Она немного расслабится, и все станет на свои места. Когда она избавится от страха, ты поймешь, что привлекло меня в ней.

Пако не отводил взгляда от отца. Когда он говорил об Анне, его голос смягчился. Гектор, упрямо выставив подбородок, медленно покачал головой, а потом шумно выдохнул. Он выдержал взгляд сына.

— Хорошо, — согласился он. — Я не могу стоять у тебя на пути. Но, надеюсь, этот брак не станет ошибкой, в чем я лично сомневаюсь.

— Давай дадим ей время, папа, — сказал Пако, благодарный отцу за то, что он отступил.

Ни разу до этого отец Пако не менял своего мнения.

— Ты мужчина, поэтому сам должен принимать решения, — отрезал Гектор. — Это твоя жизнь, и я надеюсь, что окажусь не прав.

— Так и будет. Я знаю, чего хочу, — произнес Пако.

Гектор кивнул и обнял сына, поцеловав его в щеку — так в их семье обычно завершался спор.

— Давай присоединимся к остальным, — сказал Гектор, и они направились к двери.

Анна немедленно прониклась симпатией к Чиките и Мигелю, которые тепло приняли ее как нового члена семьи.

— Не волнуйся о Валерии, — успокоила Анну Чикита, показывая ей поместье. — Она полюбит тебя, когда узнает получше. Все надеялись, что Пако женится на аргентинке. Понимаешь, никто не ожидал такого поворота событий. Пако объявляет о своем намерении жениться, а никто даже не знает его невесты. Все со временем устроится.

Чикита показала Анне ranchos — несколько стоящих рядом белых домиков, которые занимали гаучо, поле для игры в гольф. С приходом лета оно оживало, мальчики занимались исключительно игрой, а если не играли, то говорили об игре. Чикита привела ее на теннисный корт, устроенный посреди широких равнин в окружении эвкалиптовых деревьев. С искусственного холма открывался вид на большое поле, где, задумчиво жуя траву, паслись коричневые коровки.

С Чикитой Анна начала вскоре заниматься испанским. Чикита постаралась объяснить ей грамматическую разницу между испанским, который можно услышать в Европе (а именно этот вариант Анна изучала в Лондоне), и испанским, принятым в Аргентине. Она терпеливо слушала Анну и поправляла ее, когда та, запинаясь от волнения, допускала ошибки.

В течение недели Анна и Пако жили в Буэнос-Айресе с его родителями. Хотя поначалу совместные обеды проходили в напряженной обстановке, по мере того, как испанский Анны совершенствовался, налаживались и ее отношения с Гектором и Марией-Еленой. В первые месяцы после помолвки Анна держала все свои страхи при себе, чувствуя, что Пако хотел бы, чтобы она сама попыталась прижиться в новом для себя окружении. Он начал работать в компании отца, Анна же учила в течение дня язык и историю искусства. Она со страхом ждала наступления выходных, так как в эти дни вся семья собиралась вместе. Больше всего она боялась Валерию, которая вела себя открыто враждебно.

При Валерии Анна ощущала себя никчемной. В своих безупречных летних платьях, с длинными темными волосами и аристократичными чертами, Валерия выглядела рядом с Анной просто королевой. Анна всякий раз замирала, когда Валерия с подругами усаживалась у бассейна, так как знала, что они будут обсуждать ее. Они лениво курили и наблюдали за ней, как стая пантер, которые следят за несчастным олененком, скаля зубы каждый раз, когда жертва совершала очередной промах. Анна с горечью вспомнила, как относились к ней ее кузены в Ирландии. Но в Гленгариффе она хотя бы могла убежать в горы — здесь же все было чужим. Анна не могла пожаловаться Пако, потому что не хотела, чтобы он счел ее слабой и никудышной. Она не хотела перекладывать свои проблемы на Чикиту, которая стала для нее настоящей подругой и союзницей. Ей было не привыкать, потому что отец научил ее скрывать свои слабости от окружающих, чтобы не давать им в руки оружие против себя. В этом случае он точно оказался бы прав. Она ни при каких обстоятельствах не намерена была радовать их своими поражениями.

— Она не лучше Евы Перон! — сердито сказала Валерия, когда Нико обвинил ее в недружелюбии. — Выскочка, которая благодаря замужеству пытается вскарабкаться по социальной лестнице. Неужели ты не видишь этого?

— Я вижу, что она любит Пако, — возразил Нико, защищая выбор брата.

— Какими же глупцами оказываются мужчины, когда дело касается женщин! Вот Гектор и Мария-Елена понимают, в чем дело, я в этом уверена, — настаивала она.

В это время Перон был на вершине власти. Заручившись поддержкой военных, он контролировал прессу, радио и все социальные институты. Никто не смел отойти от линии партии. Перон полностью подчинил себе волю масс и был очень популярен у народа. Утверждая на словах необходимость демократии, он на деле правил железной рукой, опираясь исключительно на вооруженные силы. Для инакомыслящих не строили концентрационных лагерей, а иностранным журналистам не был закрыт въезд в страну, но в самом воздухе, казалось, витал страх, насаждаемый Пероном — новым властителем Аргентины. Ева, которую миллионы поддерживающих ее людей называли Эвитой, использовала свое влияние, чтобы прослыть этаким Робином Гудом. Ее приемную осаждали тысячи просителей, и она одним взмахом волшебной палочки одаривала их то работой, то домом, то хорошей пенсией. Она считала своей миссией избавлять людей от нищеты, о которой знала не понаслышке, и с превеликим удовольствием отнимала нажитое у богачей, чтобы отдать «безрубашечным» (слово, придуманное самим Пероном для обозначения самых обездоленных). Многие богатые семейства, боясь, что автократия Перона приведет к установлению в стране коммунистического режима, поспешно покидали родину.

— Да, — злобно произнесла Валерия, — Анна очень похожа на Еву Перон. Амбициозная, честолюбивая, она выбрала вашу семью, чтобы достичь своих целей, и вы, похоже, станете для нее отличным трамплином.

Нико почесал затылок: он считал этот спор настолько смешным, что не стал опускаться до обсуждения подобных нелепых обвинений.

— Надо дать девушке шанс, — сказал он. — Поставь себя на ее место, и тогда, уверен, ты отнесешься к ней с большей добротой.

Валерия прикусила губу, раздумывая, почему мужчины оказываются безнадежными простаками, как только дело касается красивой женщины. Совсем как Хуан Перон.

Поворотный момент наступил однажды днем, когда вся семья, нежась под солнечными лучами, расположилась у бассейна, попивая фруктовые соки, принесенные из дома Гектора горничными в голубых униформах. Анна сидела с Марией-Еленой и Чикитой в тени, а один из друзей Мигеля, Диего Браун, очарованный кельтской красотой Анны, флиртовал с ней на глазах у всех.

— Анна, почему бы тебе не поплавать? — спросил он, плавая в бассейне и надеясь, что она присоединится к нему.

Анна прекрасно поняла вопрос. Но она так нервничала, оказавшись в центре внимания, что не справилась с грамматикой, ответив так, как если бы говорила по-английски.

Она хотела сказать, что ей комфортнее на берегу, согретом солнышком, а вовсе не в холодной воде. Ей показалось, что она достойно справилась с задачей, однако, к ее удивлению, все начали хохотать. Они смеялись до колик, и Анна обратила взор к Чиките, которая, отсмеявшись, объяснила ей.

— Ты сказала: «Я вся охвачена желанием!»

Чикита начала смеяться снова.

Анна сообразила, в какую ситуацию попала, но смех Чикиты был столь заразителен, что она и сама невольно поддалась всеобщему веселью и была награждена за это чудесным ощущением принадлежности к большому клану. Встав, она сказала, не заботясь ни о грамматике, ни о сильном ирландском акценте, что, пожалуй, немного поплавает, чтобы охладиться.

С этого мгновения она поняла всю важность юмора и умения смеяться над собой, которое и открыло ей двери в эту семью. Мужчины перестали восхищаться ею издали и начали открыто подтрунивать над ее плохим испанским, а женщины сочли своим долгом помогать ей не только изучать язык, но и отражать атаки мужчин. Они открыли ей, что латиноамериканцы ведут себя в отношении женщин так уверенно и смело, что ей придется быть более чем осторожной даже будучи замужней дамой. Они не оставят своих попыток соблазнить ее, и, как европейке, да к тому же красавице, ей следует быть вдвойне предусмотрительной. Европейские женщины действуют на аргентинцев, как красные тряпки на быков, поскольку пользуются репутацией «легкодоступных». Но Анна умела твердо говорить «нет», поэтому со временем она вновь обрела уверенность в себе и прежнюю капризность.

Валерия имела случай убедиться, что Анна вовсе не такая слабая и беззащитная. Ее характер не мог раскрыться в полную силу из-за плохого знания испанского и естественного страха перед новой обстановкой. Оказалось, что у Анны острый как бритва язык, несмотря на все еще возникавшие проблемы с испанской грамматикой, и характер настоящего бойца. Она не стеснялась огрызаться, и даже открыто не согласилась с Гектором однажды за столом: она не побоялась затеять с ним спор, и вышла из него победительницей. Пако лишь торжествующе улыбался. Ко дню свадьбы Анна, возможно, и не сумела завоевать любовь и признание всех членов семьи, однако ей удалось добиться куда более важной цели — она завоевала их уважение.

* * *

Свадьба состоялась в роскошных садах Санта-Каталины под небом цвета океана. Анна Мелоди О'Двайер, в тонкой фате, украшенной маленькими цветами, окруженная тремя сотнями людей, которых она не знала, выступила вперед. Она шла по проходу в сопровождении великолепного Гектора Соланаса и ощущала себя героиней сказок, картинки которых она рассматривала, будучи еще совсем маленькой девочкой. Она заслужила эту судьбу, потому что была решительной и сильной. Все смотрели на нее и одобрительно кивали, обсуждая ее изысканную красоту. Анна чувствовала себя любимой и обожаемой. Она уже не была той испуганной провинциалкой, которая прибыла в чужую страну три месяца назад, она выпорхнула из кокона своих страхов, как бабочка, вызывая всеобщее восхищение. Когда Анна произносила слова клятвы своему принцу, она верила, что сказки всегда имеют счастливый конец. Они с Пако пройдут по жизни рука об руку, встретят закат и будут пребывать в радости и счастье даже в вечности.

Утром накануне свадьбы она получила телеграмму от своей семьи: «НАШЕЙ ДОРОГОЙ АННЕ МЕЛОДИ ТЧК НАША ЛЮБОВЬ ПУСТЬ СТАНЕТ ДОРОГОЙ К ТВОЕМУ НОВОМУ СЧАСТЬЮ ТЧК ТВОИ ЛЮБЯЩИЕ РОДИТЕЛИ ТЕТЯ ДОРОТИ ТЧК МЫ СКУЧАЕМ БЕЗ ТЕБЯ ТЧК». Анна прочла ее, пока Энкарнасион вплетала в ее волосы цветы. Позже Анна отложила телеграмму в сторону, как и всю свою прошлую жизнь.

Их брачная ночь была такой же нежной и страстной, как себе и представляла Анна. Когда ночью они, наконец, остались одни, она позволила своему мужу раздеть ее. Анна дрожала от его поцелуев, а он восторгался белизной ее кожи, ее невинностью и тем, что ему открылись запретные, до этого момента, уголки ее тела. В призрачном лунном свете он овладел ею, и тишина ночи нарушалась глубокими вздохами, которые проникали сквозь тонкие занавески на окнах. Ему были по душе и ее восторг, и ее любопытство. Ласки сближали их, и они словно улетали в другой мир, не осязаемый простыми смертными. Она ощутила себя благословенной Богом.

Вначале Анна не чувствовала никакой тоски по дому или семье. Ее новая жизнь была слишком увлекательной. Положение жены Пако Соланаса давало ей большие возможности. Одно это имя вызывало уважение. Ее скромное прошлое было быстро забыто. Ей нравилось играть роль хозяйки их большой городской квартиры. Она порхала по красиво обставленным просторным комнатам и всегда была в центре внимания. Анна легко очаровывала людей, и они снисходительно улыбались, слыша ее плохой испанский. Она привлекала своей неискушенностью. Если ее приняла семья Соланас, то другим людям ничего не оставалось, кроме как подчиниться. Анна была иностранкой, и уже этим вызывала любопытство. Ей почти все сходило с рук. Пако очень гордился своей женой, которая разительно отличалась от жен других аргентинцев, живущих по законам строгой общественной иерархии.

На первых порах Анна часто допускала ошибки. Она не привыкла к тому, что в доме постоянно находились слуги, и выбрала снисходительную манеру обращения с ними, считая, что так никто не заподозрит ее в том, что она сама выросла без горничных. Она думала, что, выказывая превосходство, поступает, как принято среди знати. Ей хотелось, чтобы все вокруг считали, будто у себя на родине она занимала высокое положение, но, стремясь пустить пыль в глаза, Анна оскорбляла новую семью. В первые несколько месяцев Пако делал вид, что не замечает проблемы, надеясь, что у Анны хватит рассудительности поступать, как другие невестки. Но со временем он убедился в тщетности своих надежд, поэтому отводил ее в сторону и делал замечания, настаивая на том, чтобы Анна относилась к слугам с большим уважением. Он не стал рассказывать, что Анджелина, их кухарка, появилась в дверях его кабинета и, заламывая руки, пожаловалась, что никогда в семье Соланас никто не относился к ней с таким пренебрежением, как сеньора Анна. Замечание Пако расстроило Анну, и она несколько дней дулась на него. Пако такое ее поведение совершенно не понравилось: он не узнавал в этой напыщенной девушке ту Анну Мелоди, в которую влюбился в Лондоне.

Анна вдруг поняла, что у нее больше денег, чем у графа Монте-Кристо, и ей хотелось показать, что она не какая-нибудь провинциальная ирландка, которая не знает, как обращаться с большими деньгами.. Желая поднять себе настроение, она бродила по Флорида-авеню, чтобы найти какой-то особенный наряд, который наденет на праздничный обед по случаю дня рождения свекра. В маленьком бутике на углу авеню Санта-Фе и Флорида-авеню она нашла такой эксклюзивный наряд. Девушка-продавщица была очень любезна и преподнесла ей в подарок три бутылочки духов. Анна пришла в восторг и вновь ощутила внутреннее волнение, как в тот день, когда в первый раз ступила на землю Аргентины.

Однако едва переступив порог квартиры Гектора и Марии-Елены, она увидела, во что были одеты остальные дамы, и поняла, что сделала неудачный выбор. Все взоры обратились к ней. Натянутыми улыбками все пытались скрыть неодобрение, которое явно читалось на их лицах, но не принято было демонстрировать открыто. Она выбрала слишком открытое платье. Оно выглядело нелепо нарядным рядом со сдержанно элегантной одеждой других женщин. К ее стыду, Гектор подошел к ней и предложил шаль. Его черные волосы, едва посеребренные на висках, его внушительная осанка — все делало фигуру свекра устрашающей. Наклонившись к ней, он сказал:

— Я бы не хотел, чтобы ты замерзла. Мария-Елена не любит включать отопление, потому что от этого у нее начинается головная боль.

Анна поблагодарила его, едва сдерживая рыдания, а потом залпом выпила вина, стараясь скрыть эмоции. Позже Пако сказал ей, что, хотя ее наряд был не очень подходящим к случаю, она все равно была самой красивой в комнате.

К тому времени, зимой 1951 года, когда родился Рафаэль Франциско Соланас (которого для краткости называли Рафа), Анна могла с уверенностью сказать, что приспособилась к новой жизни. Чикита, которую она теперь по праву могла называть сестрой, помогала ей делать покупки. Анна одевалась в самые изысканные парижские наряды, и все вокруг восхищались ею, за то, что она подарила Пако сына. Он был таким светловолосым и бледнолицым, что походил на обезьянку-альбиноса. Но для Анны мальчик был самой большой драгоценностью.

Пако сидел у кровати Анны в больнице и говорил ей о том, что она сделала его самым счастливым человеком. Он удерживал ее хрупкую руку в своей и целовал ее ладони, потом осторожно надел на тонкий пальчик кольцо, украшенное бриллиантами и рубинами.

— Ты подарила мне сына, Анна Мелоди. Я так горжусь своей красавицей женой! — Пако надеялся, что ребенок поможет ей быстрее адаптироваться в новой стране и заполнит ее дни, которые до сих пор были заняты только походами по магазинам.

Мария-Елена подарила Анне золотую подвеску, усыпанную изумрудами, которая принадлежала еще ее матери. Гектор же один раз взглянул на внука и сказал, что он очень похож на мать, но по силе его крика сразу скажешь, что это настоящий Соланас.

Когда Анна позвонила в Англию, Эммер проплакала большую часть разговора. В это время ей особенно хотелось быть рядом с дочерью. Ее сердце разрывалось от тоски при мысли, что она может никогда не увидеть своего внука. Тетя Дороти взяла из рук сестры трубку и сказала Анне, что ее мать обрадована и расстроена одновременно, а потом передала поздравления от всех, кто сидел в это время в их маленькой гостиной.

Дермот спросил, хорошо ли о ней заботятся, как она себя чувствует. Он поговорил с Пако, и тот заверил его, что Анна любима и счастлива. Когда они завершили разговор, Дермот выглядел удовлетворенным, но тетя Дороти лишь недоверчиво протянула, отложив вязание:

— Если хотите знать, то, по-моему, она была сама не своя.

— Что ты хочешь сказать? — сквозь слезы спросила Эммер.

— Мне она показалась очень довольной, — заметил Дермот.

— О да, вполне довольной, — задумчиво проговорила тетя До-роти. — В ее голосе появилось смирение. Да-да, смирение. Что ж, похоже, Аргентина пошла ей на пользу.

Анна могла похвалиться всеми богатствами и привилегиями, которые давала ей принадлежность к большой и уважаемой семье, но ее самолюбие все равно было уязвлено. Как Анна ни старалась, она не могла избавиться от ощущения собственной неполноценности. Она вела себя так же, как окружающие, старательно копировала их манеры, но все было напрасно. В конце сентября, когда в пампе воцаряется весна и вся равнина покрывается высокой травой и красивыми дикими цветами, Анна обнаружила еще одно препятствие, которое стояло между ней и семьей Соланас, — лошади.

Анна никогда не любила их. У нее была аллергия на лошадей. Ей нравились разные обитатели здешних мест: дикие коты, сновавшие по кустам, зверьки, напоминавшие зайцев, и армадилл, поражавший ее воображение своей необычной формой. Когда Анна увидела, что Гектор использует чучело зверька как украшение для своего кабинета, то не могла скрыть, что расстроена. Но вскоре она поняла, что жизнь в Санта-Каталине немыслима без поло. Ездить верхом умели все. Машины не годились для этих отдаленных мест, где дороги, соединявшие два поместья, представляли собой грязную тропинку, кое-где заросшую высокой травой.

Жизнь в Санта-Каталине была очень насыщенной. Все охотно принимали приглашения попить чаю или устроить большое барбекю на соседнем ранчо. Анна тратила массу времени на то, чтобы объехать дорогу на своем мини-грузовике, в то время как другие, прыгнув в седло, уже через минуту оказывались на месте. Все разговоры касались поло: обсуждались снаряжение, сами пони, команды противников. Мужчины большую часть всех вечеров проводили за игрой в поло. Это было их главным развлечением. Женщины в это время усаживались с детьми у поля и наблюдали за игрой мужей. Ради чего? Ради того, чтобы заметить момент, когда мяч пройдет между двумя перекладинами. «Разве это стоило таких усилий?» — кисло думала Анна. Видя, как маленькие дети, вооружившись клюшками, повторяют движения взрослых, Анна в отчаянии закатывала глаза. От этого некуда было деться.

Августин Пако Соланас родился осенью 1954 года. В отличие от своего брата, он был темноволосым и смуглым. Пако сказал, что он вылитый дедушка Соланас. На этот раз Пако подарил жене кольцо с бриллиантами и сапфирами. Но в их отношениях появился холодок, который не замечался раньше.

Анна полностью посвятила себя сыновьям. Хотя ей помогала Соледад, юная племянница Энкарнасион, она предпочитала все делать самостоятельно. Анна знала, что нужна сыновьям, и ей было приятно, что они зависят от нее. Для них она была светом в окне, непререкаемым авторитетом. Она отвечала на их привязанность слепой любовью. Чем больше она уделяла внимания сыновьям, тем больше отдалялась от мужа. Вскоре Пако уже стал неким фоном в детской. Он проводил много времени вне дома, приезжал после работы, когда все уже спали, и уходил утром так рано, что все еще спали. В выходные дни они разговаривали в Санта-Каталине подчеркнуто вежливо. Холод пробрался в их отношения быстро и незаметно. Анна недоумевала, куда подевалось былое веселье? Почему они больше не проводят много времени вместе? Они говорили только о детях.

Пако не смел никому признаться в том, что допустил ошибку. Наверное, он требовал от Анны слишком многого, когда рассчитывал, что она легко приспособится к чужой для нее культуре. Он наблюдал за тем, как исчезает та Анна Мелоди, в которую он влюблен, уступая место женщине, игравшей чужую роль. Ее природная независимость и решительность превратились в угрюмость. Она хотела доказать свою правоту во всем и так боролась за место под солнцем, что потеряла свое «я». Ей так хотелось быть похожей на всех, что она забыла, какой была на самом деле. Анна быстро утратила те качества, которые для Пако были главными в ней: она пожертвовала своей непосредственностью ради того, чтобы казаться искушенной, что вовсе не шло ей, как плохо сшитое платье. Он знал, что она очень страстная по натуре, поэтому старался пробудить ее природную чувственность, однако все его усилия были обречены на провал. Ему очень хотелось обсудить свое беспокойство с матерью, но гордость не позволяла ему признать тот факт, что было бы лучше, если бы он оставил Анну Мелоди О'Двайер в туманном Лондоне и уберег бы их от взаимного несчастья.

Осенью 1956 года София Эммер Соланас огласила мир своим криком, и супружеские отношения Анны и Пако окончательно испортились. Они почти не разговаривали. Мария-Елена высказала предположение, что Анна очень скучает по своим родителям, поэтому попросила Пако пригласить родителей жены в Санта-Каталину, сделав сюрприз Анне. Сначала Пако сопротивлялся. Он не знал, как отнесется Анна к тому, что он затеял такое важное дело за ее спиной. Но Мария-Елена была непреклонна. Она строго сказала, что, если сын хочет сохранить свой брак, он не должен действовать полумерами. Пако подчинился и позвонил Дермоту в Ирландию, сообщив о своем плане. Он подбирал слова осторожно, чтобы не уязвить гордость старика. Дермот и Эммер приняли приглашение с благодарностью. Тетя Дороти была очень расстроена, оттого что о ней никто не подумал.

— Только запоминай все хорошенько, Эммер Мелоди, иначе слова от меня лишнего не услышишь! — деланно смеясь, напутствовала она сестру, скрывая свое разочарование.

Дермот никуда не выезжал дальше Брайтона, а Эммер боялась перелета, хотя ее и заверили, что швейцарские авиалинии считаются одними из самых надежных в мире. Мысль о том, что она встретит свою дочь, и первый раз в жизни увидит внуков, помогла ей преодолеть все страхи. Билеты прибыли в назначенное время, и Дермот с Эммер начали готовиться к длительному двухдневному перелету из Лондона в Буэнос-Айрес через Женеву, Дакар, Рио и Монтевидео. Они сумели добраться в целости и сохранности, хотя умудрились потеряться в женевском аэропорту и едва не пропустили свой рейс.

Когда Анна вернулась домой с двухнедельной Софией, завернутой в кружевную шаль цвета слоновой кости, она увидела на террасе своих родителей. Они были в слезах, крайне утомленные долгим ожиданием встречи. Анна передала ребенка взволнованной Соледад, а сама бросилась в объятия отца и матери. Они привезли подарки для шестилетнего Рафаэля и для малыша Августина, а еще Эммер захватила для Анны старый фотоальбом. Пако и его семья тактично удалились, чтобы дать возможность Анне пару часов побыть с родителями наедине. Они провели все время в разговорах: болтали не переводя дыхания, смеялись и плакали, как умеют это делать только ирландцы.

Дермот прокомментировал все увиденное, сказав, что у Анны «роскошная жизнь». Эммер просмотрела содержимое шкафа дочери, обвела взглядом комнату и не стала скрывать восхищения.

— Если бы тетя Дороти увидела тебя сейчас, она была бы так горда! Ты устроилась как королева.

Эммер с энтузиазмом восприняла сдержанный интерес Анны к судьбе Шона О'Мара. Потом она скажет Дороти, что ее девочка вовсе не так эгоистична, как твердят все вокруг. Эммер рассказала, что он женился и отправился жить в Дублин. Судя по тому, что говорят его родители, он неплохо устроился. Если она правильно помнит, то кто-то сказал ей, что у него родилась дочь. Она не знает этого наверняка, но ребенок у него есть точно. Анна улыбнулась и сказала, что рада за него.

И Эммер, и Дермот быстро завоевали доверие и любовь детей Анны. Но когда утихла первая радость от встречи, Анна начала стыдиться провинциальности родителей. Они были одеты в свои лучшие наряды, но выглядели крайне скромно в чуждой им среде. Мария-Елена пила с Анной и Эммер чай у камина, который зажгли, так как к вечеру ощутимо похолодало, а Гектор повез Дермота прокатиться к ферме в повозке, запряженной парой начищенных до блеска пони. Вся семья присоединилась к ним за ужином, и Дермот, выпив пару рюмок отличного ирландского виски, сбросил былую робость и начал веселить гостей байками о жизни на родине, смущая Анну рассказами о том, какой она была в детстве. Его волосы, сначала аккуратно зачесанные, теперь растрепались беспорядочными седыми прядями, а щеки налились румянцем. Мария-Елена села за фортепиано, и Дермот стал напевать какую-то фривольную ирландскую песенку. В этот момент Анна пожалела о том, что ее отец потрудился ради нее пересечь океан.

Спустя месяц Анна обняла родителей и попрощалась с ними. Она еще не знала, что ей больше не суждено будет увидеть маму, ее доброе мягкое лицо, услышать ее нежный голос. Но Эммер знала об этом. Иногда человеку свойственно предвидеть свое будущее, и Эммер унаследовала эту мощную интуицию от бабушки. Спустя два года она умерла.

Анна была весьма опечалена предстоящей разлукой, но в то же время радовалась тому, что родители возвращаются на родину. Годы, проведенные врозь, ослабили родственные связи. Ей казалось, что для нее жизнь начала двигаться на другой скорости, жизнь же родителей застыла на прежнем месте. Анна была рада увидеть родные лица и услышать родной язык, но у нее появилось чувство, будто родители подвели ее. Она так хотела выглядеть в глазах новой семьи истинной леди, а теперь все увидели, из какой она семьи. Но на самом деле и Пако, и его родители очень полюбили Эммер, с ее покладистым характером и милой улыбкой, и абсолютно всем пришелся по душе эксцентричный отец Анны. Однако в ее сознании тени вырастали до гигантских размеров, пока не затемнили все вокруг, грозя разрушить хрупкую гармонию ее отношений с миром.

* * *

Спустя два года, когда Анна нашла в кармане пиджака Пако счет за оплаченный номер отеля, она наконец-то поняла, где ее муж расточает теперь свою любовь и ласку. Она усмотрела в этой измене страшное предательство и винила его за то, что он не дал ей обещанной опоры. Она не стала анализировать, не было ли в таком повороте событий ее собственной вины.

Глава 8

Санта-Каталина, февраль, 1972 года

— Мария, разве тебе самой не противно, когда тебе приказывают, кого ты должна любить? — простонала София, сбрасывая кроссовки и присаживаясь на траву рядом с кузиной.

— Что ты хочешь сказать? — удивилась та.

— Ну, я имею в виду эту Еву. Мама говорит, что я должна присматривать за ней и быть любезной. Ненавижу, когда на меня возлагают такую ответственность.

— Но она останется у вас только на десять дней.

— Десять дней — это целая вечность.

— Я слышала, что она очень симпатичная.

— Угу.

У Софии сразу загорелись глаза. Она предвкушала состязание. В последние месяцы она только и слышала, что о красоте этой Евы. София очень надеялась на то, что родители из вежливости все преувеличивают.

— Я все равно не понимаю, зачем маме понадобилось приглашать ее.

— А почему она так сделала?

— Потому что эта девочка — дочь их чилийских друзей.

— Они тоже приедут?

— Нет, и это самое паршивое, потому что это налагает на меня еще большую ответственность.

— Я помогу тебе. Может, и вправду она очень мила, и тогда мы сможем подружиться. Не надо быть такой пессимисткой, — засмеялась Мария, не понимая сути проблемы. — Сколько ей лет?

— Нашего возраста. Ей пятнадцать или шестнадцать.

— Когда она приезжает?

— Завтра.

— Мы можем встретить ее вместе. Вот если она окажется занудой, тогда и начнутся все неприятности.

София надеялась, что Ева не просто скучная, но и невзрачная особа. Может, ей удастся спихнуть Еву на Марию, и они подружатся. Мария так легко умеет приспосабливаться к новому, что не было никаких причин для беспокойства: Мария поможет ей и возьмет на себя роль гостеприимной хозяйки, готовой развлекать гостью. Решение проблемы пришло само собой, и следующая неделя уже перестала казаться Софии ужасающе скучной. Она будет проводить все время с Санти, а Мария займется Евой.

На следующее утро София, ее брат и кузены лежали в тени одного из высоких деревьев, слушая музыку, доносившуюся из открытых окон гостиной, когда к дому подъехала сияющая машина. Они прекратили болтать и с интересом уставились на Джакинто, их водителя, который вышел из машины, прошел к задней двери и распахнул ее. Лицо его раскраснелось и светилось улыбкой. Когда из автомобиля царственно шагнула красавица Ева, улыбка на лице шофера стала еще шире, но никто этому и не удивился. София замерла, а потом взглянула на мальчиков, которые все как один привстали, напоминая в этот момент стаю диких псов.

— Боже правый! — воскликнул Августин.

— Ничего себе! Ты посмотри на ее волосы! — прошептал Фернандо.

— Лучших ног я еще не видел, — пробормотал Санти.

— Мальчики, ради всего святого! Прикусите языки. Волосы у нее светлые, ну и что? У многих девушек светлые волосы, — прикрикнула на них рассерженная София.

Она встала и бросила в сторону брата:

— Августин, закрой рот, а то у тебя слюна течет.

С этими словами она направилась к машине.

Анна, сидевшая на террасе рядом с Чикитой, завидев гостью, поспешила ей навстречу. Ева застенчиво стояла рядом с завороженным Джакинто.

— Ева, — обратилась она к ней. — Как твои дела?

Ева выпорхнула вперед. Она не шла и не шагала — она порхала, как диковинная птичка. Ее длинные светлые волосы красиво обрамляли худощавое лицо, на котором выделялись аквамариновые глаза, обрамленные темными густыми ресницами.

София отчаянно искала хоть какой-нибудь недостаток в этом сказочном существе, которое явилось, словно демон в обличье ангела, чтобы украсть у нее Санти. София не видела более утонченной девушки. Она наблюдала, как мать тепло обняла приезжую, спросила о том, как чувствуют себя ее родители, и повернулась, чтобы отдать приказ Джакинто позаботиться о багаже гостьи.

— Ева, это София, — сказала Анна, подталкивая свою дочь вперед.

София поцеловала Еву, ощутив свежий лимонный запах ее духов.

Ева, очень стройная и худощавая, была выше Софии. Она выглядела намного старше своих пятнадцати лет. Когда она улыбалась, ее щеки становились похожими на маленькие наливные яблочки, а потом легкий румянец заливал все лицо, отчего она становилась еще красивее, а глаза казались еще более пронзительными.

София вяло проговорила: «Привет», — и сразу же отошла в сторону, чтобы дать дорогу матери, которая повела гостью на террасу. София нехотя прошла вслед за ними. Она взглянула на мальчиков, которые не отрывали взгляда — не от нее, а от Евы. Они все еще были заняты только одной мыслью: каково это, обладать такой красоткой?

Ева тоже заметила внимание к своей персоне. Она ощущала на себе их взгляды, пока направлялась к террасе, но не смела поднять глаз. Она присела, скрестив ноги и ощущая, как пот выступил у нее под коленками и на бедрах.

София тихо села около матери, Чикиты и Валерии, которые боролись за внимание Евы, словно группа восторженных школьниц. Она подумала, что, наверное, они и не заметят, если она исчезнет. Никому и дела не было до того, молчит она или говорит, никто и не смотрел в ее сторону. С таким же успехом она могла быть чужой тенью.

Соледад вошла с подносом, на котором стоял холодный чай с лимоном. Вручая стакан Софии, она посмотрела на нее с немым вопросом во взгляде. София натянуто улыбнулась, и Соледад немедленно все поняла. Она тоже улыбнулась, словно хотела сказать: «Вы слишком избалованы, себе же во вред, сеньорита София». София одним глотком выпила свой чай, после чего начала перекатывать кубик льда во рту. Ева перехватила ее взгляд и улыбнулась. София ответила на улыбку, хотя была твердо настроена не проникаться к ней симпатией. Она снова взглянула на мальчиков, которые бродили под деревьями, плохо скрывая нетерпение — им хотелось как можно лучше рассмотреть Еву. Санти остановился первым, махнул остальным и решительно направился в сторону террасы, где сидели женщины.

Чикита отнеслась к его появлению довольно благосклонно.

— Ева, это мой сын Сантьяго, — с гордостью произнесла она, наблюдая, как ее сын склонился над их симпатичной гостьей, целуя ее.

Санти подвинул стул. Чикита заметила, как Ева с интересом оглядела Санти, а потом застенчиво улыбнулась и отвела взгляд.

— Ты из Чили? — спросил он, широко улыбнувшись и сверкнув безупречно белыми зубами.

София закатила глаза. «Неужели и он попал под действие ее чар? Какой глупец!» — подумала она раздраженно.

— Да, из Чили, — отозвалась Ева голосом, похожим на шелк.

— Сантьяго?

— Да.

— Добро пожаловать в Санта-Каталину. Ты ездишь верхом?

— Да. Я очень люблю лошадей, — радостно ответила она.

— Тогда я покажу тебе ферму, если хочешь, — предложил он.

София уже готова была разрыдаться от горя, как вдруг Санти взял у нее из рук холодный чай и отпил. Это выглядело так естественно, что София воспряла духом: теперь Ева поймет, что Санти принадлежит только ей. Она очень надеялась, что Ева заметила непринужденный жест ее кузена.

Санти тем временем сел поудобнее, закинул ногу за ногу и продолжил болтать с Евой о лошадях. Она рассказала им о том, какой чудесный дом у ее родителей в Качагуа, где над берегом до самого полудня часто висит туман. Рука Софии коснулась руки Санти, когда она забирала у него пустой стакан, но он и не заметил этого, поглощенный разговором с прекрасной Евой, которая одаривала его улыбками.

Как только мальчики увидели, что Санти приняли без всяких проблем, они тоже направились к террасе. Ева с некоторой опаской наблюдала за приближением группы загорелых парней, похожих на хищников, но Санти ободряюще улыбнулся ей, заметив, как Ева магически действует на мужчин. Она благодарно улыбнулась в ответ.

В этот момент из-за деревьев появилась Мария с маленьким Панчито и малышом Горацио. Пако вышел из-за угла в сопровождении Мигеля, Нико и Александро, а за ними следовали Малена и две ее дочки, Мартина и Ванесса. Еву представили всем в поместье, и даже собаки, похоже, были очарованы ее красотой — они уселись у ее кресла, поджав хвосты. Юноши хотели спать с ней, девочки хотели быть ею, и все только и делали, что старались завоевать ее внимание, задавая ей бесконечные вопросы. София подавила зевок. Она уже собиралась улизнуть, как вдруг из гостиной появился дедушка О'Двайер. Он шел нетвердой походкой.

— Кто это прекрасное создание? — спросил он, увидев Еву.

— Это Ева Аларкон, папа. Она приехала из Чили погостить у нас неделю, — ответила Анна по-английски, желая убедиться, пил ли он.

— Ева, ты говоришь по-английски? — поинтересовался он, нависая над девушкой, как гигантский мотылек, привлеченный прекрасным цветком.

— Немного, — ответила она с сильным акцентом.

— Не беспокойся, — сказала Анна по-испански. — Он прожил здесь уже тринадцать лет.

— И ни слова по-испански, — вставил Августин. — Не обращай на него внимания, как это делаем и мы.

Он засмеялся, довольный тем, что вызвал на ее лице улыбку.

— Может, ты и не обращаешь на него внимания, — мрачно заметила София. — Но я никогда не игнорировала дедушку.

Санти посмотрел на нее и поморщился, словно спрашивая, почему ей вздумалось показывать свое дурное настроение, но она быстро отвела взгляд и посмотрела на дедушку.

— Из Чили? — продолжил Дермот, принимая стул, который предусмотрительно принесла Соледад.

Он заставил всех подвинуться, чтобы сесть рядом с Евой. Послышался шум отодвигаемых стульев, после чего Дермоту удалось-таки втиснуться в маленькое пространство, освобожденное специально для него. Анна устало покачала головой. София, напротив, загорелась в предвкушении спектакля. Она радостно сказала себе: «Посмотрим, как она справится с дедушкой».

— Что ты делаешь в Чили? — спросил он. — Хорошая девочка, — пробормотал Дермот, когда Соледад принесла ему стеклянный бокал лимонного чая со льдом. — Думаю, что рассчитывать на сюрприз мне не приходится, — добавил он, принюхиваясь.

Соледад, не поняв, что он сказал, удалилась в комнаты.

— Мы катаемся на лошадях на пляже, — серьезно ответила Ева.

— На лошадях? — переспросил Дермот, одобрительно кивая. — Мы тоже ездим на лошадях в Ирландии. А что вы делаете в Чили такого, чего мы не делаем в Ирландии?

— Ну, наверное, мы быстро передвигаемся вплавь, как будто стреляем из яликов? — предположила она и вежливо улыбнулась.

— Стреляете кроликов?

— Да, у нас самые быстрые ялики в мире, — добавила она с гордостью.

— Ничего себе, должно быть, это и впрямь непростые кролики, если они самые быстрые в мире.

Он хмыкнул.

— Не только быстрые, но и опасные.

— Опасные? Они что, кусаются?

— Простите?

Она растерянно посмотрела в сторону Софии, которая не спешила прийти на помощь девушке, как остальные члены ее семьи, а лишь равнодушно пожала плечами.

— А разве никто еще не запустил в них чем-нибудь тяжелым?

— О, они запускают ялики каждый день.

— Наверное, в Чили не очень хорошие охотники, если они не могут попасть в кролика. Что же получается, это не кролик, а молния какая-то?

Он громко рассмеялся, добавив:

— Черт меня побери, ничего себе!

— Простите?

— В Ирландии кролики ужасно толстые, оттого что едят слишком много морковки. Они еле двигаются, поэтому их никто не считает трудными мишенями. Я бы приложил руку к вашим быстрым кроликам, честное слово.

И тут уже София не выдержала. Она стала хохотать так, что на глазах у нее выступили слезы, увлажнив густые ресницы.

— Дедушка, она говорит о яликах! Это такие лодки, на которых люди спускаются по быстрым речкам. Ни о каких кроликах она и слова не сказала!

Она еле дышала от смеха, а когда все остальные поняли смысл каламбура, то дружно расхохотались. Ева тоже захихикала и вспыхнула от смущения. Бросив взгляд на Санти, она заметила, что он смотрит прямо на нее.

После обеда Анна предложила Софии и Марии отправиться с Евой к бассейну, чтобы понежиться на солнце. София с Марией проводили девушку в ее комнату, где она распаковала свои вещи. Ева была очень довольна отведенной ей комнатой — просторной и светлой, с двумя большими окнами, которые выходили в сад, засаженный яблонями и сливами. В воздухе витали пьянящие запахи жасмина и гардении. В комнате стояли две кровати, заправленные голубым и белым покрывалами в цветочек, и изящный прикроватный столик, на который Ева могла выложить всякие мелочи. К комнате примыкала ванная, оборудованная по парижской моде.

— Какая красивая комната, — вздохнула Ева, раскрывая чемодан.

— Мне так нравится твой акцент, — с восторгом произнесла Мария. — Мне нравится, как чилийцы говорят по-испански. Звучит так изящно, правда, София?

Ее кузина кивнула безо всякого энтузиазма.

— Спасибо, Мария, — сказала Ева. — Я впервые в жизни увидела пампу. Я бывала много раз в Буэнос-Айресе, но этих мест никогда не видела. Как здесь красиво!

— А как тебе понравились наши кузены? — спросила София, ложась на кровать и закидывая ногу за ногу.

— Они все очень симпатичные, — невинно проговорила Ева.

— Нет, я хотела спросить, кто из них тебе понравился больше всего? Они все от тебя в восторге, поэтому выбор за тобой.

— София, ты очень мила. Я не думаю, что они от меня в восторге. Просто я новенькая, поэтому вызываю у них интерес. Что же касается того, кто из них понравился мне больше, то я почти не имела возможности хорошенько рассмотреть их.

— Зато они не упустили возможности хорошенько рассмотреть тебя, — пристально следя за Евой, вымолвила София.

— София, оставь ее в покое. Бедняжка только что приехала, — прервала ее Мария. — А теперь поторопитесь и наденьте купальники. Я умираю от жары.

Собравшиеся у бассейна молодые люди напоминали львов, подстерегающих добычу — они ждали появления Евы в купальнике. Напустив на себя беззаботный вид, они слонялись вокруг бассейна, разглядывая верхушки деревьев и синее небо над головой. Им не пришлось долго ждать. Увидев приближающихся девушек, они обменялись несколькими довольно фривольными замечаниями, но тут же прикинулись равнодушными и заговорили о поло. Ева сняла шорты и футболку, и глазам всех открылось ее прекрасное молодое тело: полная грудь, плоский живот, крутые бедра и гладкая смуглая кожа. Она ощущала на себе нескромные взгляды молодых людей, поэтому нервно поправила купальник, чтобы убедиться, что он нормально сидит на ней. София сбросила одежду на землю и прошла к шезлонгам своей утиной походкой, отставив ягодицы, втянув живот и старательно ставя носки врозь. Санти лежал рядом, наблюдая за Евой с высокомерным выражением уверенного в себе мужчины, который точно знает, что женщина его мечты сама придет в его объятия. София заметила это выражение и отставила нижнюю губу.

— Может, тебе помочь втереть масло в спинку? — прокричал из воды Августин.

— Только не холодными мокрыми руками, — засмеялась Ева, ощущая себя более уверенно теперь, когда она завоевала симпатию девочек.

— Не надо доверять Августину, — отозвался Фернандо. — Если дойдет до втирания масла, то тебе надо полагаться только на меня.

Все рассмеялись.

— Со мной все в порядке, спасибо.

— Ева, ложись на этот шезлонг, — предложил Санти, вставая с места.

София заметила, что Мария уже заняла свободный шезлонг.

— Да нет же... — начала Ева.

— Мне слишком жарко, — настаивал он. — Здесь всего три места, и позже я принесу еще несколько шезлонгов из домика.

— Что ж, если ты настаиваешь, — сказала она, аккуратно расстилая полотенце и укладываясь на солнце.

Санти присел рядом с Евой. Он болтал с ней так, словно знал ее всю жизнь. Санти вообще легко находил контакт с женщинами, и они с удовольствием поверяли ему свои секреты. В отличие от остальных мужчин, Санти умел завоевывать доверие женщин. София ощутила приступ ревности. Ревность снедала ее, наполняя желчью и злобой. Нацепив на нос темные очки, она легла, подставив лицо солнцу, и сделала вид, что ей на все наплевать.

Фернандо наблюдал, как брат болтает с шикарной блондинкой, от всей души надеясь, что тот ничем не сможет привлечь ее. Ну что такого было в Санти? Отчего женщины сходили по нему с ума? Он надеялся, что Ева заметит хромоту Санти, и мрачно подумал, что на месте девушки он ни за что не проявил бы интереса к хромому. Фернандо решил ждать своего шанса и прыгнул в бассейн. Вскоре Еве станет жарко, и тогда он сумеет обратить ее внимание на себя.

Рафаэль уже спал, прикрыв обгоревшее лицо журналом. Августин несколько раз нырнул, так как у него это хорошо получалось. Он даже продемонстрировал сальто в воду. Ева улыбнулась ему, и стало очевидно, что он произвел впечатление. Но, увидев, что ее вниманием полностью завладел Санти, Августин тоже решил, что подождет своего шанса в бассейне. Они с Фернандо плавали, как две акулы в ожидании своей жертвы. Анджел, Никито и Себастьян, увидев, что в этом состязании они не выиграют, отправились на теннисный корт, который находился за проволочным ограждением.

Когда жара стала невыносимой, Ева сказала, что не против окунуться. Она боялась заходить в воду, потому что «акулы» производили по-настоящему угрожающий вид. Когда она поднялась, словно дохнуло ледяным ветром, и все очнулись от жары. Августин снова стал нырять, а Фернандо демонстрировал свое умение пловца. Себастьян, Никито и Анджел вернулись к бассейну, чтобы освежиться после игры, а Санти уселся на краю бассейна, свесив в воду ноги. Только Рафаэль похрапывал в тени, и страницы журнала шевелились в такт его дыханию. София мрачно сидела в уголке, пока Мария и Ева плавали в искрящейся на солнце воде.

— Что с тобой? — спросил Санти, проплыв несколько метров к Софии.

— Ничего, — буркнула она.

— Ну, я-то знаю тебя, — сказал он с улыбкой.

— Нет, не знаешь.

— Думаю, что знаю. Ты завидуешь тому, что все внимание обращено на Еву. — Его зеленые глаза засверкали озорными огоньками. — Я весь день наблюдал за тобой.

— Не надо глупить. Просто я не очень хорошо чувствую себя.

— София, ты лгунья и любительница интриг. Но ты всегда останешься моей любимой кузиной.

— Спасибо, — ответила она, ощущая себя счастливее.

— Ты не можешь быть все время в центре внимания. Надо дать шанс и другим.

— Послушай, это не так. Я и вправду не очень хорошо себя чувствую. Это все жара, поэтому я полежу в тени.

Она очень надеялась, что он присоединится к ней.

— Как хочешь, — обронил он, отворачиваясь и наблюдая за Евой, которая плавала, словно лебедь посреди копошащихся уток.

В ту ночь девочки решили спать в одной комнате. Соледад внесла раскладушку в комнату Евы и сказала, что София, как хозяйка, должна будет спать на ней. Софии не хотелось терпеть неудобства, и она проворчала, что вечно ей приходится идти на какие-то жертвы. Они проболтали почти до самого утра, когда за большими окнами их комнаты небо уже начало окрашиваться в бледные цвета, а воздух наполнился влажным ароматом просыпающейся пампы, и София вдруг поняла, что Ева очень симпатична ей.

— Когда я шла к дому, Августин выскочил из-за дерева и прижал меня к нему, — захихикала Ева. — Это так смутило меня.

— Поверить не могу! — воскликнула София, удивленная бесстыдством брата. — И что он сделал?

— Просто прижал меня к стволу дерева и признался в любви.

— Они все в тебя влюблены! — засмеялась Мария. — Будь осторожна, если так будет продолжаться, тебе придется обходить стороной все деревья в Санта-Каталине.

— Он поцеловал тебя? — с надеждой в голосе спросила София, хотя понимала, что такая девушка, как Ева, ни за что не заинтересуется увальнем Августином.

— Он пытался.

— Боже ты мой! Какой стыд, — вздохнула София.

— А потом, когда мы играли в теннис, он был согласен на мою подачу только при условии, что сначала я поцелую мячик.

— Ничего себе.

— София, наверное, мне не надо тебе этого рассказывать. Все- таки он твой брат.

— К сожалению. Братья Марии намного лучше.

— Да, Санти очень привлекательный, — сказала Ева, и в ее глазах появилось мечтательное выражение.

— Санти? — София ощутила, как ее сердце замедляет ход.

— Да, Санти.

— Который прихрамывает, высокий, светловолосый?

— Да, который прихрамывает, — повторила Ева. — Он очень красивый и милый. А хромота делает его еще более привлекательным.

Софии хотелось плакать. «Ты не должна любить Санти, моего Санти!» — кричало все в ней. Затем София приняла решение. Она должна обязательно что-то придумать, чтобы подавить эту симпатию в самом зародыше, иначе ситуация выйдет из-под контроля. Ей надо остановить эту прекрасную соблазнительницу, до того как она выпустит свои длинные розовые коготки. Она с сожалением подумала: «А я только-только начала проникаться к ней симпатией».

Глава 9

Следующие три дня София провела, пытаясь завязать дружбу с Евой, и ей это легко удалось. Анна похвалила дочь за то, что та ведет себя как истинная леди по отношению к их юной гостье. Они повсюду ходили вместе, и Софии не пришлось шпионить за Евой, чтобы узнать о ее отношениях с Санти. Завоевав доверие девушки, она могла рассчитывать на то, что та сама ей все расскажет.

Мальчики вдруг снова начали суетиться вокруг Софии, поскольку теперь она была для них своего рода пропуском к заветной цели. София упивалась этим вниманием. Она больше не находилась в тени, она снова могла вершить судьбы! Но Еву не интересовал ни Августин, ни Фернандо, ни какой-либо другой парень, потому что она, по уши влюбилась в Санти. Каждый его шаг обсуждался с Софией. Он пригласил их покататься по равнине, но София отказалась под каким-то вымышленным предлогом: якобы ей надо помочь дедушке переоборудовать кое-что в комнате. Затем Санти пригласил Еву поиграть с ним в теннис. Она призналась Софии, что, как только видит его, ее колени слабеют, но до сих пор Санти не сказал ей ничего о своих чувствах.

— Не беспокойся, — сказала София. — Санти мой кузен, и он доверяет мне, как никому. Даже Марии он не рассказывает того, что может поведать мне. Я все выясню, конечно, я сделаю это очень тактично, а потом дам тебе знать. Но если ты хочешь, чтобы я все разузнала, не говори ничего Марии, она не умеет хранить секреты, — солгала София.

— Хорошо, но будь осторожна. Я не хочу выглядеть дурочкой.

— Ты не будешь выглядеть как дурочка, — с самым невинным видом успокоила ее София.

Позже она устроила так, что они остались с Санти наедине. Он отрабатывал удар в гольфе на лужайке перед своим домом. София оставила Еву и Марию поболтать на террасе с тетушками и мамой, а сама направилась в сторону Санти с важной миссией.

— Хороший удар, Санти, — отметила она, когда мяч полетел в воздух.

— Спасибо, Софи.

— Ты был очень любезен с Евой. Брал ее с собой на прогулки — это так мило.

— Она очень приятная девушка, — признался он, положив мячик на траву.

— Она более чем приятная. Такая красивая, восхитительная. Пожалуй, я еще никогда не видела такой красавицы.

— Да, она действительно очень красивая, — рассеянно согласился Санти, думая только о том, чтобы правильно рассчитать удар. В этот момент разговор с кузиной занимал его меньше всего.

— Знаешь, кто ей больше всех нравится? — тихо спросила София, осторожно подбирая слова.

Она была словно змея, которая ползет в высокой траве, боясь спугнуть добычу.

— Кто? — поинтересовался он, опустив клюшку и пристально глядя на нее.

— Августин.

— Августин? — недоверчиво переспросил Санти.

— Да.

— Ты шутишь?

— Почему? Он очень красивый.

— София, я тебе не верю, — сказал Санти, покачав головой.

— Ну, он ее поцеловал на днях. Конечно, она не хочет, чтобы об этом узнали.

— Он поцеловал ее? Еще чего!

— Уверяю тебя... Но только никому ни слова! Иначе она убьет меня. Мы с ней так подружились, и мне не хотелось бы терять ее расположение. Но ты же знаешь, я ничего не могу скрыть от тебя.

— Я так тебе благодарен, Софи, — язвительно протянул он.

Резко опустив клюшку, он выместил всю свою злость на мяче и пропустил удар.

— Черт побери!

— Санти, ты пропустил удар! Это не похоже на тебя! Что с тобой? Она ведь не нравится тебе, правда? — проговорила она, пытаясь скрыть за улыбкой свое плохое настроение. София теребила прядь волос, отводя от Санти глаза.

— Конечно, не нравится, — сказал он. — А теперь иди, ты отвлекаешь меня.

— Хорошо. Увидимся.

Она с достоинством удалилась, дрожа от счастья.

Санти не мог поверить, чтобы такая красавица, как Ева, могла всерьез увлечься Августином. Он был заинтригован и раздражен. Нет, это невозможно. Он скосил взгляд в сторону террасы, где София сидела с Евой и Марией. Она так сблизилась с Евой, словно замышляла какую-то пакость. Санти знал, что доверять такой особе, как его кузина, нельзя, и теперь его волновал только один вопрос: какую интригу она задумала?

— Он не открывается мне, — сообщила София позже Еве. — Он не хочет раскрывать карты. Будь я на твоем месте, то просто ждала бы, пока он сам сделает первый шаг: Санти не из тех мужчин, которым нравятся инициативные женщины. Ну, ты понимаешь, о чем я говорю.

— По крайней мере, он не сказал, что я не нравлюсь ему, — с надеждой в голосе проговорила Ева.

— Нет, не сказал, — честно призналась София.

— Спасибо, София, ты настоящая подруга. — Ева поцеловала Софию в щеку.

Та на минуту ощутила укол совести, но это чувство тут же прошло.

В течение следующих нескольких дней София наблюдала за своей гостьей, которая порхала по Санта-Каталине, как Белоснежка в окружении преданных гномов. От нее ни на шаг не отставали Фернандо, Августин, Себастьян, Никито и Анджел. К своему облегчению, София заметила, что после их разговора Санти утратил к Еве интерес и всячески избегал ее. И Ева тоже перестала говорить о нем, словно знала, что Санти для нее потерян. София упивалась одержанной победой.

* * *

Пребывание Евы в Санта-Каталине уже подходило к концу, и София все меньше и меньше видела ее. Та исчезала из поместья и часами каталась верхом либо отправлялась в город с Чикитой. Она теперь хорошо знала окрестные места и могла сама себя развлечь. София была в восторге. Ее план сработал. Она не только отвадила от нее Санти, но и избавилась от утомительной необходимости играть роль гостеприимной хозяйки. Она была бы в еще большем восторге, если бы Санти тоже не исчезал из виду так часто. Он сказал, что играет в поло в соседнем поместье. София понимала, что он может злиться на нее, за то, что она принесла ему плохую весть о романе Августина и Евы. Подумав немного, она махнула рукой: «Переживет!»

Ева провела свой последний день у бассейна и на теннисном корте. Она попрощалась со всеми, а потом пошла в дом переодеться в дорогу. Как только она ушла, Санти подсел к Софии и протянул ей записку в обычном белом конверте.

— Прошу тебя, Софи, отдай это Еве, до того как она уедет, — попросил он.

— А что это? — с любопытством вертя в руках конверт, спросила София.

— Мой последний шанс. Только прошу тебя, постарайся, чтобы Августин не видел тебя, иначе он убьет меня, если узнает.

София пожала плечами.

— Хорошо, раз уж ты этого хочешь. Но вряд ли тебе это принесет утешение, — сочувственно улыбнулась ему София.

— А вдруг, — с надеждой в голосе вымолвил ее кузен.

София побежала в дом. У нее как раз оставалось время, чтобы успеть распечатать над паром письмо, прежде чем Ева отправится в аэропорт. Она рванула в кухню и поставила на плиту чайник. «Бедняжка Санти, — жалела она его про себя. — Он ни о чем так и не догадался!» Ну, кто бы мог поверить в то, что можно выбрать Августина, если рядом был Санти? Тем не менее, ей удалось убедить его в этом. Когда из носика чайника повалил пар, она осторожно поднесла конверт, чтобы распечатать его. Склонившись над высоким столом, она развернула сложенный вдвое листок и прочла короткую, написанную от руки записку: «В следующий раз, Софи, не лезь не в свои дела».

Она была ошеломлена. Кровь прихлынула к ее лицу. София снова и снова медленно перечитывала записку, не в силах поверить тому, что видит. Затем разорвала ее на мелкие кусочки и выбросила в мусорную корзину. Она мерила шагами кухню, не зная, что делать, и не желая видеть ни Санти, ни Еву.

Наконец она поняла, что у нее нет выбора. Она вышла из дома с высоко поднятой головой, сделав вид, что ничего не произошло. Ева в этот момент прощалась с Марией, которая горячо обнимала подругу и обменивалась с ней телефонными номерами и адресами. София поискала глазами Санти, но, к ее облегчению, его нигде не было видно. Она улыбнулась, как и положено хорошей актрисе, и тоже обняла Еву, снова вдохнув свежий лимонный аромат ее духов. Она пообещала ей часто писать и следующие летние каникулы провести в Качагуа.

Вдруг из-за деревьев показался Санти и решительно направился к ним. Он прошел мимо Софии, схватил Еву в объятия и так страстно поцеловал в розовые губы, что другие девочки отвернулись, крайне смущенные этим зрелищем. Они держали друг друга в объятиях, как настоящие любовники. София почувствовала, как кровь отхлынула от ее лица, и мир вокруг закружился в бешеном вихре. Когда они, наконец, оторвались друг от друга, Ева села в машину, и та через минуту исчезла за деревьями. Санти махал ей рукой, пока машина не превратилась в сияющую точку на горизонте, а потом повернулся к Софии.

— Больше никогда не лги мне, — пристально глядя на нее, сказал он. — Ты поняла меня?

София открыла было рот, чтобы возразить, но не смогла вымолвить ни слова.

Она дернула головой, чтобы ни одна слезинка не выкатилась у нее из глаз, открыв всему миру, как мучительно стыдно было ей сейчас. Санти улыбнулся и покачал головой.

— Ты очень капризная, Софи.

Он вздохнул и обнял ее за шею.

— Что же мне с тобой делать?

Глава 10

Когда в конце летних каникул Санти сообщил, что уезжает учиться в Америку на два года, София выбежала из комнаты в слезах. Санти помчался за ней, но она кричала, чтобы он оставил ее в покое. К счастью, он не стал слушать ее и прошел вслед за ней на террасу.

— Ты уезжаешь через месяц? Как же так получилось, что я не знаю об этом ничего? — воскликнула она, поворачивая к нему свое сердитое лицо.

— Я ничего не говорил, потому что планировалось, что я поеду в сентябре к началу учебного года, но мне хотелось бы полгода попутешествовать, а потом уже приступать к занятиям. Я знал, что в любом случае ты будешь расстроена.

— Я узнала все последней, да? — рыдала она.

— Наверное, да. Я не уверен. Честно говоря, никто особенно этим не интересуется, — ответил он, пожав плечами.

— Два года? — повторила она, вытирая слезы.

— Да, почти два года.

— А сколько месяцев? — шмыгнула носом София.

— Я не знаю.

— Но когда ты вернешься?

— Через лето. В октябре или в ноябре, точно не известно.

— Но почему ты не можешь быть таким, как все?

— Потому что папа сказал, что мне обязательно надо пожить в других странах. Так я сумею улучшить свой английский и получу хорошее образование.

— Я могу помочь тебе улучшить английский, — робко проговорила она, улыбаясь сквозь слезы, так что он казался ей радужным размытым пятном.

Санти рассмеялся.

— Это было бы очень интересно, — протянул он.

— Но на каникулы ты вернешься? — с надеждой в голосе спросила она.

— Я не знаю, — пожал он плечами. — Мне хочется попутешествовать, посмотреть мир. Наверное, я проведу каникулы в других странах.

— Ты что, даже на Рождество не приедешь? — не скрывая ужаса, воскликнула она. Она вдруг ощутила пустоту, которая заполняла ее при одной мысли о том, что ей предстоит прожить без него два года.

— Папа и мама приедут ко мне в Америку.

Он наблюдал, как его кузина опустилась на пол и начала рыдать, грозя затопить слезами все вокруг.

— Софи, я вернусь, ведь два года не такой уж долгий срок.

Он был искренне удивлен ее бурной реакцией.

— Это очень долгий срок. Это вечность, — всхлипывая, произнесла она. — А что, если ты влюбишься и женишься на американке? Я больше никогда не смогу увидеть тебя снова.

Санти рассмеялся. Он обнял Софию и притянул ее к себе. София закрыла глаза и представила, что он любит ее так же страстно, как она его, — тогда ему и в голову не пришло бы, уезжать от нее.

— Вряд ли я захочу жениться в восемнадцать лет! Это кажется мне таким глупым. И жениться я собираюсь только на аргентинке. Ты же не думаешь, что я смогу надолго покинуть родину?

София покачала головой.

— Не знаю. Но я не хочу терять тебя. Я останусь здесь с Ферчо и Августином, и некому будет защитить меня. Наверное, они добьются того, что я вообще перестану играть в поло.

Она всхлипнула и уткнулась лицом ему в шею. От него пахло лошадьми и тем особенным мужским запахом, от которого ей хотелось высунуть кончик языка и лизнуть его кожу.

— Я напишу тебе, — попытался он успокоить ее.

— Обещаешь?

— Я обещаю. Я буду писать длинные письма и все тебе рассказывать. А ты будешь отвечать мне и сообщать обо всем, что происходит здесь.

— Я буду писать каждую неделю, — решительно заявила она.

Ощущая его сильные объятия, София осознавала, что ее любовь к нему вышла за границы чувств, которые испытывают к брату, пусть и к самому близкому и дорогому. Ее чувство было намного глубже обычной сестринской привязанности. Она любила его, но раньше не давала себе труда проанализировать свои ощущения. Однако теперь, когда она прильнула к нему губами, когда жадно вдыхала его запах, София знала, что желание не отпускать его от себя, было продиктовано любовью и ничем другим. Он не просто нравился ей — она любила его страстно, по-настоящему. Она любила его сердцем и душой. Теперь она понимала все.

На мгновение София утратила контроль и чуть не призналась ему. Но она знала, что не должна так поступать. Она знала, что он любит ее как сестру. Если она откроется ему, он будет смущен темной стороной ее натуры, он будет сбит с толку или того хуже — убежит от нее. Поэтому она просто сидела рядом, крепко прижавшись к нему всем телом. Сердце ее колотилось в груди, как пойманная в силки птица, которая хочет вырваться из тесной клетки, взмыть в небо и запеть. Он же не понимал, что с ней происходит.

Санти вернулся в дом, бледный и растерянный. Он сказал Марии:

— Она вся в слезах. Я не могу поверить тому, что вижу. Она потрясена до глубины души. Я знал, что София будет расстроена, но не представлял, что до такой степени, — она просто раздавлена этой новостью. Когда я уходил, она сорвалась с места и убежала.

Мария немедленно помчалась на поиски своей кузины. По пути она столкнулась с Дермотом, игравшим в крокет с Антонио, мужем Соледад, который следил за порядком в поместье. Когда Мария сказала Дермоту о том, что София убежала, и объяснила причину, тот отложил клюшку и закурил свою трубку. Он любил внучку, как любил когда-то свою дочь, — так же сильно и беззаветно. Для него она была подобна солнцу — источник тепла и света. Когда он прибыл в Аргентину после смерти жены, именно маленькая София спасла его от тоски и желания поскорее присоединиться к любимой жене. Он часто повторял: «Это настоящий ангел, спустившийся с небес. Мой ангел».

В повозке, которой управлял Антонио, дедушка О'Двайер отправился к дереву омбу. Ему было намного спокойнее с Антонио или с Жозе, чем с семьей своей дочери, несмотря на то, что он мог общаться с ними лишь жестами. София сидела высоко на дереве, опустив голову на руки. Заметив приближение повозки, а потом дедушку, нетвердой походкой подходящего к дереву, она спрятала лицо в ладонях и громко зарыдала. Дедушка стал у дерева и позвал ее спуститься вниз.

— Ничего хорошего не выйдет, если ты будешь плакать, София Мелоди, — сказал он, попыхивая своей трубкой.

Она прислушалась к его словам и начала медленно спускаться. Когда она оказалась на земле, они присели на траву, залитую мягким утренним светом.

— Значит, Сантьяго уезжает в Америку.

— Он покидает меня, — простонала она. — Я последней узнала о его отъезде.

— Но он вернется, — добродушно заметил дедушка.

— Он уезжает на два года. Два года! Как я буду жить без него?

— Но ты будешь жить без него, — грустно произнес дедушка, вспомнив свою любимую жену. — Ты будешь жить, потому что у тебя нет другого выхода.

— О, дедушка, я умру без него.

Дедушка О'Двайер, лениво попыхивая трубкой, наблюдал, как дым легкими волнами поднимается в воздух и медленно рассеивается на солнце.

— Надеюсь, мама не знает обо всем этом, — с серьезным видом заметил он.

— Конечно, нет.

— Я думаю, все это ей очень не понравится. Если она узнает, тебя ждут крупные неприятности.

— Но что плохого в том, что я люблю кого-то? — возмутилась она.

Дедушка удивленно посмотрел на нее.

— Сантьяго не кто-то. София Мелоди, он твой двоюродный брат.

— Ну и что?

— Это многое меняет, — просто ответил дедушка.

— Пусть это будет нашим секретом.

— Как мой ликер, — хмыкнул дедушка, облизнув губы.

— Вот именно, — согласилась София. — О, дедушка, мне хочется умереть.

— Когда мне было столько лет, сколько тебе, я любил одну очень красивую девушку. Она уехала в Лондон на три года. Заметь, Сантьяго едет только на два года. Но я знал, что если ждать, то обязательно дождешься того дня, когда любимый человек вернется. И знаешь почему, София Мелоди?

— Почему? — насупившись, спросила она.

— Тот, кто умеет ждать, получает все.

— Нет, не все.

— Ты ведь не пробовала.

— Мне и не надо.

— А я ждал. И знаешь, что было дальше?

— Она вернулась, вы встретились и поженились, правда?

— Нет, не так.

София взглянула на дедушку с любопытством.

— Она вернулась, а я вдруг понял, что больше не люблю ее, как прежде.

— Но, дедушка, ты же сказал, что тот, кто ждет, получает все.

Она смеялась.

— Те, кто ждут, обретают мудрость. Время дает нам возможность отступить на шаг и посмотреть на все со стороны. Мудрость позволяет нам понять: так ли важно получить то, чего ты хочешь в этот момент всем сердцем? Годы ожидания дали мне мудрость. Когда она вернулась, я решил, что из наших отношений не выйдет ничего хорошего. К счастью, я не женился на ней, иначе так и не понял бы, что есть человек, предназначенный мне судьбой. Я не встретил бы твою бабушку.

— Как бы я хотела знать ее! — произнесла София.

Дедушка О'Двайер глубоко вздохнул. Не проходило и дня, чтобы он не вспоминал свою жену. О ней ему напоминали пение птиц, шум ветра, луч солнца. Она была во всем, и ее светлый образ поддерживал его в трудную минуту.

— Мне бы тоже этого хотелось, — ответил он, и глаза его затуманились. — Она бы полюбила тебя, София Мелоди.

— Я похожа на нее?

— Нет, внешне на нее похожа твоя мама. Но у тебя есть и ее очарование, и ее сила.

— Ты скучаешь по ней, дедушка?

— Я очень скучаю по ней. Не проходит и дня, чтобы я не подумал о ней. Она являлась для меня всем.

— Санти тоже для меня все, — ответила София, возвращая дедушку к проблемам настоящего. — Он для меня все, дедушка. Честно. Я это сама недавно поняла. Я люблю его, дедушка.

— Он для тебя все, но ты еще очень молода.

— Но, дедушка, я не хочу никого, кроме Санти. И никогда не будет по-другому.

— Это пройдет, София. Подожди немного, и появится молодой человек, который выбьет у тебя почву из-под ног, как это случилось с твоими родителями много лет назад. Пако сразил Анну Мелоди своим романтизмом.

— Нет, не будет такого, потому что я люблю Санти, — упрямо произнесла София.

Дермот О'Двайер скривил в усмешке уголок рта, продолжая попыхивать трубкой. Он посмотрел в горящее нетерпением лицо внучки и кивнул.

— Это будет справедливо, София Мелоди, если ты дождешься его. Он вернется. Он ведь не уезжает навсегда.

Как и обычно, дедушка О'Двайер не мог долго противиться желаниям своей внучки. Даже если речь шла о ее любви к Сантьяго Соланасу.

— Нет.

— Тогда наберись терпения. Только терпеливая кошка поймает мышку.

— Нет, не так. Только быстрая кошка схватит мышку.

Ее лицо озарилось улыбкой.

— Ну что ж, если ты настаиваешь, то пусть будет так, моя дорогая.

В начале марта, когда листва на деревьях начинает опадать, после долгих летних каникул, которые тянулись с конца декабря, София стояла перед домом Мигеля и Чикиты, чтобы сказать Санти «до свидания». Глядя на густые тени, которые, казалось, росли, чтобы напугать ее, она вспоминала слова дедушки О'Двайера. Она будет терпеливой кошкой, которая, в конце концов, схватит мышку. Она будет ждать его и не станет смотреть в сторону других парней. Она останется верной ему до конца дней.

Последние несколько недель были очень тяжелыми для Софии. Она боялась, что расплачется и этим выдаст себя в присутствии Санти. Ей приходилось сдерживать себя каждый раз, когда хотелось сказать: «Я люблю тебя». У нее и вправду могли бы сорваться с уст эти слова, когда эмоциональное напряжение достигало предела. Софии приходилось скрывать свои чувства от членов семьи, в то время как ей хотелось выплакаться, настолько пусто было у нее на душе.

Санти очень осторожно высказывался теперь о предстоящем путешествии, чтобы лишний раз не травмировать ее. Он боялся снова довести ее до слез. Его очень тронули ее непосредственность и сила привязанности к нему. Он ощущал себя героем, который отправляется покорять чужие земли под стенания женщин, готовых рвать на себе волосы от одной мысли о предстоящей разлуке. Он знал, что не будет скучать по ней. Конечно, он будет писать Софии, как своей младшей и обожающей его сестре, но он будет писать также и Марии, и матери. Его ждала Америка — эта страна манила его своей открытостью. Она обещала ему встречу с длинноногими красотками, не слишком обремененными высокими моральными принципами. Он не мог дождаться момента, когда пересечет границу. Кроме того, София будет здесь, когда он вернется.

Наконец Санти вышел из дома. Антонио с багажом следовал за молодым сеньором. Санти обнял плачущую Марию и обменялся крепким рукопожатием с Фернандо, который в глубине души радовался отъезду брата. Фернандо думал о разлуке с Санти с облегчением. У брата все получалось, он умел всех очаровывать, со всеми ладить, всех рассмешить. Он плыл по морю жизни, как легкий парусник, в то время как Фернандо ощущал себя тяжелым буксиром. Ему приходилось тяжело и упорно работать, но результат, которого он достигал, не радовал его самого. Нет, он не жалел о том, что брат уезжает. Теперь, когда Фернандо не будет находиться в его тени, он может немного насладиться ролью лидера. Панчито сидел на руках у старенькой Энкарнасион. Он был слишком мал, чтобы понимать смысл происходящего. Когда Санти обнял Софию, он снова пообещал ей, что будет часто писать.

— Ты уже не сердишься на меня? — спросил он, широко улыбаясь.

— Еще как сержусь, но прощу, как только ты вернешься, — ответила она, сдерживая слезы.

От его прикосновений у нее шла кругом голова, но Санти не подозревал, как тяжело ей сдерживать себя, чтобы не разрыдаться при всех. Когда он поцеловал ее, у нее остановилось дыхание, а кровь прилила к щекам. «Он уедет, уедет, уедет», — стучало в голове. Софии казалось, что она не сможет дышать, но, как и предсказывал дедушка О'Двайер, у нее не было другого выхода, и она сделала новый вдох. Она продолжила жить.

Мигель и Чикита сели в машину и крикнули сыну, чтобы тот поторопился. Они опаздывали. Он махнул всем с заднего сиденья. Фернандо зашел в дом. Мария и София стояли и смотрели вслед машине даже после того, как она исчезла из виду.

Следующие несколько дней тянулись мучительно долго. София пребывала в дурном расположении духа, и никто не мог развеять ее плохого настроения, даже дедушка О'Двайер, с его резкими замечаниями. Мария только и делала, что щебетала, чем раздражала Софию еще больше. Ей так хотелось побыть одной, чтобы полностью отдаться своей тоске. Каникулы уже подходили к концу, а с ними заканчивались и длинные летние дни. Наконец Мария решила, что с нее хватит.

— Ради всего святого, София, прекрати это, — сказала она, когда ее кузина отказалась играть с ней в теннис.

— Прекратить что?

— Выглядеть так, как будто ты носишь траур.

— Я грущу, вот и все. Разве мне нельзя грустить? — язвительно заметила София.

— Он всего лишь твой кузен. Ты ведешь себя так, словно влюблена в него.

— Я действительно влюблена в него, — забыв о стыде, ответила София. — И мне плевать на то, кто об этом знает.

Мария была явно шокирована.

— Он твой двоюродный брат, София. Ты не можешь любить своего двоюродного брата.

— А я люблю. У тебя из-за этого какие-то проблемы? — с вызовом спросила она.

Мария секунду помолчала. Ее захлестнула волна ревности. Она вскочила на ноги и бросила Софии:

— Тебе пора вырасти! Уже прошло время детских увлечений! В любом случае, Санти в тебя не влюблен. Иначе ему не понравилась бы Ева. Разве ты не видишь, что выставляешь себя на посмешище? Это настоящий позор, то, что ты сказала. Как можно быть влюбленной в члена своей семьи?! Это инцест. Вот как это называется — инцест, — с нажимом произнесла она.

— Инцест — это связь брата и сестры. А Санти мой кузен, — парировала София. — Ты, наверное, больше не хочешь быть мне подругой?

Мария растерянно наблюдала за тем, как ее кузина выскочила из комнаты, хлопнув дверью так, что на пол посыпалась штукатурка.

Мария разразилась слезами. Как София могла влюбиться в Санти? Он был ее кузеном. Это против всех правил. Она сидела, думая о том, что произошло и, прокручивая в уме услышанные от Софии слова. Мария пыталась разобраться в своих ощущениях. Ревность, отчуждение... Они всегда были втроем. А теперь внезапно их осталось только двое, и места для Марии не было.

К началу учебного года София все еще не разговаривала с Марией. Они сидели в машине, храня ледяное молчание, пока Джакинто вез их в школу. София демонстративно отказывалась даже смотреть в сторону кузины. Мария и раньше ссорилась с Софией, но всегда уступала первой. Каким-то образом София умела сохранять враждебное настроение дольше, чем это было принято между близкими друзьями. У нее был талант отключать эмоции, когда ей требовалось. Она словно получала удовольствие от мелодрам. Во время перемен она намеренно избегала Марию. Громко смеясь с другими подругами, София бросала в сторону своей кузины злые насмешливые взгляды.

Мария была твердо намерена не сдаваться. В конце концов, не она затеяла ссору. София сама вовлекла ее в этот глупый спор. На этот раз у нее не получится выйти сухой из воды. Первые несколько дней Мария делала вид, что не замечает Софию. Вечерами она плакала до тех пор, пока не засыпала, не в силах понять, что происходит. В течение дня она скромно занималась своими делами, а Софии удалось и других девочек настроить против нее. Она умела оказывать влияние на людей. Как только одноклассницы узнали о том, что между подружками произошла ссора, они тут же приняли сторону Софии.

Через неделю Мария уже не могла этого выносить. Чувствуя себя несчастной и одинокой, она решила оставить гордость и написала кузине записку: «София, прошу тебя, давай снова будем друзьями». София же, похоже, упивалась своим триумфом. Ей нравилось заставлять Марию страдать. Не получив никакого ответа, Мария написала вторую записку: «София, я прошу у тебя прощения. Мне не надо было говорить тебе ничего. Я была неправа и глубоко в этом раскаиваюсь. Давай будем друзьями».

София, которой весьма льстило такое внимание, повертела записку в руках, решая, что же ей делать. Наконец, когда Мария разрыдалась на уроке истории, она поняла, что зашла слишком далеко. Во время перерыва София нашла Марию. Та плакала, сидя на ступеньках. Присев рядом с ней, она сказала:

— Я больше не люблю Санти.

Она не хотела, чтобы Мария разболтала об этой истории. Мария посмотрела на нее с благодарностью, и ее лицо, залитое слезами, озарилось улыбкой. Она ответила, что теперь для нее это не имеет значения.

Глава 11

Буэнос-Айрес, 1958 год

Соледад услышала, как плачет София, и поспешила к ней в комнату. Подняв двухлетнюю малышку и прижав ее, рыдающую и дрожащую, к себе, она тихонько уговаривала ее успокоиться и заснуть.

— Тебе приснился плохой сон, моя куколка, — шептала она Софии, которая прильнула к ней, обвив своими горячими ручками.

Соледад взглянула на оливковую кожу малышки, на ее карие глаза и густые темные ресницы, на которых блестели слезы.

— Какая же ты у меня красавица! Даже когда плачешь, ты очень красивая, — проговорила она, поцеловав пухленькую влажную щечку девочки.

Анна, казалось, проявляла интерес к своей дочери, только когда та спала. В младенчестве София раздражала мать малейшим вскриком, поэтому стоило только Софии захныкать, как сразу же посылали за Соледад. Пако, никогда не проявлявший особой любви к сыновьям, не мог оторвать взгляда от своей крошки. Возвращаясь с работы, он бежал наверх, чтобы пожелать ей спокойной ночи или почитать сказку. София усаживалась к нему на колени и устраивалась поудобнее, а потом склоняла голову отцу на грудь и начинала сосать большой палец. Соледад не могла скрыть удивления. Сеньор Пако был не из тех мужчин, которые готовы проводить время с малышами. София была необычным ребенком. Уже в два года она умела очаровывать, и отец стал первым ее горячим поклонником, готовым выполнять любые прихоти своей принцессы.

Соледад с удовольствием проводила время в Буэнос-Айресе, когда они на несколько недель отправлялись в столицу. Воспитанная в деревне, она с любопытством воспринимала городскую суету. Правда, ей не удавалось часто отлучаться, ибо она была слишком занята заботами о маленькой Софии. Но иногда она оставляла девочку на попечение Лореты — горничной, которая жила в квартире, и отправлялась по магазинам. Пако попросил ее все время проводить с ними в городе, так как София просыпалась по ночам и звала свою верную Соледад.

— Ты ей нужна, — сказал он. — И нам тоже. Мы очень расстраиваемся, когда она плачет по тебе.

Конечно, Соледад и не подумала спорить, хотя это означало, что она оставляла Антонио на целую неделю. Но в выходные она возвращалась в Санта-Каталину и выполняла свою обычную работу.

— Ты хочешь спать в моей кровати? — спросила она сонную девочку.

София кивнула, а потом уронила голову на пышную грудь Соледад и закрыла глаза.

Соледад спускалась по лестнице с большой осторожностью, держа на руках спящего ребенка. «Сеньор Пако вернулся очень поздно», — подумала она, заметив его портфель и кашемировое пальто в холле. Дойдя до холла, она услышала за дверью гостиной голоса. Хотя интуиция подсказывала ей не останавливаться и не подслушивать, Соледад задержалась. Разговаривали по-испански.

— Откуда это все? — сердито спросила Анна.

— Это связано с делами. И это не то, что ты думаешь, — спокойно ответил Пако.

— С делами?! Зачем тебе понадобился отель в городе, где у тебя есть прекрасная квартира? Ради всего святого, Пако, не надо делать из меня посмешище!

Повисла долгая пауза. Соледад не двигалась, она стояла, словно слившись с мебелью в холле, и старалась не дышать. Но сердце ее выстукивало чечетку. Соледад знала, что подслушивает интимный разговор своих господ. Она знала, что должна идти с Софией в свою комнату. Ей следует притвориться, будто она ничего не слышала. Но ее одолевало любопытство и хотелось знать, о чем они говорят. Она услышала, как кто-то из них ходит по комнате. Наверное, это был сеньор Пако. До нее доносился звук его шагов по деревянному полу, приглушаемый там, где начинался ковер. Изредка тишина нарушалась недовольным возгласом сеньоры Анны. Наконец Пако заговорил первым.

— Хорошо, ты права, — грустно произнес он.

— Кто? — прорыдала Анна.

— Ты ее не знаешь, уверяю тебя.

— Но почему?

Соледад услышала, как Анна встала. Затем до нее донесся звук цокающих каблуков — должно быть, Анна прошла к окну. Снова повисла тишина.

— Мужчина нуждается в любви, Анна, — устало проговорил Пако.

— Но мы же любили друг друга, разве нет? В самом начале?

— Да, и я не знаю, что пошло не так. Ты изменилась.

— Я изменилась? — парировала она с горечью в голосе.- — Я изменилась! То есть ты еще хочешь переложить вину на меня? Я толкнула тебя в ее объятия?

— Я этого не говорил.

— Но тогда что ты хочешь сказать? Ты тоже очень изменился!

— Анна, я не пытаюсь тебя в чем-то обвинить. Мы оба виноваты в том, что так случилось. Я не оправдываю себя. Но ты сама затеяла этот разговор.

— Я хотела узнать о причинах.

— А я не могу тебе их объяснить. Я влюбился. Она тоже любит меня. Ты перестала отвечать на мое чувство много лет назад, так чего же ты ждала?

— Наверное, это какая-то извращенная аргентинская традиция. Когда мужьям надоедают их жены, они заводят себе любовниц.

— Анна.

— Или это традиция, заведенная только в вашей семье? Яблоко от яблони недалеко падает, — выпалила она.

— О чем ты говоришь? — медленно проговорил он.

Соледад заметила, как изменился его голос. В нем слышалась угроза.

— Я говорю о твоем отце и его... любовнице.

Она хотела сказать «шлюхе», но вовремя остановилась.

— Не вмешивай в это моего отца. Мы говорим только о тебе и обо мне, а не о моем отце.

Пако был потрясен, не понимая, откуда ей все стало известно.

— Надеюсь, ты не станешь учить Рафаэля и Августина следовать твоему примеру. Я не хочу, чтобы они научились у тебя разбивать сердца.

— Я не стану говорить в таком тоне, — резко сказал Пако, крайне взволнованный.

Соледад услышала, как он направился к двери, и заметалась, не зная, где спрятаться. Но он появился до того, как она успела исчезнуть.

— Соледад, — строго произнес он.

Она покраснела до корней волос, опустила голову, а потом решилась посмотреть в его сторону. Она поняла, что наступил конец ее службы в этом доме. И зачем она допустила такую глупость? Теперь придется собирать вещи и выметаться отсюда. Соледад горестно охнула.

— Дай мне Софию, — приказал он.

Она отвела взгляд, молча передав ему спящую девочку.

— Моя дорогая София, — тихим медовым голосом вымолвил он, целуя горячий лоб своей дочери. Казалось, та готова была ответить на его прикосновение даже во сне. — Ты любишь меня, правда? Я тоже тебя люблю, так сильно, что ты даже представить себе не можешь, — прошептал он.

Соледад заметила выражение нежности на его лице. Она заметила и то, как слезы едва не пролились из его глаз. Она стояла рядом, пока он ласкал девочку, и ощущала себя лишней. Она ждала упреков. Но Пако молчал. Он вернул ей дочь, а потом взял пальто и направился к выходу.

— Вы уходите? — невольно вырвалось у нее.

И тут же пожалела о том, что спросила. Она лезла не в свое дело.

Пако повернулся и мрачно кивнул.

— Меня не будет к ужину. Соледад?

— Да, сеньор Пако?

— То, что ты услышала сегодня вечером, не должно выйти из этих стен.

— Да, сеньор Пако, —- вспыхнув как маков цвет, с чувством произнесла она.

— Хорошо, — ответил он и притворил за собой дверь.

Соледад бросила взгляд на закрытую дверь, ведущую в гостиную, а потом направилась в свою комнату. Она знала, что не должна была подслушивать, но, оправившись от шока, начала анализировать ситуацию. У сеньора Пако роман. Ее это не очень удивило. Большинство мужчин заводили любовниц, так почему ему нельзя? Но он говорил не о какой-то интрижке, а о любви. Если сеньор Пако признался, что уже не любит сеньору Анну, то дело принимало серьезный оборот. Ей вдруг стало до слез жаль свою хозяйку и грустно при мысли о них обоих.

Анна оставалась в гостиной, свернувшись в кресле калачиком. Ей было слишком тяжело, чтобы встать. Она не знала, что делать дальше. Пако не отрицал, что у него любовный роман. Он не сказал, что прекратит видеться с этой женщиной. Она услышала, как он ушел. Сразу побежал к ней. Кто эта женщина? Впрочем, какая разница? Анна не хотела знать. Иначе она выцарапает ей глаза от гнева и отчаяния. Она вспомнила о том, что говорила ей тетя Дороти. Вот и наступил момент возмездия за то, как она поступила с Шоном О'Мара. Может, ее тетя с самого начала была права. Может, Анна была бы намного счастливее, если бы не уезжала из Гленгариффа.

Потянулись недели, наполненные ощущением горя. Пако и Анна не возвращались больше к давешнему разговору. Казалось, ничего не изменилось, только лед их отношений стал еще заметнее. Они прекратили разговаривать. Анна наблюдала за тем, как Пако балует Софию, и в ее душе поднималась волна горечи. Ей было больно, словно София и являлась той женщиной, которая отнимает у нее мужа. Он проводил с дочерью гораздо больше времени, чем с женой. Он дарил Софии любовь, которая раньше безраздельно принадлежала Анне. Она чувствовала себя выброшенной за борт и все больше внимания уделяла сыновьям. Силой ее любви можно было бы спасти засыхающий в пустыне цветок. Но Софию она не могла простить, за то, что та оказалась связанной с горем, которое Пако причинил Анне. Ребенок плакал на руках у матери, а у отца сразу замолкал, словно малютка хотела лишний раз сказать: «Тебя я не люблю». Анна не могла видеть подобных сцен, чувствуя себя израненным животным. Она еще никогда не знала такой тоски, какую переживала теперь.

В том же году отец прислал ей телеграмму, в которой сообщалось, что ее мать умерла. Когда сам он появился на пороге ее дома, Анна попыталась найти в его любви замену нежной заботе матери, но оказалось, что Дермот тоже был немедленно покорен маленькой Софией. Они с Анной стали чужими. Та связь, которая десятилетиями существовала между отцом и дочерью, ослабла в разлуке.

Теперь ей не хватало матери, как никогда. Она наблюдала за отцом, прохаживающимся по дому. Он был похож на потерявшегося пса. Анна вспоминала смех Эммер, мягкость ее черт, свет ее ясных глаз. Она вспоминала запах лаванды, который повсюду сопровождал маму. Теперь она возвела маму на пьедестал, чего никогда не было при жизни Эммер. Она забыла женщину, чье лицо в осенний вечер накануне их расставания было залито слезами. Она помнила лишь маму, которая осушала ее слезы, когда она становилась объектом насмешек кузенов в Гленгариффе, маму, которая могла перевернуть мир, только бы на лице дочери вновь засияла улыбка. Анне не хватало любви матери, которая не отвернулась бы от нее ни при каких обстоятельствах. Человек взрослеет и понимает, что любовь так трудно удержать.

Анна позволила Соледад прочно обосноваться в детской, чтобы ухаживать за маленькой Софией. Мальчикам было пять и семь лет, и они ходили в школу, поэтому у Анны появилось свободное время. Она решила потратить его на себя. Так или иначе, но София была вполне счастлива с Соледад. Анна занялась рисованием и приспособила под студию одну из свободных комнат их квартиры в Буэнос-Айресе. Она видела, что у нее не очень хорошо получается с рисованием, но оно хотя бы отвлекало от домашних забот. Анна могла позволить себе проводить время в студии, и никто не оспаривал у нее этого права. Пако никогда не переступал порога студии. Это было ее святилище — место, которое она могла назвать своим и где она пряталась от всех.

Пако очень обидело упоминание Анны о внебрачной связи его отца с Кларой Мендозой. Его не очень удивило, что она знает о ней, так как многие, очевидно, были осведомлены об этом, но его неприятно поразило, что она опустилась до обсуждения этого вопроса. «Почему ей пришло в голову использовать этот факт как оружие против меня?» — устало подумал он. Пако спрашивал себя, было ли то лондонское увлечение настоящим, или он вспоминает всего лишь мираж. Ему казалось, что он влюбился в милую молодую девушку, а в Аргентину привез разочарованную женщину, как будто в пути произошла подмена. Он вспоминал ту Анну Мелоди, которая сидела с ним у фонтана на центральной площади Лондона, и невольно задавался вопросом: было ли это на самом деле? Его сердце болело от таких мыслей. Он все еще любил ее.

В середине весны Анна отправилась гулять по равнинам с младшим сыном. Было очень тепло, и полевые цветы радовали глаз яркостью красок. К восторгу Анны и Августина, они заметили двух пушистых зверьков, коричневые спинки которых блестели на солнце. Анна присела в высокой траве, посадив на колено пятилетнего сына.

— Посмотри, милый, — сказала она по-английски. — Ты видишь зайчиков?

— Они целуются, — заметил мальчик.

— Если мы будем вести себя тихо, то они не испугаются, и мы сможем долго за ними наблюдать.

Они сидели и смотрели, как зверьки начали весело прыгать, все время оглядываясь, как будто знали, что за ними следят.

— А ты больше не целуешь папу, — вдруг проговорил Августин. — Он больше тебе не нравится?

Анна была ошеломлена вопросом ребенка, но еще больше ее поразил его взволнованный тон.

— Нет, конечно, он мне очень нравится, — с жаром произнесла она.

— Вы всегда ссоритесь и кричите друг на друга. Я это так не люблю.

После этих слов мальчик начал рыдать.

— Посмотри, ты спугнул зайчиков, — пытаясь отвлечь его, заметила Анна.

— Мне все равно. Не хочу я больше смотреть на зайчиков! Анна прижала его к себе и попыталась успокоить.

— Иногда мы ссоримся, как ты и Рафаэль или ты и Себастьян. Помнишь, как вы однажды поссорились с Себастьяном?

Ее сын медленно кивнул.

— Это просто небольшая ссора.

— Но мы с Себастьяном опять друзья, а вы с папой все равно продолжаете ссориться.

— Мы помиримся, посмотришь. Я обещаю, что помирюсь с ним. А теперь вытри слезы. Давай посмотрим, может, мы найдем армадилла, чтобы потом рассказать дедушке, — сказала она, утирая мальчику слезы.

Когда они подошли к дому, Анна приняла решение. Она не станет больше жить так, как прежде. Это невыносимо и для нее, и для семьи. Это несправедливо, что ее неудовлетворенность и горечь отражаются на детях. Она посмотрела на Августина, который доверчиво улыбался, понимая, что мама не сможет огорчить его.

При их приближении из дома выскочила Соледад. Она рыдала. Анна в панике подумала, что случилось что-то с Рафаэлем. Нет, этого не должно быть! О Боже, нет, только не Рафаэль!

— Что случилось? — хрипло вымолвила она, с тревогой вглядываясь в побелевшее лицо горничной.

— Сеньора Мария-Елена! — выдавила Соледад.

Анна разразилась слезами, в которых было облегчение.

— Что с ней? — рыдала она.

— Она погибла. Сеньора Мария-Елена умерла.

— Погибла? Боже правый! Где мой муж? Где Пако? — вскричала она.

— В доме сеньора Мигеля, сеньора.

Анна оставила Августина с Соледад и побежала через аллею к дому Мигеля и Чикиты. Когда она вошла, вся семья была в сборе. Она искала взглядом Пако, но не видела его. Чикита заметила ее и поспешила навстречу. У нее было опухшее от слез лицо.

— Где Пако? — спросила Анна.

— На террасе с Мигелем, — ответила Чикита, указывая за окно. Анна протиснулась сквозь толпу родственников. Их растерянные лица слились для нее в одно неясное пятно. Наконец она дошла до террасы. Пако разговаривал с Мигелем. Он стоял к жене спиной и не видел ее приближения. Мигель заметил ее первым, поэтому тактично удалился. Пако повернулся и увидел побледневшее лицо Анны.

— О Пако, мне так жаль, — проговорила она, ощущая, как слезы катятся градом по ее лицу.

Он холодно взглянул на нее.

— Как это произошло?

— Автокатастрофа. Она направлялась сюда. Столкновение с грузовиком, — ровным голосом ответил он.

— Я не перенесу этого. А как Гектор? Бедный Гектор! Где он?

— Он в больнице.

— Наверное, он вне себя от горя.

— Да, это так. Как и все мы, — отводя глаза, сказал Пако.

— Пако, прошу тебя.

— Что ты хочешь? — равнодушно вымолвил он.

Анна подавила рыдания.

— Откройся мне.

— Зачем?

— Мне хочется утешить тебя.

— Тебе хочется утешить меня, — повторил он, словно не веря тому, что услышал.

— Да, я знаю, что ты сейчас чувствуешь.

— Ты не можешь знать, что я сейчас чувствую, — презрительно бросил он.

— Пако, у тебя роман, но я готова не обращать на это внимания. Давай забудем обо всем. Давай начнем с чистого листа.

Пако нахмурился.

— Потому что погибла моя мать?

— Нет, потому что я беспокоюсь о тебе, — взволнованно ответила она.

— Я не готов так просто забыть то, что ты сказала о моем отце, — парировал он, не скрывая, как разгневан.

Она ошеломленно посмотрела на него.

— О твоем отце? А что я сказала о твоем отце? Я очень люблю Гектора.

— Как ты могла опуститься до того, чтобы упомянуть о его романе? Да еще и намекнуть, что это семейная традиция? — с горечью вымолвил он.

— Но, Пако, мне просто хотелось задеть тебя.

— У тебя это получилось. Ты довольна?

— Августин сегодня спросил меня, почему я больше не люблю тебя? — тихо проговорила она. — Его личико было искажено испугом. Я не знала, что отвечать. А потом я подумала о тебе. Я поняла, что люблю тебя. Но я забыла о том, как выражать свои чувства.

Пако посмотрел в ее голубые, полные слез глаза. Ей было жаль того, что произошло, и сердце Пако немедленно смягчилось.

— Я тоже забыл, как любить тебя, — сказал он. — Мне нечем гордиться.

— Разве мы не можем попытаться наладить отношения и начать все сначала? Разве мы не можем снова перенестись в Лондон и возродить то чудо? Разве мы не можем постараться вспомнить, как это было? — воскликнула она, и ее бледные губы задрожали.

— Мне очень жаль, Анна! — Он покачал головой. — Я так виноват перед тобой.

— Я тоже причинила тебе боль, — примирительно сказала она и робко улыбнулась.

Она пристально следила за ним.

— Иди ко мне, Анна Мелоди. Ты права. Я нуждаюсь в твоем утешении, — произнес он и медленно притянул ее к себе.

— Все в прошлом? — спросила она спустя некоторое время. — Мы попытаемся снова?

— Прошлое осталось в прошлом, — вымолвил он и поцеловал жену в лоб с нежностью, которой она не знала раньше. — Я никогда не переставал любить тебя, Анна Мелоди, я просто потерял тебя и нашел снова.

Марию-Елену похоронили в семейном склепе после панихиды в церкви. Ее любили все. В церкви не хватало мест, чтобы вместить всех желающих попрощаться с этой удивительной женщиной. Все хотели почтить ее память. Горожанам даже пришлось стоять на площади. К счастью, погода позволяла это. Было тепло, и солнце светило так ярко, как будто сама природа не допускала мысли, что Марии-Елены уже нет в живых.

Анна наблюдала за Пако, за тем, как дрожали его руки, когда он произносил прощальные слова. Никто не скрывал слез. Анна благодарила Бога, за то что Он в своей милости позволил им с Пако вновь обрести друг друга. Она обвела взглядом храм, задержавшись на иконах и находя в их созерцании незнакомое ей раньше успокоение. Если бы она снова пережила несчастье, то пришла бы именно сюда за утешением. Когда пришла очередь Мигеля, Анна обратила внимание на то, что Чикита за эти дни как будто увяла. Однако никто не страдал больше Гектора — он постарел в считанные часы. Он не мог найти утешения ни в чем. Силы покинули его в одночасье. Несчастье обрушилось на него подобно водопаду, пошатнув здоровье. Он умер спустя год.

В последующие годы жизнь Пако и Анны вернулась в привычное русло. Они с радостью наблюдали за тем, как растут их дети, находя в них главный источник счастья. Они снова открыли себя друг другу, но так и не сумели возродить в Аргентине то, что им повезло пережить в Лондоне. Пако бросил свою любовницу, Анна стремилась быть ему хорошей женой, но корни прежних проблем остались, хотя супругам и удалось сберечь крепкое семейное дерево.

Глава 12

Санта-Каталина, 1973 год

Было уже очень поздно, зимний лунный свет серебрил темноту, когда София пробралась в комнату дедушки и, встав у изголовья кровати, взглянула на спящего Дермота. Он громко храпел, но в издаваемых им звуках Софии чудилось что-то успокаивающее. Его храп напоминал ей о детстве, и она ощущала себя обласканной и защищенной. Она вдыхала запах табака, который чувствовался всюду, потому что дедушка любил курить трубку. Окно было открыто, и ветер затихал и поднимался в такт его громкому дыханию.

Софии было жаль будить его, но ей очень хотелось, чтобы он проснулся. Она знала, что не должна находиться в комнате дедушки среди ночи. Мама осудила бы ее, если бы узнала. Анна в тот день вела себя ужасно по отношению к Софии. Ей не нравилось, что отец балует внучку. Она обвинила Дермота в том, что тот испортил Софию, что он пытается утвердить свой авторитет над родительским. Дедушка О'Двайер пообещал подарить Софии кожаный ремень с серебряной пряжкой, украшенной ее инициалами. Анна заметила отцу, что он выбрасывает деньги на ветер, потому что София не умеет обращаться с вещами, разбрасывает их по всей комнате, зная, что за ней приберет Соледад. Если уж ему вздумалось купить ей что-то, сказала она, то пусть это будет что-нибудь полезное, например книга или ноты. У Пако было фортепиано, оставшееся от матери, но София почти не прикасалась к нему. По словам Анны, дочь никогда не завершала начатого — бралась за дело, но тут же его бросала. Анна решила, что занятия музыкой были бы для Софии гораздо более полезными, чем бесконечное сидение на этом «волшебном» дереве. Все молодые леди ее положения должны уметь рисовать или играть на музыкальном инструменте. Они должны читать английскую классику и знать, как управлять большим домом. Девочкам не следует проводить целые дни верхом на пони. Девушки ее положения не лазают по деревьям.

— Папа, ты должен поощрять ее в стремлении делать что-то разумное.

Но дедушка О'Двайер был намерен купить Софии этот ремень, как и обещал.

Именно поэтому София и была в его комнате. Ей нужно было сказать ему что-то очень важное. Ей хотелось иметь этот ремень: он служил бы ей напоминанием о ее дорогом дедушке, и она обещает следить за ним, как за самой дорогой вещью. Мать никогда не понимала ее привязанности к дедушке, но София и Дермот совершенно точно знали, насколько они нужны друг другу.

Она поерзала на месте. Потом откашлялась. Снова поерзала. Наконец Дермот О'Двайер перевернулся на спину. Из-за своего огромного роста он занимал всю кровать. Дермот прищурился, пытаясь сообразить, мерещится ли ему образ Софии или она стоит перед ним наяву.

— Это я, дедушка, София, — прошептала она.

— Иисус, Иосиф и Мария, дитя мое. Что ты здесь делаешь? Ты что, ангел-хранитель, который решил оберегать мой сон?

— Думаю, что своим храпом, дедушка, ты можешь спугнуть самого надежного ангела-хранителя, — тихо рассмеялась София.

— Так что ты здесь делаешь, София Мелоди?

— Я хотела поговорить с тобой, — сказала она, переступая с ноги на ногу.

— Тогда не стой у меня над душой, дитя мое. Ты знаешь, что на полу полно крокодилов, которые так и норовят вцепиться тебе в ногу. Ныряй в кровать.

София влезла в постель, устроившись рядом с дедушкой и нарушив таким образом еще одно установленное мамой правило. Если бы та увидела ее сейчас, то наверняка высказала бы недовольство тем, что ее семнадцатилетняя дочь лежит в кровати пожилого человека. Дедушка и внучка прижались друг к другу, словно на картине «Последнее пристанище». София вдруг ощутила, как сильно она любит своего дедушку.

— О чем ты хотела поговорить, София Мелоди? — спросил он.

— Почему ты меня так называешь?

— Твою бабушку звали Эммер Мелоди. Когда родилась твоя мама, я хотел назвать ее Мелоди, но бабушка и слышать об этом не захотела. Она умела настоять на своем. Поэтому мы назвали твою маму Анна Мелоди О'Двайер. Мелоди было ее второе имя.

— Как Мария-Елена Соланас.

— Именно, как Мария-Елена Соланас, упокой, Господи, ее душу.

— Но мое второе имя Эммер.

— Для меня ты всегда останешься София Мелоди.

— Мне это нравится.

— Тебе и должно это нравиться.

— Дедушка?

— Да?

— Ты знаешь о ремне?

-Да?

— Мама говорит, что я не буду за ним следить. Но это не так. Я буду за ним следить. Обещаю тебе.

— Твоя мать не всегда права. Я знаю, что ты будешь беречь его.

— Значит, ты подаришь мне ремень?

Он сжал ее руку и засмеялся.

— По-другому и быть не могло, София Мелоди.

Они сидели и смотрели на тени, танцующие на потолке. Холодный зимний ветер задувал внутрь комнаты занавески и остужал разгоряченные лица Софии и ее дедушки.

— Дедушка?

— Что теперь?

— Я хочу этот ремень по нескольким причинам, — застенчиво произнесла она.

— На память, да?

— Да, потому что я очень люблю тебя, дедушка.

Она никогда никому не говорила таких слов. Он помолчал, глубоко тронутый услышанным. Она уставилась в темноту, размышляя над тем, как он отнесется к ее неожиданному признанию.

— Я тоже тебя люблю, София Мелоди. Очень сильно. А теперь тебе лучше заснуть, — тихо вымолвил он, запнувшись на полуслове.

София была единственной, кто мог вызвать в душе старого насмешника сентиментальные чувства.

— Можно мне остаться здесь?

— Лишь бы мама не узнала, — прошептал он.

— Я просыпаюсь гораздо раньше ее.

София проснулась от холода. От макушки до кончиков ног ее вдруг охватила дрожь. Она придвинулась к дедушке ближе, чтобы согреться. До нее не сразу дошло, что именно от тела дедушки и исходит ледяной холод. Он был мертв. Он уже окоченел. Она привстала и всмотрелась в его лицо, на котором сохранилось радостное выражение. Если бы не холод, которым от него веяло, она подумала бы, что дедушка сейчас рассмеется. Но его лицо напоминало маску. В открытых глазах была пустота.

Она прильнула к нему горячим телом, притянув дедушку к себе. Слезы уже катились градом по ее щекам, капая с кончика носа. Тело Софии сотрясалось в конвульсиях. Никогда еще она не ощущала себя такой несчастной. Его уже не было с ней. Куда он отправился? Какой вектор вечности он выбрал? Отправился на небеса к своей любимой Эммер Мелоди? Почему ему вздумалось умереть именно сейчас? Она не знала никого, кто сравнился бы с дедушкой по силе и энергии. Никто не был таким здоровым и полным жизни, как он. Она раскачивалась взад и вперед, пока ее рыдания не перешли в вой. София вспомнила свой последний разговор с ним: они болтали о ремне, и она сказала, что любит дедушку. Эти слова теперь наполнились новым смыслом, и София плакала так, что ей стало дурно. Вскоре ее плач разбудил всех в доме. Сначала Пако решил, что плач принадлежит какому-то дикому животному, но вскоре он узнал голос родной дочери.

Когда Рафаэль, Августин, мать и отец Софии бросились к ней на помощь, она вспомнила последние слова дедушки: «Лишь бы мама не узнала». Он всегда был ее союзником.

Им пришлось оттаскивать ее от тела Дермота. Она прильнула к отцу. Шок от того, что она нашла своего дедушку мертвым, был похож на сильную пощечину, и София не могла унять дрожь. Анна не скрывала слез. Она присела на край кровати и тронула рукой лоб отца. Сняв с шеи золотой крест, она приложила его к холодным губам.

— Пусть Бог упокоит твою душу, отец. Пусть для тебя откроются ворота рая.

Взглянув на свою семью, она попросила оставить ее наедине с отцом. Рафаэль и Августин вышли из комнаты, а Софию мягко подтолкнул к выходу отец.

Анна Мелоди О'Двайер взяла руку отца и поднесла к губам. Она плакала не по тому покойнику, который лежал сейчас перед ней, а по отцу, которого помнила по Гленгариффу. Было время, когда она занимала главное место в его сердце, но потом появилась София, сумевшая покорить его настолько, что он сбросил с пьедестала свою дочь. На самом деле он так и не простил ей того, что она покинула Ирландию, чтобы выйти замуж за Пако. Он так и не простил ее, за то, что она ни разу не выразила желания вернуться.

Но потеряв ее, свою принцессу, он привязался к внучке. В Софии сочетались лучшие черты Анны, а кроме того, ей была присуща харизма, она умела очаровывать людей. Анна видела это сначала на примере Пако, а потом — отца. София украла у нее их обоих. Но она боялась задавать себе лишние вопросы, так как страшилась вывода, к которому могла прийти. Она боялась, что слова Пако окажутся пророческими. Возможно, она и вправду изменилась. Иначе как объяснить тот факт, что она не сумела удержать двух мужчин, в свое время так беззаветно любивших ее?

Анна не стала мучиться размышлениями о себе. Она всматривалась в знакомые черты, выискивая в этом своенравном старике того человека, которого она потеряла много лет назад. Теперь слишком поздно предаваться сожалениям. Слишком поздно. Она вдруг вспомнила, как ее мама в свое время сказала, что на свете нет печальнее слов, чем слова «слишком поздно». Теперь она поняла, что имела в виду мама. Будь отец жив, она показала бы, что связь отца и дочери не утрачивается с годами, не исчезает вопреки обстоятельствам. Анна поняла, что любила его, несмотря на то, что между ней и отцом выросла стена. Почему она никогда так и не сказала ему о своих чувствах? Она вела себя так, будто отец был досадным напоминанием о ее далеком прошлом. Она воспринимала его как заблудшую душу, как прибившегося к дому пса, за которого все время приходилось краснеть. Только теперь она поняла, как сильно он страдал, как сильно противился реальности, которая напоминала ему о разочарованиях и утратах. Его эксцентричность была защитной реакцией на ее отчуждение, которого он не мог не ощущать. Если бы она дала себе труд подумать обо всем раньше, то сумела бы понять отца. Она молилась и просила у Бога прощения, слезы застыли на ее длинных светлых ресницах, а Анна все повторяла: «Господи, позволь мне сказать ему, как сильно я его люблю».

Она решила показать силу своей любви к отцу, устроив ему пышные похороны. Его похоронили на равнине, в высокой траве, под изогнутым эвкалиптовым деревом. Антонио и мальчики помогли вырыть могилу. Падре Джулио произнес молитвы, которые разносились под бледным зимним небом. Анна помнила, что дедушку О'Двайера всегда забавляли проповеди падре, так что в некоторой степени она могла рассчитывать на то, что угодила отцу хоть в чем-то.

Выразить почтение отцу Анны прибыла вся семья. Все стояли, склонив головы, следя за тем, как опускается гроб. Когда была брошена последняя горсть земли, небеса вдруг словно раскрылись и пропустили яркий луч солнца, залив равнину теплом. Все удивленно подняли глаза, возблагодарив Бога, за то, что Он явил им верный знак того, что Дермот попал на небеса. София наблюдала за происходящим с тяжелым сердцем, осознав, как темно и неуютно теперь стало на земле без ее любимого дедушки. Даже солнечный свет без дедушки О'Двайера не казался таким ярким, как прежде.

Глава 13

Университет Браун, 1973 год

Санти провел рукой под тонкой тканью платья Джорджии и обнаружил, что ее ножки затянуты в чулки. Он потрогал шершавое кружево, а потом коснулся гладкой шелковистой кожи. Его сердце учащенно забилось от сладкого предвкушения. Он впился в ее губы поцелуем, чувствуя приятный аромат мятной жевательной резинки. До этого они всего лишь танцевали, и Санти был изрядно удивлен скоростью развития событий. Джорджия была лишена застенчивости хорошо воспитанных аргентинок. Ее грубоватость заводила Санти.

Она поцеловала его с нетерпением, давая понять, что ее молодое гибкое тело готово принять нового любовника. Она царапала ему кожу своими красными ноготками, слизывая соленый пот с его плеч. От нее пахло дорогими духами. Целуя ее тело, Санти задержался на круглом животе и попытался освободить Джорджию от пояса с подвязками, но она грубо оттолкнула его, сказав, что предпочитает заниматься любовью в чулках, а потом сама сбросила свои черные кружевные трусики.

Он развел в стороны ее ноги, и она с готовностью подалась вперед. Он склонился над ней и начал ласкать ее бедра. Она была натуральной блондинкой — Санти определил это по цвету ее аккуратно подстриженных треугольником волос на лобке. Джорджия смотрела на него, не пряча взгляда, наблюдая его восхищение. Следующие два часа она посвятила тому, что научила его медленно и нежно ласкать женщину. Она ввела его в мир чувственных наслаждений, которые кружили ему голову своей новизной. К двум часам ночи Санти уже несколько раз доказал Джорджии, что она не просто любовница, а настоящая мечта, и она отвечала на его ласки с уверенностью женщины, которая знает толк в любовных утехах.

— Джорджия, ты сказка, — сказал он ей. — Мне хочется ласкать тебя всю ночь, чтобы утром ты не исчезла, как чудесный сон.

Она рассмеялась, закурила и заверила его своим низким, с хрипотцой голосом, что они будут заниматься сексом все выходные напролет.

— Это будут часы, насыщенные долгим и страстным сексом, — повторила она.

Ей нравился его акцент, и она заставляла его говорить с ней по-испански.

— Скажи, что любишь меня, что безумно хочешь меня. Давай просто притворимся.

И он послушно повторил за ней эти слова, которые на его родном языке звучали, как музыка.

Окончательно обессилев, они заснули. Свет фар проезжающих редких машин освещал обнаженные тела любовников. Санти снился сон: он был на занятиях по древней истории, которые вел профессор Шварцбах. В кабинете сидела София. Ее волосы, как всегда, были заплетены в косу и перевязаны красной шелковой лентой. На ней были джинсы и сиреневая рубашка, подчеркивавшая оливковый оттенок ее кожи — гладкой, нежной и сияющей. Она повернулась к нему и подмигнула, а ее карие глаза смотрели на него, искушая и маня. Вдруг он заметил Джорджию, которая сидела голой на первой парте. Она тоже улыбалась Санти, но тот смутился, подумав, что нельзя же сидеть перед всеми в таком виде. Его поразило то, что Джорджии было плевать на это. Ему хотелось вновь увидеть Софию, но она ушла. Проснувшись, Санти увидел, что у него между ног устроилась Джорджия. Он взглянул вниз, чтобы убедиться, что это действительно она, а не его кузина, и облегченно вздохнул, когда заметил взгляд голубых глаз.

— Милый мой, ты выглядишь так, будто только что увидел привидение, — рассмеялась она.

— Так и есть, — ответил он, отдаваясь волнам наслаждения, которое она дарила ему своим языком. Первые полгода Санти провел в переездах из страны в страну в сопровождении своего друга Джоакина Барнабы. Они ездили в Таиланд, посетили там район «красных фонарей», ища развлечений и общения со жрицами продажной любви. Санти был потрясен тем, как женщины распоряжаются своим телом. Он бы и в самых смелых своих фантазиях не придумал того, что они творили наяву. Вместе с Джоакином они наблюдали за малазийским закатом, когда солнце окрашивает горы в цвет золота. Затем отправились в Китай, где шли вдоль Великой Китайской стены, любуясь зрелищем древних городов, и, к своему ужасу, обнаружили, что китайцы действительно едят собак. Они пересекли Индию с рюкзаком за плечами, и Джоакина вырвало прямо перед Тадж-Махалом, после чего три дня он провел на больничной койке, страдая от обезвоживания и расстройства желудка. В Индии они катались на слонах, в Африке — на верблюдах, а в Испании — на великолепных белых скакунах.

Санти посылал своей семье открытки из каждой страны, которую посещал. Чикита приходила в отчаяние, оттого что не могла связаться с сыном. Первые шесть месяцев он беспрестанно переезжал с места на место. Близкие не могли к нему дозвониться, даже написать ему было проблемой, потому что они не знали его адреса. Он и сам не знал точно, где окажется на следующий день. В конце зимы вся семья вздохнула с облегчением, потому что Санти написал, что обосновался на Род-Айленде. Он собирался посещать занятия по экономике и бизнесу, а также по истории Древнего мира.

Первые несколько дней обучения в университете Санти жил в отеле. Однако после того как он познакомился с двумя американцами из Бостона, Санти принял их предложение снимать на троих дом. К концу первой же лекции, которую еле слышным голосом читал древний профессор с крохотным ртом, скрытым под белой бородой, ребята выяснили друг о друге все, что позволяло им с этих пор называться лучшими друзьями.

Фрэнк Стэнфорд был маленького роста, но обладал недюжинной, силой. Широкоплечий, коренастый, он поддерживал форму ежедневными занятиями в спортивном зале, компенсируя недостаток роста крепкими мышцами. Кроме того, он строго следил за собой, играя в теннис, гольф и поло. Девушки восхищались его натренированным телом и многочисленными спортивными достижениями. Санти вызвал у него интерес не только тем, что был из другой страны, но и тем, что обладал природным шармом. Он тоже играл в поло, а все знали, что лучших игроков в поло, чем в Аргентине, не найти.

Фрэнк и его друг Стэнли Норман, предпочитавший занятиям спортом игру на гитаре и курение, пригласили Санти составить им компанию. Санти очень понравился дом. Он поражал помпезным фронтоном, большими окнами, а улица, на которой он стоял, была усажена ровной линией деревьев и сплошь уставлена дорогими машинами. Внутри дом был таким же роскошным, как и снаружи: сосновая мебель с бело-синей обивкой, модная отделка стен, безукоризненная чистота — придраться было не к чему.

— Мама настаивала, чтобы я поселился именно здесь, — небрежно заметил Фрэнк. — Как будто я стал бы возражать. Да этот дом можно по телевизору показывать. Думаю, он самый шикарный на всей улице. Мы не возражаем, чтобы ты приводил сюда девушек.

— И чем больше, тем лучше. У нас в доме нет жестких правил, да, Фрэнк?

Парни расхохотались.

— Думаю, что нам будет из чего выбирать, — сказал Санти.

— С таким акцентом у тебя есть все шансы, Санти. Они не устоят, — заверил его Стэнли.

Стэнли оказался прав. За Санти охотились самые симпатичные девочки студенческого городка. Поняв, что ему вовсе не грозит женитьба на них, Санти разошелся не на шутку. Они хотели с ним спать! В Аргентине все было по-другому. Там нельзя было вести такую разгульную жизнь. Женщины требовали к себе уважения. Но в университете красивому парню счастье само сваливалось в руки. Можно было не только спать с женщинами, но еще и выбирать, с кем и когда спать! В сентябре и октябре Санти проводил выходные с семьей Фрэнка в Ньюпорте, где они играли в поло и теннис. Он сразу стал героем в глазах младших братьев Фрэнка, так как был прекрасным игроком в поло. Мать Фрэнка, Джозефина, относилась к Санти с обожанием. Она видела на своем веку многих игроков в поло, но никто из них не мог сравниться с Санти по внешней привлекательности.

— Санти — это сокращенное имя от Сантьяго, да? — спросила она, протягивая ему стакан с колой и утирая лицо белым полотенцем.

Они только что закончили третий сет в теннис против Фрэнка и его младшей сестры Мэдди.

Санти кивнул.

— Фрэнк сказал, что ты будешь учиться всего год, это правда?

— Да, я заканчиваю в мае, — ответил он, садясь на стул и вытягивая свои длинные смуглые ноги.

Белые шорты еще больше подчеркивали шоколадный оттенок его кожи. Джозефина отвела взгляд.

— Ты вернешься в Аргентину? — полюбопытствовала она, пытаясь и дальше играть роль матери.

Она села напротив и элегантным движением оправила белую теннисную юбку.

— Нет, я отправлюсь путешествовать, а домой вернусь в конце года.

— О, как здорово! Ты снова начнешь учиться в Буэнос-Айресе, но почему бы тебе не заниматься здесь? — вздохнула она.

— Я не хотел бы слишком долго находиться вдали от родины, — серьезно ответил он. — Я буду скучать по Аргентине.

— Как мило, — проговорила она. — У тебя есть девушка на родине? Наверное, есть. — Она рассмеялась, явно флиртуя с ним.

— Нет, — ответил он, осушая залпом стакан с холодным питьем.

— Я удивлена, Санти. Такой красивый парень! Но думаю, что тем лучше для юных американок.

— Санти — герой студгородка, мама. Наверное, латиноамериканцы знают какое-то волшебное слово, поскольку все девушки в восторге от этого парня. Мне приходится довольствоваться объедками со стола богача, — пошутил Фрэнк.

— Ерунда. Не верьте ему, миссис Стэнфорд, — смущенно протянул Санти.

— Называй меня Джозефиной, твое официальное обращение пугает меня: я как будто превращаюсь в школьную учительницу, а мне меньше всего хочется походить на нее.

Она снова промокнула свое раскрасневшееся лицо.

— Мэдди, где ты?

— Мам, я наливаю себе попить. Ты будешь что-нибудь, Санти? — спросила она.

— Еще один стакан колы, если можно.

Мэдди была темноволосой и очень некрасивой. Она унаследовала простые черты своего отца и, к сожалению, ничего не взяла от красавицы-матери: ни ее густых каштановых волос и золотистой кожи, ни очаровательного, как у лисички, лица. У Мэдди были припухшие глаза, как будто она только что проснулась, крупный нос и нездоровая кожа подростка, который питается фаст-фудом и сладкой газировкой. Джозефина хотела бы попросить Санти пригласить ее дочь на свидание, но понимала, что та слишком некрасива для него. Она с сожалением подумала, что, будь она на двадцать лет моложе, не задумываясь затащила бы этого парня в постель, чтобы насладиться его молодым сильным телом. Санти наблюдал за Джозефиной, прищурив глаза, думая о своем: «Не будь она мамой моего друга, я с удовольствием затащил бы ее в постель». Ему было все равно, сколько ей лет, он чувствовал, что она способна на безумства в постели.

— Санти, может, ты познакомишь Фрэнка с какой-нибудь аргентинкой? Ведь у тебя есть сестры? — Джозефина закинула ногу за ногу, чтобы еще раз продемонстрировать их безупречность.

— У меня есть сестра, но она не во вкусе Фрэнка. Не такая умная и модная, как он.

— Тогда поговорим о твоих кузинах. Я решительно настроена породниться, — засмеялась она.

— У меня есть кузина. Ее зовут София. Она понравилась бы вашему сыну.

— А какая она?

— Очень своевольная, капризная, но красивая. Играет в поло даже лучше, чем Фрэнк.

— Вот это да! — отозвался Фрэнк. — Высокая?

— Твоего роста. Нет, она не очень высокая, но у нее столько шарма, что это не имеет никакого значения. Она всегда получает то, что хочет. С ней бы ты не соскучился, — добавил с гордостью Санти, с ностальгией вспоминая лицо Софии.

— Какая чудная крошка! Как же мне познакомиться с ней?

— Тебе придется приехать в Аргентину. Она еще учится в школе.

— А у тебя есть ее фото?

— Да, дома есть.

— Думаю, что поездка того стоит. Мне нравится, как ты ее описал. Как ты говоришь, ее зовут?

— София.

— София, — повторил он, словно пробуя слово на вкус. — Она доступная?

— Доступная?

— Она переспала бы со мной?

— Фрэнк, уволь меня, — пожурила его Джозефина, — такие вещи не обсуждаются в присутствии матери.

Она помахала рукой в воздухе, словно желая разогнать смрад.

— Так все же? — настойчиво спросил Фрэнк, не обращая внимания на свою мать, которая просто хотела покрасоваться перед его новым другом.

— Нет, не переспала бы, — ответил Санти, ощущая неловкость, оттого что разговор принял такой оборот.

— Думаю, что ты принижаешь мои способности. Вы, конечно, берете шармом, но мы, американцы, умеем настоять на своем.

Он хмыкнул. Санти не понравился блеск в его глазах, и он пожалел, что упомянул имя Софии.

— Знаешь, я придумал, с кем познакомить тебя, — попытался сменить он тему.

— Нет-нет. Я хочу только Софию.

Когда Мэдди вернулась с колой, Санти принял бокал без всякого энтузиазма. Он вдруг ощутил укол ревности. Ему больше всего хотелось остановить Фрэнка в его глупом желании познакомиться с Софией. Но Фрэнк был богат и смел — у него хватило бы куража приехать в другую страну ради призрачной цели.

Когда Санти вернулся, в ящике его ждало еще одно письмо от Софии. Она писала каждую неделю, как и обещала.

— От кого? — полюбопытствовал Стэнли. — Ты получаешь больше писем, чем вся почта.

Он наигрывал на гитаре модную мелодию.

— От моей кузины.

— Не от Софии ли случайно? — спросил Фрэнк, появляясь из кухни с хлебом и копченым лососем на тарелке.

— Я и не знал, что ты вернулся, — сказал Санти.

— Да, вернулся. Хочешь? — протянул он Санти угощение.

— Нет, я прочту письмо наверху. Мамины письма не осилишь за одну минуту.

— Я думал, это письмо от кузины.

— Я сказал от кузины? Значит, я ошибся. Оно от мамы.

Он и сам удивился тому, что обманывает по такому пустяку. Фрэнк забудет об их разговоре, когда снова окунется в веселую студенческую жизнь.

— Сегодня Джонатан Секвилл устраивает вечеринку. Ты пойдешь? — спросил Фрэнк.

— Конечно, — в один голос ответили Санти и Стэнли.

Закрыв дверь в свою комнату, Санти приступил к чтению письма Софии.

«Мой дорогой и самый любимый кузен Санти,

Спасибо тебе за твое последнее письмо, хотя я и заметила, что с каждым разом ты становишься все экономнее в словах. Так не пойдет. Я заслуживаю большего. Я пишу тебе длинные письма, а ведь я занята больше тебя. Помни, что далеко не у всех такая мама, как у меня. Она заставляет меня трудиться до седьмого пота. У меня все в порядке, наверное. Вчера у папы был день рождения, и мы ужинали в доме Мигеля. Так жарко, что ты представить себе не можешь. На прошлой неделе Августин меня ударил. Мы с ним поссорились. Он начал первым, но кто в итоге оказался виноват? Ты догадываешься. Я выбросила его вещи в бассейн, даже его драгоценные кожаные ботинки и клюшки. Видел бы ты его лицо! Мне пришлось спрятаться у Марии, иначе он точно убил бы меня. Тебе было бы жаль меня, Санти? Ой-ой, надо уходить. Мама поднимается ко мне в комнату. Интересно, что плохого я сделала на этот раз? Попробуй догадаться, а я напишу, что произошло на самом деле, в следующем письме. Если я не получу от тебя ответа, ты обречен на неведение. А я знаю, что ты умираешь от любопытства.

Целую, целую,

София».

Санти хмыкнул, перечитав письмо. Он положил его в стопку других писем и ощутил вдруг приступ ностальгии. Но она тут же прошла, когда Санти вспомнил о предстоящей вечеринке.

Джонатан Секвилл жил в нескольких кварталах от них. Он знал всех самых красивых девчонок, а его вечеринки гремели на весь университет. Санти не очень хотелось идти, он паршиво себя чувствовал, но он знал, что если останется дома, то его настроение только ухудшится. Он принял душ и оделся.

Когда Санти, Фрэнк и Стэнли прибыли к дому Джонатана, тот стоял на пороге с бутылкой водки, обнимая каких-то рыжеволосых бестий.

— Добро пожаловать, друзья. Вечеринка только начинается. Входите.

В доме было очень просторно. Музыка была включена на всю громкость, а людей набилось великое множество. Они напоминали осиный рой. Все старались перекричать друг друга.

— Эй, Джои! — воскликнул Фрэнк. — Санти, ты знаешь Джои?

— Привет, Джои, — равнодушно произнес Санти.

— А где наша красавица Каролина? — из-за плеча Джои спросил Фрэнк.

— Вперед, Фрэнк, она где-то поблизости.

— Пока, парни, меня можете не ждать!

Санти наблюдал, как Фрэнк исчезал в толпе потных тел.

— У меня болит голова, — сказал Стэнли. — Я возвращаюсь к музыке Боуи и Дилана. Здесь как на гриле и очень уж шумно. Ты остаешься?

— Я выйду с тобой. — Санти уже пожалел, что пришел.

Все это было пустой тратой времени.

На улице Санти вдохнул свежего октябрьского воздуха. Ночь была ясной и звездной. Он вспомнил небо над деревом омбу. Санти ни разу не возвращался к нему в мыслях, так почему оно вспомнилось сейчас?

— Вы тоже уходите? — послышался за их спиной низкий голос.

Молодые люди обернулись.

— Мы уходим, и готовы позвать тебя с собой, — тут же нашелся Стэнли, потому что девушка ему очень понравилась.

— Нет, — отрезала она, усмехаясь в лицо Санти.

— Мы знакомы? — всматриваясь в ее черты, бледные в свете уличных фонарей, спросил Санти.

— Нет, но я тебя знаю. Ты новенький. Я видела тебя здесь.

Интересно, что она хотела от него? На ней было короткое красное пальто, открывавшее стройные ноги в черных лаковых сапогах. Она поежилась и переступила с ноги на ногу.

— Вечеринка слишком уж шумная. Я охотно отправилась бы в какое-нибудь теплое тихое местечко.

— Куда бы ты хотела пойти?

— Я шла домой, но не хочу уходить одна. Я не отказалась бы от компании.

Она обезоруживающе улыбнулась.

— Насколько я понимаю, меня не пригласили, — сказал Стэнли. — Увидимся, Санти.

Он удалился.

— Как тебя зовут? — спросил Санти.

— Джорджия Миллер. Я учусь на втором курсе и видела тебя в студгородке. Ты из Аргентины?

— Да.

— Скучаешь по дому?

— Немного, — честно признался он.

— Я так и думала. Ты выглядел таким несчастным.

Она взяла его под руку.

— Почему бы тебе не пойти со мной? Я могу развеять твою тоску по родине.

— Мне бы очень этого хотелось, спасибо.

— Не благодари меня, Санти. Ты делаешь мне любезность. Я горела желанием переспать с тобой, как только тебя увидела.

Дома у нее он смог рассмотреть ее получше. Джорджия не могла считаться красавицей, у нее были слишком резкие черты лица и глубоко посаженные глаза. Она улыбалась одним уголком рта, и это было очень сексуально. Ее несомненным достоинством была копна белокурых волос. Когда она сняла пальто, Санти заметил, что у нее полная грудь, и его молодое тело немедленно отозвалось на призыв. У Джорджии была великолепная фигура, тонкая талия и красивые ноги. Она знала, что похожа на порнозвезду.

— Из-за моей фигуры у меня много проблем, — вздохнула она, заметив, как он пристально смотрит на нее. — Хочешь выпить?

— Виски.

— Так плохо?

— Что?

— Ностальгия.

— Нет, уже лучше.

— Но иногда она настигает тебя, когда ты меньше всего ее ждешь?

— Да, точно.

— Письмо, или запах, или музыка — все это может навеять неожиданную тоску.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что, Санти, я с Юга. Разве ты не понял?

— С Юга? — переспросил он.

— Да, из Джорджии. Наверное, мой английский звучит для тебя совершенно обычно?

— Да.

— Красавчик, а твой акцент сводит меня с ума. Стоит мне только услышать его, как я готова упасть в обморок.

Она хрипло рассмеялась.

— Я хочу, чтобы ты расслабился и понял, что со мной не надо притворяться. Вот тебе виски, а сейчас мы поставим музыку, зажжем огонь и забудем о родном доме. Идет?

— Не надо огня, Джорджия из Джорджии. Пойдем наверх, — сказал он, вдруг заметив кружевные чулки на ее красивых ножках. — О доме можно забыть только одним способом. Надо потерять себя друг в друге, — добавил он, осушив бокал.

— Пойдем. Я вся дрожу от желания потеряться в тебе, — ответила она, беря его за руку и ведя за собой наверх в спальню.

Глава 14

Санта-Каталина, 1973 год

Чикита почти не спала. Ночь была влажной. Чикита ворочалась с боку на бок в душной комнате, прислушиваясь к мерному похрапыванию своего мужа Мигеля, — огромный, с разметавшимися по подушке волосами, он занимал почти всю кровать. Однако в эту ночь Чикита страдала от бессонницы вовсе не потому, что на нее давила ночная духота, и не оттого, что малыша Панчито разбудил плохой сон. Она не могла уснуть потому, что на следующий день после двух лет учебы в Америке возвращался домой ее сын Санти.

Он писал довольно часто. Она с нетерпением ждала его еженедельных писем — их чтение одновременно доставляло ей удовольствие и заставляло грустить, поскольку она очень скучала по сыну. Чикита виделась с ним всего однажды, в марте, во время весенних каникул. Он с гордостью показывал родителям студенческий городок, дом, который он делил с двумя своими друзьями, а потом на несколько дней они отправились в Ньюпорт, где гостили у друга Санти Фрэнка Стэнфорда и его очаровательной семьи. Мигель был в восторге, потому что ему даже удалось поиграть в поло. Санти было девятнадцать, почти двадцать, и он из юноши превратился в красавца-мужчину.

Чикита и Анна проводили долгие вечера, сидя на террасе и глядя вдаль. Темой их разговора были дети. Анна очень страдала от невозможного поведения дочери. Она-то надеялась, что София со временем успокоится, но та становилась только все неуемнее и наглее. Она была непослушна, огрызалась на каждое замечание и в порыве ярости могла даже оскорбить мать.

В семнадцать София была слишком независима, слишком тщеславна. В школе она не могла похвалиться большими успехами, отставая по всем предметам, кроме языка, где выезжала за счет сочинений, которые благодаря ее бурной фантазии получались очень интересными. Учителя жаловались на то, что ей не хватает внимательности, усидчивости, выдержки, наконец, так как она постоянно подбивала одноклассниц на всякие непотребные выходки. Никто не мог на нее повлиять. В выходные дни она исчезала, сев в седло, и возвращалась едва ли не к полуночи, намеренно пропуская ужин. Она не считала нужным поставить в известность мать, когда ей приходило в голову совершить очередную вылазку.

Последней каплей, переполнившей чашу терпения Анны, стал недавний случай: Анна узнала, что София уговорила водителя отвозить ее не в школу, а в Сан-Тельмо, старую часть города, где она проводила почти целый день, обучаясь танцевать танго у старого моряка по имени Иисус. Анна так и не проведала бы об этом, не позвони ей классная руководительница Софии, чтобы поинтересоваться, скоро ли та оправится от скарлатины.

Когда Анна начала обвинять дочь, та спокойно сказала, что ей надоело ходить в школу и все, чего она хочет, — это стать танцовщицей. Пако расхохотался и похвалил дочь за смелость. Анна пришла в ярость, но София настолько привыкла к тому, что мама на нее гневается, что не обратила на это никакого внимания. Анне пришлось признать, что старые методы воспитания не действуют и дочь отдаляется от нее все дальше. То, что София была красивой и очаровательной, только ухудшало дело. Ей всегда удавалось избегать наказания. Чикита попыталась объяснить невестке, что София очень похожа на саму Анну. Но Анна лишь покачала головой, приходя в отчаяние, — она и слышать не хотела об этом.

— Она слишком хороша, себе же во вред, — сказала Анна. —Она умеет заставить всех плясать под свою дудку. Пако не делает никаких попыток изменить ситуацию. Я ощущаю себя чудовищем. Ведь я единственная, кто одергивает ее. Если я не остановлюсь, она начнет меня ненавидеть, — тяжело вздыхая, заключила Анна.

— Может, тебе стоит дать ей больше свободы? — ответила Чикита, искренне желая быть полезной. — И тогда она поймет, что ты уже не так натягиваешь вожжи, и перестанет упираться.

— О, Чикита, ты рассуждаешь, точно как мой отец.

Про себя она подумала, что они говорят о Софии, словно об необъезженной лошади. В этой семье все напоминает ей о том, какая она, Анна из далекой Ирландии, неопытная наездница!

— Он был очень мудрым.

— Иногда. Большую часть времени он был довольно докучливым.

— Ты скучаешь без него? — задушевно вымолвила Чикита.

Она никогда не разговаривала с невесткой о ее родителях, потому что Анне было неловко вспоминать Ирландию.

— Да, конечно. Но больше всего я скучаю по тому отцу, который остался в Гленгариффе, а не о том человеке, который приехал в Аргентину. Наши отношения с ним со временем испортились. Может, все дело в том, что изменилась я сама. Я не знаю.

Она опустила глаза. Чикита наблюдала за лицом Анны, освещенным мягким вечерним светом, подумав, как необыкновенно красива она, но какой горечью полна ее душа.

— Я тоже скучаю по нему, — сказала она.

— Именно из-за него София так испортилась. Я ее не баловала. Ни Пако, ни мой отец не поддерживали моих строгих принципов.

— София настоящая Соланас! Она умеет очаровывать.

— Этот злосчастный шарм Соланасов! — вымолвила Анна, а потом рассмеялась. — Моя мама тоже обладала талантом очаровывать. Все ее любили. Бедняжка тетя Дороти... Она была толстой и некрасивой, маме же достались все внешние достоинства. Тетя Дороти так и не вышла замуж.

— И как сложилась ее судьба? — спросила Чикита.

— Я не знаю. Мне стыдно, но мы потеряли связь друг с другом.

— О!

— Я знаю, как это неблагородно с моей стороны, но мы оказались разделены океаном...

Ее голос затих. Она чувствовала себя очень виноватой, ведь она не знала даже, жива ли ее тетя. Ей надо было попытаться найти ее после смерти дедушки О'Двайера, но она не могла заставить себя. Она решила, что то, о чем не знаешь, не причиняет боли, поэтому отбросила в сторону волнения.

Чиките очень хотелось спросить Анну о других ее тетях и дядях, оставшихся на родине, так как она знала по рассказам дедушки О'Двайера, что в Ирландии у них большое семейство. Однако она не посмела и снова вернулась к разговору о Софии.

— Уверена, что она перерастет. Это юношеский максимализм.

— Я не разделяю твоего оптимизма.

Анна не могла признаться Чиките, что замечает в дочери многое из того, что было присуще ей самой в этом возрасте.

— Знаешь, Чикита, я боюсь, что если последую твоему совету, то София превратится в дикарку. Я не хочу, чтобы в семье говорили, будто я не умею воспитывать детей.

Чикита сочувственно рассмеялась. Она не могла думать плохо о ком бы то ни было.

— Анна, все очень любят Софию. Она свободолюбивая, смелая. Санти и Мария обожают ее и готовы ей все простить. Только ты видишь ее непослушной и неуправляемой. В глазах других людей она само совершенство. И вообще, какая разница, что думают другие?

— Для меня чужое мнение всегда имело большой вес. Ты знаешь, как другие любят посудачить. А я не хотела бы, чтобы моя семья была предметом сплетен.

— Все люди любят обсуждать чужие проблемы, но почему их мнение для тебя так важно?

Чикита пристально следила за своей невесткой. После стольких лет Анна по-прежнему ощущала свою чужеродность. Она все еще помнила о своем низком происхождении, и именно поэтому беспокоилась о том, что скажут другие о ее детях. Ей так хотелось ими гордиться, потому что их успех был продолжением ее самой, но так же она воспринимала и их неудачи. Ей нужно было доказать свою состоятельность, и это настроение не покидало ее ни на секунду. Она не умела расслабляться.

По мнению Чикиты, Анна не понимала, что есть вещи, которые не имеют никакого значения. Происхождение, например. Все любили Анну. Она уже стала частью семьи. Они любили ее такой, какой она была, со всеми ее недостатками. Анна приехала в Санта-Каталину много лет назад, охваченная честолюбивыми устремлениями. Она вышла замуж за Пако, чтобы получить и его положение, и возможность распоряжаться его богатством. Сначала ее не приняли. Но постепенно она обрела уверенность в себе, превратившись в тигрицу, и завоевала уважение окружающих.

Чиките хотелось сказать Анне, что София так противится матери, оттого что Анна слишком открыто выделяет сыновей. Она жила только интересами Рафаэля и Августина. Если бы они вели себя так, как София, Анна легко нашла бы оправдание их поступкам, посчитав, что мальчики обладают бурным темпераментом. Ей и в голову не пришло бы приструнить их или одернуть при всех. Она поощряла бы их стремление быть самостоятельными. Положение дочери в семье вызывало у нее ревность. София привлекала к себе слишком много внимания. К ней относились или с восхищением, или с ненавистью, но никогда — с равнодушием. Чикита сотни раз пыталась объяснить это Анне, хотела внушить ей, что она должна разобраться с собственными комплексами. Все было тщетно.

— Ладно, — вздохнула Анна, — довольно о Софии. У нее, наверное, уже горят уши. Рафаэль и Августин совсем другие. Мне кажется, что Рафаэль ухаживает за Жасмин Пенья. Это дочь Игнасио Пенья. Замечательная была бы партия, — напустив на себя важность, произнесла Анна. — Он думает, что я ничего не знаю. Я не стала ничего говорить ему: придет время, он сам мне все расскажет. Я часто слышу, как он разговаривает по телефону. Он ничего не скрывает от меня. Не то, что его сестра, которая вечно крадется, как вор в темноте... — Анна осознала, что разговор снова перешел на Софию. — Должно быть, ты вне себя от счастья, что Сантьяго возвращается домой, — сказала она, подавив желание опять начинать жаловаться на дочь. — Просто не могу себе представить, как ты пережила Рождество без него.

Чикита покачала головой.

— Это было ужасно. Конечно, я пыталась держаться ради спокойствия всех остальных членов семьи, но ты, наверное, заметила: без него все было не так, как прежде. Я так люблю, когда вся семья собирается вместе. Санти хотелось отправиться в Таиланд и снова попутешествовать. По-моему, не осталось на земле места, где бы он не побывал за последние полтора года. Для него это колоссальный опыт. Все заметят, как он изменился, заверяю тебя. Он стал мужчиной.

Она вспомнила его таким, каким он был, когда они виделись во время весенних каникул: у Санти стал низкий голос, а подбородок зарос густой щетиной. Он был красивым и сильным, как отец. Казалось, его глаза приобрели еще большую синеву. Еще она заметила, что хромота сына стала совсем незаметной.

— Я не могу поверить, что он возвращается! — со счастливым вздохом произнесла она.

Санти должен был вернуться в середине декабря, как раз к началу летних каникул, которые длились до марта. После этого ему предстояло начать пятилетний курс обучения в университете Буэнос-Айреса. Он не был с семьей одно Рождество. Чикита настаивала на том, чтобы сын провел праздники с ними. Она отсчитывала дни до его приезда и ничего не могла с собой поделать, хотя и понимала, что птенец уже давно вылетел из семейного гнездышка.

Утром в субботу 12 декабря, проведя всю ночь без сна, Чикита поднялась, ощущая, как ее сердце переполняет радость. Она раскрыла шторы: солнце в этот день светило ярче обычного, а цветы были особенно красивы. Она снова зашла в комнату Санти, чтобы поставить на письменный стол сына вазу со свежим букетом. В доме царило оживление. Панчито бегал по всему ранчо в компании кузенов и детей горничных, живших возле поместья. Фернандо с утра умчался, оседлав свою любимую лошадь. Он ждал приезда младшего брата со смешанным чувством. Зависть к всегда успешному Санти проснулась в его душе, как после долгого сна. Мигель уехал в аэропорт на своем джипе, оставив жену мучиться ожиданием. Мария, которая не хотела мешать маме готовиться к торжественному обеду, сразу после завтрака помчалась к Софии.

София сидела на террасе со своей семьей. Они пили чай.

— Привет, Мария! — закричала София, увидев кузину.

— Доброго дня, Пако, Анна. — Мария поцеловала каждого со счастливым выражением лица.

— Твоя мама, наверное, очень взволнованна, — заметила Анна, понимая состояние Чикиты.

Она и сама сгорала бы от нетерпения, будь на месте Санти Рафаэль или Августин.

— Вы не можете себе представить, она не сомкнула глаз. Мне кажется, она сто раз заходила к нему в комнату, чтобы убедиться, что там все в порядке.

— Санти этого даже не заметит, — намазывая маслом хлеб, обронил Августин.

— Конечно, заметит, — с энтузиазмом воскликнула Анна.

Мария подвинула стул, когда Соледад появилась с чашкой и блюдцем.

— Мигель? — спросил Пако, не отрываясь от газеты.

— Он уехал еще утром, чтобы встретить Санти в аэропорту.

— Хорошо, — ответил он, вставая и бормоча что-то о том, что ему надо к Александро и Малене выпить коктейля.

— Не рановато ли, папа?

— В доме Александро и Малены не знают, что такое рановато, если речь идет о коктейлях, София.

Он удалился, и его седые волосы поблескивали на солнце.

— София, готова поспорить: ты ждешь не дождешься, чтобы Санти приехал, — вмешалась Мария, наливая себе чаю. — Интересно, как он сейчас выглядит? Думаешь, он сильно изменился?

— Если он отрастил себе бороду или сделал какую-нибудь глупость с лицом, я его убью, — засмеялась София, и ее глаза светились счастьем.

— Он не узнает Панчито, ведь тот так вырос, что скоро уже будет играть в поло со взрослыми мальчиками.

— И девочками, — добавила София, глядя в сторону матери.

Она знала, как злят Анну подобные разговоры, как ее раздражает то, что дочь появляется на поле с мужчинами, поэтому и не упускала возможности помучить мать. Ну, почему Мария, такая воспитанная, исполненная достоинства, а София оставалась сорвиголовой? Анна не могла понять этого.

— Эй, Рафа, ты знаешь, что первым делом захочет сделать Санти? Конечно, сыграть! Покажем ему класс? — нарочито громко произнесла она.

— София, ты раздражаешь маму, оставь ее в покое, — проговорил Рафаэль рассеянно.

Его гораздо больше волновало чтение субботней газеты, а не эти глупые разговоры девчонок о кузене. Анна вздохнула с видом мученицы, обреченно покачав головой.

— София, Санти не захочется играть, уверяю тебя, ведь он не был дома два года, — жестко ответила Анна.

Однако она вспомнила слова Чикиты о том, что Софии надо предоставить большую свободу, и подумав, тихо добавила:

— Хотя, может, Санти и захочет сыграть? В конце концов, он ведь не станет сидеть с нами целый день? Я разрешаю тебе поиграть.

— Правда? — медленно вымолвила София.

Она вопросительно посмотрела на мать, та лишь улыбнулась в ответ и продолжила свой завтрак. Вскоре девушки вышли из-за стола, оставив Соледад убирать за ними.

В своей комнате, украшенной розовыми обоями в цветочках, София упала на большую кровать, смяв свежее постельное белье и сбросив с ног сандалии.

— Ты можешь в это поверить? — недоуменно произнесла она.

— Что?

— Мама... Она же сказала, что я могу поиграть в поло.

Она пожала плечами.

— Это впервые.

— Да. Мне интересно, с чего бы это?

— Не задавай лишних вопросов, наслаждайся жизнью.

— Так и сделаю. Конечно, она вскоре примется за свое.

София вздохнула.

— Надо будет рассказать об этом Санти.

— Сколько у нас времени? — посмотрев на часы, произнесла Мария.

— Я так возбуждена, что не могу ни о чем думать, — чуть ли не запела София, вспыхнув густым румянцем, который был заметен даже на ее смуглом лице. — Что же мне надеть?

— А что у тебя есть?

— Не очень много. Все мои красивые вещи остались в Буэнос- Айресе. Ты же знаешь, я всегда ношу джинсы или широкие брюки.

Она распахнула дверцы шкафа.

— Смотри!

В гардеробе Софии преобладали футболки, которые лежали аккуратной стопкой, несколько свитеров и джинсы.

— Так, давай проведем ревизию, — сказала Мария, ныряя в шкаф. — Какой образ ты хотела бы создать?

— Я хотела бы выглядеть, как ты, — призналась София, немного подумав.

На Марии было красивое платье до щиколоток, украшенное кружевом и лентами, и такая же лента была в ее темных волосах.

— Как я? — искренне удивилась Мария, сморщив нос. — Но я никогда прежде не видела тебя в платье.

— Ну, всегда что-то происходит в первый раз, разве не так? Санти не было с нами два года, и я хочу поразить его.

— Прибереги сюрпризы для Роберто, — с улыбкой ответила Мария.

Роберто Лобито был высоким загорелым блондином, который мог покорить любую девушку. Он был близким другом Фернандо, жил по соседству, в Ла Пазе, и прекрасно играл в поло, всегда привлекая массу зрительниц. Если предстояло играть Роберто, все девушки из окрестных мест бросали чтение своих романов и устремлялись к полю.

София не испытывала к нему никаких чувств. Даже когда он уделял ей внимание, как тогда, после памятной игры в Санта-Каталине, вызывая на разговор или, как будто случайно, задевая клюшкой пониже спины, она не изменила своего отношения к нему, оставаясь все такой же равнодушной. И этим только возвысилась в глазах Роберто, так как выгодно отличалась от других девушек, готовых броситься к нему по первому же зову. В их смущении, в их стеснительности для него, любящего вызов, не было ни шарма, ни интереса. София смеялась его шуткам, болтала с ним, но он видел, что она не сходит по нему с ума, и это делало ее особенно желанной.

После той ссоры с Марией София решила, что ей надо начать встречаться с каким-нибудь парнем, чтобы развеять подозрения кузины. Никто не знал, какие страсти бушуют в душе Софии, — никто, кроме Марии. София могла убедить сестру в том, что забыла о своих детских привязанностях, только если бы завязала роман с кем-то другим. Ей никто не нравился, поэтому кандидатура на эту роль не имела никакого значения. Честолюбие диктовало ей, что, кто бы это ни был, он должен быть самым завидным женихом, поэтому она и остановила свой выбор на Роберто Лобито.

София, смеясь, легко отвечала отказом на его приставания, даже позволила поцеловать себя. Ее ждало жестокое разочарование. Конечно, она не ждала, что земля разверзнется под ее ногами и поглотит их обоих, но надеялась хотя бы ощутить дрожь во всем теле. Нет, ничего подобного не случилось. Когда его влажные губы коснулись ее рта, а язык проник между ее зубами, она отстранилась, испытывая отвращение. Она не могла заставить себя выдерживать эту пытку. Но затем ей в голову пришла блестящая мысль. Она закрыла глаза и представила, что ее целует Санти. Это его губы касаются ее трепетных уст, это его руки обвивают ее талию, это его подбородок царапает ее нежную кожу. И ее план удался. Внезапно сердце Софии начало учащенно биться, к лицу прилила краска, а пампа словно подернулась дымкой. Это было лучше, чем всматриваться в горящее нетерпением лицо Роберто так близко от себя.

Не было за эти двадцать месяцев дня, когда бы София не вспоминала Санти. Она мечтала о том, как он вернется. Когда он уехал, ей казалось, что мир вокруг окрасился в черные тона. Санта-Каталина лишилась своего очарования. Хотя для всех она стала подружкой Роберто, в душе София оставалась верна Санти. Она была его тайной любовью. София не спала с Роберто. Когда она поняла, что превратилась из девушки в женщину, ее чувства к Санти стали еще глубже, еще опаснее. Она проводила ночь, ворочаясь с боку на бок на своей просторной кровати. Ее посещали нескромные мысли. Часто она просыпалась рано утром от охватившего ее тело желания. Она не знала, как избавиться от этого наваждения. София не могла не понимать, насколько греховны посещавшие ее воображение картины, но вскоре она так привыкла к ним, что перестала испытывать былой страх. Они стали источником ее наслаждения, и она даже не думала им противиться.

Она чувствовала себя виноватой, представляя, как осудил бы ее падре Джулио. Но прошло время, и София поняла, что падре Джулио занят другими делами. Он исчез без следа, оставив Софию наедине с ее безумными фантазиями. Она никому не рассказывала о своей тайной страсти, храня этот секрет как зеницу ока. Мысли о Санти приближали его к ней, помогая преодолеть расстояние. Она перечитывала его письма, полные тоски по дому, и они становились для нее главным утешением на многие месяцы.

София вытащила белое летнее платье, приложив его к себе.

— Что скажешь на это? — спросила она Марию. — Мама купила его мне, желая отвадить меня от поло и джинсов. Я его так ни разу и не надела.

— Так надень его, и мы посмотрим на тебя. Странное дело, но я не могу представить тебя в платье.

София натянула на себя платье из хлопчатобумажной ткани, разглаживая на груди и бедрах. Оно держалось на двух тонких бретелях, и хотя было до самого пола, обтягивало бедра, подчеркивая тонкую талию Софии и ее широкие плечи спортсменки. В груди лиф был настолько тесен, что казалось, разверни София плечи пошире, и грудь вырвется наружу. Она перекинула на плечо свою длинную косу, чтобы получше рассмотреть себя со всех сторон, а потом вопросительно взглянула на Марию.

— София, ты выглядишь великолепно, — выдохнула та с искренним восхищением.

— Ты так думаешь? — смущенно проговорила София, поворачиваясь к зеркалу спиной.

Она действительно выглядела очень мило в таком наряде, хотя и непривычно. Она ощущала себя какой-то хрупкой, уязвимой. Странно, что новая одежда так повлияла на ее восприятие себя как личности. Эта мысль и позабавила, и удивила Софию. Однако, в общем, она осталась довольна.

— Я не могу оставить ту же прическу, потому что я все время ношу косу. Может, мне поднять волосы вверх?

Ей явно хотелось перемен, и, начав с платья, она решила не останавливаться, а полностью изменить свой образ. Мария, все еще находясь под впечатлением, присела у столика и помогла Софии заколоть волосы наверху. Держа шпильки во рту, она процедила:

— Санти тебя не узнает.

Они рассмеялись.

— Меня никто не узнает, — прокомментировала София, стараясь не дышать, так как боялась, что ткань на лифе и вправду разорвется.

Она нетерпеливо играла шкатулкой, где хранились ленты и шпильки, предвкушая реакцию всех обитателей ранчо. Но, конечно, больше всего ее волновало, как отреагирует на нее Санти, который не видел ее два года, таких долгих и мучительных.

Неужели день его приезда наступил? Теперь, оглядываясь назад, она решила, что время ожидания пролетело незаметно, как один миг. Когда Мария соорудила на ее голове замысловатую прическу, София последний раз взглянула на себя в зеркало и отправилась в дом Чикиты, где планировалась встреча юного героя.

— Что же мы станем делать до полудня? — спросила Мария, когда они миновали усаженную деревьями аллею.

— Даже не знаю, — пожала плечами София. — Поможем твоей маме?

— Маме? Думаю, что она уже справилась сама.

Чикита поливала цветы на клумбах, чтобы хоть как-то унять нетерпение, в котором она пребывала с самого утра. Столы к обеду накрывали Роза, Энкарнасион и Соледад. В ведерках со льдом охлаждались напитки. Девушки приблизились к цветнику, и Чикита широко улыбнулась им. Чикита была очень изящной и элегантной женщиной, с большим вкусом, который проявлялся и в одежде, и в убранстве дома. Заметив, как изменилась София, она отставила лейку.

— София, душа моя, ты выглядишь великолепно. Фантастика. И эта прическа так идет тебе. Анна, должно быть, будет счастлива, когда увидит тебя в этом платье. Мы выбирали его вместе с ней в Париже.

— Вот как? Оно очень красивое, — проговорила София, ощутив себя намного увереннее после одобрения любимой тети.

Они втроем вышли на террасу. Их прикрывали от солнца два больших зонта. Женщины непринужденно болтали, как будто это был обычный день, и только бесконечное поглядывание на часы выдавало их нетерпение. Анна появилась чуть позже. Она была очаровательна в своем легком платье и широкополой шляпе, словно сошла с картины прерафаэлитов. Пако прибыл вслед за ней в сопровождении Александро, Малены и их детей. Потом явились Фернандо, Рафаэль и Августин. Как только братья заметили новый наряд сестры, они не смогли удержаться, чтобы не поддразнить ее.

— София, оказывается, девочка! — расхохотался Августин, оглядывая сестру с ног до головы.

— Да с чего ты взял, идиот? — парировала София.

Анна первый раз в жизни стала на сторону дочери и приказала сыновьям закрыть рты — настолько велико было ее удивление по поводу чудесного преображения Софии. Семейство собиралось по группам, но вскоре все уселись вместе, попивая вино и непринужденно болтая.

Как всегда, рядом с людьми крутилась свора тощих собак. Панчито и его маленькие кузены бегали за ними, стараясь потрепать по лохматой голове, так чтобы не заметили родители, которые немедленно отправили бы их мыть руки.

Наконец София заметила небольшое облако пыли на дороге.

— Вот и они! — объявила она.

Все замолкли и повернулись, ожидая появления машины.

Чикита затаила дыхание, из суеверия боясь загадывать наперед. Никто не заметил, как собака стащила со стола для барбекю сосиску. Панчито, которому уже исполнилось шесть, не понимая всей важности момента, погнался за псом. Он почти не помнил брата. Софии казалось, что сердце ее сейчас выскочит из груди. Ее ладони стали влажными, и она вдруг пожалела, что не надела джинсы и рубашку, чтобы предстать перед Санти такой, какой он ее помнил.

Облако пыли все росло, и вот в поле их зрения показался сияющий джип. Он повернул за угол, проехал по аллее и направился к ним. Когда он остановился в тени эвкалиптов, дверца распахнулась, и из джипа вышел Санти — высокий, широкоплечий, ошеломляющий своей красотой. Он был в коричневых мокасинах, небесно-голубой рубашке поло и льняных брюках цвета слоновой кости. Он вернулся молодым американцем.

Глава 15

Сантьяго Соланас прибыл домой, и его встретили так, как никогда не принимали прежде. Его окружили братья, кузены и кузины, тетушки и дядюшки — все хотели непременно обнять и поцеловать его и засыпали тысячью вопросами о его приключениях в других странах. Чикита улыбалась ему сквозь слезы. На ее лице были облегчение и радость, оттого что сын вернулся в лоно семьи целым и невредимым.

София следила за тем, как он вышел из джипа и двинулся к ним своей неповторимой походкой. Он шел уверенно, заметно прихрамывая. Санти, который провел полжизни в седле, слегка кривил ноги, но это только добавляло ему очарования в глазах Софии. Он с нежностью обнял маму. Она же готова была растаять в его объятиях. За время пребывания в Америке Санти пополнел и раздался в плечах. Он уехал ребенком, а вернулся мужчиной. София подмечала все перемены в его облике, взволнованно покусывая нижнюю губу. Никогда прежде она не ощущала беспокойства в его присутствии, и вот ее вдруг охватила совершенно не свойственная ей робость. В своих фантазиях она пестовала интимные отношения с ним, но, вернувшись в реальность, София не знала, как теперь воспринимать его. При одном взгляде на него она заливалась краской. Откуда ему было знать о том, что скрывалось под непроницаемой маской? Увидев Софию, Санти обнял ее, как и прежде, выказывая братскую любовь и нежность.

— Софи, как же я соскучился по тебе, своей любимой кузине! — воскликнул он, вдыхая запах ее кожи. — Ты так изменилась. Я ни за что не узнал бы тебя!

Он заметил ее смущение и нахмурился.

— Вижу, София превратилась в цветущую девушку, пока меня не было.

Он шутливо сжал ее локоть, но она не успела ничего ответить, потому что Рафаэль и Августин уже оттолкнули ее, стали хлопать кузена по спине и приветствовать его после долгой разлуки.

— Как же здорово, что ты вернулся! — радостно восклицали они.

— И мне радостно, оттого что я дома, честно, парни, — ответил он, обводя своими большими зелеными глазами толпу родственников, чтобы увидеть Панчито.

Чикита поняла сына и немедленно отправилась за своим младшеньким, лишь бы угодить ненаглядному Санти. Из-за угла дома, наконец, появился Мигель с извивающимся Панчито на своем мощном плече.

— А, вот ты где, непослушный мальчишка, — оживленно сказала Чикита. — Иди-иди сюда, поздоровайся с братом.

Услышав эти слова, малыш притих и послушно последовал за матерью, которая подвела его к ожидавшему их Санти.

— Панчито! — воскликнул Санти, наклоняясь к мальчику, чтобы обнять его. — Ты скучал по мне? — Он ласково провел рукой по песочно-русым волосам брата.

Панчито, который был точной копией старшего брата, поднял свои большие зеленые глаза и с восхищением уставился на него.

— Что случилось, Панчито? — спросил Санти, целуя его гладкое смуглое лицо.

Мальчик одарил всех озорной улыбкой, а потом уткнулся в грудь Санти и прошептал что-то ему на ухо. Санти рассмеялся.

— Ты думал, что я такой же колючий, как папа, да?

Панчито погладил своей маленькой рукой подбородок старшего брата.

— Может, мне тоже разрешат обнять Санти? Эй, Панчито? — спросила Мария, обнимая их обоих.

Фернандо все медлил, но когда вышел вперед, то сумел скрыть свои колебания и неловкость. Он наблюдал за сценой встречи со смешанным чувством. Его брат только и сделал, что провел два года в путешествиях, а его встречают, словно какого-то героя. Неужели это подвиг? Фернандо становилось плохо от одной мысли, что Санти снова станет для всех центром вселенной. Отбросив со лба смоляные волосы, он выдавил улыбку. Санти заметил брата и привлек его к себе, похлопывая по спине, как старого друга. Старого друга? Они никогда не были друзьями.

— Как я соскучился по барбекю! Так могут угощать только в Аргентине! — вздохнул Санти, налегая на сосиски и сыр. — Никто не умеет так готовить мясо, как это делают в Аргентине.

Чикита светилась от счастья и гордости, ведь она столько времени потратила, проверяя, все ли сделано по вкусу ее любимца.

— Покажи всем, как ты умеешь говорить по-английски. Как настоящий американец, — важно произнес Мигель.

Он был поражен тем, как свободно сын изъяснялся с семейством Стэнфордов, когда они с Чикитой весной навещали Санти в Америке. Ему показалось, что речь сына невозможно отличить от речи других.

— Да, я говорил по-английски все время. Все занятия проводились только на английском, — ответил он.

— Так ты собираешься продемонстрировать нам свое умение или нет? — наливая вина из хрустального графина, произнес отец.

— Что ты хочешь услышать? Я рад, ребята, что вы все здесь, потому что я так скучал без вас, — перешел он на беглый английский.

— О, Бог ты мой, да это просто музыка для моих ушей. Настоящий американец! — воскликнула с гордостью Чикита, всплеснув маленькими ручками.

Фернандо чуть не подавился от обиды.

— Анна, теперь тебе будет с кем поговорить на родном языке, — заметил Пако, с одобрением глядя на племянника и поднимая в его честь бокал.

— Если ты считаешь, что американский мне родной... — с деланным негодованием отреагировала Анна.

— Мама говорит на ирландском, который трудно назвать чистым английским, — сказала София, которая не могла отказать себе в удовольствии пустить шпильку.

— София, когда не знаешь, что сказать, лучше промолчать, чем сморозить глупость, — холодно заметила ее мать, обмахиваясь веером.

— Без чего еще ты скучал в Америке? — спросила Мария.

Санти задумался, вспоминая те бессонные ночи, когда он думал о пампе, о запахе эвкалиптов, о бесконечной линии горизонта, так что невозможно было сказать, где кончается земля и начинается небо.

— Я точно могу сказать, чего мне недоставало. Мне не хватало Санта-Каталины и всех, кто с ней связан.

Глаза Чикиты увлажнились, и она взглянула на Мигеля, который, кажется, проникся сентиментальным настроением сына.

— Браво, Санти, — торжественно произнес он. — Давайте поднимем бокалы за это, за Санта-Каталину и за всех, кто с ней связан.

Только Фернандо не присоединился к общему ликованию.

— Пусть так будет всегда, пусть нас не коснутся никакие перемены, — вымолвил Санти, взглянув на сидевшую за столом чужую, но прекрасную молодую женщину в белом платье, которая не отрывала от него взгляда своих карих глаз. Он не мог понять, в чем причина охватившего его вдруг волнения.

Латиноамериканский темперамент определил течение вечера: все произносили задушевные речи, то и дело поднимая бокалы с вином. Мальчикам, однако, уже прискучила эта сентиментальность взрослых, поэтому они прыскали со смеху. Им хотелось поскорее узнать о том, какие девчонки живут в Штатах, спал ли с ними Санти, сколько их было, но они понимали неуместность таких вопросов и решили приберечь их на потом, когда окажутся вместе на поле для игры в поло.

София была в отчаянии. Она выскочила из-за стола и влетела в комнату, едва не разорвав на себе платье. Оно не сотворило чуда. Санти не мог оценить ее нового образа. Теперь она прониклась ненавистью к этому воздушному наряду, ведь он не обратил на него никакого внимания. Кем она хотела предстать? Софии было горько и стыдно. Она выставила себя на посмешище.

Скомкав платье и бросив его в самый дальний ящик, она поклялась, что больше никогда не наденет его. София торопливо натянула на себя джинсы, рубашку и вытащила из волос шпильки, швырнув их на пол, словно они были причиной равнодушия к ней Санти. Сев перед зеркалом, она стала с таким остервенением расчесывать щеткой волосы, что у нее заболела голова. Она заплела их в косу, как всегда украсив красной лентой. Вот теперь она была прежней Софией. Она вытерла свое залитое слезами лицо и решительно вышла на солнечный свет. Никогда больше она не станет притворяться и изображать из себя что-то.

Заметив ее приближение, Санти испытал облегчение: он узнал свою кузину. Перед ним была прежняя София. Она направлялась к нему своей утиной походкой, и казалась такой высокомерной, исполненной ощущением собственной значимости, что ему хотелось рассмеяться. Он вдруг ощутил, как соскучился по дому. Когда он увидел ее после долгой разлуки в этом платье и со взрослой прической, он испугался, что пропустил какие-то серьезные перемены в жизни Софии. Она была похожа на спелый персик, готовый упасть в руки, сорвавшись с ветки под тяжестью наполняющих его соков. Она больше не была подружкой его детства. В ней появилась загадка. Платье подчеркивало округлившиеся формы, а солнце щедро освещало ее полную смуглую грудь. Новая София ничем не напоминала прежнюю девочку.

Он не мог найти объяснения своим чувствам. Она расцвела, превратившись к красивую молодую женщину, и это почему-то безмерно волновало его. Ему хотелось, чтобы все было, как прежде. Как только он опять заметил озорной огонек в ее глазах, он обрадованно вздохнул: под новым обликом его красавицы-кузины скрывался прежний чертенок, каким она была с самого детства.

— Папа разрешает мне играть в поло, — бодро произнесла София, направляясь к конюшням.

— А как Анна? Тебе удалось уговорить ее?

— Ты не поверишь, но сегодня утром она сама предложила мне поиграть с тобой в поло.

— Может, она заболела?

— Это точно, — рассмеялась София.

— Мне очень нравились твои письма, — сказал он, улыбаясь ей и вспоминая сотни ее длинных посланий, нацарапанных небрежным почерком на тонкой голубой бумаге.

— А мне нравились твои. Судя по всему, ты фантастически провел время, я так завидовала тебе иногда. Мне тоже хотелось бы уехать.

— Ты и уедешь однажды.

— У тебя было много подружек в Америке? — делая над собой усилие, поинтересовалась София.

— Очень много, — небрежно бросил он, обняв ее за плечи.

Сжав ее слишком сильно, он с чувством произнес:

— Знаешь, Софи, я так рад тому, что вернулся. Если бы сейчас мне предложили покинуть Санта-Каталину, я не согласился бы ни за какие богатства мира.

— Но тебе понравилась Америка? — спросила София, вспомнив тон его писем.

У нее создалось впечатление, что Санти прикипел душой к этой стране.

— Еще бы, там так здорово! Однако, только когда уезжаешь из родных мест, начинаешь понимать, чего ты лишился. Все, что раньше принималось как должное, теперь ценишь вдвойне. Все, что раньше казалось обычным делом, вдруг наполняется новым смыслом. Ты понимаешь, о чем я?

Она кивнула.

— Думаю, что да, — ответила она, хотя ни разу до этого не переживала разлуку с родными местами.

— Ты принимаешь красоту природы как часть ежедневного пейзажа, да, Софи? Ты когда-нибудь останавливаешься, чтобы посмотреть вокруг?

— Да, да, — ответила она, хотя и не была уверена, что правильно понимает ход его мыслей.

Он улыбнулся ей, и морщинки в уголках его глаз стали заметнее.

— Я усвоил очень важный урок, пока был в отъезде. Меня научил одной важной вещи Стэнли Норман.

— Стэнли Норман?

— Да, мне приходится произносить его имя по-английски, потому что на испанском оно звучит неблагозвучно.

— Хорошо.

— Это история о «драгоценном настоящем».

— Драгоценном настоящем?

— Да, это правдивая история о мальчике, который жил с бабушкой и дедушкой. Его дедушка был суровым человеком, он вел духовную жизнь, и именно он говорил о «драгоценном настоящем».

София вдруг вспомнила своего дедушку О'Двайера, и ее охватила грусть.

— Мальчик был очень заинтригован и все время спрашивал дедушку, что такое это настоящее. Но тот лишь ответил, что со временем внук все узнает и этот миг принесет ему необыкновенное счастье. Мальчик ждал и, когда ему подарили велосипед в день рождения, подумал: вот оно, драгоценное настоящее! Однако вскоре ему надоела новая игрушка, и он понял, что это не может назваться драгоценным мигом.

Мальчик вырос и превратился в молодого человека, он встретил красивую девушку и влюбился в нее. Вот оно, счастье, решил он. Но они начали ссориться и со временем разошлись в разные стороны. Молодой человек отправился путешествовать, чтобы найти истинный смысл счастливого мига, но его всегда тянуло в другую страну, его манило еще одно красивое лицо, и счастье, которое, казалось бы, он уже держал в руках, покидало его с пугающей легкостью. Он искал какую-то эфемерную страну и был обречен в своих поисках. Молодой человек женился, у него родились дети, но он все равно так и не понял, что такое драгоценное настоящее, встречу с которым ему обещал дедушка. Его настигло горькое разочарование.

Умер дедушка, и вместе с ним был похоронен секрет драгоценного настоящего. Так считал молодой человек. Он сел и начал перебирать в памяти те счастливые моменты, которые ему довелось пережить. И вот, когда он стал вспоминать радостные дни, которые он провел с дедушкой, его поразило то, каким спокойным и довольным был всегда дедушка. Почему, разговаривая с ним, мальчик понимал, что перед ним самый важный человек на земле? Что такого знал дедушка, что все вокруг уважали его и любили? Значит, драгоценное настоящее не привязано к какому-то моменту, оно неосязаемо. Это способность наслаждаться каждым прожитым днем. Дедушка никогда не загадывал наперед, он не тратил энергию на завтрашний день, который может и не наступить. Он не тратил силы и на вчерашний день, ибо то, что уже произошло, невозможно изменить. Настоящее дано нам в ощущениях, и если мы отказываемся от их ценности, жизнь жестоко наказывает нас. Оказалось, что искусство жить сегодняшним днем дано не каждому.

— Эй, дорогой друг! — крикнул Августин, бежавший к полю сломя голову.

— Какая чудесная история, — проговорила София, подумав о том, что эта притча очень понравилась бы дедушке О'Двайеру. Он разделял такую философию.

— Ну, Софи, ты готова сразиться?

София следила за тем, как он быстро оседлал пони.

История, рассказанная Санти, оставила глубокий след в душе Софии.

Она была вне себя от радости, когда и ее брат, и ее кузен вышли на поле. Ей казалось, что в этот момент она может покорить любую вершину. Такое же чувство охватило и Санти. Он скакал по полю, ощущая запах Софии, чувствуя ее присутствие во всем. Когда они начали игру, он решил, что не станет торопить приход завтрашнего дня или сожалеть о вчерашнем, так как настоящее было к нему столь щедрым.

София играла с Себастьяном, Августином и Санти. В команду противника вошли Рафаэль, Никито, Анджел и Фернандо. Это был дружеский матч, но в нем был настоящий азарт. Крики игроков разносились по всему полю. Взмокшие и возбужденные, они оглашали воздух восторженными возгласами и проклятиями.

Пако с удовольствием наблюдал за игрой дочери, видя в ней отражение собственной страстной увлеченности игрой. Она была единственной девушкой, которая играла с таким мастерством. София унаследовала все самые благородные черты от Анны — той Анны, которую он встретил в Лондоне. Анна, конечно же, не соглашалась с мужем, когда он делился с ней своими наблюдениями. Она сказала, что никогда не была такой конфликтной. По ее мнению, склонность к позерству у Софии — от отца.

Кузены Софии привыкли к ее присутствию на поле и уже не возражали против него. Одни спокойно восприняли ее участие в том памятном матче против команды Ла Паза, который они выиграли, но постарались больше не допускать ее к подобным мероприятиям. Другие же просто не знали, как вести себя в такой ситуации. Пако вынужден был согласиться с тем, что София должна играть только в команде с кузенами. А той было все равно, лишь бы ей разрешали играть. Для Софии поло было больше чем игрой: оно позволяло освободиться от всех запретов своей строгой матери. На поле к ней относились как к равной. Она могла делать все, что ей вздумается: кричать, прыгать, выплескивать свой гнев, а отец при этом только аплодировал.

Послеполуденное солнце удлинило тени до огромных размеров. Игроки обеих команд сражались, как средневековые рыцари, их черные силуэты бесшумно скользили по траве. Пару раз Фернандо едва не выбил Санти из седла, но тот лишь улыбнулся брату и ускакал прочь. Неужели он не видел, что агрессия только мешает игре? Закончив матч, они спрыгнули со своих взмокших пони, передав их конюхам, а сами направились к игровой дорожке. Все были одеты в широкие брюки и береты.

— Я собираюсь поплавать, — объявила София, вытирая со лба пот и чувствуя, как начинает зудеть кожа.

— Хорошая мысль, — поддержал ее Санти. — Я с тобой. Знаешь, ты стала играть намного лучше. Ничего удивительного, что Пако разрешает тебе играть все время.

— Но только в кругу семьи.

— Все правильно, — одобрительно отозвался Санти.

Рафаэль и Августин присоединились к ним, непринужденно похлопав Санти по спине, словно он и не уезжал. Все быстро забыли, что он два года провел вдали от родины.

— Увидимся у бассейна! — прокричал Фернанадо, собирая свои вещи и складывая их в джип.

Он наблюдал за братом, который шел в сопровождении кузенов. Лучше бы он навсегда остался в Америке! У Фернанадо все было в порядке, теперь же, когда Санти вернулся, он легко занял первое место. Но только теперь его обожали еще больше, ведь он столько всего видел! Фернандо попытался стряхнуть с себя ощущение собственной неполноценности и сел за руль. Никито, Себастьян, Анджел — все шли в сторону, противоположную их дому, и лишь махнули рукой Фернандо, показывая, что тоже собираются искупаться.

София разделась в прохладной темноте своей комнаты, завернулась в полотенце и направилась через аллею к бассейну. Окруженный тополями и соснами, бассейн манил ее своей искрящейся водой. На равнину спускался теплый вечер. Запах эвкалиптов кружил ей голову, а скошенные травы наполняли воздух пьянящим ароматом.

Сбросив на пол полотенце, София, полностью обнаженная, опустилась в воду, спугнув москитов, притаившихся на водной глади. Спустя некоторое время София услышала голоса своих кузенов. Когда до нее донесся громкий хохот Себастьяна, она ощутила, как грубо нарушил он тихую гармонию этого чудесного дня.

— Ой-ой, а София голая! — объявил Фернандо, заметив обнаженное тело кузины в прозрачной воде.

Рафаэль бросил в ее сторону неодобрительный взгляд.

— София, ты уже слишком взрослая для таких игр, — заметил он ей, освобождаясь от полотенца.

— Не будь таким занудой! — прокричала София, ничуть не смутившись. — Я знаю, как вам хочется купаться. Тут классно.

И она вызывающе засмеялась.

— Мы все здесь кузены, так зачем нам стесняться? — поддержал ее Августин, сорвал с себя шорты и голым нырнул в бассейн. — У нее там и смотреть не на что, — произнес он, выныривая на поверхность.

— Я беспокоюсь о достоинстве своей сестры, — настаивал Рафаэль, взволнованный поведением Софии.

— Она его давно потеряла. С Роберто Лобито! Ха! — рассмеялся Фернандо, приплясывая у края бассейна, а его белые ягодицы выделялись на фоне смуглых ног и спины. Он тоже нырнул в воду.

— Но тогда не жалуйся, если мама задаст тебе взбучку, которую ты запомнишь до конца жизни.

— А кто ей скажет? — хихикнула София, плескаясь и дурачась с мальчиками.

Санти снял с себя шорты и обнаженный встал у самого края бассейна. София не могла отвести от него глаз. Он стоял, уперев руки в бока. Не в силах сдержать себя, София рассматривала ту часть тела, которая всегда была скрыта от посторонних глаз, но которая играла важную роль в ее нескромных фантазиях. Она замерла. До этого она видела обнаженными и своих кузенов, и своего отца, и своих братьев, но Санти покорил ее воображение. Его мужское достоинство приковывало ее взгляд — внушительное, гораздо большее по размеру, чем она ожидала. Потом она медленно перевела взгляд на его лицо и встретилась с ним глазами. Он не скрывал того, как рассержен. София нахмурилась, пытаясь понять ход его мыслей. Санти тоже нырнул, рассекая воду с громким всплеском. Ему хотелось прогнать навязчивый образ обнаженной кузины, которую сжимает в объятиях Роберто Лобито.

Чувствуя близость Санти, София плавала, делая вид, что не замечает его, и продолжая дурачиться с другими мальчиками. Она напряженно искала ответ на вопрос: чем она могла прогневить своего ненаглядного Санти? Что она сделала не так? Тревога лишила ее прежней оживленности, и настроение испортилось окончательно.

Внезапно Рафаэль взмахнул рукой, давая понять, что заметил приближение Анны. Та с недовольным выражением лица направлялась к бассейну.

— Тебе лучше нырнуть, София, — прошептал он взволнованно. — Я отправлю ее отсюда как можно скорее.

— Не могу поверить! — охнула София. — Это не женщина, а чума.

Прислонившись к стене, она позволила брату опустить ее под воду.

— Привет, ребята, вы не видели Софию? — спросила Анна, переводя взгляд с одного лица на другое.

— Ну, она играла с нами в поло, а потом отправилась домой. Мы ее больше не видели, — невозмутимо солгал Августин.

— Здесь ее нет, — подтвердил Себастьян.

Анна заметила, что все они голые, и густой румянец залил ее бледное лицо.

— Я надеюсь, что ее здесь нет, — строго проговорила она, хотя ее уже ничего не могло удивить.

Глядя из-под полей своей шляпы, она с улыбкой велела им прислать к ней дочь, как только та здесь появится. Когда она скрылась из виду, София вынырнула из воды, громко фыркая, а потом закашлялась и разразилась смехом.

— Ну, что, дурочка? — сердито набросился на нее Рафаэль. — Не знаешь ты ни в чем меры, вот что я тебе скажу.

Санти наблюдал за ней с другого конца бассейна, и укол ревности снова пронзил его. Он и сам не мог объяснить, с чем связана такая перемена настроения, но ему было неприятно, что София плавает с другими мальчиками обнаженной. Ему хотелось дать ей пощечину, за то, что она встречается с Роберто Лобито. Если уж она решила выбрать себе кавалера, то, как она могла остановиться именно на нем?!

Глава 16

На следующее утро Санти проснулся, ощущая себя глупцом. Как он мог потерять над собой контроль? Какое ему дело, с кем она встречается? Он оправдывал свое поведение братской заботой. Наверное, ему хотелось защитить кузину. Но, когда он представил Софию обнаженной в объятиях Роберто Лобито, ему снова стало плохо. Черт побери! На него накатила тошнота. Пусть она встречается с кем хочет, но только не с Роберто Лобито.

Роберто был на пару лет старше Санти и считал себя самым завидным женихом после Ретта Батлера. Он прохаживался по поместью так, словно владел всей округой. Ко всему прочему он еще и водил шикарную машину, привезенную для него из самой Германии. Транспортировка стоила так дорого, что мало кому была по карману, но отец Роберто постарался для своего любимого сыночка. О, он ненавидел Роберто Лобито! С какой стати тот выбрал объектом своих ухаживаний его Софию?

К тому времени, когда он выбрался из кровати, в воздухе уже разлилась жара. Возбуждение, охватившее его от встречи с домом, испарилось без следа, оставив в душе горький осадок после вчерашних открытий. Он вышел на террасу и увидел Марию, завтракавшую в тени. Он, как бы между прочим, спросил, давно ли София встречается с Роберто, притворившись, что считает этот союз идеальным.

— Из них получится хорошая пара — оба красивые, играют в поло. Думаю, мало кто может похвалиться такой девушкой, — сказал он, и его горло сдавило спазмом.

Санти не мог справиться с бешенством.

Мария, не подозревая об истинных чувствах брата, сказала, что они действительно нравятся друг другу. Вот уже месяцев восемь они проводили все выходные вместе. Можно сказать, что проверка временем состоялась. Санти не мог вынести этого. Его затошнило, он утратил аппетит. Санти решил отправиться к Жозе, выяснить, как чувствуют себя пони. Может, даже покататься на одном из них. Все, что угодно, лишь бы не встретить Софию и Роберто. Он представлял их вместе — смеющимися или, того хуже, целующимися. Ему становилось все хуже и хуже. Лучше бы он остался в Америке. Тогда не было бы этой ужасной ревности, истоки которой он не мог определить.

Болтовня с Жозе немного отвлекла его, но как только Санти оседлал пони и помчался по полю, подбивая белый мяч, он снова вернулся мыслями к Софии. Он с силой ударил по мячу, представляя, что это голова Роберто Лобито. Но как бы энергично он ни бил по нему, легче не становилось.

Спустя некоторое время Санти заметил, что за ним следят. София сидела на заборе и незаметно наблюдала за ним. Он решил проигнорировать ее, и несколько минут ему это удавалось. Но, в конце концов, он подскочил к ней. Сердце его готово было вырваться из груди. Вот сейчас он выскажет Софии все, что думает о ней и Роберто Лобито.

Она улыбнулась ему. Нервно. Взволнованно. Она знала, что он злится; всю ночь она провела, беспокойно ворочаясь с боку на бок и недоумевая, что могло вызвать его гнев. Завидев его издали, София почувствовала, как внутри у нее начинается жар, готовый растопить сердце.

— Привет, — сказала она и в ожидании ответа посмотрела ему прямо в глаза.

— Что ты здесь делаешь? — холодно спросил он, оставаясь в седле,

Его пони фыркнул от жары и тряхнул большой головой.

— Наблюдаю за тобой.

— Зачем?

Она вздохнула и напустила на себя обиженный вид.

— В чем дело? — с несчастным видом проговорила она.

— Ни в чем. А почему мы вообще об этом говорим?

Пони нетерпеливо перебирал ногами. Санти приосанился в седле, высокомерно глядя на Софию.

— Не надо играть со мной, Санти. Мы слишком хорошо знаем друг друга.

— А кто играет? Я просто в плохом настроении, вот и все.

— Что я сделала не так? — повторила она.

Он прищелкнул языком, словно хотел сказать: «Кто теперь играет в игры?»

— Ты расстроен, потому что я встречаюсь с Роберто Лобито?— спросила она.

— С какой стати мне расстраиваться из-за такого?

Его лицо потемнело при одном упоминании имени Лобито.

— Потому что ты действительно расстроен.

— Что мне до того, с кем ты встречаешься?

— Мне кажется, тебе это очень даже не все равно, — ответила она.

Она спрыгнула с забора и, пожав плечами, как будто считая этот разговор бесполезным, добавила:

— Ты прав. Это не имеет к тебе ни малейшего отношения.

Санти вдруг в одну секунду соскочил на землю и схватил кузину за руку в тот самый момент, когда она уже намеревалась уйти. Отпустив вожжи, он прижал Софию к дереву, обнял одной рукой за шею и впился горячими губами в ее уста. Все произошло так молниеносно, что, когда он отстранился с извинениями, она не могла понять, был ли в действительности этот поцелуй. Она хотела сказать ему, что не считает это чем-то предосудительным. Больше всего на свете ей хотелось снова ощутить вкус его губ.

Когда он оседлал пони, она перехватила поводья и сказала, удерживая его рядом:

— Каждый раз, когда меня целует Роберто, я представляю, что это ты.

Он посмотрел на нее сверху вниз, и на его лице уже не было следов гнева, только волнение и тревога. Санти покачал головой, сожалея, что услышал эти слова.

— Бог ты мой, я не знаю, что на меня нашло! — произнес он и ускакал прочь.

София осталась стоять у забора, как загипнотизированная. Словно пригвожденная к месту, она наблюдала за Санти, пока он не превратился в черную точку. Он ни разу не оглянулся. Дрожащими руками она провела по губам, не в силах поверить, что он только что касался ее своим горячим ртом. Ее губы хранили вкус его поцелуя. Софии казалось, что ее тело как будто повисло в воздухе, легкое и невесомое от счастья. Она хотела побежать за ним следом, но не смела. Санти поцеловал ее. Сбылись ее мечты, хотя в мечтах все происходило намного дольше. Но это было лучше, чем ничего. Это было начало их страсти. Когда она все же сдвинулась с места, ее сердце гулко билось, переполняемое эмоциями. Она жила надеждой. Санти приревновал ее к Роберто Лобито. София от души рассмеялась. Неужели такое возможно? Неужели Санти любит ее? Она ни за что не могла бы поручиться. Однако она знала, что должна немедленно порвать с Роберто.

Когда она позвонила Роберто Лобито в Ла Паз и сказала, что не может больше встречаться с ним, на другом конце провода повисла тяжелая пауза. До этого никто никогда не бросал Роберто. Он спросил, не больна ли она. Если она решилась сообщить ему такое, то наверняка с ней не все в порядке. София ответила ледяным тоном, что никогда не чувствовала себя лучше, чем сейчас. Между ними все кончено.

— Ты совершаешь огромную ошибку, — сказал он. — Запомни мои слова. Когда одумаешься, захочешь вернуть меня, будет уже поздно. Тебе понятно? Я не приму обратно.

— Хорошо, — ответила она и повесила трубку.

София думала, что, разорвав отношения с Роберто Лобито, она сделает Санти счастливым. Однако этого не произошло. Он продолжал игнорировать ее, как будто решил порвать их дружеские отношения навсегда. А как же поцелуй? Неужели он забыл? Она не могла и дня провести, чтобы не вспомнить, как это все было. София закрывала глаза, и перед ней тут же представало его лицо. Она не могла довериться Марии, потому что та не поняла бы ее. Тогда она поделилась своим секретом с Соледад. Верная Соледад всегда находилась рядом. Не то чтобы Софии был нужен ее совет, но она умела выслушать, она проникалась ее заботами, когда бы София ни обратилась к ней за помощью. Она посетовала на то, что Санти избегает ее. Никуда не приглашает, как бывало раньше. Она рыдала на груди у любимой служанки, жалуясь, что потеряла лучшего друга. Соледад покачивала ее, успокаивая: дескать, такие молодые люди, как Санти, хотят вырваться из дома, познакомиться с другими девушками, поэтому не надо делать трагедию из пустяков. Раз София не подходит на роль возлюбленной, ей придется смириться с тем, что теперь ей не будет уделяться столько внимания, как раньше.

— Он вернется, когда привыкнет к новой взрослой жизни, а вам, красавица моя, предстоит встретить нового молодого человека, и тогда вам будет все равно, как проводит время сеньор Сантьяго.

Фернандо был в ярости, когда узнал о последних событиях. Как могла София бросить Роберто? Роберто Лобито был самым близким его другом. Если Роберто прекратит с ним общаться, Фернандо ни за что не простит сестру. Разве она не понимает, что такой молодой человек, как Роберто, может встречаться с любой женщиной, какую только пожелает? Она вообще поняла, кого бросает? Высокомерная эгоистичная сучка. Как всегда, думает только о себе.

Фернандо решил при любой подвернувшейся возможности приглашать своего друга в Санта-Каталину. Он руководствовался двумя мотивами. Во-первых, он спешил продемонстрировать Роберто, что на их дружбу поведение коварной Софии не должно никаким образом повлиять. Во-вторых, ему доставляло несказанное удовольствие наблюдать, как неловко чувствует себя София при виде Роберто. Раз она оскорбила его друга, то он, Фернандо Соланас, готов выступить на его стороне из мужской солидарности. Сам же Роберто не делал из этого трагедии и разгуливал по поместью, стремясь показать Софии, что она потеряла, отказавшись от него. Он флиртовал со всеми девушками на глазах у Софии, всем своим видом показывая, насколько она безразлична ему. На самом же деле ему было далеко не безразлично.

София находила его присутствие на ранчо утомительным для себя и отправлялась пешком далеко в пампу или брала пони и выезжала с утра. Иногда она звала с собой Марию, которая видела, что подруга что-то таит от нее. Мария ощущала ее отчужденность, хотя пыталась скрыть это за искренней улыбкой. София и раньше впадала в меланхолию, но она никогда не продолжалась долго. Мария всегда была ее союзницей, однако сейчас София давала понять, что не нуждается в компании кузины.

Санти намеренно избегал Софию — так ему было легче разобраться в своих чувствах. Он больше не мог позволить себе потерять контроль над собой. Ему удалось убедить себя, что это болезнь — влюбиться в собственную кузину. Он не имел права любить Софию. Это все равно, что пылать страстью к сестре. Инцест. Такая близкая связь была и греховной, и неправильной — в этом он был совершенно уверен. Он вспомнил их недавний поцелуй, и все в его душе перевернулось, грозя раздавить изнутри. «Неужели я дошел до такого? Неужели я поцеловал ее?» — мучил он себя таким вопросом ночи напролет. О чем он думал? Что она могла подумать?

Санти застонал, надеясь на то, что, игнорируя ситуацию, он принимает самое верное решение. Он убедил себя в том, что София слишком молода, чтобы понимать весь смысл происходящего. Ему надо быть более ответственным. Она уважала его и относилась к нему с искренним восхищением — он знал это точно. Он был старше, поэтому прекрасно понимал, к чему может привести такая связь. Санти снова и снова повторял все аргументы «против», уже почти поверив в то, что преодолел себя.

Он бродил по ранчо в компании других кузенов, которые, как свора голодных псов, искали, чем поживиться. Он все время надеялся, что столкнется с Софией у бассейна или на теннисном корте. Санти не знал, как побороть отчаяние, ему было легче, если он знал, где она. Он понимал, что им никогда не стать любовниками. Их семьи не допустят такого. Он слышал слова отца: «Перед тобой такое блестящее будущее, а ты...» Он видел испуганное лицо мамы. Но вопреки всем уговорам он желал Софию. Эта внутренняя борьба истощила его, и он, в конце концов, решил, что должен объясниться с Софией и сказать ей, что тот поцелуй был безумием. Он не имел права открывать Софии свои истинные чувства. Его любовь к ней росла с каждым днем, но она сулила им одни мучения.

Мария играла на террасе с Панчито и с его маленьким другом. Санти спросил, видела ли она Софию. Та ответила, что София последние дни была сама не своя. В это время из дома вышла Чикита с корзиной игрушек для детей. Она сказала Санти, чтобы он помирился наконец с Софией.

— Но мы не ссорились, — запротестовал он.

Чикита посмотрела на него, словно хотела сказать: «Не думай, что я ничего не вижу».

— Ты перестал проводить с ней время, с тех пор как вернулся. Возможно, она расстроена из-за Роберто Лобито. Тебе надо выяснить с ней отношения.

Мария высыпала игрушки перед Панчито, и тот завизжал от восторга.

Санти нашел Софию за чтением книги. Она сидела под деревом омбу, а ее лошадка стояла в тени, пощипывая травку. Воздух был насыщен влагой. Подняв глаза, София заметила, что черные тучи быстро затягивают горизонт. Когда она увидела, как к ней мчится Санти, она отложила книгу в сторону, и на ее лице появилось выжидающее выражение.

— Я знал, что найду тебя здесь, — сказал он.

— Чего ты хочешь? — зло бросила она, тут же пожалев о своей грубости.

— Я пришел поговорить.

— О чем?

— Ну, мы ведь не можем продолжать в том же духе, разве нет? — сказал он, присаживаясь рядом с ней.

— Я думаю, ты прав.

Они помолчали. София вспомнила его поцелуй, желая, чтобы он повторился снова.

— Тогда... — начала она.

— Я знаю, — прервал он ее, пытаясь найти подходящие слова.

— Я хотела, чтобы ты меня поцеловал.

— Ты уже говорила.

Он почувствовал, как на лбу выступил пот.

— Так почему ты уехал так быстро?

— Потому что, Софи, у нас не может быть близких отношений. Мы с тобой двоюродные брат и сестра. Что скажут наши родители?

Он опустил голову на руки, презирая себя за слабость. Он должен был просто сказать, что не испытывает к ней никаких чувств, кроме братской любви. Он должен был сказать о том, что их поступки могут иметь ужасные последствия.

— Какое мне дело до того, кто что скажет? Я никогда не обращала на это внимания. И кто выдаст нас?

Вдруг София поняла, что невозможное может осуществиться. Санти не сказал, что не любит ее. Он начал говорить о долге. Она обняла его и положила голову ему на плечо.

— Санти, я так давно люблю тебя!

Она вздохнула, испытывая радостное облегчение. Слова, которые она так часто произносила в своих мечтах, прозвучали как зов сердца. Он обнял ее, вдыхая запах ее волос. Они сидели, прижавшись друг к другу, слушая дыхание друг друга, и наслаждаясь «драгоценным настоящим». Куда же оно их приведет?

— Я пытался убедить себя, что мне все равно, — сказал он, радуясь тому, что ему было с кем поделиться.

— Но тебе не все равно.

— К сожалению, да, Софи, — произнес он, играя прядью ее волос. — Я так много о тебе думал, когда был в отъезде.

— Правда? — прошептала она, чувствуя, как кружится от счастья голова.

— Да, я не думал, что буду так тосковать — это стало неожиданностью для меня. Я не понимал природу своих чувств, но всегда беспокоился о тебе.

— Когда ты понял, что любишь меня? — застенчиво проговорила она.

— Когда поцеловал тебя. Я не понимал, почему меня так убила новость о том, что ты встречаешься с Роберто Лобито. Я не хотел слишком долго об этом думать, потому что боялся ответа, который мог найти.

— Я так удивилась, когда ты поцеловал меня.

Она засмеялась.

— Больше всех удивился я сам, уверяю тебя.

— Тебе было стыдно?

— Очень.

— Если бы ты поцеловал меня снова, то тебе снова было бы стыдно? — улыбнулась София.

— О, я не знаю, Софи. Это все так сложно.

— А я терпеть не могу, когда все идет как по маслу.

— Я знаю. Не знаю только одного — к чему приведет нас этот поцелуй.

— Я понимаю.

— Ты же дочь моего дяди, — вымолвил он.

— Ну и что? — легкомысленно заметила она. — Кому какое дело, если мы по-настоящему любим друг друга? Мы учимся жить настоящим. Разве не так?

— Ты права, Софи, — согласился он, и она заметила, каким серьезным он стал.

Она отстранилась, всматриваясь в его лицо. Он провел своей огрубевшей рукой по ее щеке, шее и задержался на губах, погладив их подушечкой большого пальца. София пристально смотрела ему в глаза, а он искал ответа на мучившие его вопросы, словно сейчас должны были развеяться все сомнения или же, наоборот, поглотить его навсегда. Оставаясь глухим к доводам рассудка, он притянул ее к себе и страстно поцеловал. Она едва не задохнулась, словно невидимая рука толкнула ее под воду. София так часто представляла себе эту сцену, что, казалось, она не должна была ее удивить, однако София на миг едва не потеряла сознания, настолько пьянящими оказались ее ощущения. Это был не поцелуй Роберто Лобито, чье мастерство меркло перед великолепным Санти. Она вдруг смутилась. Но затем увидела в его глазах отражение собственной страсти. Только теперь она поняла истинный смысл рассказанной им в первый день после разлуки притче о «драгоценном настоящем». Он целовал ее в висок с такой нежностью, что ее тело словно качалось на волнах. Он ласкал ее пальцы, нежную кожу плеч. Она была заворожена его прикосновениями, дурманящим ароматом его кожи. Ни он, ни она не заметили приближения грозы. Темные тучи быстро собирались над ними. Поглощенные друг другом, Санти и София не видели ничего вокруг, пока первые тяжелые капли дождя не превратились в ливень, и им пришлось искать убежища под раскидистыми ветками волшебного дерева.

Глава 17

Следующие несколько дней прошли, как в счастливом сне. Жизнь на ранчо шла своим чередом. Но для Санти и Софии, которые с головой окунулись в мир запретных удовольствий, каждая украденная минута была священна. Оставаясь вдвоем, они торопливо целовали друг друга. Влюбленные пользовались любым удобным моментом, чтобы остаться наедине за закрытой дверью, в тени деревьев или в бассейне. Никогда до этого Санта-Каталина не была для них такой прекрасной и наполненой бьющей ключом энергией, как теперь.

С утра, оседлав лошадей, Санти и София исчезали в пыльной дали, чтобы под сенью дерева омбу встретить рассвет. Перемежая разговоры нежными поцелуями и ласками, они проводили вместе много часов, развлекаясь тем, что вырезали перочинным ножом Санти на толстых ветках свои инициалы и составляли секретные послания. Вскарабкавшись по стволу самого древнего в Аргентине дерева так высоко, как позволяла им смелость, они наблюдали за тем, как на полях, казавшихся сверху пестрым калейдоскопом, мирно пощипывают травку пони. Они следили за гаучо, как всегда одетыми в широкие брюки и подпоясанные ремнем с серебряными монетами. А вечерами, которые оба любили больше всего, они сидели на земле, вдыхая аромат трав и наслаждаясь величественной картиной заката.

Для Софии все было новым и наполненным радостью. Даже самое простое и незначительное дело, например, рассыпать крошки для птиц, вызывало у нее восторг. Она готова была петь о том, что Санти любит ее. София была опьянена своей любовью. Она волновалась о том, что вся их конспирация пойдет прахом и все заметят перемену в ней самой: она не ходила, а подпрыгивала, не говорила, а щебетала. Ее тело отзывалось каждой клеточкой на слово «люблю». Теперь она поняла, почему люди готовы на все ради близкого человека, даже на преступление.

Более того, улучшились и отношения Софии с матерью. Она стала новым человеком — любезным, внимательным и думающим не только о себе.

— Если бы я не знала точно, что у Софии никого нет, то могла бы заподозрить, что моя дочь влюблена, — сказала Анна однажды утром за завтраком, после того как София очень доброжелательно отозвалась на просьбу дать Панчито несколько дополнительных уроков по английскому.

— Она и влюблена, — наивно обронил Августин, помешивая кофе.

— Неужели? — воскликнула Анна с радостью в голосе. — Но в кого?

— В себя, — быстро вмешался Рафаэль.

— Не надо быть таким грубым, Рафаэль. Она очень изменилась и, что меня радует, — в лучшую сторону. Не надо нарушать этот хрупкий мир.

В данный момент гораздо больше, чем София, Анну интересовала Жасмин Пенья, подружка Рафаэля, отец которой, знаменитый Игнасио Пенья, был самым успешным адвокатом в Буэнос-Айресе. То, что Жасмин из такой уважаемой семьи, делало ее в глазах Анны лучшей кандидатурой на роль жены Рафаэля. Анну переполняла гордость при одной мысли о том, что ее сын может рассчитывать на такую хорошую партию. Она знала мать девушки. Сеньора Пенья была набожной католичкой, и они изредка встречались во время мессы в церкви, когда им приходилось оставаться в городе. Анна решила, что будет чаще посещать храм, так как дружба с сеньорой Пенья может оказать решающее влияние на судьбу ее сына.

— Ради всего святого, Августин! О чем ты думаешь, когда так распускаешь язык? София влюблена?! Ты ничего не соображаешь, что ли? — начал отчитывать брата Рафаэль, когда мать вышла из-за стола.

— Расслабься, Рафаэль. Я просто говорил правду, — запротестовал Августин.

— Иногда лучше промолчать.

— Ну, перестань. Это просто детская влюбленность.

— Ты ведь знаешь маму? Помнишь, как она восприняла новость о том, что Санта Круз выходит замуж за своего двоюродного брата?

— София вряд ли собирается замуж за Санти. Бедняжка. Он просто хорошо к ней относится. Не станешь же ты обижать котенка.

— Не имеет значения, как ты себе представляешь их будущее. Просто в следующий раз, прежде чем открыть свой большой рот, сначала подумай.

Роман Санти и Софии развивался не замеченным. Все, кто что-то подозревал, как Рафаэль и Августин, приписывали это юношескому увлечению и считали их отношения вполне невинными. В том, что они проводили столько времени вместе, не было ничего необычного. Но они часто обменивались взглядами и жестами, понятными только им. Эти двое словно жили в мире своих фантазий, который существовал только для них. Они будто находились в идиллической стране грез и думали, что никто не сможет нарушить гармонию их любви. Ничего не имело для них значения, кроме драгоценного настоящего.

Матчи по конному поло продолжались, но Софии было все равно, играет она или нет. Ее утренние занятия с Жозе почти прекратились, она предпочитала проводить время с Соледад в кухне, выпекая пирожные и торты, которые она потом с гордостью относила в дом Чикиты в качестве угощения к чаю. Она перестала спорить с матерью, советуясь с ней по поводу макияжа и одежды. Анна не скрывала счастья, молясь про себя, чтобы дочь не вернулась к прежнему. Она решила, что ее дочь наконец-то начала взрослеть. Больше не было ни купания голышом, ни постыдных выходок, ни демонстрации своих капризов. Даже Пако, который, казалось, ничего не замечал, сказал, что дочь явно меняется к лучшему.

— София! — позвала Анна из спальни.

На улице шел сильный дождь. Он лил не переставая с самого утра. Анна закрыла окно и раздраженно вздохнула, заметив лужу воды на ковре.

— Соледад! — крикнула она служанку.

София и Соледад появились в спальне Анны одновременно.

— Прошу тебя, Соледад, убери эту ужасную лужу на ковре. Когда идет такой сильный дождь, ты должна проследить, чтобы все окна были закрыты. Господи, глядя на такую погоду, невольно поверишь в конец света, — вздохнула она.

Соледад вышла в кухню, чтобы взять ведро и губку. София плюхнулась на мамину кровать с бутылочкой розового лака в руках.

— Тебе нравится этот цвет? — спросила она ее по-английски.

Ее мать села на кровать рядом с ней и пристально посмотрела на дочь.

— Моя мама терпеть не могла, когда я красила ногти. Она считала, что это вульгарно.

Она улыбнулась при воспоминании о матери.

— Так и есть, но все-таки это выглядит сексуально, — рассмеялась София, раскручивая бутылочку и начиная красить ногти.

— Дитя мое, если ты будешь так торопиться, лак смажется. Дай мне. Лучше всего, если кто-то делает тебе маникюр.

София наблюдала за матерью, которая аккуратно покрывала ей ногти лаком. Она и не помнила, когда мама последний раз уделяла ей столько внимания.

— София, я хотела тебя попросить об одолжении, — сказала Анна.

— Что? — с неохотой отозвалась София, надеясь, что мамина просьба не отвлечет ее от мыслей о Санти.

— Антонио приезжает из Буэнос-Айреса четырехчасовым автобусом. Может, ты попросишь Санти привезти его с вокзала на своей машине? Я знаю, что это довольно скучное поручение, но ни Рафаэль, ни Августин не могут.

— Конечно, смогу. Он не станет возражать. Мы можем поехать вместе. А что за дела у Антонио в Буэнос-Айресе?

Она говорила намеренно небрежным тоном, чтобы скрыть свое возбуждение. Они с Санти получили возможность провести весь день вместе. Главное, чтобы Мария не вызвалась поехать вместе с ними.

— Бедняга, ему пришлось отправиться к доктору. Его снова беспокоит бедро.

— Хорошо, — рассеянно проговорила София.

Мыслями она уже унеслась на озеро, где они с Санти наслаждаются обществом друг друга.

— Спасибо, София, очень мило с твоей стороны. Не могу себе представить, как бы я вышла в такой дождь на улицу.

— А я очень люблю дождь! — рассмеялась София.

— Потому что ты выросла не в таких дождливых краях, как я.

— Ты скучаешь по Ирландии?

— Нет. Если бы мне пришлось сейчас вернуться, я не вписалась бы в родной пейзаж, потому что слишком долго прожила в Аргентине. Ирландия сейчас для меня, как чужое государство.

— Я бы очень скучала по Аргентине, — любуясь тем, как мама накрасила ей ногти, произнесла София.

— Конечно, ты бы скучала. Санта-Каталина совершенно особенное место. Ты принадлежишь этим местам, ведь ты здесь родилась, — ответила мама, удивив сама себя.

Она всегда так противилась мысли о том, что София лучше ее чувствует себя на ранчо, но теперь ее охватили совершенно другие чувства. Она ощущала гордость за дочь.

— Я знаю. Я очень люблю Санта-Каталину и не хотела бы возвращаться в Буэнос-Айрес, — со вздохом произнесла она.

— Нам всем приходится делать то, что хочется меньше всего, но в конце оказывается, что все только к лучшему. Ты поймешь это, когда станешь старше.

Анна улыбнулась и закрутила бутылочку с лаком.

— Все, теперь ты выглядишь, как настоящая распутница, — пошутила она.

— Спасибо, мамочка! — в восторге крикнула София.

— Теперь главное не размазать лак.

— Я должна бежать к Санти, чтобы предупредить его о поездке.

Спрыгнув с кровати, София исчезла из комнаты, промчавшись мимо Соледад, которая пыхтя поднималась с ведром в руках по ступенькам.

Санти был вне себя от радости, услышав новости. Он мог бы проводить с Софией целые дни напролет. Они решили ничего не сообщать Марии, которая тоже пожелала бы отправиться вместе с ними. Она играла в комнате с Панчито и ребенком подруги ее матери Лии. Нырнув под дождь, они помчались к машине, добравшись до нее мокрыми и счастливыми. Они уехали с ранчо в половине третьего, чтобы дать себе время насладиться друг другом, до того как в четыре их уединение нарушит Антонио. Они болтали всю дорогу, наблюдая, как колеса машины разбрызгивают грязь в придорожных лужах. Санти включил радио, и они с упоением слушали популярную мелодию. София положила ладонь на мокрое колено Санти. Они молчали, потому что понимали настроение друг друга без слов.

Дорога была пустынной. Мимо них проехала старая машина, обогнав их и переключившись на возмутительно маленькую скорость. Магазины были закрыты на дневной перерыв. Какой-то старик в потрепанной коричневой шляпе невозмутимо сидел на скамейке у площади, как будто не замечая дождя. Даже собаки спешили укрыться от обрушившегося на город потока. Когда Санти и София миновали церковь, они ждали, что увидят облаченных в неизменную черную одежду старушек, которых дедушка О'Двайер окрестил когда-то «воронами», но и те спрятались от ливня.

Они проехали через городок, в котором была только одна мощеная дорога. Все остальные превратились в грязные канавы. За центральной площадью начиналась трасса, которая шла параллельно озеру. Санти, заметив уединенный уголок, окруженный деревьями, притормозил.

— Давай погуляем под дождем, — предложила София, выходя из машины.

Они перебегали от одного дерева к другому, держась за руки и смеясь. Когда ливень промочил их до нитки, они укрылись под сенью одного особенно большого дерева. Оглянувшись, чтобы никто не заметил их (семья Соланас была известна далеко за пределами этой деревушки), Санти прижал Софию к стволу дерева и прильнул губами к ее шее. Потом отстранился и взглянул на нее пристально. С волос Софии падали капли дождя. Санти провел ладонью по ее лицу, наслаждаясь бархатистостью кожи. У Софии были полные чувственные губы, он любил целовать их, ему нравилось, как быстро улыбка на ее лице может сменяться гримасой недовольства. Ее губы всегда дрожали, когда ее охватывала ярость. С ветвей на них лились потоки воды, а воздухе разлилась такая свежесть, будто сама природа радовалась новизне ощущений своих детей. Он обнял кузину за талию и привлек к себе. Она ощутила, что он возбужден, по тому, как сильно была натянута ткань на его джинсах.

— Я хочу любить тебя, Софи, — проговорил он, не отрывая взгляда от ее карих глаз.

— Мы не можем этого сделать. Не здесь и не сейчас.

София засмеялась, чтобы скрыть вдруг охвативший ее страх. Она побледнела. Разве это не было ее самым горячим желанием с того момента, как она поняла, что они любят друг друга? Еще два года назад она знала, что жить не может без этого мужчины. Но теперь, когда момент близости был так реален, она пришла в ужас.

— Нет, не здесь. Я знаю другое место, — сказал он, взяв ее за руку и целуя мокрую ладонь.

Он не ощущал ее волнения.

— Софи, я буду нежным. Я буду любить тебя, как никто и никогда, — проговорил он, многообещающе улыбнувшись ей.

Санти повел ее к старой лодочной станции, которая располагалась у края лагуны в низине, где свили себе гнезда цапли. Дождь, наконец, перестал докучать им, и они обессиленно легли на кучу старых мешков. Свет проникал сквозь большие щели в стенах, и замысловатые тени дрожали на перевернутой вверх дном старой лодке, которая лежала рядом с ними, похожая на огромного кита, выброшенного на берег. Они слушали веселую капель и вдыхали влажный воздух, напоенный запахом эвкалиптового масла и сладкой травы. София прижалась к Санти, но не потому, что ей было холодно.

— Я буду любить тебя медленно, Софи, чтобы ты прониклась моими чувствами.

Санти поцеловал ее в висок, слизав с него соль.

— Я не знаю, что надо делать, — честно призналась она.

Санти был тронут ее страхом. Она была самой желанной на свете. Перед ним была София, которую никто не знал. Никто, кроме него. Милая и беззащитная, сбросившая свое привычное высокомерие, словно маску.

— Тебе и не надо знать, моя королева. Я буду любить тебя, и все, — ответил он уверенным голосом, улыбаясь ей с искренним восхищением.

Опершись на локоть, он провел другой рукой по ее телу, задержавшись подушечкой пальца на трепещущих губах. Она нервно улыбнулась, смущенная интимностью его прикосновений и глубиной взгляда, который, казалось, видел ее насквозь. Она благоговейно молчала, не зная, что сказать, и ощущая важность происходящего.

Он опустился к ней и поцеловал с ошеломившей ее нежностью. Языком он ласкал ее губы, лишая способности соображать, столь велико было охватившее ее возбуждение. София тихонько охнула, когда его мокрая ладонь коснулась ее живота и выпуклостей груди. Стянув с нее футболку, Санти с обожанием взирал на ее обнаженное тело и покрывал поцелуями шею, упругую грудь, плечи, нежный пушок на животе, потом его рука обвила ее талию, и София вся подалась к нему. Он ласкал языком ее маленькие соски, пока она не начала извиваться от сладкой боли в ответ на его прикосновения. Она не хотела, чтобы он останавливался, ибо эта боль доставляла ей неземное наслаждение.

Он нашел пуговицы на ее джинсах и расстегнул их одну за другой, она ловко от них освободилась, сбросив заодно и белые трусики. София лежала перед ним, зовущая и соблазнительная. Он ласкал ее, и щеки Софии заливал густой румянец, а губы алели в сумеречном свете от его поцелуев и ожидания. Она готова была переступить заветную черту, нарушив хрупкое равновесие невинности и чувственности. Как будто золотой свет теплой осени облил ее трепещущее тело, сделав его необыкновенно красивым. Затем его рука спустилась к тайному гроту, который София открыла в себе во время бессонных ночей, когда ее снедала непонятная тоска по Санти. Но пальцы не приносили ей желанного удовлетворения, оставляя балансировать на грани спокойствия и отчаяния в те долгие месяцы ожидания. Когда же Санти начал ласкать ее, у Софии вырвался громкий стон.

Он наблюдал, как она тонет в море наслаждения и в ложбинке между грудей у нее выступают жемчужины пота. Она закрыла глаза и раскинула ноги, сама не осознавая, что подчиняется инстинктам, которые оказались сильнее ее. У Санти уже не было сил сдерживаться — он быстро стянул с себя рубашку и джинсы. София вернулась из дальних далей и открыла глаза, чтобы взглянуть на его вздыбленное мужское достоинство. Оно уже не дремало, как тогда у бассейна, а нетерпеливо рвалось в бой. Санти положил ее руку на свой пенис. Она не стала сопротивляться, а разглядывала его с любопытством ученого, пробежав по сильному стволу рукой и удивляясь его тяжести.

— Так вот что ведет вас к победам! — проговорила она, опустив руку.

Санти хмыкнул. Покачав головой, он снова взял ее ладонь и показал, как надо ласкать его. Потом вытащил из кармана джинсов квадратик фольги. Он объяснил Софии, что очень важно соблюдать меры предосторожности. Ему не хотелось бы, чтобы она забеременела. Она рассмеялась и попыталась помочь ему.

— Бедняжка, а ему не будет страшно там, в кромешной тьме? — сказала она, и ее неопытность искренне позабавила его.

— Ты безнадежная ученица, — притворно посетовал он, оттолкнув ее руку и сам закончил операцию.

София закрыла глаза, ожидая, что ее сейчас пронзит острая боль, но желание ее было столь велико, что она ощутила лишь тепло и радость. Он вошел в нее уверенным движением, заполняя ее всю, освобождая от тревоги и беспокойства. Она прильнула к своему любовнику, лишаясь невинности с готовностью человека, обращенного в истинную веру. В Америке Санти бесконечное число раз занимался сексом, но только с Софией он узнал, что дарит мужчине настоящая любовь.

Когда они очнулись и вспомнили о мире вокруг себя, то заметили, что дождь прекратился. Озеро, освещаемое солнцем, блестело, как начищенное серебро, а тучи неохотно исчезали с ясного неба.

— Антонио! — вдруг вспомнила София о цели их поездки. — Мы чуть не зыбли забрать его!

Санти посмотрел на часы. У них еще было пятнадцать минут.

— Я хочу все время, до последней минуты, провести, наслаждаясь близостью с тобой, — сказал он, снова притягивая ее к себе и страстно целуя.

Как только София отведала запретного плода, она уже не могла им насытиться. На ранчо им было не так просто найти уединенное место — там повсюду трудились гаучо, кроме того, существовала опасность наткнуться на одного из многочисленных кузенов. Однако, как говорил дедушка О'Двайер, «кто хочет, тот добьется». Желание обладать друг другом у Санти и Софии было столь велико, что они могли бы отыскать воду в пустыне.

Поскольку в разгаре были долгие летние каникулы, они все время находились на ранчо. Вскоре обнаружилось, что днем здесь невозможно найти тихое место, где им было бы безопасно оставаться наедине. Когда во время сиесты взрослые, отягощенные большим количеством выпитого и съеденного за обедом, исчезали в прохладной темноте дома, София и Санти пробирались на чердак, где одна из комнат всегда пустовала. Они предавались любовным утехам под пение птиц, которые прилетали сюда, прельстившись хлебными крошками, рассыпанными для них Соледад. Влюбленных окутывали ароматы жасмина и скошенной травы. По ночам, когда все на ранчо погружались в сон, София и Санти ускользали из дому и занимались любовью под звездным небом и всевидящей луной.

Они говорили о будущем. Они верили в то, что у их отношений оно есть. Будущее казалось туманным, но розовые миражи манили их. Они понимали, что жить в Санта-Каталине, сочетавшись брачными узами, — желание неисполнимое, однако с настойчивостью истинно влюбленных предавались фантазиям, зная наверняка только одно — их любовь не умрет никогда.

Глава 18

В конце февраля София проснулась от накатившей на нее тошноты. Может быть, накануне вечером она съела что-то несвежее? К полудню она чувствовала себя отлично, но на следующее утро все повторилось, и ее сильно рвало.

— Я не знаю, что со мной, Мария, — пожаловалась она, когда они с кузиной замешивали тесто для торта по случаю дня рождения Панчито. — Я сейчас чувствую себя замечательно, но утром со мной творилось что-то невероятное.

— Похоже на симптомы беременности, — засмеялась Мария, подмигнув кузине и не заметив, как та побледнела.

— Еще одно непорочное зачатие, — проговорила София с напряженной улыбкой. — Думаю, меня ни за что не выбрали бы на такую почетную роль.

— А что ты ела вчера вечером?

— И позавчера вечером?

Она пыталась обратить все в шутку, но на самом деле ей хотелось плакать при мысли о том, что она может оказаться беременна. Их роман с Санти длился не более полутора месяцев, и они всегда были очень осторожны. София знала это, потому что научилась с виртуозным мастерством управляться с презервативами. Она решительно отбросила предположение о беременности, убедив себя в том, что драматизирует ситуацию.

— Думаю, это все из-за рисового пудинга Соледад, — бросила она, приходя в себя.

— У вас был рисовый пудинг? — с завистью воскликнула Мария, смазывая жиром форму для торта. — Энкарнасион! — закричала она.

Старая горничная появилась в кухне с корзиной, полной белья.

— Да, сеньорита Мария?

— На сколько минут нам надо поставить тесто?

— Я думала, что сеньорита София уже профессионально печет торты. Выпекать двадцать минут, а потом проколоть тесто, и если оно окажется не готово, то оставить торт еще на десять минут. О нет, Панчито! — воскликнула она, когда мальчик заскочил вслед за ней в кухню. — Возьми меня за руку. Давай посмотрим, есть ли на террасе драконы.

И она вывела его на солнечный свет.

— Драконы? — вопросительно посмотрела на Марию София.

— Ящерицы. Панчито думает, что это драконы.

— Можно сказать и так. Маленькие драконы.

Мария следила за кузиной. Та слизывала сладкое тесто со стенок глубокого блюда. Она заметила, что София словно сияет изнутри. Она подняла волосы наверх и перехватила их резиновой лентой, но несколько прядей выбились и упали, красиво обрамляя ее лицо. Даже в переднике кухарки София выглядела, как сказочная принцесса.

— На что ты смотришь, красавица? — улыбнувшись, вымолвила София.

Мария улыбнулась в ответ.

— Ты счастлива, разве нет?

— Да, я счастлива, потому что готовлю с тобой торт.

— Но с Анной ты тоже стала ладить.

— Она не такая уж плохая, хотя и худая, как щепка.

— София, она прекрасно выглядит.

— Слишком худая, — язвительно ответила София, протягивая Марии блюдо.

— Я бы хотела, чтобы обо мне такое сказали, — пожаловалась Мария, решив вдруг, что не станет слизывать остатки сладкой смеси. София пожала плечами и поставила блюдо в мойку, зная, что Энкарнасион потом все вымоет.

— Мария, ты само совершенство. Тебе не надо быть худой — ты женственная, сияющая здоровьем и у тебя все на месте. Разве ты сама не видишь, что обещаешь быть шикарной дамой?!

Они обе рассмеялись.

— София, не смеши меня.

— Я говорю правду. Я всегда говорю только правду. Ты хороша именно такая, какая есть.

Мария благодарно улыбнулась ей.

— София, ты особый человек в моей жизни, — призналась Мария.

— Ты тоже играешь в моей жизни особую роль, Мария, ведь ты моя лучшая подруга.

Девушки обнялись, растроганные неожиданным проявлением нежности.

— Так что же, будем готовить торт или нет? — освобождаясь от объятий Марии, спросила София.

Она вытащила форму с толстыми стенками и наполнила ее жидким тестом, а потом наклонилась и вдохнула аромат:

— О, пахнет божественно!

— Бог ты мой! Надо поторопиться, иначе торт не будет готов вовремя.

Чикита пригласила всех маленьких друзей Панчито из соседних ферм. Она собиралась устроить ему сюрприз. Послеполуденное солнце окрасило террасу в розовый цвет. Дети бегали вокруг стола, и их испачканные шоколадом лица выглядели уморительно. За детьми пристраивались собаки, которые незаметно ловко подхватывали остатки торта.

Фернандо, Рафаэль, Августин, Себастьян, Анджел и Никито тоже заскочили на минуту, чтобы полакомиться тортом и печеньем, перед тем как отправиться в парк поиграть мячом. Санти задержался немного дольше. Он наблюдал за Софией, которая болтала с матерью и тетушками в тени акаций. Ему нравилось смотреть, как она жестикулирует во время разговора, как одаривает собеседника взглядом из-под густых ресниц цвета шоколада, как будто собирается открыть какую-то шокирующую тайну и поджидает удобного момента. Санти понял, что София заметила, как он наблюдает за ней, потому что уголки ее губ дрогнули в улыбке. Прошло мгновение, и она взглянула на него. Он дважды моргнул, не меняя выражения лица. Она вернула послание и улыбнулась так широко, что ему пришлось просигналить ей взглядом, чтобы она была осторожнее. София не отрывала от него глаз, словно купаясь в лучах любви. Ей было дорого в нем все: его лицо, его губы, его сильные руки. Он отвернулся первым, понимая, что если кто-нибудь заметит их сейчас, то сразу распознает в них любовников. Он надеялся, что и ей достанет благоразумия последовать его примеру. Но когда, не выдержав, он снова взглянул на нее, она все еще смотрела в его сторону с прежней высокомерной улыбкой. Мария была слишком занята, чтобы увидеть, как ее брат и кузина обмениваются нежными взглядами. Она занималась детьми: подавала им сандвичи и конфеты, убирала со стола чашки и пустые упаковки из-под апельсинового сока, отгоняла собак, когда те подбирались слишком близко к еде.

Позже вечером Санти и София сидели на скамейке неподалеку от дома. Было темно, и они позволили себе взяться за руки. Когда он сжимал ее ладонь два раза подряд, то это, как и моргание накануне, означало признание в любви. Она отвечала ему тем же. Они готовы были соревноваться друг с другом даже в этом. Вся семья уже спала, в доме было тихо, в воздухе разливалась долгожданная прохлада. Приближалась осень, и верным ее признаком был свежий ветер, нагонявший меланхолию.

— Я чувствую перемены, — сказала София, прижимаясь к Санти.

— Терпеть не могу, когда кончается лето.

— А мне все равно. Я люблю темные вечера у открытого огня, — призналась она, поежившись.

Он привлек ее к себе и нежно поцеловал в лоб.

— Представь, какие безумства мы совершали бы перед камином и как была бы шокирована мама, если бы узнала, — пробормотал он.

— Вот видишь, зима не такое уж и плохое время.

— С тобой все окрашивается в яркие краски. С тобой, Софи, не страшна никакая зима.

— Я не могу дождаться, когда буду знать, что и зима, и лето — наши. Мне хочется жить и состариться вместе с тобой, — мечтательно проговорила она.

— Мне тоже.

— Даже если я стану такой же невыносимой, как дедушка?

— Ну, тогда... — протянул он, покачав головой.

— У меня ведь ирландские корни.

— Об этом-то я и беспокоюсь.

— Ты любишь меня, потому что я не такая, как все. Ты сам мне говорил!

Она рассмеялась и прильнула к нему. Он поднял ей подбородок и погладил по щеке.

— Разве можно не влюбиться в тебя? — вздохнул он и поцеловал ее.

Она закрыла глаза и отдалась знакомому чувству: у нее кружилась голова, а по всему телу разливалось тепло от его поцелуев.

— Давай отправимся к дереву омбу, — предложила она, и он многозначительно улыбнулся.

— Только подумать, эта девочка была воплощением невинности всего пару месяцев назад, — пошутил он, целуя кончик ее вздернутого носа.

— А ты оказался змеем-искусителем, — лукаво проговорила она.

— Софи, неужели во всем только моя вина?

— Ты ведь мужчина, Санти, поэтому на тебе вся ответственность за совершаемые безумства. Ты должен оберегать мою честь.

— Честь, — усмехнулся он. — Что от нее осталось?

— Поверь мне, тебе еще есть над чем поработать.

— Софи, как я мог быть таким беззаботным? Немедленно отправляемся к дереву омбу, и я избавлю тебя от остатков чести раз и навсегда, — пошутил он, взял ее за руку, и они оба исчезли в темноте.

На следующее утро София проснулась от тех же позывов к рвоте, что и в остальные дни. Быстро побежав в ванную, она склонилась над туалетом и извергла из своего желудка все приготовленное Энкарнасион и съеденное во время ужина накануне. Потом почистила зубы и помчалась в комнату матери.

— Мама, я больна! Меня тошнит! — мелодраматически воскликнула она, падая на большую белую кровать.

Анна потрогала лоб дочери и покачала головой.

— По-моему, у тебя нет температуры, но я все же позвоню доктору Хиггинсу. Наверное, это какая-то инфекция.

Она поторопилась к телефону.

София лежала на кровати, но вдруг ее словно стальной рукой сжал за горло ужас. Что, если она беременна? Не может быть! Она отбросила эту мысль, ведь они ни разу не занимались сексом без презерватива. Кроме того, научно доказано, что презервативы на девяносто девять процентов уберегают от беременности. Не может она быть беременна. Но страх разоблачения уже закрался в ее душу. Она задрожала при мысли, что может принадлежать к этому несчастливому одному проценту.

Доктор Игнасио Хиггинс был семейным врачом Соланасов уже много лет. Его вызывали, и когда у Рафаэля случился приступ аппендицита, и когда Панчито заболел ветрянкой. Он ободряюще улыбнулся Софии и, расспросив о каникулах, принялся обследовать ее. Доктор задавал ей много вопросов, каждый раз понимающе кивая, когда получал ответ. Когда его старое сморщенное лицо покинула улыбка, и на нем отразилось глубокое беспокойство, София чуть не расплакалась.

— О, доктор Хиггинс, не говорите мне, что это что-то серьезное, — умоляюще произнесла она, и ее большие карие глаза наполнились слезами, ибо она уже знала ответ.

Иначе с какой стати он стал бы расспрашивать ее о менструальном цикле?

Доктор Хиггинс взял Софию за руку и с чувством похлопал по ладони. Покачав головой, он сказал:

— Боюсь, София, что ты беременна.

Он знал, что она не замужем. Он знал и о том, как ее семья отреагирует на такую новость, учитывая, что Софии едва исполнилось семнадцать лет.

Его слова выбили у нее почву из-под ног, и она ощутила пустоту в области солнечного сплетения, как бывает, когда машина быстро спускается под гору. В таких случаях ее папа раньше говорил, что она потеряла животик. Какая ирония судьбы! Больше всего она хотела бы сейчас «потерять животик». Обессиленно опустившись на подушки, она уставилась в потолок, глотая слезы. «Этот проклятый один процент», — с тоской думала она.

— Беременна! О, Бог ты мой! Вы уверены? Что же мне делать? — кусая ногти, вымолвила она. — Что же мне теперь делать?

Доктор Хиггинс попытался успокоить ее, но она была безутешна. Радужные картины будущего исчезали в темной дымке. Она не знала, что ее ждет.

— Ты должна рассказать об этом своей маме, — посоветовал доктор Хиггинс, когда она немного успокоилась.

— Маме? Вы, должно быть, шутите, — ответила она, бледнея. — Вы же знаете, какая она.

Доктор сочувственно кивнул седой головой. Он много раз был свидетелем подобных ситуаций: доведенные до отчаяния девочки с ужасом ждали того момента, когда тело начнет выдавать их деликатное положение, хотя при других обстоятельствах это событие было бы поводом для праздника. Он понимал, какая это драма для семьи, тем не менее, сердце его не очерствело, и он каждый раз сочувствовал будущим молодым мамам. Его серые глаза затуманились, и он пожалел, что не может дать таблетку от беременности.

— София, ты не справишься с этой ситуацией сама, тебе потребуется поддержка твоих родителей, — сказал он ей.

— Они придут в ярость. Они никогда мне этого не простят. Мама убьет меня. Нет, я не смогу ей сказать, — почти в истерике произнесла она, и ее губы, на которых всегда была улыбка, задрожали в гримасе боли.

— Но что же делать? Они узнают об этом рано или поздно, София. Ты не сможешь долго скрывать свое положение.

Она инстинктивно положила руку на живот и закрыла глаза. Внутри нее жил ребенок Санти. Она несла в своем теле частицу возлюбленного. Эта новость стала для нее большим ударом, но все равно ее сердце согревалось теплом при мысли о том, что у них с Санти будет ребенок. Она боялась разоблачения, потому что не представляла реакции родителей, но у нее не было другого выхода — ей придется открыться им.

— А вы могли бы сообщить им о моей беременности? — робко спросила она.

Он кивнул. Так всегда и происходило. Эту неблагодарную работу должен был выполнить доктор. Он знал, как опечалит известие ее родителей. Многие родители, не в силах принять явное, часто набрасывались на посланника плохих вестей.

— Не волнуйся, София, все будет в порядке, — мягко сказал он, вставая. Повернувшись к ней, он добавил: — София, ты можешь выйти замуж за этого мужчину, моя дорогая?

Как только он заметил боль в ее глазах, он понял бестактность своего вопроса.

София покачала головой. Она не в силах была осознать всего происходящего и разразилась рыданиями. Как отреагирует ее мама? Она не представляла себе, что теперь ей сулит будущее. Почему ей так не повезло? Они всегда были так осторожны! София часто дразнила маму, отправляясь в танцевальный клуб вместо школы, но все это были невинные шалости по сравнению с тем, что сообщат родителям сейчас. На этот раз гнев ее матери будет понятным и оправданным. Если она узнает о Санти, она убьет их обоих.

Дверь распахнулась, и в комнату влетела Анна. Ее лицо было белее, чем у Христа на пугающих картинах Эль Греко. Ее губы дрожали, и София поняла, насколько мать разъярена.

— Как ты могла? — закричала она пронзительным голосом, и ее лицо залил густой румянец. — Как ты могла? После всего, что мы для тебя сделали! Что подумают наши родственники? Почему ты допустила, чтобы это произошло? Плохо, что ты не сумела сохранить себя до свадьбы, а тут еще и это...

Она начала заикаться.

— Беременна! Я так разочарована в тебе, София!

Она опустилась на стул и опустила глаза, словно смотреть на бесстыдное лицо своей дочери было выше ее сил.

— Я воспитывала тебя в повиновении законам Божьим. Пусть Господь простит тебя.

София молчала. Воцарилась тишина. Кровь отлила от лица Анны, как у обескровленного, только что зарезанного животного, а ее голубые глаза смотрели в окно, словно она ожидала увидеть своего Бога среди равнин под лазурным небом. Она в отчаянии покачала головой.

— Где мы свернули с праведного пути? — воскликнула она, ломая руки. — Мы слишком тебе избаловали. Я знаю, что папа и Пако относились к тебе, как к принцессе, но я вела себя иначе.

София разглядывала узоры на покрывале, пытаясь понять их сложный рисунок. Ситуация была сюрреалистической, чтобы восприниматься серьезно. Не может быть, чтобы она сейчас слушала все это.

— О, наверное, я была слишком строгой? — горестно продолжала восклицать ее мать. — Да, я была слишком строгой. Ты ощущала себя, как в клетке, поэтому тебе хотелось вырваться, выйти за установленные правила. Это все моя вина. Твой отец говорил, чтобы я была мягче, но я его не слушала. Я боялась, чтобы меня не обвинили в том, что я плохая мать...

София почти не слышала ее. Ей было противно и стыдно. Если бы эта ситуация произошла с Марией, Чикита постаралась бы понять дочь. Она предложила бы ей помощь, а не искала бы виноватых. Ее же мама повела себя, как истовая католичка. София хотела сказать ей, чтобы она сошла с креста, но сейчас было не самое лучшее время для перепалок.

— Кто же отец ребенка? Кто? Кто это может быть, Бога ради?! Ты же ни с кем не встречалась, кроме своей семьи.

София в ужасе ждала, когда мама сама найдет ответ. Выражение ее лица изменилось. На нем не осталось и следа жалости к дочери. Ее вытеснили открытое отвращение и брезгливость.

— Бог ты мой, это Санти?!

Она произнесла его имя с ирландским акцентом, вложив в интонацию всю свою ярость.

— Я права, да? О, как же я была слепа! Вы оба отвратительны мне. Как вы могли быть такими безответственными? Он мужчина, как он мог соблазнить семнадцатилетнюю девочку?

Она разразилась слезами, а София равнодушно взирала на мать, думая, какой же уродливой она становится, когда плачет.

— Мне надо было догадаться, что ты способна нанести нам такой удар. Вы же похожи на двух воров в темноте. Вы — со своим грязным секретом! Я не знаю, что нам делать. Ребенок, наверное, родится умственно отсталым, ведь вы в таком близком родстве. Я должна поговорить с твоим отцом! Не выходи из своей комнаты, пока я тебе не позволю.

София услышала, как хлопнула дверь. Ей отчаянно хотелось побежать к Санти, но у нее не было сил ослушаться матери. Она лежала без движения и ждала прихода отца.

Был рабочий день, и Пако вызвали из Буэнос-Айреса. Анна сказала, что не может обсуждать возникшую у них проблему по телефону, и он должен приехать в Санта-Каталину. Анна не стала ходить вокруг да около, а сразу перешла к делу, после чего они принялись обсуждать ситуацию. Это отняло у них около двух часов. Пако спорил с женой, но, в конце концов, сдался на ее уговоры. Анна сумела убедить мужа в том, что ребенок родится неполноценным. Софии надо прервать беременность. Когда он переступил порог комнаты дочери, она уже спала, свернувшись калачиком. Его сердце сжалось при виде дочери — для него она все еще была маленькой девочкой. Присев на край кровати, он провел рукой по ее влажным волосам.

— София, — прошептал он.

Когда она открыла глаза, он посмотрел на нее с такой любовью, что она бросилась к нему в объятия и спрятала лицо у него на груди.

— Мне так жаль, папа, так жаль, — рыдала она, и ее трясло от стыда и страха.

Он прижал ее к себе и раскачивал, как ребенка, пытаясь унять и ее боль, и свою собственную.

— Все в порядке, София. Я на тебя не сержусь. Все в порядке. Все будет хорошо.

Его объятия успокаивали ее, так как отец давал ей понять, что готов разделить с ней непосильный груз ответственности.

— Я так люблю его, папа.

— Я знаю, София, но он твой двоюродный брат.

— Но разве есть закон, который запрещает жениться двоюродным брату и сестре?

— Не в этом дело. Мир живет по своим законам. Ты знаешь, что у нас не принято заключать брак между близкими родственниками. А в вашем случае это все равно, что жениться на собственном брате. Это постыдно. Ты не можешь стать женой Санти. Кроме того, твое чувство пройдет, как наваждение, ведь ты еще так молода.

— Нет, папа. Я знаю, что люблю его.

— София, — покачав головой, мрачно произнес отец, — ты не можешь выйти замуж за Санти.

— Мама меня ненавидит, — прорыдала София, — она всегда так ко мне относилась.

— Нет, милая, она просто разочарована. И я тоже. Мы с твоей матерью долго обсуждали эту ситуацию. Мы сделаем все, чтобы твои интересы не пострадали. Доверься мне.

— Мне так жаль, папа, — со слезами в голосе повторила София.

Она направилась в гостиную, где ее ждали родители, чтобы объявить о своем решении. Присев на софу, она опустила взгляд. Анна в длинном платье сидела у окна, поджав губы и напряженно скрестив ноги. Она была бледной и выглядела уставшей. Пако, с крайне озабоченным лицом, нервно мерил шагами комнату. Он словно постарел в один миг. Двери в коридор и столовую были плотно закрыты. Рафаэль и Августин, которых мучило любопытство, неохотно подчинились приказу отца и убрались в дом Чикиты смотреть телевизор вместе с Фернандо и Санти.

— София, твоя мать и я решили, что ты не должна сохранять этого ребенка.

Отец говорил суровым голосом, и, когда София хотела его прервать, он взмахом руки показал ей, что требует молчания.

— Через несколько дней ты уедешь в Европу. Как только ты...

Он поколебался, не зная, как выразить свою мысль, потому что прерывание беременности противоречило и его вере, и его принципам и он знал, что этот эпизод тяжелым бременем ляжет на его совесть.

— После того как ты почувствуешь себя лучше, ты все равно останешься там, потому что университет Буэнос-Айреса теперь для тебя не такое привлекательное место учебы, как раньше. Вам с Санти надо побыть по разные стороны океана. Когда твои чувства немного поутихнут, ты можешь вернуться домой. Никто не должен знать о том, что случилось, понятно? Мы должны сохранить эту тайну во имя нашей семьи.

Он не стал посвящать ее в то, что она остановится у Антони и Доминик в Женеве, а потом отправится учиться в Лозанну, чтобы она не могла заранее сообщить об этом Санти.

— Больше я не допущу, чтобы ты позорила доброе имя нашей семьи, — жестко добавила мама, которая думала только о том, как этот скандал может отразиться на будущем ее сыновей.

Она с горечью вспоминала, как изменилась в последнее время София, которой она даже начинала гордиться. Теперь эти чувства казались ей смешными и вызвали у нее болезненную реакцию.

— Вы хотите, чтобы я сделала аборт? — медленно проговорила София.

Ее рука невольно легла на живот, и когда она опустила взгляд, то заметила, как она дрожит.

— Твоя мама... — начал Пако.

— О, так это ты! — поворачиваясь в сторону матери, зло бросила София. — Ты отправишься прямиком в ад! Ты ведь католичка. Почему же ты такая лицемерная? Почему ты допускаешь, чтобы я поступила так по отношению к своему ребенку? Ты забываешь о своей вере, когда тебе это выгодно!

— Не смей разговаривать с матерью в таком тоне, София, — строго сказал отец, и она услышала в его голосе стальные нотки, чего раньше никогда не было.

Она перевела взгляд с отца на мать и поняла, что не знает этих чужих людей.

— Ребенок родится с отклонениями, София. Разве это справедливо рожать его, если ты заведомо знаешь об опасностях, которые его подстерегают, — с нарочитым спокойствием железным тоном произнесла мама.

Смягчив голос, она выдавила из себя улыбку и добавила:

— Это для твоего же блага, София.

— Я не стану делать аборт, — упрямо заявила София. — Мой ребенок родится абсолютно здоровым и нормальным. Ты беспокоишься только о репутации своей семьи, а не о том, каким может быть этот младенец. Ты думаешь, что никто ничего не узнает? Но это ведь смешно! — И она презрительно рассмеялась.

— София, ты злишься сейчас, но со временем все поймешь.

— Я никогда не прощу тебе этого, — выкрикнула она, сложив руки на груди.

— Мы волнуемся только о тебе, — сказал ее отец. — Ты наша плоть и кровь, и мы хотим тебе добра. Мы любим тебя, поэтому доверься нам.

— Я так и думала раньше, — ровным голосом произнесла София.

Аборты — это для проституток. Они были постыдными и опасными. Что, если падре Джулио узнает? Она навсегда будет обречена гореть в геенне огненной? Вдруг она подумала, что лучше бы ей было прислушиваться к проповедям, чем предаваться мечтам о сексе с Санти. Раньше она считала, что религия придумана для слабовольных людей, таких как Соледад, которые нуждаются в поводыре, или для фанатиков, вроде ее матери, которым удобно с помощью веры манипулировать другими людьми, но теперь София боялась, что Бог взирает на нее с небес. Пока она мечтала, вера бросила семя в ее душу, и теперь, когда она больше всего нуждалась в утешении, неожиданно возникшие мысли о вечном наказании испугали и потрясли ее.

— Мне надо попрощаться с Санти, — выдавила она, наконец, глядя в пол.

— Думаю, это не стоит даже обсуждать, — холодно вымолвила ее мать.

— Я не понимаю, почему нет, мама. Ведь я уже беременна!

— София, не надо со мной так разговаривать. Здесь не над чем смеяться. Все это очень серьезно. Я не разрешаю тебе ни с кем встречаться до отъезда, — решительно повторила мама, расправляя складки на платье.

— Папа, это несправедливо. Что плохого, если я встречусь с Санти?

Она умоляла его, и Пако отошел к окну, чтобы не встретиться с дочерью взглядом. Его вина была слишком велика. Он знал, что сейчас речь идет не о скандале, а о том романе в далеком 1956 году, когда Пако предал Анну. Теперь ее доверие предала дочь. Он не мог допустить и мысли, что потеряет мир с женой навсегда. Он видел обиду в ее глазах. Все дело в том, что Анна не принадлежала ни этой стране, ни этой семье. У него не оставалось выбора, как только стать на сторону Анны.

— Я думаю, что твоя мама права, — выговорил он после долгих размышлений. — Завтра Джакинто отвезет тебя в аэропорт. Поэтому тебе надо пойти и собрать свои вещи, ведь тебя не будет довольно долгое время.

София услышала, как его голос сорвался, но в нем не было ни жалости, ни сочувствия к дочери.

— Я не отправлюсь никуда, пока не увижу Санти, — крикнула она, покраснев от напряжения. — Вы думаете не обо мне, а только о репутации, об имени семьи! Да разве это правильно, что вам плевать на чувства собственной дочери? Я вас ненавижу, обоих!

София выбежала из комнаты на террасу. Она не останавливалась, пока не достигла густой чащи. Укрывшись среди деревьев, она прислонилась к одному из них и начала рыдать, сетуя на несправедливость мира и оглядывая родные места, не ощущая в этот миг ничего, кроме ненависти.

Когда она вернулась в кухню, до нее донеслись голоса родителей, которые остались в гостиной. Они ссорились. Ее мать громко кричала на отца по-английски и рыдала. София не стала ждать.

— Соледад, — прошептала она.

Горничная подняла глаза от плиты и заметила заплаканное лицо своей любимицы.

— Что такое?

Она рванулась к девушке, как если бы увидела свою родную дочь плачущей. Когда она крепко прижала ее к себе, София заметила, что стала выше своей горничной.

— О Соледад, я попала в такой переплет. Ты сделаешь мне одолжение?

Ее глаза блестели, как в лихорадке. Она придумала план, и никто не мог помешать ему. Она подбежала к буфету и нацарапала карандашом короткую записку.

— Отнеси эту записку Санти. Никому ничего не говори, поняла? Ни слова!

Соледад, заинтригованная тем, что ее участию придают такое значение, подмигнула и положила записку в карман передника.

— Я ухожу, сеньорита София. Не волнуйтесь. Сеньор Сантьяго получит эту записку через минуту.

С этими словами она исчезла из дома.

Когда Рафаэль и Августин появились в доме Чикиты, они сразу же разболтали, что в доме назревает гроза и София попала в очередной переплет.

— Она напрашивалась на неприятности уже несколько недель, — радостно сообщил Августин.

— Не надо говорить о ней гадости, — заметила ему Мария. — Твоя мать только несколько дней назад сказала, что они стали ладить. Не надо злорадствовать.

— Сколько все это продлится? — с волнением спросил Санти.

— Зная Софию, могу предположить, что она соберет вещи и убежит, — сказал Рафаэль, переключая каналы и плюхаясь на софу. — Мария, ангел мой, принеси мне пива, хорошо?

— Хорошо, — вздохнула Мария. — Чего-нибудь еще?

— Нет, только пива.

Санти стоял у окна, глядя на свое отражение в стекле, не в состоянии скрыть своего беспокойства. Все смотрели телевизор, но Санти не мог расслабиться. Через полчаса его напряжение достигло предела, и он поспешно вышел из дому. Спускаясь с террасы, он заметил Соледад. Она раскраснелась и вспотела, торопясь поскорее выполнить поручение своей юной хозяйки.

— Соледад! — перехватив ее руку, взволнованно воскликнул Санти.

— О, благодарение небесам, — сказала она, перекрестившись. — Это письмо от сеньориты Софии для вас, сеньор Сантьяго. Она очень расстроена и просила никому ничего не говорить. Это тайна. Она плачет, и я должна бежать к ней.

Соледад промокнула белым кружевным платком потный лоб.

— Что с ней? — спросил он, осознавая, что их тайна, должно быть, раскрыта.

— Я не знаю, сеньор Сантьяго. Я ничего не знаю. Все в письме.

Прежде чем он успел вымолвить хоть слово, она исчезла, словно привидение, среди деревьев.

В тусклом свете веранды он раскрыл записку. Там было всего одно предложение: «Встретимся под деревом омбу».

Глава 19

София уже давно перестала плакать. Лежа на своей кровати, она терпеливо ждала, как человек, смирившийся с неизбежностью судьбы. Время текло необычайно медленно, но она знала, полночь наступит совсем скоро. Она наблюдала, как колышутся цветы на ветру, и их мерное колыхание в такт порывам ветра действовало на нее гипнотически, понемногу успокаивая душевную боль.

Наконец она встала, взяла в кухне фонарик и, как военнопленный, которому нечего терять, бросилась бежать. Она двигалась бесшумно, как пума, влекомая только одной целью — деревом омбу. София спешила через парк, словно от предстоящей встречи зависела вся ее жизнь. Она была способна выдержать удары рока, но ощущала слабость при мысли о неизбежной разлуке. Ей казалось, что она играет какую-то роль в трагической пьесе, что это лишь спектакль, не имеющий никакого отношения к ее реальной жизни.

Путь к дереву омбу занял у нее больше времени, чем обычно. Она ускорила шаг. Приблизившись к месту встречи, София заметила желтый свет — это Санти нервно прохаживался со своим фонариком.

— Санти! — позвала она своего возлюбленного. — Санти! Они все узнали. И они отсылают меня прочь.

Она выпалила свое признание, боясь, что у нее не будет времени сообщить ему главное, если им помешают.

— Кто? Кто знает? Как? — растерянно воскликнул Санти.

По ее встревоженному голосу, он понял: что-то пошло не так, но не ожидал, что их тайна раскроется так скоро.

— Успокойся, здесь нас никто не найдет. Все будет хорошо, — утешая ее и стараясь быть сильным, вымолвил он, но сам не верил в свои слова, понимая, что над ними властвует сила, которую ему не одолеть.

— Нет, ты не понимаешь. Они отправляют меня в Швейцарию. Они отсылают меня отсюда. Я их ненавижу!

— Как они все узнали?

София, подчиняясь первому импульсу, уже собиралась рассказать ему всю правду, но сумела вовремя остановиться. Родители велели ей не раскрывать тайны. Они настаивали на этом. Она боялась, что если Санти узнает новость, то он не сможет удержаться и не будет держать ее при себе. Санти ворвется в дом, раскроет все карты и потребует ясности на правах отца ребенка. И тогда неизвестно, что сделают ее родители. Она все еще находилась в их власти. Родители могли отослать ее из страны и приказать никогда не возвращаться. Пока София была в Аргентине, она полностью зависела от их воли. Нет, она не смогла бы рассказать ему все, как есть. Она напишет ему обо всем из Женевы, когда родители не будут давить на нее своим присутствием. Она боролась с собой, так как самым большим ее желанием было облегчить душу и поделиться с Санти своей сокровенной тайной. Однако она решила, что пока не имеет права этого делать — правду ей предстоит нести, как крест, в одиночку.

— Они знают, — повторяла она, — и они в ярости. Они отсылают меня, чтобы я забыла о тебе.

Ее плач переходил в рыдания, она напряженно всматривалась в его лицо, ища в его глазах подтверждения того, что он любит ее по-прежнему.

— Но, Софи, позволь мне поговорить с ними. Они не могут отослать тебя. Я не стану стоять в стороне! — прошептал он, и его лицо исказилось гневом.

— О, если бы это было возможно, но они не станут слушать тебя. Они злятся на тебя едва ли не больше, чем на меня. Не поверишь, какие слова мне пришлось вытерпеть от мамы. Я думаю, что она вне себя от счастья теперь, когда у нее появился повод избавиться от меня.

— Я не позволю им разлучить нас. Я не смогу без тебя жить! Я не смогу без тебя жить, София!

Его голос звучал, как крик о помощи в темноте.

— О Санти, нам придется смириться.

— Это смешно, — сердито бросил он. — Они не имеют никаких доказательств! Они что, видели нас?

— Я не знаю, они мне ничего не сказали, — вымолвила она, пристыженная тем, что с такой легкостью врет ему.

— Я уеду с тобой, — вдруг произнес он, и лицо его озарилось. — Я уеду с тобой, и мы сможем начать жизнь с чистого листа где-нибудь в другой стране. Давай смотреть правде в глаза: так или иначе нам придется уехать. Здесь у нас нет будущего.

— Ты мог бы уехать из Санта-Каталины ради меня? — с удивлением спросила она.

— Я бы уехал за тобой на край света. Я уже покидал родину, но на этот раз я сюда не вернусь.

— Нет, я не допущу этого. Ты не можешь уехать — ты принадлежишь этой стране. Ты любишь Аргентину так же сильно, как я. И потом, твои родители... Их сердце разобьется...

— Софи, мы оба несем ответственность за то, что случилось. Ради всего святого, для танго нужны двое. Позволь мне уехать с тобой.

— Но твои родители? — она не могла себе представить, как воспримет разлуку с сыном Чикита.

— Я сам себе хозяин. Мне не надо получать разрешение, чтобы покинуть страну.

— А мне надо, потому что я полностью завишу от родителей, — с несчастным видом проговорила София.

— Хорошо. Пусть будет по-твоему. Я приеду следом и найду тебя.

Он так крепко сжал ее в объятиях, что она поморщилась от боли.

— Санти? Неужели ты готов всем пожертвовать ради меня?

— Я на все пойду, лишь бы быть с тобой.

— Но твое место здесь, в Санта-Каталине. Если ты уедешь, то уже не вернешься. Ты готов оставить свою семью навсегда?

— Да, потому что я люблю тебя больше всего на свете, разве ты не понимаешь? Для меня ничего не будет иметь значения здесь, если со мной не будет тебя. Ты моя жизнь, моя душа.

Он произнес эти слова, и его уверенность только крепла. Наверное, должно было произойти нечто подобное, чтобы он осознал всю глубину своей любви к ней. Без Софии все, что было дорого ему в Санта-Каталине, теряло всякий смысл. Она была его волей к победе, она была нужна ему как воздух. Теперь, когда ему грозила опасность потерять ее навсегда, он понял это с пугающей ясностью.

— Хорошо, если ты так серьезно настроен, то давай разработаем план, — предложила она, и в ее душе вновь забрезжила надежда. — Когда я приеду в Швейцарию, то сразу же напишу тебе. Я сообщу, где я, и тогда ты сможешь приехать ко мне.

Они улыбнулись друг другу, оттого что все оказалось так просто.

— Но родители могут перехватывать наши письма. Нам надо приготовиться ко всему. Возможно, нам потребуется поддержка Марии. Ты можешь писать ей, — сказал Санти.

— Нет, — резко отозвалась София. — Мы не можем никому довериться, — смягчила она тон. — Я что-нибудь придумаю. Если понадобится, я отошлю письмо из другой страны. Не волнуйся, я напишу очень много писем. Они не смогут противиться нам вечно, разве не так?

— Я люблю тебя, — пробормотал он, и, даже не видя выражения его лица, она ощутила, что его внутреннее состояние, словно в зеркале, отражает то, что чувствует она. Он притянул ее к себе, и ей показалось, что она принадлежит ему каждой своей клеточкой.

— Я тоже люблю тебя, — рыдала она, целуя его и не в силах смириться с предстоящей разлукой.

София и Санти боялись, что, если их разлучат, они больше никогда не увидят друг друга. Тишину нарушали только таинственные звуки ночи и их приглушенные рыдания.

— Давай загадаем желание, — вымолвил Санти, доставая из кармана нож.

— Какое?

— Я хочу, чтобы наступил день, когда мы снова окажемся перед этим деревом. Пусть пройдет время, но мы сумеем начать все сначала, станем мужем и женой.

— Ты же не верил в то, что дерево исполняет желания, — горько рассмеялась она.

— Я готов поверить даже в чудо, лишь бы это означало, что моя София останется со мной.

— Давай оставим здесь наши имена, — прошептала она. — Две буквы «С» — Санти и София.

Они держали нож, соединив руки, и большие ладони Санти полностью накрывали нежные руки Софии. Она заметила, что он весь дрожит. Когда Санти посветил фонариком на кору дерева, они увидели свои инициалы.

— Ты не забудешь меня? — надтреснутым голосом спросил он ее.

Она вдохнула его знакомый запах и закрыла глаза, понимая, что их драгоценное настоящее может уже никогда больше не вернуться к ним.

— О Санти, жди меня, я сразу же напишу, я обещаю, что напишу. Жди меня, Санти. Не подведи меня, — рыдала она.

София всматривалась в любимые черты, желая запечатлеть каждую мелочь, чтобы потом вспоминать его, когда судьба разделит их.

— Софи, я хочу сказать тебе так много: теперь я понимаю, что мне надо было завести этот разговор раньше. Давай убежим и поженимся. — Смущенно рассмеявшись, он добавил: — Я понимаю, что это не самый подходящий момент для предложения руки и сердца, но если я не произнесу этих слов, то буду жалеть до конца жизни. Ты выйдешь за меня замуж?

Она улыбнулась ему, как заботливая мать ребенку.

— Я выйду за тебя замуж, — грустно вымолвила она, глядя на его взволнованное лицо.

Она не могла не задать себе вопроса, может ли исполниться их желание, если все против них.

— Не забывай писать, — сказал он.

— Я обещаю.

— Хорошо, любовь моя, увидимся совсем скоро. Не грусти.

Они еще раз обнялись и направились домой, не нарушая молчания. В их сердцах поселилась уверенность, что, вопреки преградам, они снова будут вместе.

Глава 20

Только что София была в Санта-Каталине и вдруг исчезла. Когда мама сообщила ей новость, Мария побежала в дом кузины. Ее тетушка выглядела измученной. У нее были красные от слез глаза. Она объяснила, что София отправилась в Европу навестить друзей перед окончанием школы и какое-то время ее не будет. Успеваемость Софии в школе была неважной — очевидно в Буэнос-Айресе слишком много «отвлекающих факторов». Ее отослали, чтобы наказать примерно за это. Анна извинилась, сказав, что у Софии даже не было времени попрощаться. Все решилось в одну минуту.

Конечно, Мария не поверила ей.

— Но я могу хотя бы написать ей? — со слезами на глазах спросила она.

— Боюсь, что нет, Мария. Ей надо изменить свою жизнь кардинально, а для этого она не должна отвлекаться, — ответила Анна, сжав бледные губы и давая понять племяннице, что разговор можно считать законченным.

Она вышла из комнаты, не попрощавшись. Когда Мария заметила, что ее мама больше не пьет чая на террасе вместе с Анной, она поняла, что случилось нечто ужасное, что разрушило мир двух семей.

В выходные после поспешного исчезновения Софии Пако пригласил Мигеля на долгую прогулку, во время которой и объяснил, что случилось. Было раннее утро, и высокая трава блестела от росы. Ничто не нарушало покоя равнин. Анна и Пако решили не сообщать никому о беременности своей дочери. Они не могли допустить, чтобы скандал выплеснулся наружу. Поэтому Пако ограничился тем, что рассказал Мигелю о влюбленности Санти и Софии, не забыв упомянуть и о том, что молодые люди перешли границы приличия и вступили в сексуальные отношения.

Мигель был потрясен. Он ощущал небывалое унижение, оттого что его любимый сын мог скатиться до такого. То, что их дети испытывали друг к другу нежные чувства, еще можно было как-то объяснить — такое случалось. Но то, что они переспали друг с другом, было непростительно. Какая безответственность! Мигель во всем винил своего сына.

— Он старше, поэтому должен был думать за двоих, — сказал он.

Когда спустя два часа они подъехали к дому, Мигель был белым от ярости. Он решительно направился в комнату Санти и сразу же начал выяснять отношения с сыном.

— Все, что мы сейчас будем обсуждать, останется в стенах этого дома, понятно? — сжав в гневе кулаки, выкрикнул он.

Чикита разразилась слезами, когда услышала об этой истории. Она знала, как это отразится на отношениях двух семей, особенно на ее дружбе с Анной. Она ощущала вину за то, что ее сын мог совершить такой проступок, хотя не призналась никому, что ей было жаль Санти до слез.

Мигель и Чикита знали, что Софию отправили в Женеву к их кузенам. Они согласились с Анной и Пако, когда те попросили сохранять эту информацию в тайне. Возможно, в разлуке влюбленные быстрее преодолеют свою нездоровую привязанность. Им нужно какое-то время побыть врозь, вдалеке друг от друга. Они сделают все возможное, чтобы Санти не писал Софии. Несмотря на то, что он умолял родителей Софии сообщить им о месте ее пребывания, они твердо стояли на своем.

Анна была так расстроена, что полностью ушла в себя. Она отказалась видеться с кем-либо под тем предлогом, что занята в доме и в саду. Ей было стыдно, и она благодарила Бога за то, что Гектор не был свидетелем ее унижения. Пако мягко возражал ей: жизнь продолжается и невозможно прятаться все время от людей. Но это приводило лишь к новым спорам, после которых Анна разражалась слезами и отказывалась разговаривать с мужем.

Спустя пару недель она решила написать Софии. В спокойных тонах Анна объясняла дочери, по каким причинам ее отправили в Европу. «Пройдет совсем немного времени, ты вернешься в Санта- Каталину, и вся эта история будет забыта, как страшный сон». Она ощущала вину перед Софией, поэтому пыталась вложить в письмо всю свою любовь к дочери, однако даже после третьего письма София хранила молчание. Анна не могла понять этого. Пако тоже писал письма, разница была только в том, что он не бросил писать ей, даже после того как Анна, отчаявшись, отказалась от надежд восстановить отношения с дочерью.

— Если она не отвечает, то, что я могу сделать? Я не собираюсь тратить на нее свои силы. Так или иначе, она приедет домой, — сердито сказала она.

Проходили месяцы, но ответа так и не последовало. София не отозвалась даже на письма Пако.

Чикита пыталась поговорить с Анной, но та, завидев ее, тут же скрывалась в доме. Она несколько раз звонила, однако Анна отказывалась с ней разговаривать. Только когда Чикита написала ей письмо, умоляя о встрече, Анна сдалась и согласилась поговорить. Сначала обстановка была крайне натянутой. Они сидели друг напротив друга, напряженные, готовые в любой момент взорваться. Поговорив на нейтральные темы, например о школьной форме Панчито, женщины немного успокоились и начали вести себя так, как будто это была обычная встреча, но обе понимали, что рано или поздно они должны будут обсудить случившееся с их детьми. Чикита не выдержала первой. Она разрыдалась и принялась корить себя:

— О, Анна, я так виновата. Мне так жаль! — Она протянула своей невестке руку.

Анна смахнула слезу.

— Мне тоже жаль. Я знаю, какой вертихвосткой может быть София, поэтому считаю, что они виноваты оба.

Она бы с удовольствием свалила все на Санти, но прекрасно знала, что ее дочь сыграла в этой истории не последнюю роль.

— Мне следовало быть более внимательной, — продолжала стенать Чикита. — Я не видела ничего предосудительного в том, что они проводят столько времени вместе. Всегда так было, и откуда нам было знать, что они поведут себя так безответственно? Они оставались наедине, но мне и в голову не пришло бы, что они могут так подвести нас.

— Я знаю, и именно поэтому Софии будет очень полезно провести какое-то время вдалеке от дома. Надеюсь, что за это время она перерастет свою глупую привязанность.

— Они наверняка поймут, как это глупо, — с надеждой в голосе проговорила Чикита. — Ведь они такие молодые. Это всего лишь юношеское увлечение.

Анна застыла.

— Я бы не сказала, что они всего лишь увлеклись друг другом. Не надо забывать о том, что они спали, — холодно напомнила она.

— Ты права. Конечно, физический аспект их отношений не стоит сбрасывать со счетов, — согласилась Чикита.

— Сексуальный опыт был у Санти. София, несмотря на все ее недостатки, была девственницей и осталась бы такой до своей первой брачной ночи, да поможет ей Бог.

Анна театрально вздохнула.

— А теперь ее мужу придется принять ее такой, какой она стала в результате этой истории. Подпорченный товар.

Чикита хотела напомнить невестке, что на дворе семидесятые годы. Тема секса уже не относилась к разряду запретных. В 1960-е годы мир пережил настоящую сексуальную революцию. Но, если послушать Анну, революция коснулась Европы, но никак не Аргентины.

— Европейские женщины могут опускаться до уровня шлюх, — как-то сказала она. — Моя дочь сохранит девственность до замужества.

— У Санти, конечно, есть сексуальный опыт. Он мужчина, поэтому я не снимаю с него ответственности. Знаю, что нет таких слов, которые загладят мою вину. Я думаю, Санти должен явиться с извинениями лично, — произнесла Чикита, готовая на любые жертвы, лишь бы наладить отношения.

— Я не могу в данный момент встретиться с Санти, — ледяным тоном отрезала Анна. — Ты должна понять, что нервы у меня на пределе. Я не смогу сейчас посмотреть в глаза соблазнителю моей дочери.

Чикита едва не разрыдалась. Ей хотелось защитить сына от таких жестоких нападок, но она промолчала, не желая ссориться с Анной.

— Анна, мы обе страдаем, — осторожно проговорила она. — Давай переживем этот период вместе. Не будет ничего хорошего, если мы начнем бросать друг другу в лицо обвинения. Что сделано, то сделано, и мы не в состоянии повернуть время вспять, хотя я отдала бы все, чтобы изменить прошлое.

— Да, я тоже, — ответила Анна, думая о своих разбитых надеждах. — Пусть меня Бог простит, — понизив голос, сказала она и нахмурилась.

Анна произнесла эти слова шепотом, как будто забыв о присутствии своей невестки. Она грустно улыбнулась, не поднимая взгляда. По крайней мере, они хотя бы поговорили. Вернувшись домой, Чикита обессиленно опустилась на кровать и погрузилась в беспокойный сон. Хотя они и нарушили тяжелое для обеих молчание, она знала, что вернуться к прежним отношениям им вряд ли удастся.

Августину и Рафаэлю сказали, что София влюбилась в своего кузена, поэтому ее немедленно отослали из дому. Отец не стал драматизировать ситуацию, но братья знали, что она приняла серьезный оборот, коль скоро сестру отослали в Европу. Рафаэль, который болел душой за Софию, немедленно отправился к Санти выяснять отношения. Он обвинил его в безответственности. Санти был старше Софии, жил в разных странах, обладал сексуальным опытом, поэтому не должен был поощрять глупые девичьи мечты. Она же была ребенком. Он погубил ее будущее.

— Когда София вернется, я приказываю тебе держаться от нее подальше.

Он, конечно, не знал, что она не вернется, как и того, что Санти планировал отправиться к Софии, как только получит от нее весточку.

Августин радовался скандалу. Ему всегда нравилось все, что было связано с интригами и сплетнями, поэтому он часами обсуждал ситуацию, лежа на траве в компании своих кузенов Анджела, Никито и Себастьяна. Он даже пытался завязать дружбу с Санти, чтобы выведать у него подробности. Спали ли они? Был ли у них настоящий роман? Что на это сказали родители? Что будет, когда София вернется? Он любил ее? Но, к великому разочарованию Августина, ни на один вопрос Санти не спешил давать ответ.

Фернандо пришел в восторг, узнав, в какой переплет попал его брат. Санти упал со своего пьедестала. Упал с сокрушительным треском. Он больше не был тем золотым мальчиком, каким его вечно выставляли родители. Фернандо вдвойне радовал тот факт, что в скандале оказалась замешана София, которая безмерно раздражала его, вмешиваясь в их игры и задирая нос, когда она на пару с заумным Санти бродила по ранчо, глядя на всех сверху вниз. Будет теперь ей наука! Фернандо казалось, что он даже вырос от сознания собственной важности.

Санти пытался держаться, но боль была слишком сильной. Он начал заметнее прихрамывать. Ночами он плакал, так велико было его нетерпение. Он мечтал получить от Софии письмо и поскорее покончить с неопределенностью. Ему нужно было подтверждение того, что она все еще помнит об их уговоре. Теперь, когда София была далеко от него, он как никогда нуждался в ней. Ему хотелось поскорее заверить ее в том, что он все еще любит ее, все еще ждет своего шанса.

Узнав, что София была влюблена в ее брата, Мария закричала на Чикиту:

— Как ты могла не сказать мне, мама? Почему я должна была узнать обо всем от Энкарнасион? Разве ты не доверяешь мне?

Она была в бешенстве и готова была выместить свою обиду на всех. Дядю и тетю она старательно избегала. Мария винила во всем своего брата, поэтому была уверена, что скоро получит от Софии письмо с объяснениями. Она была поражена собственной недальновидности. Почему она ничего не заподозрила? Однако потом Мария вспомнила, как давно, летом, София, доверившись ей, сказала, что любит Санти. Они часто оставляли ее играть с Панчито, а сами отправлялись верхом к заветному дереву. Мария так привыкла к тому, что ее исключают из компании, что ничему не удивлялась. Когда они приглашали ее, она была так благодарна, что не замечала ничего вокруг. Никто ничего не замечал.

София была очень коварна. Однако Мария никогда не думала, что станет жертвой интриг своей любимой кузины. Пару лет назад они сильно повздорили. Возможно, именно тогда ей надо было выслушать Софию, а не нападать на нее с обвинениями. Тогда она открылась бы ей. Мария с грустью подумала, что, возможно, сама виновата в скрытности Софии. Но в глубине души она была очень рассержена и обижена. Когда ожидание письма растянулось на недели, ее чувство отчужденности только усилилось.

Спустя месяц письмо пришло. На имя Санти. Он ходил по комнате, как посаженный в клетку зверь. Каждое утро он ждал появления на туалетном столике тонкого голубого конверта, который решил бы его судьбу. Мигель приказал Чиките просматривать почту и не давать Санти писем, которые придут от Софии. Но сердце Чикиты вскоре смягчилось. Она видела, как несчастен ее сын, как он погружен в тоску, поэтому оставляла почту так, чтобы Санти мог просмотреть ее, до того как она спускалась и выполняла приказание мужа.

Санти был благодарен матери, хотя они никогда и не обсуждали этого. Оба притворялись, как будто ничего не происходит. Каждое утро он лихорадочно просматривал письма, но они большей частью были адресованы его отцу. С замиранием сердца он ждал, что вот-вот придет письмо от его возлюбленной. Однако ни Санти, ни Чикита не знали, что первой письма получала на руки Мария, которая по дороге в университет пробегала глазами имена всех адресатов.

Когда она увидела то письмо, она не узнала почерка Софии. Письмо было отправлено из Франции, но оно точно должно было быть от Софии. Кого еще Санти знал во Франции? Это было любовное послание, замаскированное под обычное письмо. Они снова пытались обойти ее. Марии показалось, что ей влепили пощечину. Обида сдавила ее горло так, что на мгновение прервалось дыхание. Ее обуяла ревность. Ей хотелось кричать на весь дом от несправедливости. Почему они так обошлись с ней? Разве она не была им обоим лучшим другом? Разве ее чувства не берутся в расчет?

Мария тихонько вошла в свою спальню и закрыла за собой двери. Сняв туфли, она нырнула под одеяло. Долгое время она просто глядела на конверт, не зная, что предпринять. Как бы она ни сердилась на Санти, ей все-таки следовало отдать письмо ему. Однако ее ослепила обида. На этот раз они не выйдут сухими из воды. Зачем они обрекли ее на такие страдания? Она надорвала конверт и вытащила листок, сразу узнав небрежный почерк своей легкомысленной кузины. Она прочла первую строчку: «Моему любимому». Мария не стала читать всего письма, а сразу пробежала глазами его конец. Ей было интересно, как София подписала письмо. И она нашла это место. «Мое сердце бьется от предвкушения встречи. Без обещания того, что наша встреча состоится, боюсь, оно не будет биться совсем. Софи».

Мария с горечью подумала, что Санти уедет вслед за ней. Ее вдруг охватила злость. Нет, это невозможно. Они планировали уехать вместе и больше никогда не возвращаться? Но что будет с папой и мамой? Они умрут от горя. «Я не позволю, чтобы это произошло, — решила Мария. — Санти будет жалеть об этом до конца своих дней. Он ведь не сможет вернуться в Аргентину!» Сердце Марии забилось, когда она начала лихорадочно соображать, как лучше поступить. Если она сожжет письмо, София поверит в то, что Санти изменил свое решение. Как ожидалось, она проведет в Европе три года, а за это время многое может случиться. Она вернется другим человеком. В ее сердце умрет эта глупая страсть. Если же Санти уедет вслед за Софией сейчас, то они исчезнут из жизни своих семей навсегда. Она не может потерять их обоих.

Мария записала адрес Софии в свой дневник в обратном порядке, на случай, если Санти его увидит, а потом приписала лишнюю букву, чтобы окончательно сбить с толку того, кто, возможно, увидит запись. Потом вложила письмо в конверт, так как не могла заставить себя прочесть его целиком. Даже ее любопытство померкло, когда она представила, что узнает подробности их постыдного романа. Мария вышла на балкон с коробком спичек и торжественно сожгла письмо в цветочном горшке. Когда от него осталось лишь перышко золы, она вдавила его в землю пальцами. После этого опустилась на кафельный пол и, ощущая его холод, поежилась, дав наконец волю слезам, которые душили ее с того самого момента, как ей открылась страшная правда. Она знала, что поступает некрасиво, но была уверена, что они еще поблагодарят ее за вмешательство. Ведь она делала это не только ради себя, но и ради них самих. Она делала это ради родителей, которые не переживут разлуки с любимым сыном.

Мария ненавидела Софию, она скучала по ней, она хотела ее видеть, как никогда прежде. Ей хотелось вновь поговорить с ней, выслушать ее резкие замечания, посмеяться вместе с ней. Они росли, как сестры, они делили все. София всегда была эгоистичной, но не скрытной. Мария не могла понять, почему она не написала ей, как будто это все для Софии не имело никакого значения. Ей было горько думать, что она всегда была для кузины лишь верным щенком. Получается, что София никогда не ценила их дружбу, раз она могла так поступить. Теперь она поймет, каково это — мучиться ожиданием, страдать от обиды, быть неважной. Когда Мария позже вспомнила о своем поступке, она ощутила укол совести и поклялась никому не открываться. Она смотрела в зеркало и не узнавала себя, настолько горько ей было от осознания своей низости.

Следующее письмо не заставило себя ждать, и Марию стало мучить чувство вины. Она не думала, что София напишет снова. Она быстро спрятала письмо на дне сумки и позже подвергла его экзекуции огнем, как и первое. После этого она каждое утро спускалась вниз, подобно вору, прельстившемуся легкой добычей. Она уже оплела себя паутиной лжи и не могла из нее выбраться, даже если бы захотела.

Выходные без Софии проходили скучно. С ее исчезновением семьи перестали общаться, как прежде. Лето уступило место осени и зиме. В воздухе пахло сожженной листвой и сыростью. На ранчо все, казалось, погрузилось в меланхолию. Субботние пикники прекратились, и от площадки, где всегда жарилось мясо, осталась лишь грязная лужа, символизировавшая конец былой дружбы.

Недели сменялись месяцами, и Санти погружался во все большее отчаяние. Он не мог понять, что помешало Софии написать ему. Неужели она пытается забыть его? Его мама проявила сочувствие, но просила быть реалистом. Он должен снова повернуться лицом к жизни, свет ведь не сошелся клином на Софии, говорила она. Вокруг столько девушек! Отец тоже велел ему выбросить из головы эти глупости. Он добавил, что в юности с людьми часто случаются подобные неприятности. Очевидно, для него лучший выход — с головой уйти в учебу, отбросить все сомнения и ждать, когда наступит лучшее время. Было видно, что родители очень разочарованы в нем. Однако они понимали, что наказывать сына презрением слишком жестоко. «Он и так получил урок», — говорили они.

София не выходила у него из головы — все мысли Санти были только о ней. Во сне он часто скакал верхом, преследуя ее, словно мираж, но не мог догнать, и просыпался совершенно обессиленный. Санти не переставал вспоминать дни, когда они были вместе с Софией. Он с тоской проводил рукой по зарубкам на волшебном дереве, представляя, как вновь увидит ее. Он мучил себя сомнениями и воспоминаниями до тех пор, пока у него не осталось слез.

В июле того года Хуан Доминго Перон, президент Аргентины, умер в своем кабинете всего через восемь месяцев после возвращения из ссылки. Любимый одними и ненавидимый другими, он оказался связан многими узами со страной, потому что его имя было на слуху тридцать лет. Тело Перона не было забальзамировано, а похороны прошли без лишней помпы, как он сам завещал. Вторая жена Перона Исабель сменила его на президентском посту, и страна начала угасать. Исабель полагалась на своего коварного советника, в прошлом полицейского и астролога Жозе Лопеза Регу, который получил прозвище Колдун. Он утверждал, будто может воскрешать мертвых и разговаривать с архангелами. Он писал для Исабель речи, заявляя, что слышит их от самого Перона. Но страна была уже доведена до отчаяния, и никто не в силах был остановить неизбежное, ни Исабель, ни Жозе Лопез. Началась партизанская война, которую пытались подавить головорезы Колдуна. Пако предсказал скорое свержение президента.

— Она танцовщица в ночном клубе, и там ей и место. Этой женщине нечего делать в политике, — ворчал он.

И он оказался прав. В марте 1976 года военные отстранили Исабель от власти и посадили под домашний арест. Генерал Виледа развязал войну, борясь со всеми непокорными. Людей, которых подозревали в несогласии с политикой государства, хватали, пытали и убивали. Началась эпоха Большого Террора.

Глава 21

Женева, 1974 год

София сидела на скамейке лицом к голубому озеру. Ее взгляд был устремлен куда-то вдаль, где виднелись горы. Глаза Софии покраснели от слез. Было довольно холодно, хотя небо поражало волшебной синевой. Она сидела, закутавшись в замшевое пальто своей кузины. На ней была шерстяная шапочка, но она все равно дрожала от холода. Доминик не уставала напоминать, что София должна есть. Что скажет Санти, если она вернется в Аргентину увядшей и исхудавшей? Но Софии не хотелось есть. Она поест, как только получит письмо, говорила она.

София прибыла в Женеву в начале марта. До этого она никогда не выезжала в Европу. Ее поразила разница между Аргентиной и Швейцарией. Женева была похожа на опрятную девушку. Ухоженные улицы сияли чистотой, витрины маняще поблескивали, а внутри магазины были роскошно обставлены и приятно пахли. Машины на дорогах были все красивые и современные, дома не хранили следов прошлого, как будто умытые свежей краской, в отличие от зданий в Буэнос- Айресе, свидетелей волнений и перестроек. Однако, несмотря на то, что Женева была начищена до блеска и поражала порядком, Софии не хватало сумасшедшей энергии ее родного города. В Женеве рестораны закрывались в одиннадцать, а в Буэнос-Айресе в это время они только начинали заполняться. Люди веселились до самого утра. Ей недоставало шумных кафе, вечеринок, которые устраивались прямо на улице, запаха бензина и жженой карамели, лая собак и крика детей. Она нашла Женеву скучной. Вежливой, культурной мировой столицей, но скучной.

София до этого ни разу не виделась с Антони и его женой Доминик, хотя она слышала, как родители говорили о них. Антони был кузеном по отцовской линии. Она знала это, потому что папа вспоминал «лондонские дни». Они осваивали столицу вместе, а Анна, оказывается, останавливалась у них в Кенсингтоне во время их помолвки. София догадалась, что Анна питает не очень теплые чувства к Доминик, находя ее «слишком рафинированной», хотя София и не ручается, что до конца понимает, о чем идет речь. Доминик тоже не испытывала к Анне симпатии, распознав в ней амбициозную простушку, которая решила проложить себе дорогу в общество с помощью удачного замужества, однако когда Доминик встретилась с Софией, то сразу прониклась к ней теплыми чувствами. Она решила, что София пошла в Пако.

К удовольствию Софии, Антони и Доминик оказались самой замечательной парой, которую ей только доводилось встречать. Антони был высоким и смешливым. Он говорил по-английски с заметным французским акцентом. Вначале София думала, что он делает это специально, чтобы рассмешить собеседников. Сейчас, когда она покинула родину, София особенно нуждалась в положительных эмоциях. Однако потом она поняла, что акцент Антони не наигранный, его же позабавило ее удивление.

Доминик было немного за сорок. У нее было доброе лицо, женственная фигура и открытый взгляд. Когда она хотела продемонстрировать интерес к теме разговора, то по обыкновению широко раскрывала свои большие голубые глаза. Она перевязывала свои светлые волосы (которые, по ее же признанию, стали светлыми после посещения парикмахерской) носовым платком в горошек. Всегда носовым платком в горошек. Доминик сказала Софии, что она познакомилась со своим будущим мужем благодаря такому платочку. Заметив во время одного представления в парижской Опере, как Доминик льет слезы, утирая их рукавом шелкового платья, он передал ей платочек. С тех пор она носит их как напоминание о том счастливом событии.

Доминик громко говорила, была весела и отзывчива. Она напоминала большую экзотическую птицу. Ее эксцентричность проявлялась даже в манере одеваться. Она любила яркие широкие брюки и туники, которые покупала в лондонских магазинах на Мотком-стрит. Пальцы Доминик были унизаны перстнями. Она сказала, что они служат ей средством самозащиты. «Лондон такое странное место. Единственное, где на меня пытались напасть. Это всегда происходило в метро, — сообщила она Софии, а потом жестко добавила: — Помню, как один мужчина, который едва достигал мне до пояса, подошел ко мне и сказал: «Я сейчас тебя отымею». Я взглянула на него сверху вниз и ответила, что если он только попытается, то я очень и очень сильно рассержусь. Он настолько опешил, что вылетел на следующей станции, как ошпаренный кот». Доминик гордилась собственной смелостью.

Софию потрясло и то, как был оформлен интерьер дома. Доминик закрывала окна шторами фиалкового цвета, чтобы они оттеняли цвет ее глаз. «Какой смысл в скучных тонах? Природа наделила нас фантазией», — пошутила она в ответ на вопрос Софии, почему в доме преобладают такие яркие тона. Доминик курила, как принцесса Маргарет, вставив сигарету в мундштук, а ногти красила в кроваво-красный цвет. Она была очень уверенной в себе, обо всем имела собственное мнение. София теперь отлично видела, почему Анна не испытывала к Доминик ни малейшей симпатии. Именно те качества, которые вызывали у Анны неприятие, были для Софии особенно привлекательны. София и Анна во мнениях редко приходили к согласию.

Антони и Доминик жили в роскошном доме, выходящем окнами на озеро. Антони работал в финансовой области, а его жена писала книги. Когда София спросила Доминик, о чем ее романы, та ответила с широкой улыбкой: «В них много секса и убийств». Она дала Софии одну из своих книг, чтобы немного развлечь ее. Книга называлась «Обнаженный подозреваемый». Даже София, с ее небольшим читательским опытом, поняла, что книга не имеет никакой художественной ценности. Однако ее романы хорошо продавались, и Доминик всегда готовилась к интервью и встречам, и романы всегда переиздавались. У пары росли двое детей-подростков, Делфин и Луи.

София доверилась Доминик, рассказав ей все без утайки.

— Ты знаешь, дорогуша, много лет назад у меня был потрясающий роман с итальянцем. Я любила его всем сердцем, но мои родители сказали, что он недостаточно хорош для меня. У него был магазин кожаных изделий во Флоренции. В те далекие дни я жила в Париже.

Мои родители отослали меня во Флоренцию изучать искусство, а не мужчин, но я хочу тебе сказать, дорогуша, что с Джованни я изучила Италию гораздо лучше, чем если бы просидела все это время в классе.

Она рассмеялась гортанным смехом.

— Я не могу вспомнить даже его фамилии, но рассказываю все это, милая моя, чтобы ты знала: я прекрасно понимаю, как ты себя чувствуешь. Я рыдала целый месяц.

София плакала больше, чем месяц. Однажды дождливым днем, лежа на белом покрывале, она рассказала Доминик всю свою историю, начиная с того момента, когда Санти вернулся домой и заканчивая той ночью, когда они слились в страстном поцелуе под деревом омбу, пообещав друг другу быть верными. Она погрузилась в воспоминания, как в реку, а Доминик, опершись о подушки, курила одну сигарету за другой и внимала каждому ее слову. Она не упустила ни одной детали, рассказав даже о том, как они любили друг друга. Она не смущалась этим ничуть, так как прочла некоторые романы Доминик и поняла, что ее трудно чем-то шокировать.

Доминик поддержала Софию, она не могла понять, как Анна и Пако могли занять такую позицию. Почему они не позволили Софии выйти замуж за Санти, при том, что София беременна? Будь она на месте матери Софии, неужели она встала бы на пути своей дочери? Доминик во всем винила Анну. Когда Антони услышал эту историю, он покачал головой и сказал: «Это так не похоже на Пако».

Они обсудили ситуацию с беременностью. София твердо настаивала на том, чтобы сохранить ребенка любой ценой.

— Я написала Санти о том, что жду ребенка. Я знаю, что он хотел бы его, из Санти получится великолепный отец. Я привезу малыша в Аргентину. К этому времени все успокоится, и никто не сможет помешать нам. Мы станем семьей.

Доминик поощряла Софию. Конечно, она не должна делать аборт. Какое варварство! Она должна сохранить младенца, чтобы ей было кем гордиться. Пусть это останется секретом, пока София не решит, что пришло время сообщить всем о рождении ребенка.

— Ты можешь оставаться здесь, сколько посчитаешь нужным, — сказала она. — Я буду любить тебя, как родную дочь.

Сначала Софии все было в диковинку. Она написала Санти письмо, а Доминик подписала конверт, желая быть полезной. Потом они отправились за покупками на главную улицу, чтобы отпраздновать их встречу, и Доминик купила Софии все модные новинки.

— Носи эти наряды, пока можешь. Скоро они будут тебе малы, — смеялась она.

В выходные они отправились кататься на лыжах. У них было великолепное шале с видом на долину. Луи и Делфин привезли своих друзей, и дом наполнился смехом. Они играли перед камином и хохотали. Письмо на имя Санти было отправлено с большими предосторожностями. Доминик с Софией остались очень довольны тем, что перехитрили всех. София представляла себе, как Санти получит ее письмо, удивившись тому, что оно пришло из Франции, и тут же сядет писать ответ. Они с Доминик вычислили, сколько дней придется ждать ответа. Когда прошли намеченные две недели, которые сменились затем двумя месяцами, настроение Софии заметно ухудшилось. Она не могла ни есть, ни спать, заметно побледнела и осунулась.

София заполняла дни тем, что посещала разные курсы, на которые ее записала Доминик. Она ходила на занятия по французскому, по музыке, рисованию и искусству.

— Мы должны максимально занять тебя, чтобы у тебя не оставалось времени скучать по дому и Санти, — пояснила она.

София с головой погрузилась в учебу, так как эти занятия давали прибежище ее угнетенному духу. Она выбирала самые грустные произведения, исполняя их на фортепиано Доминик, а картины, которые она рисовала, отличались мрачными мотивами. Рассматривая картины итальянского Ренессанса, София проливала слезы. Но каждую минуту она ждала, что получит от Санти ответ. Иногда она верила в то, что Санти вдруг появится на ее пороге. Ее настроение менялось беспрестанно. В искусстве она находила способ выражения своего чувства безнадежности и тоски. Она снова писала ему, боясь, что он не получил ее первого письма, но от него не приходило даже короткой весточки.

Она смотрела на озеро и думала: могло ли Санти настолько поразить известие о ее беременности, что его чувства к ней изменились? Может быть, ему не хотелось вникать в ее проблемы? Возможно, он решил, что им лучше попробовать начать с чистого листа? А как же Мария? Неужели она тоже забыла свою подругу? Софии хотелось написать ей, она даже начинала пару раз послание, однако уже через минуту комкала бумагу и отправляла ее в огонь. Ей было слишком стыдно. Она не знала, как объяснить все Марии. Она оглянулась вокруг, вдыхая запахи весны — тающего снега и пробивающихся сквозь него цветов. Весна обещала наступить совсем скоро, и ребенок Софии рос и креп. Она должна была ощущать счастье. Но ей не хватало родных мест. Ей хотелось в Санта-Каталину, чтобы вернуться в те жаркие дни, когда все удалялись на сиесту, а их с Санти уединение сулило радость.

Вернувшись домой, она заметила, как Доминик стоит на балконе и отчаянно машет ей тонким голубым конвертом. София тут же пустилась бежать. Ее настроение изменилось, она была в эйфории. Воздух вдруг стал казаться чистым и свежим, а природа прекрасной в ожидании пробуждения. Доминик широко улыбалась, и ее зубы поблескивали на фоне накрашенных алой помадой губ.

— О, я так хотела открыть его. Поторопись! Что в нем? — Она не скрывала своего нетерпения.

Наконец-то этот молодой человек ответил. Теперь София снова будет улыбаться.

София схватила письмо, взглянула на почерк и разочарованно протянула:

— О! Оно от Марии. Но, может, она написала от его имени, если родители запретили ему писать.

Она надорвала конверт. Ее глаза пробежали ровные строчки, написанные цветистым почерком.

— О нет! — вскрикнула она и разразилась слезами.

— Что там, дорогая моя? — встревожилась Доминик.

София обессиленно упала на софу и протянула Доминик письмо.

— Кто такая Максима Маргулис? — сердито спросила она, пробежав послание.

— Я ее даже не знаю, — с несчастным видом призналась София. — Мария говорит, что они встречаются. Так скоро!

— Ты веришь своей кузине?

— Конечно, верю. Она была моей лучшей подругой после Санти.

— Может, он встречается с этой девушкой, чтобы показать своей семье, что уже не думает о тебе? Может, это игра?

София покачала головой:

— Неужели такое возможно?

— Он ведь очень умен, не так ли?

— Да, к тому же я встречалась с Роберто Лобито по той же самой причине, — сказала София, и лицо ее прояснилось.

— С Роберто Лобито?

— Это еще одна история, но о ней позже, — махнула рукой София, не желая отвлекаться.

— Ты рассказывала Марии о романе с Санти?

София почувствовала свою вину. Ей надо было довериться Марии.

— Нет, это был наш с Санти секрет. Я никому ничего не говорила. Я всегда все доверяла Марии, но не в этот раз. Я просто не смогла...

— Итак, ты полагаешь, что Мария ничего не знает, — медленно вымолвила Доминик.

— Не знаю, — ответила София, волнуясь. — Нет, она наверняка не знает. Мария ни за что не стала бы обижать меня такими новостями о Максиме. И она бы обязательно сказала что-нибудь по поводу нашего романа. Мы ведь были лучшими подругами! Очевидно, ей ничего не известно.

— Ты думаешь, что Санти не стал бы ей доверяться?

— Ты права.

— Будь я на твоем месте, то дождалась бы новостей от самого Санти.

И София ждала. Дни тянулись бесконечно медленно. Наступало лето. Солнце затопило долины, и фермеры выгнали своих коров пастись в высокой траве. К маю София была на четвертом месяце беременности. Ее животик округлился, но она оставалась худой и выглядела изможденной. Доктор сказал, что, если она не станет лучше питаться, это может сказаться на здоровье младенца. Она заставляла себя есть, пить хорошую воду и фруктовые соки. Доминик очень беспокоилась о ней, молясь, чтобы Санти — черт побери! — написал ей. Но письма не было. София продолжала надеяться, даже когда Доминик уже поставила на этом деле крест. Она часами сидела на скамейке и смотрела на озеро, наблюдая, как зима сменяется весной, а весна окрашивается летними красками, которые к осени приобретали совершенно волшебные оттенки. Лето прощалось с природой, а София прощалась со своей любовью. Со своей надеждой.

Только позже, когда эмоции уже не так будоражили ее душу, она подумала о том, что если Марии был известен ее адрес, то наверняка его знал и Санти. Она поняла, что он мог бы написать ей в любую минуту, но не стал этого делать. Он предал ее, и в причинах она не желала разбираться. Он сознательно принял решение не писать ей. София пыталась найти оправдание своему возлюбленному, желая понять, как мог вчера еще охваченный страстью Санти, сегодня с такой легкостью отпустить ее.

Второго октября 1974 года София родила здорового мальчика. Приложив малыша к груди, она разрыдалась. У него были темные волосы, как у нее, и голубые глаза. Доминик сказала, что все малыши рождаются с голубыми глазами.

— Потом они изменят цвет и станут зелеными, как у его отца, — решила София.

Доминик подумала и добавила:

— А может, карими, как у матери.

Роды были очень тяжелыми. София кричала от боли, которая разрывала ее внутренности. Схватив Доминик за руку так, что, казалось, она выкрутит ее, София звала Санти. В те мгновения в ней боролись обида и радость. Когда ребенок, наконец, родился, она ощутила лишь пустоту и в теле, и в душе. Санти не любил ее больше, и пережитая драма окрашивала в мрачные тона восприятие окружающего мира. Ей казалось, что груз утраты тем более непосилен, что, лишившись Санти, София потеряла и возлюбленного, и друга. Ее захлестнуло отчаяние.

Однако когда она прижала к груди своего малыша, то ощутила, как пустота, образовавшаяся с уходом Санти, заполняется. Она провела рукой по пухлой щечке сына, тронула пушок его ангельских волос и вложила палец в его ладошку, который он тут же узурпировал и не хотел отпускать, даже когда спал. Он так нуждался в ней! С огромным удовольствием она наблюдала, как малыш наполняет свой маленький животик молоком — молоком, которое поддержит в нем жизнь, которое поможет ему вырасти большим и сильным. Когда он сосал грудь, все тело Софии откликалось восторгом. Еще до того, как он собирался заплакать, у нее возникало странное ощущение в области солнечного сплетения. Она звала малыша Сантьягито, потому что, если бы Санти был с ней, он настоял бы, чтобы малыша называли именно так — маленьким Сантьяго.

После того как София немного оправилась после родов, она снова начала думать о будущем, и ее эйфория сменилась новым приступом меланхолии. Софии казалось, что ей суждено страдать до конца жизни. Она пережила страшный кризис, разуверившись в себе. Ее охватывала паника, которая мешала дышать. Она не могла представить себе, что останется с малышом совсем одна. София не знала, как ухаживать за малюткой, она не знала, как справится с этой непосильной задачей без Санти и Соледад. Но когда ей хотелось кричать от ужаса, горло сковывало болью, и она беззвучно рыдала. Она осталась одна-одинешенька в этом мире и не знала, как принять этот факт со смирением.

София часто вспомнила о Марии. Ей так хотелось поделиться с подругой своим несчастьем, но она боялась обратиться к ней за помощью теперь, когда ни в ком не была уверена. Она чувствовала свою вину: сейчас Мария уже наверняка все знает о романе с Санти и считает, что ее предали. София уверилась в этом, когда новых писем в почтовом ящике не оказалось. Ее словно отрезали от всего, что было ей дорого и знакомо. Она пыталась полюбить Женеву, но этот город ассоциировался только с болью. Глядя из больничного окна на горы, едва различимые вдали, София размышляла о том, что ее мир утрачен для нее навсегда. Она потеряла двух самых дорогих ей людей, Санти и Марию. Она потеряла свой любимый дом и все, что давало ей уверенность в завтрашнем дне. Она ощущала себя несчастной и всеми покинутой. Откуда ей было знать, что завтрашний день все же наступит? Она не могла бы убежать от себя самой. Ощущение утраты продолжало преследовать ее, напоминая о пережитом несчастье день и ночь.

Спустя неделю София привезла ребенка из больницы домой. Пока она находилась в родильном доме, у нее было время обдумать свое положение, и она приняла решение. Ей пришлось смириться с тем, что Санти не желает иметь с ними ничего общего. Она не могла вернуться в Аргентину, но она не собиралась ехать и в Лозанну, как планировали ее родители. Еще в марте они каждый в отдельности присылали ей письма, пытаясь объясниться и найти общий язык. Но София не стала отвечать им, и поток их писем иссяк, как пересохший ручей. Родители полагали, что все придет в норму, как только она вернется домой. Однако они не знали главного — София не намерена была возвращаться.

Она сказала Доминик, что не представляет своей встречи с Санти, поэтому и смысла в поездке в Аргентину не видит. Женева постоянно напоминала ей о том, что ей довелось пережить, поэтому она отправляется в Лондон, где попробует начать все сначала.

— Но почему Лондон? — Доминик не скрывала того, как опечалена предстоящей разлукой с Софией и Сантьягито. — Ты же знаешь, что можешь остаться у нас. Тебе вовсе не обязательно уезжать.

— Я знаю, но мне надо побыстрее забыть Санти, а здесь мне все будет напоминать о моих надеждах. Вы с Антони моя семья. Но вы должны меня понять: я хочу начать с чистого листа.

Она вздохнула и опустила глаза. Доминик увидела, что от былой девочки не осталось и следа. Материнство очень изменило Софию, однако она не светилась счастьем, как все молодые мамы. Напротив, она была подавлена и замкнулась в себе.

— Мама и папа встретились в Лондоне, — сказала она. — Я говорю по-английски и благодаря дедушке, который жил на севере Ирландии, у меня есть британский паспорт. Они не станут искать меня в Лондоне. Скорее, они будут искать в Женеве, Париже или в Испании. Нет, я приняла твердое решение отправиться в Лондон.

Софию всегда волновала сама мысль о том, что можно жить в Лондоне. Она посещала английскую школу в Буэнос-Айресе, где им рассказывали о королях и королевах, о казнях и коронациях, на церемонию, которой папа пообещал ее однажды отвезти. Теперь она знала, что отправится туда сама.

— Но, дорогая моя, на что можно рассчитывать одной в незнакомом городе, с маленьким ребенком на руках? Ты не сможешь воспитать его в одиночку.

— Я не возьму его с собой, — ответила она, и ее глаза были устремлены на персидский ковер под ногами.

Доминик испытала настоящий шок. Ее глаза стали большими, как блюдца. Она смотрела на бледное лицо Софии в ужасе.

— Что ты собираешься сделать? Оставишь его с нами? — воскликнула она. Сначала она рассердилась, но потом решила, что у Софии, должно быть, послеродовая депрессия.

— Нет, Доминик, — устало произнесла София. — Я хочу отдать его какой-нибудь хорошей семье, где за ним будут присматривать, как за родным ребенком. Может, отдать его семье, где давно мечтали о сыне? О, прошу тебя, найди такую семью. Доминик, найди семью, где к моему ребенку относились бы, как к своему собственному, — умоляюще проговорила София.

Ее лицо выражало решительность.

Она выплакала все свои слезы. Ей больше ничего не хотелось. Боль выела ее изнутри. Антони и Доминик пытались убедить ее не делать этого, но она была непреклонна. За окном не переставая шел дождь, словно отражение внутренней душевной непогоды. Маленький Санти мирно спал в своей кроватке, завернутый в старую шаль Луи. София сказала, что не может быть с ребенком, глядя на которого все время будет вспоминать о Санти и его предательстве. Она была слишком молода и не знала, как ей справиться с таким множеством трудностей. Будущее представлялось ей большой черной дырой, которая втягивала ее в себя, лишая воли к жизни. Она не хотела этого ребенка.

Антони строго заметил Софии, что речь идет о человеке, за жизнь которого она ответственна. Это не игрушка, которую можно кому-то отдать. Доминик мягко добавила, что со временем София забудет о Санти, так как ребенок — не его продолжение, а маленькая личность со своими достоинствами и недостатками. Но София ничего не хотела слышать. Если она решится оставить его сейчас, то ей будет не так больно, говорила она, потому что он еще совсем крошка. Если же она будет тянуть, то потом у нее не хватит сил отпустить его, а она обязана это сделать и ради себя, и ради него самого. Она еще очень молода и неопытна, чтобы ухаживать за младенцем. Она намерена начать новую жизнь, и в ней не было места новорожденному Сантьяго. София приняла решение.

Доминик и Антони провели долгие часы, обсуждая выход из этой ситуации, пока София гуляла с коляской вдоль озера. Они не хотели, чтобы она отдавала ребенка на усыновление. Они знали, что она будет жалеть об этом всю жизнь. София была неопытна, и еще не понимала, что девять месяцев беременности и несколько недель любви и заботы связали ее с сыном неразрывной нитью.

Супруги надеялись, что разговор с врачом может помочь Софии выйти из кризиса, поэтому упросили ее встретиться с психиатром, однако накануне встречи она предупредила их, что ни при каких обстоятельствах не изменит своего решения. Доктор Бадро, маленький старичок, так выпячивавший грудь, что напоминал Софии толстого и довольного жизнью голубя, потратил на беседу с ней несколько часов. Он помог ей проанализировать все важные события последнего года. Она рассказывала обо всем с абсолютным равнодушием, как будто за нее говорил кто-то другой, смутно напоминающий Софию, а сама она наблюдала за происходящим откуда-то со стороны. После бесконечной и бесполезной беседы доктор Бадро сообщил ей, что либо она получила серьезную психологическую травму, либо от природы обладает недюжинной способностью контролировать себя.

Ему требовалось для окончательного вывода еще несколько сеансов, но София наотрез отказалась от дальнейших встреч. Она уже определила курс для корабля своей жизни — он должен двигаться в сторону Лондона, и на нем не было места ни одному пассажиру.

Как только Софии удалось убедить своих кузенов, что она не изменит решения, они перешли от слов к делу. Она должна была подписать документы на усыновление и встретиться с потенциальными приемными родителями мальчика. Доминик была в отчаянии. Она твердила Софии, что та пожалеет о своем поступке, однако София не желала ее слушать. Никогда еще Доминик не доводилось встречать более упрямого человека. Она даже прониклась сочувствием к Анне. Как оказалось, София была весьма строптива, если что-то выходило не по ее желанию. С ней случались приступы ярости, она хмурилась часами, и никакие посулы не могли изменить ее настроения. София была не только упрямой, но и очень гордой. Доминик желала, чтобы София вместе с первенцем отправилась в Аргентину, где их приняла бы семья. Она не сомневалась, что после первого шока скандал постепенно утих бы. Но София не собиралась возвращаться. Никогда.

Она ждала начала процесса усыновления, и осознание того, что ей предстоит разлука с сыном, погружало Софию в отчаяние. Теперь, когда она знала, что скоро навсегда расстанется со своим малышом, она проводила с ним каждую минуту. София не могла смотреть на него без слез: ей никогда не узнать, каким он вырастет, она не сыграет в его судьбе никакой роли. Она прижимала к себе крошечное тельце и говорила с мальчиком часами, как будто каким-то чудом он мог запомнить звук ее голоса или запах ее кожи. Несмотря на захлестнувшую ее боль, София была уверена, что поступает правильно.

С большой неохотой Доминик и Антони дали Софии немного денег, чтобы она могла устроиться в незнакомом городе. Доминик посоветовала Софии остановиться в отеле, прежде чем она подыщет себе какое-нибудь жилье. Супруги вызвались проводить ее до аэропорта.

— Но что же мне сказать Пако? — мрачно спросил Антони, пытаясь скрыть обуревавшие его эмоции.

Он привязался к Софии душой и не мог понять, как можно было оставаться такой холодной к своему ребенку — собственной плоти и крови. Делфин и Луи были самым большим сокровищем в его жизни.

— Я не знаю. Можете сказать им, что я решила начать новую жизнь, но не сообщайте им, куда я отправилась.

— Но со временем ты поедешь домой, София? — грустно глядя на нее, спросила Доминик.

София наблюдала, как мерно раскачиваются в ушах ее кузины большие сережки в стиле фолк, и понимала, что ей будет очень не хватать и Доминик, и Антони. Она с трудом сохраняла самообладание.

— В Аргентине у меня ничего не осталось. Мама и папа выбросили меня из дома, как будто я для них ничего не значила.

Ее голос дрожал.

— София, мы обсуждали это бесчисленное количество раз. Ты должна простить их, иначе никогда не избавишься от горечи и разочарования, а это принесет тебе одни несчастья.

— Мне плевать, — бросила она.

Доминик глубоко вздохнула и обняла девушку. Она относилась к ней как к дочери, хотя и не могла примириться с тем, что человек может быть настолько упрямым.

— Если тебе что-то понадобится, София, сразу же обращайся к нам. Возвращайся. Мы всегда будем готовы принять тебя. Нам будет недоставать тебя, милая, — сказала она и крепко обняла ее, не заботясь о том, что слезы могут испортить макияж.

— Спасибо вам за все, — не выдержала София и разрыдалась. — О, я так не хотела плакать. Я стала такой плаксой. Что со мной случилось? Я никогда такой не была.

Она шмыгнула носом, вытерла глаза и пообещала писать или позвонить, если ей что-нибудь понадобится.

Взяв на руки малыша в последний раз, она прижалась к его маленькой головке губами и вдохнула его сладко-молочный запах. София уже готова была отказаться от безумной затеи и остаться. Но нет, она не в силах была видеть Женеву, не могла погружаться все глубже в тоску. София взглянула на родное лицо сына, стараясь запечатлеть его черты навсегда. Он тоже глядел на нее, и его большие голубые глаза светились любопытством. Она знала, что он и не вспомнит ее, потому что в этом возрасте ребенок даже не различает отчетливо все вокруг. Она исчезнет из его жизни, и он останется в счастливом неведении относительно того, как драматично сложилась его судьба. София заставила себя уйти. Проведя по лицу малыша пальцем, она отвернулась, взяла свою дорожную сумку и направилась к стойке паспортного контроля, не позволив себе оглянуться.

Оказавшись по другую сторону, она вздохнула, подняла голову и перестала плакать. Она начинала новую жизнь. Как любил повторять дедушка О'Двайер: «Жизнь слишком коротка, чтобы наполнять ее сожалениями, София Мелоди. Жизнь — это то, что ты с ней делаешь. Тебе решать, бокал наполовину пустой или наполовину полный. Все дело в отношении к жизни. В оптимистичном отношении».

Глава 22

Санта-Каталина, 1976 год

Прошло два года, а от Софии не было никаких вестей. Пако говорил с Антони, и тот объяснил, что она уехала, не сообщив о своих дальнейших планах. Она не хотела, чтобы ее нашли, не желала даже, чтобы они знали о том, в какой стране она решила обосноваться. Антони все же считал, что Пако, как отец, имеет право знать о местонахождении дочери, поэтому сказал, что в Лондоне.

Анна была очень огорчена тем, что София не отправилась в Лозанну, как предполагалось с самого начала. Она хотела найти свою дочь и умолить ее вернуться. Неужели она решит порвать с близкими навсегда? Возможно, Анна была слишком строга? Но она тут же сказала себе, что девочка нуждалась в дисциплине, и очертить рамки поведения — прямая задача родителей. Неужто София ждала, что ее погладят за все по голове? Или мягко пожурят? Нет, она заслужила наказание, но сейчас уже должна была все осознать. Доминик заверила ее, что София «решила свою проблему». Неужели можно так долго держать обиду? Ведь все делалось для ее же блага. В один прекрасный день София поблагодарит мать. Но теперь... Даже не написать? Ни строчки, ни слова. После того как они засыпали ее письмами? Анна ощущала себя монстром. Она сказала себе, что София переживает трудный период, но вскоре одумается и вернется. Конечно, она вернется, потому что Санта-Каталина была ее домом.

— Она такая, как папа. Настоящая О'Двайер, — пожаловалась Анна Никите.

В глубине души она осознавала, что поступила неверно, однако боялась признаться в этом даже самой себе.

Чикита видела, как ее сын чахнет на глазах. Она тревожилась, что хромота беспокоит его больше, чем он признается в этом. Санти был словно не в себе. Как и Анна, Чикита ждала возвращения Софии. Фернандо учился в университете Буэнос-Айреса, где изучал инженерное дело. У него были свои сложности: он терял паспорт, попадал в переделки, имел проблемы с законом. Какие-то ужасные истории. Она волновалась, что он связался с социалистами, которые замышляли правительственный переворот.

— Политика, Фернандо, это не игра, — мрачно заметил его отец. — Если ты попадешь в неприятности, то они могут стоить тебе жизни.

Фернандо льстило, что он оказался в центре внимания. Наконец-то родители заметили и его тоже. Он рассказывал им истории, все преувеличивая и приукрашивая детали, ради того чтобы родительская забота и беспокойство о нем не пропадали. Он почти напросился на то, чтобы им занялась полиция, так как хотел увидеть, что сделают отец и мать для его освобождения. Когда он вернулся целым и невредимым, отец сильно разгневался, а мать, напротив, плакала от счастья. Ему нравилось проверять силу их любви. Раньше их сердце безраздельно принадлежало Санти. Теперь Санти стал вести себя, как отшельник. Он словно тень передвигался по дому. Фернандо почти не ощущал его присутствия. Санти с головой ушел в учебу, отрастил бороду. Фернандо злорадствовал, считая, что судьба правильно наказала и брата, и Софию.

Мария разразилась слезами, когда ей сообщили, что ее кузина отправилась в Лондон, не оставив адреса.

— Это все моя вина, — кричала Мария, не объясняя, что она имеет в виду.

Мать утешала ее, как могла, обещая, что София вернется. Чикита была в отчаянии, от того что все ее дети вдруг оказались такими несчастными. Только Панчито не унывал и был всем доволен.

В ноябре 1976 года Санти было уже почти двадцать три года, однако выглядел он заметно старше. Он смирился с тем, что София больше не вернется, и не мог понять, как они могли потерять друг друга. Ведь они все так хорошо спланировали. Он тщетно ждал от нее писем, а потом решил, что их перехватывает отец, поэтому приучил себя вставать утром раньше всех, чтобы первому просматривать почту, но письма по-прежнему не было. Ничего, никаких вестей.

Он не выдержал и отправился к Анне. Чикита умоляла сына не попадаться на глаза тете. Санти вел себя, как послушный сын, но спустя два месяца, доведенный до отчаяния молчанием своей возлюбленной, он ворвался в городскую квартиру Анны и потребовал дать ему адрес Софии.

Анна сидела с кухаркой, обсуждая покупки на следующую неделю, как вдруг в дверях появилась раскрасневшаяся Лорета. Анна спросила ее, что случилось. Служанка сказала, что сеньор Сантьяго хочет увидеться с хозяйкой, на что Анна приказала ответить, что ее нет дома. Лорета вернулась и передала слова сеньора Сантьяго, который настаивал на встрече, пригрозив, что, если потребуется, он переночует в коридоре на полу. Анна нахмурилась, отпустила Лорету и разрешила войти непрошеному гостю.

От прежнего красавца и спортсмена осталась одна тень. Санти почернел от горя и тоски. Он отрастил бороду и длинные волосы, и от этого его лицо казалось вдвойне несчастным. Оно напоминало теперь Фернандо, лицо которого еще в детстве казалось Анне каким-то зловещим.

— Проходи, садись, — спокойно вымолвила она, сдерживая дрожь в голосе.

Санти покачал головой.

— Я не хочу садиться. Я не стану задерживать тебя. Мне нужен адрес Софии. Как только я его получу, то сразу же уйду, — ровным голосом произнес он.

— Послушай меня, Сантьяго, — резко оборвала его Анна. — Как ты смеешь рассчитывать на то, что я дам тебе ее адрес? Ведь ты тот мужчина, который лишил мою девочку целомудренности!

— Просто дай мне адрес, и я уйду, — повторил он, стараясь избежать сцены.

Он знал свою тетю. Он знал, сколько раз она доводила до слез его мать.

— Прошу тебя, — пересилив себя, вежливо сказал он.

— Я не стану этого делать, и я не допущу, чтобы вы увиделись. На что ты надеешься, Сантьяго? — ледяным голосом изрекла она, приглаживая свои блестящие рыжие волосы, завязанные сзади в узел. — Ты ведь понимаешь, что вы не сможете жениться? Так чего же ты хочешь?

— Черт побери, мне нужен адрес Софии! С кем она решит общаться, с тем она и будет общаться, и к тебе это не имеет никакого отношения, — выкрикнул он, теряя самообладание.

— Как ты смеешь так со мной разговаривать? Она моя дочь. Она не просто мой ребенок — она еще несовершеннолетняя. Как ты себе представляешь наш разговор? Ты лишил ее невинности, — обвиняла она его, и ее голос понизился почти до шепота.

— Лишил ее невинности? Анна, Боже мой, ты всегда была склонна к дешевым мелодрамам. Ты даже мысли не допускаешь, что она полюбила меня.

Лицо Анны исказилось судорогой.

— Она любила меня. Это был не просто секс, грязный, развратный секс, а настоящая любовь, прекрасная и неповторимая. Я и не ожидал, что ты поймешь. Ты не способна радоваться жизни так, как София. Ты вся высохла от горечи и разочарования. Хорошо, не давай мне ее адреса. Я его все равно найду. Я найду Софию, я уеду в Европу, я женюсь на ней, и мы никогда больше не вернемся сюда. Ты пожалеешь, что выгнала из дому родную дочь.

Он не стал ждать ее ответа, а поспешно покинул квартиру, хлопнув дверью. После этого инцидента Чикита и Мигель выговаривали сыну за грубость. Пако тоже был недоволен племянником, но попытался говорить спокойно, объяснив ему, почему он не может ни написать Софии, ни увидеться с ней. Санти был слишком занят собственными проблемами, чтобы заметить, как изменился его дядя, который полностью поседел, осунулся и помрачнел. Но Санти не собирался сдаваться. София велела ему не сдаваться.

Два с половиной года он мучился, рисуя себе разные сценарии. Возможно, она написала письмо, но оно потерялось? Что, если она ждала от него вестей? О Господи, что если она написала ему? Он так сильно терзался, доводил себя до такого отчаяния, что Мария больше не могла выдержать. Она во всем призналась.

Был темный зимний вечер, за окном моросило. Санти стоял на балконе, глядя вниз на шумную улицу, с высоты одиннадцатого этажа. Он смотрел на мир не мигая, словно не мог понять, как он существует, если ему, Санти Соланасу, так больно. Мария вышла к нему. Ее губы дрожали от волнения — она понимала, что пришла пора признаться во всем. Она стояла рядом с братом и смотрела на машины, которые ехали с зажженными фарами, сигналя без причины, как было принято у аргентинцев. Потом перевела взгляд на брата, который все смотрел вниз, не замечая сестры. Он и не догадывался, что сейчас она сообщит ему свой самый темный секрет.

— Санти, — срывающимся голосом начала она.

— Мария, оставь меня, мне хочется побыть одному, — даже не взглянув в сторону сестры, произнес он.

— Мне надо поговорить с тобой, — сказала она, стараясь говорить спокойным тоном.

— Говори, — грубо бросил Санти, не замечая, насколько он стал невнимательным.

Погруженный в отчаяние, он перестал чувствовать чужую боль. Он вел себя так, как будто нес груз страданий всего человечества.

— Я должна признаться тебе кое в чем, Санти. Не сердись на меня, а постарайся понять, почему я это сделала, — запинаясь, начала она, и слезы хлынули из ее глаз. Мария знала, какой будет реакция брата.

Санти медленно повернулся в ее сторону и смерил тяжелым взглядом.

— Признаться? — ровным голосом переспросил он.

- Да.

— В чем?

Мария вздохнула и вытерла слезы дрожащей рукой.

— Я сожгла письма, которые присылала тебе София.

Когда смысл ее слов дошел до сознания Санти, гнев, разочарование и горечь словно прорвали плотину, захлестнув его мутной волной, так что он не в силах был контролировать себя. Он с громким треском стукнул кулаком по перилам. Потом, схватив один из цветочных горшков, швырнул его в стену с такой силой, что тот разлетелся на мелкие кусочки, и земля рассыпалась по всему балкону. Затем он повернулся к сестре и посмотрел на нее с отвращением. На ее щеках застыли крупные слезы.

— Я так виновата, мне так жаль, — бесконечно повторяла она, надеясь вымолить его прощение. — Как мне загладить свою вину, Санти?

— Но зачем? — кричал он, отступая от нее на шаг. — Зачем ты это сделала, Мария? Это так на тебя не похоже! Как ты могла?

— Я была обижена, Санти. Я была очень обижена. Она ведь была и моей подругой тоже, — ответила она, желая быть услышанной.

Но он глядел на нее, не видя логики в ее словах.

— Санти, прости меня. Я готова как угодно загладить свою вину.

— Бог ты мой, Мария. Ты! Я бы ни за что не подумал, что из всех членов семьи именно ты предашь нас. Как ты могла оказаться такой мстительной?

Его трясло от ярости. Он выглядел сейчас, как старик. И она была в этом повинна. Она не сможет простить себя.

— Это была ошибка. Я ненавижу себя! Мне хочется умереть! — стонала она. — Прости меня, прости!

— Как ты узнала, что это ее письма? — удивленно спросил он.

— Я забирала их первой по дороге в университет.

— Бог ты мой, Мария, я не знал, что ты способна на такое коварство.

— Я тоже не знала себя до конца, но вынести мысль о том, что ты покинешь меня вслед за ней, было выше моих сил. Я представила, как будут страдать папа и мама. Я не могла этого допустить.

— И ты прочла ее письма.

— Нет, только первые и последние несколько строк.

— Что она писала?

— Что ждет тебя в Швейцарии.

— Она верила, что я приеду. Теперь она считает, что я предал ее.

Он говорил шепотом, как человек, приговоренный к смерти.

— Я думала, что она вернется. Я думала, что она вернется и вы оба поймете, что переросли свою увлеченность. Я хотела, чтобы все было по-старому. Я никогда не думала, что она уедет навсегда. О Санти, я и предположить не могла, что она решится на такое. Как мне жаль, что я вмешалась!

— Мне тоже, — задыхаясь, произнес он, опустившись на мокрый кафельный пол и закрыв лицо руками.

Его сотрясали рыдания. Когда сестра попыталась утешить его, он оттолкнул ее, но она была настойчива, и, в конце концов, он позволил ей обнять его, и они стали плакать вместе.

Только через два года Санти смог окончательно простить сестру. Когда с Фернандо и парой его друзей он отправился холодной июльской ночью спасать сестру от зловещего Факундо Хернандеса, Санти словно увидел себя со стороны. Он сумел преодолеть свою боль и пробудился к жизни.

Мария влюбилась в Факундо Хернандеса осенью 1978 года. Она только что отпраздновала свой двадцать второй день рождения. Факундо был высоким и привлекательным мужчиной, в чьих жилах текла испанская кровь. У него были карие глаза и длинные черные ресницы, которые загибались, словно паучьи лапки. Хернандес был офицером армии генерала Виледы и свою форму, которая делала его еще более привлекательным, носил с гордостью. Он боготворил генерала, проявляя энтузиазм новообращенного, и прохаживался по улицам Буэнос-Айреса с самодовольным и важным видом, который в ту пору был характерен для всех военных.

Генерал Виледа захватил власть в марте 1976 года, желая прекратить хаос, царивший в стране после Перона. Он надеялся немного «привести в чувство» аргентинское общество. Правительство ответило настоящей войной, арестовывая всех, кто подозревался в непокорности. В дома вламывались посреди ночи, и людей, которые исчезали в неразберихе тех лет, никто больше не видел. Это было время Большого Страха. Число «пропавших без вести» достигло двадцати тысяч, и никто не знал, где их искать. Они просто испарялись.

Факундо Хернандес верил в демократию. Он верил, что военные выполняют благородную работу: избавляя общество от неугодных, они закладывают основы демократического режима. Под демократией он понимал строй, который «отвечает нуждам и чаяниям современных аргентинцев», а сам себя считал маленьким винтиком в большой государственной машине, которая реформирует страну. Пытки и убийства были неизбежной платой за светлое будущее, потому что в некоторых ситуациях, по его мнению, цель оправдывает средства.

Факундо Хернандес положил глаз на Марию Соланас, когда одним воскресным апрельским днем она прогуливалась по парку с подругой. День был теплым, небо над головой поражало сияющей чистотой, и парк был переполнен играющими детьми. Они медленно прохаживались вдоль аллей, а он неотступно следовал за девушками. Ему нравилось, как густые темные волосы Марии тяжелой волной падают ей на спину. Мария была полной девушкой, а он любил пышек, их округлые бедра и пышные зады.

Мария и ее подруга Виктория присели за маленький столик и заказали по коле. Когда Факундо Хернандес появился перед ними и спросил, может ли он к ним присоединиться, они отреагировали и подозрительно, и нервно, объяснив ему, что ждут друга. Именно друга. Однако Факундо узнал Викторию и сказал, что он друг ее кузена Александро Торредона, и тогда девушки немного успокоились и согласились познакомиться. Марии он очень понравился. Он умел рассмешить. В его компании она ощущала себя привлекательной и желанной. Факундо уделял внимание только ей, почти не обращая внимания на Викторию. Мария отказалась дать ему номер телефона, но согласилась встретиться с ним в парке на следующий день в такое же время.

Их прогулки вскоре перешли в обеды, а потом пришло время и вечернего свидания. Он был очарователен и умен. Она с удовольствием слушала его. Факундо умел найти в человеке что-то смешное и выставить это напоказ. Он замечал малейшие промахи. Вот леди вышла из туалетной комнаты, а юбка у нее задралась, открыв белье. Вот пожилой мужчина за соседним столиком разговаривал со своим спутником, не зная, что кусочек салата прилип к его щеке. В каждом человеке можно было найти что-то, над чем хотелось посмеяться. Мария была так очарована новым знакомым, что смеялась вместе с ним, и только позже поняла, как жестоко он на самом деле относится к людям.

Первый раз он поцеловал Марию на темной улице у входа в ее квартиру. Он был нежен и объяснился в любви. Проследив за тем, как Мария исчезла в холле, Факундо решил, что на этой женщине он непременно женится. Он сообщил об этом Мануэле — проститутке, которую постоянно навещал, заверив ее, что женитьба никоим образом не скажется на их отношениях. «Никто не сравнится с тобой в мастерстве, Мануэла», — пробурчал он, когда она ублажала его ртом.

Сначала Мария решила, что сама виновата во всем. Они повздорили, и он дал ей пощечину. Она была ошеломлена, но начала извиняться. Конечно, это была ее вина, потому что она позволила себе быть слишком острой на язык. Ей надо проявлять больше уважения к нему. Она любила его. Ей нравилось, как он обнимает ее, разговаривает с ней, целует ее. Факундо был щедрым, покупал ей наряды. Он любил, чтобы она одевалась в определенном стиле. И сердился, когда Мария появлялась в мешковатых свитерах.

— У тебя такое роскошное тело, — говорил он ей. — Я хочу, чтобы все вокруг умирали от зависти, что я обладаю всем этом богатством.

Если она не повиновалась ему или делала что-то не по его вкусу, он приходил в ярость и бил ее. Она принимала наказание как должное. Мария мечтала получить его одобрение. После побоев он плакал, льнул к ней и клялся, что больше никогда не допустит подобного. Она нужна ему как воздух, он пропадет без нее, уверял Факундо, и Мария продолжала видеться с ним и надеяться на то, что он изменится.

Они встречались в его квартире в Сан-Тельмо после полудня. Когда он сказал, что не хочет заниматься с ней сексом, поскольку, как и она, был добрым католиком и считал внебрачную связь большим грехом, она была и польщена, и тронута. Он не хотел портить ее, но позволял себе и откровенные прикосновения, и ласки. Половой акт он откладывал до того момента, когда их объявят мужем и женой. Мария не представила Факундо своим родителям и даже не рассказала о нем. Позже, анализируя случившееся, она поняла, что на уровне подсознания знала, что семья не одобрит ее выбора, им не понравится такой человек, как Факундо Хернандес.

Чикита видела, что ее дочь является домой с синяками. Ссадина на скуле, разбитая губа. Та объяснила, что споткнулась на университетской лестнице. Однако синяки появлялись с пугающей частотой, и Чикита решила поговорить с Мигелем. Что-то надо было предпринимать.

Вечером в конце июня Фернандо проследил за тем, куда направляется его сестра. Она шла к квартире Факундо Хернандеса. Здание было довольно серым. Она поднялась по ступенькам и вошла. Обойдя дом, Фернандо подтянулся на балкон первого этажа и уже через минуту смотрел в окно. Все оказалось так просто. Солнце слепило его, но, немного приспособившись, он уже видел не только свое отражение, но и все, что творилось в комнате за стеклом.

Мужчина ласкал его сестру, но он не занимался с ней сексом. Он щупал ее грудь, обтянутую футболкой, а потом оттолкнул ее и ударил. Он кричал, что предупреждал ее о том, чтобы она не носила бюстгальтера.

— Я же велел тебе не надевать его!

Мария плакала и извинялась. Дрожала. Потом он рухнул на колени и начал целовать ее, упрашивая простить его, и вот уже через несколько минут они сидели обнявшись.

Фернандо был в бешенстве. Ему пришлось прислониться к стене и сделать несколько глубоких вдохов, чтобы сдержать себя и не вломиться немедленно в комнату и свернуть этому мерзавцу шею. Он оскорблял его сестру! Однако Фернандо знал, что добьется гораздо большего, если подождет немного и проявит терпение.

Фернандо не остановился на этом. Он проследил за тем, как мужчина отправился в бордель. Выяснил там его имя и узнал, что это офицер. Большего ему и не требовалось. Он стал его врагом, которому надо было преподать урок.

Когда Фернандо рассказал обо всем родителям, они были вне себя от горя. Чикита не могла понять, как ее дочь оказалась такой скрытной. Она должна была обратиться к матери за помощью.

— Раньше она мне все рассказывала, — в недоумении качая головой, произнесла она.

Мигель был готов расправиться с обидчиком, посмевшим поднять руку на его девочку. Фернандо пришлось буквально держать отца за руки, чтобы тот не схватился за пистолет в порыве гнева.

Фернандо чувствовал себя героем: это он выследил подонка, узнал его имя и показал, что умеет держать ситуацию под контролем. Родители были ему безмерно благодарны и нуждались в его сноровке и уме. Он сказал им, чтобы они не волновались, он сам придумает, как наказать негодяя. К его удивлению, родители согласились. Впервые Фернандо увидел в их взгляде гордость за сына. Наконец-то он сумел завоевать их уважение. Он ощущал себя больше чем героем.

Санти, который четыре года находился в депрессии, все же обратил взгляд на мир вокруг него. Фернандо не хотел вовлекать брата в эту историю, поскольку пришлось бы делить с ним лавры славы, чего ему не хотелось ни при каких обстоятельствах. Но, увидев, с каким искренним восхищением смотрит на него Санти, он сдался.

— Ты можешь отправиться со мной, но мы сделаем все так, как скажу я, — строго предупредил он. — Никаких вопросов.

Санти согласился. Фернандо увидел, что брат был ему благодарен, чувствуя себя на вторых ролях, чего раньше никогда не было. Фернандо знал, насколько опасна его затея, но уже не мог остановиться. Он ощущал себя увереннее, чем когда-либо.

Братья сидели на балконе и говорили о Марии. В темноте, освещаемой звездами, они вспоминали свое детство. Фернандо видел, что его связь с братом крепнет, и гордился тем, что они с Санти разговаривают на равных.

Дождавшись ночи, они вместе с двумя друзьями Фернандо вломились в квартиру Факундо Хернандеса. Рискуя жизнью, спрятав лица под черными масками, они вытащили перепуганного до смерти мужчину из кровати и привязали его к стулу, после чего принялись бить до тех пор, пока тот не потерял сознания. Он умолял оставить его в живых. Фернандо наклонился к нему и сказал на прощание, что, если он хоть когда-нибудь близко подойдет к Марии Соланас, тронет ее хотя бы пальцем или заговорит с ней, они вернутся и прикончат его. Факундо охнул от страха, а потом хлопнулся в обморок.

Чикита поговорила со своей дочерью. Это было не так легко. В уютной безопасности спальни она сказала Марии, что ей все известно о Факундо, о его поведении и страсти к шлюхам. Мария пыталась защитить его, сказав, что все они заблуждаются: Факундо никогда не избивал ее. Она забилась в угол комнаты и никого не подпускала к себе. Мария обвиняла братьев в том, что они шпионят за ней. Она имеет право жить своей жизнью, им не следовало вмешиваться, говорила она.

Прошло много времени, прежде чем Мария позволила Санти и Фернандо поднять ее на ноги. Они пытались привести ее в чувство, но она твердила одно и то же:

— Мама, я люблю его. Не знаю, за что, но я люблю его.

Наступил вечер, и они сидели в комнате — Чикита, Мигель, Санти, Фернандо и Мария, ощущая связь между членами семьи и делясь сокровенным. Мария оглянулась вокруг и поняла, что ее сила в семье, такой сплоченной и преданной ей. Чикита, обеспокоенная состоянием дочери, позволила ей заснуть на их с Мигелем супружеском ложе и позвала врача. Доктор Хиггинс не мог прийти и прислал своего ученика Эдуардо Маральди.

Постепенно жизнь в Санта-Каталине возвращалась в привычное русло. Зимние месяцы миновали, уступив место долгим дням, когда появлялись первые цветы, и веяло запахами весны. Раны прошлого начали затягиваться, исчезая, как рассеиваются зимние туманы. Санти открыл глаза и огляделся вокруг. Все казалось ему другим. Пришло время сбрить бороду.

Глава 23

Эдуардо Маральди, высокий и худощавый, отличался интеллигентностью, был умен и сдержан. Серые глаза доктора выдавали все его чувства. Если бы не маленькие очки, как у Троцкого, которые немного скрывали взгляд, то любой мог бы прочесть, что он переживает в данный момент. Когда доктор впервые пришел в дом к Марии, ее поразили его интеллигентные манеры и мягкий чарующий голос.

— Скажите мне, где вы ощущаете боль? — спросил он ее, и она сдержала свои жалобы, боясь, что если скажет правду, то расстроит его.

Мария привыкла к врачам, которые вели себя отстраненно, не желая слишком обременять себя проблемами пациента.

Во время его второго визита она рассказала ему все о Факундо Хернандесе. Даже то, чего не могла бы рассказать своей матери: как он навязчиво вел себя, когда был пьяным, как он не спал с ней под предлогом того, что хочет сохранить ее девственность до свадьбы, но при этом бесстыдно трогал ее и бил. Она поведала Эдуардо, что Факундо заставлял ее прикасаться к его интимным местам, чем вызывал у девушки отвращение и растерянность. Он заставлял ее делать то, чего она ни за что не стала бы делать, будь ее воля. Он пугал ее и через несколько минут признавался в любви. Эдуардо проявил понимание, и тогда Мария поделилась с ним тем, чего не рассказала бы никому. Тронутая его добротой и участием, она расплакалась, а он обнял его, но, не нарушая грани в отношениях врача и пациента. Он хотел утешить ее.

— Сеньорита Соланас, — сказал он, когда она немного пришла в себя, — физически вы не пострадали. Ваши раны затянутся, и никто не заметит, что вы когда-либо подвергались насилию. Проблема не в этом.

Она вопросительно посмотрела на него.

— Меня беспокоит ваше душевное состояние. Есть ли в доме хоть кто-то, с кем бы вы могли поговорить по душам?

— Я ни с кем не обсуждала этого.

— А как же ваша мама?

Он вспомнил о стройной, приветливой женщине, которая встретила его на пороге при первом визите.

— Я разговаривала с ней, но не так, как с вами, — проговорила Мария, вспыхнув и опустив глаза.

— Вам требуются забота и участие.

Ее щеки залил густой румянец. Она надеялась, что он ничего не заметил, но он заметил. Ему вдруг стало жарко.

— У меня очень хорошая любящая семья, доктор Маральди.

— Пройдет много времени, прежде чем вы забудете о перенесенной травме. Не стоит ждать чудес. Вы можете впасть в депрессию без видимой причины. Будьте терпеливы и помните, что вы пережили нечто такое, что может повлиять на вас помимо вашей воли.

— Благодарю вас, доктор.

— Если вам потребуется моя помощь, я всегда буду рад прийти и поговорить с вами, — предложил он в надежде увидеть ее снова.

— Спасибо. Я буду об этом помнить.

Когда они расстались, Эдуардо ополоснул лицо холодной водой. Возможно, он переступил черту? Он мог ее напугать... Ему хотелось сказать ей, что он готов взять на себя заботу о ней, но врач не имел права приглашать на свидание пациентку. Это противоречило принципам его профессии. Он очень надеялся на то, что они увидятся снова.

Марии так не хватало Софии! Только ей она могла без утайки все рассказать. Она скучала по ней и часто вспоминала ее, представляя, как сложилась ее судьба. С кем она сейчас? Она написала ей в Женеву, пытаясь объяснить, что произошло, но Доминик вернула ей письмо с запиской, в которой говорилось, что София отправилась в Лондон, и она не знает ее нового адреса. Мария была не настолько глупа, чтобы поверить в это. Очевидно, София намеренно оборвала все связи с семьей. Теперь Мария, как никогда, ощущала свою вину за то, что сделала. Она хотела, чтобы кузина вернулась, но в глубине души не желала видеть ее, так как ей было невыносимо стыдно. Она знала, что ей больше не суждено встретить подругу, которая могла бы заменить Софию.

В течение следующих двух месяцев она думала об Эдуардо гораздо чаще, чем ожидала. Лицо Факундо постепенно стиралось из памяти, и его заменял новый образ. Его вытянутое угловатое лицо казалось ей милым. Она надеялась, что он позвонит, но этого не произошло. Мария знала, что может увидеться с ним под предлогом консультации. Но она волновалась о том, как будет выглядеть в его глазах, если он раскроет ее истинные мотивы. Она сомневалась, чтобы он хоть раз вспоминал о ней после их последней встречи.

Затем случилась очень странная вещь: Бог решил вмешаться в судьбу этих двух скромных людей, очевидно сообразив, что только с его помощью они найдут путь друг к другу. После лекции в университете Мария шла по улице, рассеянно теребя в руке сумку с книгами. Она не смотрела по сторонам и буквально столкнулась с мужчиной. Оба извинились одновременно и, подняв взгляд, узнали друг друга.

— Сеньорита Соланас! — воскликнул он, и его настроение заметно улучшилось.

Последние два месяца он провел в тоске, которую ничто не могло развеять. И вдруг он словно ожил. Он улыбнулся, и глаза его засияли от восторга.

— Доктор Маральди, — засмеялась она. — Какая неожиданная встреча...

— Это совпадение. Разве не здорово? — покачал он головой, не веря в свою удачу.

— Можете называть меня Марией, — сказала она, и ее лицо, как и в первый раз, залилось румянцем.

— Сегодня я не ваш доктор, а просто Эдуардо.

— Это правда, — ответила она и глупо захихикала.

— Хотите кофе? — спросил он, но замешкался. — У вас, наверное, нет времени?

— Нет, я с удовольствием, — поспешно проговорила она.

— Хорошо, хорошо, — запинаясь, произнес он. — Я знаю одно симпатичное кафе неподалеку отсюда. Позвольте мне помочь нести вашу сумку.

Она передала ему сумку, которая была и вправду очень тяжелой, и они медленно направились вниз по улице.

Кафе «Калабрия» порадовало их прохладой и тем, что там почти не было посетителей. Эдуардо выбрал столик в углу у окна и подвинул Марии стул. Когда подошел официант и Эдуардо сделал заказ, он попросил принести еще два десерта.

— О нет, я не хочу! — запротестовала Мария, беспокоясь о своей фигуре.

Эдуардо посмотрел на нее и подумал о том, как великолепно выглядит ее женственное тело. Мария заметила его выражение и добавила:

— Впрочем, один раз можно.

Кофе затянулся до обеда, а потом они заказали чай. Они вышли из кафе только в шесть вечера. Мария все рассказала ему о Софии, признавшись во всех своих прегрешениях. Он нашел объяснение всем ее поступкам, так как был неплохим психологом. Она рассказала ему о романе своей кузины с братом и доверилась ему, как никому другому

— Я совершила ужасный поступок, — грустно призналась она. — Я сожгла все письма, которые она присылала. Лучше бы я этого не делала. Я никогда не смогу простить себе этого, ведь я потеряла и лучшую подругу, и брата. Он простил меня с большим трудом.

Эдуардо посмотрел на нее. На его лице читалось сочувствие.

— Ты считала, что поступаешь правильно. Но добрыми намерениями вымощена дорога в ад, — сказал он.

— Теперь я это знаю.

— Тебе не надо было этого делать. Но мы больше учимся на поражениях, чем на успехах. Ошибки дарят нам бесценный опыт. Возможно, когда у Софии будет много детей и любящий муж, она первая поблагодарит тебя за то, что ты сделала. Кто знает? Главное — не мучить себя. Какой смысл проливать слезы по тому, что невозможно изменить. Надо смотреть вперед, — посоветовал он, снимая очки и протирая стекла салфеткой.

— Так ты не считаешь, что я поступила ужасно? — спросила она и застенчиво улыбнулась.

— Нет, я не думаю, что ты поступила ужасно. Ты хороший человек, но совершивший ошибку. Все мы совершаем ошибки, — доверительно произнес он.

Он мог бы добавить, что считает ее красивой во всех отношениях. Ему хотелось любить ее и ограждать от плохих воспоминаний. Он знал, что, дай она ему шанс, он сделал бы ее счастливой.

Эдуардо признался Марии, что чуть не женился. Когда она спросила его, почему он передумал, Эдуардо честно ответил, что в их отношениях не хватало искры.

— Можешь назвать меня неисправимым романтиком, — сказал он, — но я знал, что встречу женщину, которую буду любить больше, чем ту девушку.

С тех пор они проводили много времени вместе, разговаривая по телефону, отправляясь в кино или на ужин. Он не пытался ее поцеловать, и она была благодарна ему за это, хотя ей было бы приятно ощутить вкус его губ, даже в день их случайной встречи, когда они отправились в кафе. Однажды он приехал за ней с букетом полевых цветов в руках и пригласил в ресторан, который выходил окнами на реку Они смотрели друг на друга в бликах свечей и говорили без умолку. После ужина он предложил пройтись по берегу реки. Она знала, что он собирается поцеловать ее, и внезапно ощутила волнение. Они шли, храня молчание, но, в конце концов, он взял ее за руку, остановился и повернул лицом к себе.

— Мария, — проговорил он.

— Да? — откликнулась она.

— Я хотел... — запнулся он.

Она мечтала о том, чтобы он прикоснулся к ней губами.

— Эдуардо, все в порядке. Я тоже этого хочу, — прошептала она, удивляясь собственной смелости.

Ему стало заметно легче, когда он услышал ее слова. Она испугалась, что ее ждет разочарование, но, когда он наклонился к ней и поцеловал в губы, она поразилась его уверенности. Позже она сказала ему об этом, и он довольно улыбнулся, объяснив, что Мария стала для него источником силы. С ней ему казалось, что он способен на все.

Чикита и Мигель знали о свиданиях дочери с доктором Маральди. Каждый вечер, сидя на кровати, они обсуждали, каким видят развитие этого романа. Чикита так страстно молилась о том, чтобы ее девочку больше никто не обидел, что иногда просыпалась среди ночи, а ее руки все так же были сложены на груди. Она мечтала о том, чтобы Мария поскорее забыла ужасного Факундо. Когда Мария и Эдуардо объявили о своей помолвке, Чикита вознесла слова благодарности Богу и обняла дочь.

— Мама, — оставшись наедине с матерью, сказала Мария, — я не знаю, чем заслужила такое счастье. Он все, о чем я могла бы мечтать. Он добрый, умный, тонкий, у него есть чувство юмора и такта. Мне нравится, как дрожат его руки, когда он прикасается к чему-то хрупкому, как он заикается, когда нервничает. Он очень скромный. Мне просто повезло. Мне так повезло! Я хотела бы только, чтобы и София была сейчас с нами. Я знаю, что она порадовалась бы за меня. Я знаю это наверняка. Мама, я так скучаю по ней!

— Мы все скучаем, дорогая. Нам очень ее не хватает.

Глава 24

Лондон, 1974 год

София прибыла в Лондон в середине ноября 1974 года. Она была на грани нервного срыва. Взглянув на низкое серое небо, с которого сыпался мелкий дождь, она ощутила тоску по родине. Доминик забронировала для нее номер в роскошном отеле.

— Он рядом с Бонд-стрит, — бодро сказала она. — Это самая шикарная улица в Европе для тех, кто любит делать покупки.

Но София не прельстилась перспективой похода по магазинам. Она сидела в номере и смотрела в окно, за которым по-прежнему моросил дождь. Было холодно и сыро. Ей не хотелось никуда выходить. Она не знала, что делать, поэтому позвонила Доминик, чтобы сообщить ей о том, что добралась до Лондона цела и невредима. Она услышала, как где-то в глубине далекого дома плачет малыш, и сердце ее сжалось от горя. София вспомнила его маленькие пальчики, его ножки — все в нем было воплощением совершенства. Положив трубку, она направилась к своему чемодану, порылась в нем и нашла маленький лоскут муслиновой ткани, хранившей запах ее сына. София свернулась на кровати калачиком и начала плакать, пока не заснула, обессиленная от слез.

Отель был великолепным, с высокими потолками и красиво декорированными стенами. Персонал относился к ней с почтением и спешил выполнить все капризы юной гостьи, как и предсказывала Доминик.

— Спросишь Клода, и он позаботится о тебе, — посоветовала она.

София нашла Клода, маленького человека с сияющей лысиной, голова его напоминала теннисный мяч. Когда София упомянула имя своей кузины Доминик, лицо Клода налилось краской, он закивал, промокнул лоб белым кружевным платком и несколько раз повторил, что будет рад услужить родственнице такой важной особы, как госпожа Доминик, которая считалась одной из самых желанных клиенток отеля.

Она знала, что ей пора искать квартиру и работу, но у нее недоставало для этого сил. София совершала долгие прогулки по Гайд-Парку, чтобы получше узнать новый город. Не будь у нее на сердце такой тяжести, она с радостью восприняла бы Лондон, ведь ее не угнетало здесь присутствие телохранителей или родителей, и она получила, наконец, свободу. Ей можно было отправиться куда угодно и с кем угодно завести разговор, не навлекая на себя никаких подозрений. Она рассматривала витрины, украшенные по случаю наступления Рождества, людей на улицах и даже посетила несколько галерей и выставок. Она купила маленький зонтик в магазине на Пиккадилли. Это была одна из самых полезных ее покупок.

Лондон отличался от Буэнос-Айреса, как небо от земли. В нем мало что напоминало о большом городе: все здания были низкими, а вдоль дороги шли идеально ровные ряды деревьев. Улочки были такими запутанными, что никто не поручился бы, куда приведет та или иная дорожка. Буэнос-Айрес был выстроен по кварталам. Все улицы вели в известном направлении, и потеряться было практически невозможно. Лондон представлялся Софии начищенным до блеска. Он был похож на жемчужину. Ее родной город по сравнению со столицей Англии выглядел рассыпающимся на куски. Но Буэнос- Айрес был домом, и все в нем было мило ее сердцу.

Спустя пару дней она начала искать квартиру. По совету Клода, София поговорила с леди по имени Матильда из агентства по найму и аренде, которая подыскала ей маленькую квартиру с одной спальней. София была очень рада новому жилью и сразу отправилась за покупками. Квартира была меблирована, но София хотела украсить ее своими вещами, которые создали бы дополнительный уют. Квартира должна была стать ее крепостью на иностранной территории. Она купила покрывало, коврики, фарфор, книги, диванные подушки и картины.

После этого у нее заметно поднялось настроение, хотя все вокруг и были напуганы серией терактов, потрясавших в то время Лондон: одна бомба сработала в «Хэрродсе» и еще одна — у Селфриджа. Но София не смотрела телевизора и не покупала газет, так как все новости ей сообщали водители такси. Пожалуй, более веселых людей ей еще не доводилось встречать. Лондонские такси были просторными и красивыми, а автобусы вызывали у нее настоящий восторг, потому что были похожи на игрушечные.

— Иностранка? — спросил ее однажды таксист.

У него был такой акцент, что она с трудом понимала, что он говорил.

— Не очень хорошее время для посещения Лондона, дорогуша. Разве ты не слышала новостей? Похоже, чертовы профсоюзы будут вот-вот управлять страной. Проблема в том, что у страны нет лидера. Мы катимся в пропасть. Я так и заявил своей жене: «Все псу под хвост. Нам нужна хорошая встряска». — София лишь кивала в ответ, так как почти ничего не поняла из того, что он сказал.

Она постепенно привыкла к Лондону: ей нравились полисмены в смешных головных уборах, охранники у дворца Сейнт-Джеймс, которые могли стоять не шелохнувшись. Ей нравились лужайки и башни. Город казался ей кукольным, и она вспомнила книгу об Англии, которую ей показывала Анна. София обошла Букингемский дворец, только потому, что ей хотелось понять, что пытаются разглядеть люди, которые стоят там, прижав нос к воротам. Ее так заворожила церемония смены караула, что она вернулась на следующий день, чтобы посмотреть ее снова. София все время вспоминала о Санти и Аргентине, снова и снова возвращаясь к мысли об оставленном в Женеве малыше, так что едва не сошла с ума. Ее сердце уже отказывалось отзываться на боль, и она решила, что больше не станет мучить себя.

Наконец она заметила, что деньги иссякают, и принялась неохотно искать работу. У нее не было никакого опыта в этом, и она решила походить по магазинам. Однако все хотели видеть продавцами девушек, уже знавших эту работу. Они отрицательно качали головой и указывали ей на дверь.

— Такая страшная безработица, — вздыхали они. — Вам просто повезет, если вы найдете хоть что-то.

Прошло три недели, но София все так же была без работы. Она начала приходить в отчаяние. Деньги закончились, а ей надо было оплатить аренду. София не могла позвонить Доминик, добротой которой она и так злоупотребила. Кроме того, она не вынесла бы нового напоминания о сыне.

Однажды София зашла в книжный магазин на Фулхем-роуд. С упавшим сердцем она спросила, не нужна ли им помощница. Мужчина в очках, сидевший за горой книг, покачал головой. Она думала, что в связи с наступлением Рождества ей удастся найти работу, но везде нужны были опытные продавцы.

— У нас очень маленький магазин, — объяснил хозяин. — Впрочем, я знаю, что у Мэгги по соседству искали персонал. Их не интересуют опыт и стаж работы.

София снова вышла на холод. Уже темнело. Она посмотрела на часы. Как же рано в Англии наступают сумерки, подумала она. Была только половина четвертого. Как оказалось, «У Мэгги» было названием парикмахерской. София возмутилась. Она, конечно, доведена до отчаяния, но не в такой же степени! Взглянув на запотевшее стекло, София отправилась в кафе и купила горячего шоколаду. Она огляделась вокруг. Все спешили за покупками к Рождеству. В ногах у посетителей кафе стояли красочные пакеты и упакованные подарки. Никто не обращал на нее ни малейшего внимания. София обхватила ладонями чашку, чтобы согреть руки, и склонилась над столом. Она ощутила вселенское одиночество. В этой стране у нее не было ни одного друга.

Она скучала по Санти. Ей не хватало Марии. Мария была самым большим ее сокровищем. Золото, а не подруга. Ей так хотелось рассказать кузине обо всем, что ей довелось пережить! Она очень сожалела о том, что не написала ей тогда, из Женевы. Наверное, Мария опечалилась не меньше самой Софии, когда узнала подробности изгнания кузины из родного дома, ведь у нее было такое доброе сердце. Но теперь уже было слишком поздно. Если София не смогла написать, ей год назад, когда еще можно было найти какие-то слова оправдания, то теперь об этом даже подумать было невозможно. Она упустила момент. Она потеряла и возлюбленного, и подругу, лишь сейчас осознав, что, несмотря на мягкий и робкий характер, Мария была для нее главной поддержкой и опорой. Они всю жизнь провели вместе, а теперь все кончилось. Слеза капнула в чашку с шоколадом.

На улице люди спешили по своим делам. Всем было куда торопиться: на вечеринку, на работу, к семье. У нее же не было никого и ничего. Никому нет никакого дела до нее. Если бы она сейчас умерла на холодном тротуаре, то и тогда бы никто ничего не заметил. Она начала размышлять, сколько пройдет времени, прежде чем ее семья узнает о том, что их непокорная дочь ушла от них навсегда. Наверное, много недель или месяцев. А будут ли они вообще волноваться? У Софии был британский паспорт, но она не ощущала принадлежности к этой стране.

Она оплатила счет и вышла. По дороге назад София вновь прошла мимо салона Мэгги. Она решила взглянуть на него еще раз. Прижавшись лицом к стеклу, она внимательно стала разглядывать, что там внутри. Какой-то высокий худощавый мужчина колдовал над волосами клиентки. Он что-то рассказывал ей, то и дело останавливаясь, чтобы подкрепить свою историю жестами. Молодая блондинка-администратор отвечала на чей-то звонок, с трудом сдерживая смех. Вдруг дверь салона распахнулась, и до Софии донесся запах шампуня и духов.

— Могу ли я вам чем-нибудь помочь? — спросила ее рыжеволосая женщина лет пятидесяти, высовывая голову из дверей.

На губах у нее была алая помада, какую любила Доминик, а веки неумело накрашены яркими зелеными тенями.

— Я слышала, что вам требуется помощница? — осторожно поинтересовалась София.

— О, как здорово. Заходи. Я — Мэгги, — сказала она, когда София переступила порог и ощутила тепло салона.

— София Соланас, — представилась она.

Мужчина повернулся к ней и смерил ее своими змеиными глазками с головы до ног, оценивая внешность, одежду и манеру держаться. Он одобрительно хмыкнул.

— Очень хорошо, София. Очень, очень хорошо. Меня зовут Антон. Энтони, в общем. Однако Антон звучит так экзотично! Как ты думаешь? — Он засмеялся и потянулся за баночкой с гелем.

— Антон очень своеобразный человек, София. Просто смейся, когда он думает, что шутит, и ты завоюешь его сердце навсегда. Дейзи так и делает. И он ее любит.

Дейзи тепло улыбнулась и протянула руку из-за стола.

— Сейчас без десяти шесть. Нам нужна помощница. Подметать, мыть волосы, поддерживать здесь чистоту, все такое. Я не смогу платить тебе больше восьми фунтов в неделю, но чаевые твои, так что мне все кажется вполне справедливым. Как ты полагаешь, Антон?

— Очень щедрое предложение, Мэгги, — наполняя руку какой-то зеленой слизью, согласился мастер.

— Но у меня только аренда квартиры стоит восемь фунтов в неделю, — запротестовала София.

— К сожалению, не могу предложить больше. Или это, или ничего, — сложив руки на своей пышной груди, отрезала Мэгги.

— Я тоже снимаю жилье. Что, если мы объединимся? — отозвалась Дейзи.

Она жила в какой-то затрапезной квартирке, добираться до которой с каждым днем становилось все труднее.

— Ты живешь неподалеку?

— На Квинс Гейт.

— Конечно, там высокая плата. А откуда ты, дорогуша? — спросила Мэгги, которая плохо понимала ее говор.

— Из Аргентины, — ответила София, и ее горло сжалось от переполнивших ее чувств. Она давно не произносила этого слова.

— Чудно, — сказал Антон, который и понятия не имел, где это.

— Если хочешь, мы сможем поселиться вместе, и плата за аренду будет в два раза дешевле.

Софии меньше всего хотелось жить с компаньонкой. Она вообще не привыкла ничем делиться. Но ей не приходилось выбирать, да и лицо у этой Дейзи было приятное, так что она согласилась.

— Хорошо, и вот тебе первое задание: пойди и купи бутылку дешевого вина.

Мэгги открыла ящик и зазвенела мелочью.

— Ведь у нас есть повод отпраздновать этот день, Антон?

— Повод отпраздновать день, только послушать! — произнес Антон, взмахивая рукой и демонстрируя безупречный маникюр.

Спустя пару недель салон стал для Софии вторым домом, а Мэгги, Антон и Дейзи — ее новой семьей. Мэгги оставила мужа и начала собственный бизнес, чтобы свести концы с концами.

— Глупая, — прокомментировал Антон, когда Мэгги не слышала его. — Он был очень богатым и с хорошими связями. — Антон жил со своим другом Марчелло, темноволосым итальянцем с волосатой грудью, который иногда заходил к ним в салон, плюхался на софу, обитую тканью леопардовой расцветки, и слушал истории Антона. Мэгги открывала бутылку вина и присоединялась к ним. Но как бы она ни старалась хлопать своими искусственными ресницами, он не отводил взгляда от Антона. Мэгги флиртовала и с клиентами, так как им льстило ее внимание.

— Я рассыпаю перед ними лесть, как бисер, и они уходят домой, к своим женам, но образ волшебницы Мэгги остается у них перед глазами.

София и Дейзи только смеялись, слушая такие речи.

Дейзи была очень остроумной и сообразительной, но самое главное, она была добродушной. У нее были густые светлые волосы, тугими локонами обрамлявшие ее красивое лицо сердечком. Она была и энергичной, и покладистой. Сначала София с большим трудом воспринимала присутствие другого человека в своей маленькой квартире, но со временем научилась доверять новой подруге, которая спасала ее от одиночества. Дейзи сумела заполнить пустоту, которая образовалась вокруг Софии с исчезновением из ее жизни кузины Марии.

Родители Дейзи были родом из Дорсета, который она показала Софии на карте.

— Там все в зелени и холмах — невозможно не влюбиться, но это провинция, а меня всегда манили огни большого города, — рассказала она Софии.

Ее отец и мать находились в разводе. Отец Дейзи, строитель, колесил по северным графствам в поисках работы, а мать, Джин Шраб, жила со своим любовником Бернардом, по случайному совпадению тоже строителем, в Тонтоне и работала маникюршей.

— Я всегда хотела быть похожей на нее. Ходить по домам и делать клиентам маникюр, но, получив специальность, я оплошала во время первого же визита. Пролила горячий воск на собачку миссис Хембвелл. Бедняжку ошпарило до костей. Это была катастрофа. Я отложила в сторону маникюрный набор и приехала сюда. Не надо рассказывать всего этого Мэгги, потому что я подумываю о том, чтобы попробовать снова, ведь ей понадобится маникюрша, как ты полагаешь?

Она все время шутила по поводу своего имени Дейзи Шраб и представлялась «Дейзи, как цветок, Шраб, как куст». Она сказала, что ей повезло, что она не садовник, иначе ее никто не воспринимал бы всерьез. Дейзи сама скручивала себе сигареты и курила у окна, поскольку София не выносила табачного дыма в квартире. Они разговаривали о своих мечтах, однако София, конечно, не открывала ей всей правды. Она бы никому не могла рассказать свою печальную историю.

У Мэгги София подметала полы, удивляясь иногда тому, какие разноцветные пряди попадают под ее щетку. Антон обожал красить волосы. Это было его любимой работой.

— В радуге столько цветов, милая, что нам остается только выбирать, — говорил он.

У него была клиентка Рози Моффат, которая приходила перекрашивать волосы каждые две недели.

— Она уже перепробовала все цвета. Придется мне начинать сначала, — пожаловался он.

Еще София мыла клиентам волосы. Эту работу она не любила, так как она портила ногти. Однако спустя короткое время привыкла. Посетители, особенно мужчины, давали ей щедрые чаевые.

— Она не много о себе рассказывает, не так ли, Антон? — спросила Мэгги, сидя на софе и сортируя талоны.

— София восхитительная.

— Восхитительная.

— И трудолюбивая. Но если бы она еще не была такой грустной, — сказал он, наливая себе бокал вина.

Была половина седьмого, время делать перерыв.

— Но она ведь смеется твоим шуткам, дорогой?

— О да! Однако она все равно грустит, это видно по ее глазам. Она переживает какую-то драму.

— Дорогой, ты такой романтик. Надеюсь, ты не оставишь меня ради поэзии, — засмеялась она и закурила.

— Я сам поэзия, красотка. Я не стал бы отнимать кусок хлеба у всех этих доморощенных поэтов.

Он принес ей пепельницу. Мэгги глубоко вздохнула и расслабилась.

— Ты знаешь, почему София приехала в Лондон?

— Нет, она очень скрытная. Мэгги, а зачем это тебе?

— Я ужасно любопытна, дорогой.

— Я тоже. Давай дадим ей время. Уверен, что у нее припасена для нас потрясающая история.

Когда наступило время Рождества и улицы Лондона украсились гирляндами разноцветных лампочек и елочными игрушками, София невольно задалась вопросом, скучают ли по ней дома, в Аргентине. Она представляла себе, как они готовятся к празднику. Она вспоминала жару, сухие равнины и эвкалиптовые деревья, пока, казалось, до нее не начал доноситься их запах. Интересно, думал ли о ней Санти или он уже забыл ее? Мария перестала писать ей после того письма, полученного Софией весной, — письма, после которого разбились все надежды на возвращение домой. Они были самыми близкими подругами. Неужели все так легко позабылось? Неужели они стерли ее из памяти? Когда она думала о родине, все в ее душе переворачивалось.

Дейзи поехала к матери на Рождество. Она позвонила сказать, что там выпало так много снега, что люди не могли выйти из дому, поэтому ее мама приходила делать всем маникюр и педикюр.

Софии было грустно, как никогда, потому что ей не к кому было поехать, и отсутствие подруги она переживала особенно болезненно. Она провела Рождество с Антоном и Марчелло в розовом, словно припудренном, доме Мэгги.

— Я люблю розовый цвет, — объяснила Мэгги, протягивая Софии розовые тапочки и проводя ее по коридору.

— Я бы ни за что не догадалась, — ответила со смехом София, хотя ей было очень тоскливо на душе. Она заметила, что даже крышка на унитазе была розовой. Они открыли шампанское, и Антон танцевал в комнате, соорудив на голове тюрбан из шарфа. Марчелло раскинулся на софе и курил. Мэгги целый день была занята в кухне, и София ей помогала, чтобы хоть как-то избавиться от охватившей ее ностальгии. Они обменялись подарками. Мэгги вручила Софии лаки для ногтей, которыми та ни за что бы не воспользовалась. Антон подарил ей большую косметичку с зеркалом и пудреницей. София ощутила себя нищей. Раньше она была членом одного из самых богатых и влиятельных в Аргентине кланов. Теперь у нее не было ни гроша за душой.

После ужина и большого количества выпитого вина они сели у камина, наблюдая, как вспыхивают языки пламени, окрашивая стены из розового в оранжевый. Внезапно София опустила голову на руки и разрыдалась. Мэгги посмотрела на Антона, и тот кивнул ей. Она уселась на пол рядом с ней и обняла ее сильно надушенной рукой.

— Что случилось, дорогая? Можешь довериться нам, ведь мы твои друзья.

И София все им рассказала, опустив только историю малыша Сантьяго, оставленного в Женеве. Этот секрет был слишком постыдным, чтобы София могла раскрыть его кому бы то ни было.

— Чертовы мужики! — воскликнул Антон, когда София закончила свой рассказ.

— Но ты ведь тоже мужчина, дорогой.

— Наполовину, дорогуша, — ответил он, осушая свой бокал и наполняя его снова.

Марчелло спал на софе, видя во сне холмы далекой Тосканы.

— Тебе будет лучше без него, — мягко заметила Мэгги. — Если он не выполнил своего обещания написать, то, считай, ты легко отделалась.

— Но, Мэгги, я его так люблю. До боли, — рыдала София.

— Ты переживешь это. Все мы, в конце концов, избавляемся от наваждений, да, Антон?

— Это точно.

— Ты познакомишься с каким-нибудь приличным англичанином, — успокоила ее Мэгги.

— Или с итальянцем.

— Я бы на твоем месте не искушала судьбу. Симпатичный англичанин — это все, что нам требуется.

На следующее утро София проснулась со страшной головной болью и с отчаянным желанием обнять своего ребенка. Она свернулась калачиком и лила слезы в лоскут муслиновой ткани до тех пор, пока не ощутила, что еще немного, и ее голова треснет пополам, как дыня. Она вспоминала маленькое лицо Сантьягито, его невинные голубые глаза, с таким доверием глядевшие на нее. Она предала его. Как она могла быть такой бездушной? О чем она думала? Как могла Доминик позволить ей отдать кому-то ее малютку — ее плоть, ее кровь? Она прикоснулась к животу и плакала, заново переживая утрату сына. София вдруг представила, что больше никогда не увидит сына, и стала плакать так сильно, что боль в горле на мгновение стала невыносимой. Она потянулась к телефону и набрала номер в Швейцарии.

— Да? — по-французски ответили на другом конце провода.

София расстроилась, услышав голос домработницы.

— Мадам Иберт, это София Соланас из Лондона. Могу ли я поговорить с Доминик? — с надеждой в голосе вымолвила она.

— Боюсь, что нет, мадемуазель, потому что ни месье, ни мадам нет дома. Они выехали из страны на десять дней.

— Десять дней? — удивленно переспросила она.

Они не говорили ей, что уезжают.

— Да, на десять дней, — нетерпеливо ответила домработница.

— Куда они уехали? — в отчаянии спросила София.

— Они ничего не сказали.

— Ничего не сказали?

— Ничего, мадемуазель.

— И не оставили номера?

— Нет.

— Они не оставили номера контактного телефона?

— Мадемуазель София, — раздраженно произнесла женщина, — они не сказали, куда едут, они не оставили мне ни номера, ни адреса. Они просто сообщили, что их не будет десять дней. Боюсь, что ничем не смогу вам помочь.

— Мне очень жаль, — прорыдала София, кладя трубку.

Слишком поздно, слишком поздно.

София снова свернулась калачиком. Она вспомнила, что последний раз ей было так плохо, когда дедушка О'Двайер умер рядом с ней. Она больше не увидит Сантьягито. Она больше не увидит своего любимого дедушку. Все вдруг предстало перед ней с такой ясностью и обреченностью, как если бы Сантьягито умер. Она не сможет себя простить. Никогда. Никогда.

Глава 25

Рождество было безрадостным. Вспоминая Санта-Каталину и всех своих родных, София плакала, пока не засыпала обессиленная. Антон и Мэгги присматривали за ней все выходные, стараясь уберечь ее от одиночества, которое только усилило бы ее депрессию. Когда после Рождества салон открылся, София была рада вернуться на работу. Она надеялась, что 1975 год принесет ей больше радости, чем предыдущий. София решила последовать совету своего дедушки, который говорил, что надо смотреть вперед, а не оглядываться назад. Это помогло.

Доминик регулярно приезжала в Лондон, так как дела требовали присутствия Антони в Сити. Когда София встречалась с кузиной, та выводила ее ужинать в дорогие рестораны и за покупками в фешенебельные магазины на Бонд-стрит. София получала возможность сравнить беззаботную жизнь, знакомую ей по прошлым временам, с жизнью обычной работающей девушки, к которой София возвращалась, после того как Доминик уезжала в Женеву.

Год пролетел быстро. Она подружилась с Хакли Смитом — хозяином книжного магазина по соседству, мужчиной в очках. Он познакомил ее со своими приятелями, один из которых однажды пригласил ее на свидание. Все прошло довольно мило, но София осталась к нему равнодушна, она ни к кому сейчас не смогла бы испытывать симпатии.

В свободное время София и Дейзи прогуливались по Кингз-роуд в поисках распродаж. В моду вошел фолк-стиль, и София порхала в длинных свободных юбках. Антон выкрасил ее волосы, добавив к основному цвету вкрапления рыжего, а Дейзи однажды, когда ему было скучно, выпрямил волосы, так что девушку невозможно было узнать, но эффект оказался поразительным. Раз в месяц они выбирались в кино, а на Вест-Энд смотрели «Мышеловку».

— Ты знаешь, что мужчина, построивший этот театр, был аристократом, который влюбился в актрису? Он построил его именно для нее. Разве не романтично? — прошептала ей на ухо Дейзи.

— Может, новый любовник Мэгги построит ей новую парикмахерскую? Это будет нечто! — захихикала София.

Антон пригласил их на музыкальное представление и поверг в шок, прибыв за ними на розовом «кадиллаке», который взял напрокат. Он был в кружевном белье, розовых подтяжках и еще каком-то немыслимом наряде, а Марчелло следовал за ним в костюме из ткани тигровой расцветки. Мэгги выразила надежду, что Антон явится на работу в понедельник в более скромном виде. София сказала, что Марчелло не хватает только длинного хвоста для довершения образа. Итальянец сухо ответил, что если он покажет ей свой «хвост», то она больше и не взглянет ни на какого другого мужчину.

Дейзи удалось достать дешевые билеты на Дэвида Боуи. Кроме того, Дейзи была без ума от Мика Джаггера. Она включала музыку в салоне на такую громкость, что приводила в бешенство Мэгги. Та предпочитала более нежные мелодии Джонни Митчелла.

Тоскливые зимние месяцы постепенно уступали место весне, унося с собой и печаль Софии. Когда все вокруг расцвело розово-белым, она снова вспомнила теорию дедушки О'Двайера о бокале, наполненном наполовину.

Она полностью отдавалась работе, и Мэгги решила поощрить ее, повысив зарплату. Софии нравилось жить под одной крышей с Дейзи. Большую часть вечеров они проводили в кафе, веселясь и попивая коктейли. Дейзи любила пиво, но София находила его вкус отвратительным.

В августе Мэгги на две недели закрыла салон и пригласила всех погостить в коттедже у моря, который она арендовала в Девоне, и понежиться на пляже. София получила большое удовольствие, но ей не хватало солнца, так как с неба все время готов был сорваться дождь. Она вспомнила, как мама рассказывала ей о зеленых холмах Гленгариффа. Интересно, напоминала ли природа Девона природу родной маме Ирландии? Надев купальники, они усаживались на сыром пляже и устраивали пикники, не обращая внимания на то, что ветер задувал песок в их сандвичи. Они подшучивали над Марчелло, который не мог понять сумасшедших англичан и был одет в свитер и плотные бархатные брюки.

— Отвезите меня назад в Тоскану, туда, где небо и солнце, — хныкал Марчелло.

— О Марчелло, прошу тебя, помолчи, нельзя быть таким... итальянцем, — пробормотала Мэгги, налегая на шоколадный торт.

— Аккуратно на поворотах, милая, я ведь люблю его именно за то, что он итальянец, — ответил Антон.

— Марчелло прав, — добродушно заметила Дейзи. — Только посмотрите на нас. Разве это не смешно, сидеть в холодный летний день на пляже, словно мы на Юге Франции.

— Именно поэтому мы выиграли войну, милая, — ответила Мэгги, стараясь закурить на ветру, но при каждой попытке спичка гасла. — О, ради всего святого, Антон, София, кто-нибудь, прикурите мне эту чертову сигарету, пока я не вышла из себя.

— Да, ты не участвовала в войне, — рассмеялся Антон. — Видишь, даже сигарету не можешь прикурить.

Он взял сигарету и, повернувшись спиной к ветру, прикурил ее.

— Удивляюсь тебе, Антон, — парировала Мэгги, — ты такой женственный! София, почему ты молчишь?

Она взглянула на девушку, закутанную в полотенце. Та повернулась к Мэгги с улыбкой на бледных губах и вымолвила:

— Боюсь, что я на стороне Марчелло, ведь я привыкла к пляжам Южной Америки.

— Только посмотрите на этих двоих, — хмыкнула Мэгги. — Вы теперь видите, что сделало британскую армию непобедимой. Настойчивость и сила.

— Ну, у тебя этого не занимать, Мэгги, — ответила Дейзи со смехом. — София, готова поспорить: скажи тебе кто-нибудь, что ты окажешься на другом конце планеты, и будешь вспоминать родные пляжи, ты не поверила бы.

— Ты права, — обронила София, в глубине души радуясь тому, что в Девоне ей мало что напоминало о доме.

Этот холодный, продуваемый всеми ветрами пляж был словно другим миром.

Рождество 1975 года прошло гораздо веселее, чем предыдущее. София провела время с Доминик и Антонии в их шале в Вебьере. Делфин и Луи пригласили своих друзей, и домик наполнился веселыми криками и смехом, когда открывались подарки и начинались игры. Повсюду сверкали рождественские огни и разносились звуки колокольчиков. Погода как будто решила порадовать всех вокруг: солнце светило целый день, а небо не затуманилось ни одной тучкой.

Когда София вернулась в Лондон на Новый год, судьба преподнесла ей величайший сюрприз.

Дейзи предложила им выбраться в клуб в Сохо, «где ошиваются все актеры». София любила театр, поэтому с радостью поддержала эту мысль. Она надела юбку, сшитую из кусочков ткани, купленную на рынке бархатную шляпу и коричневые кожаные сапоги, которые подарила ей Доминик. София не могла позволить себе откладывать деньги, поскольку зарплата ее была по-прежнему мизерной, но она решила, что заслуживает отдыха. Ей надо было выбраться в какое-то модное место, чтобы начать отсчет дням новой жизни.

В клубе было полно людей, веселящихся и согревающихся после холодной улицы. Девушки заняли место у бара, которое им освободила одна слишком шумная пара. Она убралась, после того как поняла, что никто не купит им выпивку. Оглянувшись, Дейзи и София узнали двух актеров и одного телеведущего. Юность и красота подружек быстро привлекли в ним внимание. Бармен пригладил свои длинные темные волосы, завязанные сзади, и его лицо осветилось сладкой улыбкой.

Без четверти двенадцать Дейзи уже вовсю флиртовала со скульптором, который явно перебрал с выпивкой. Бросив недвусмысленный взгляд на низкий вырез ее блузы, он отвел Дейзи в сторону и поцеловал. София улыбнулась и покачала головой. Дейзи, похоже, было все равно, кто ее целует, лишь бы ее угощали и оказывали знаки внимания. София спокойно сидела и следила за суетой вокруг. Все были навеселе, но она не возражала против одиночества. Она к нему уже привыкла.

— Можно мне угостить тебя?

Она повернулась. Рядом с ней сидел хорошо сложенный красивый мужчина, которого София узнала, так как видела его в спектакле несколько недель назад — он играл одну из ведущих ролей в «Гамлете», и лично София считала, что актер немного переигрывает, но благоразумно решила, что он без энтузиазма выслушает ее мнение, поэтому просто кивнула и заказала еще один джин с тоником. Он поднял руку, и бармен немедленно отозвался.

— Джин с тоником для моей подруги и виски для меня, — попросил он, поворачиваясь к Софии и кладя локоть на стойку бара.

— Мой дедушка любил пить виски, — заметила она.

— Чудесный напиток.

— Честно говоря, его похоронили с бутылочкой этого чудесного напитка, — добавила она, имитируя ирландский акцент.

— Почему?

— Потому что он боялся, что злобные гномы могут ее украсть, — объяснила София.

Он взглянул на нее и улыбнулся. Она была не такой, как девушки, которых ему доводилось встречать до этого.

— Ты ирландка?

— Моя мать ирландка. Мой отец аргентинец.

— Аргентинец?

— Да, испанского происхождения.

— Бог ты мой! — воскликнул он. — Как же тебя сюда занесло?

— Это долгая история, — неохотно проговорила она.

— Я настроен ее послушать.

Они разговаривали, но если бы он не придвинулся к ней, им пришлось бы кричать. Новый знакомый представился Джейком Фелтоном. У него была прекрасная английская речь, говорил он мелодичным голосом с несколько повелительной интонацией.

— София Соланас, — назвала она свое имя.

— Это прекрасное имя для сцены. И из тебя получилась бы хорошая актриса, — авторитетно заявил он, разглядывая ее красивое лицо.

— Я видела тебя на сцене.

— Да? — улыбнулся он. — Тебе понравилось? Если нет, можешь не говорить, — весело добавил он.

— Мне все понравилось. Но ты должен помнить, что я иностранка, а значит, не все понимаю.

— Не волнуйся. Большинство англичан не понимают языка Шекспира. Хочешь снова прийти на спектакль? Я играю в новой пьесе, которая будет идти с начала февраля.

— Возможно, — хитро сказала она и осушила бокал.

Когда наступила полночь и после восклицания «...пять, четыре, три, два, один, с Новым годом!!!» все в кафе начали поздравлять друг друга, подняв бокалы и целуясь, Джейк прикоснулся к щеке Софии и легко поцеловал ее. Если бы она не увернулась, он поцеловал бы ее прямо в губы. Когда он спросил, может ли он встретиться с ней снова, она дала ему номер своего телефона.

К ее удивлению, Джейк Фелтон позвонил на следующей неделе. На первое свидание он пригласил ее в ресторан на Дрейкотт-авеню. Он знал Джордано, энергичного итальянца, хозяина этого заведения. Тот предложил им лучший столик. София чувствовала себя неловко. Она как будто предавала Санти. Но затем она напомнила себе, что именно Санти предал ее первым. Ей пора преодолеть себя и двигаться дальше.

Через несколько месяцев София и Джейк уже встречались регулярно. Мэгги и Антон были вне себя от восторга, когда услышали новости. Они искренне порадовались удаче подруги.

— Джейк Фелтон! Разве не чудесно?! — оправившись от шока, выдавил Антон.

Дейзи предупредила Софию, чтобы та была осторожной, потому что она прочла в колонке светской хроники о «Джейке-сердцееде» (иногда телефон молчал несколько часов подряд, и ей удавалось почитать). София ответила, что все латиноамериканские мужчины такие. Вскоре Джейк пригласил Софию на репетицию и познакомил со своими друзьями. Ее маленький лондонский мир неожиданно расширился до пределов вселенной, и она начала вращаться в кругах богемы.

Когда Джейк занимался сексом с Софией, она предпочитала, чтобы свет был включен. Она любила смотреть на него, и он был польщен этим. Однако София не могла признаться ему в том, что, закрывая глаза, она вспоминала Санти. Джейк разительно отличался от Санти, а тело Софии всецело принадлежало только Санти. Как бы она ни старалась, не могла забыть его. Ощущение мужского естества внутри нее напоминало ей о том времени, когда они были с Санти вместе. Джейк был нежным и страстным, но она его не любила. Он говорил, что любит ее, что она изменила мир вокруг него, что он еще никогда не ощущал себя таким счастливым, таким довольным жизнью. Но София не могла ответить ему таким же чувством. Она признавалась в том, что ценит его, что ей приятно с ним, что он сумел заполнить пустоту в ее душе.

София смотрела репетиции Джейка, а вечером отмечала недостатки его игры. Она помогала ему разучивать тексты, когда они оказывались вечером в постели. Он мог вскочить и разразиться длинным монологом. В ресторанах он умолял ее послушать его. Они сидели с торжественным выражением лица и читали наизусть целые куски текста, пока их не разбирал смех.

— Он хоть когда-нибудь интересовался твоей жизнью, милая? — спросил Софию Антон однажды вечером, когда София уже встречалась с Джейком около месяца.

— Конечно, но его работа сейчас гораздо важнее. Она номер один в списке приоритетов, — заявила София.

Антон неодобрительно фыркнул, наблюдая, как София сметает щеткой волосы на полу.

— Мне бы не хотелось показаться занудой, дорогая, но, когда я встретила его в первый раз, он показался мне ужасно высокомерным, — прокомментировала Мэгги, постукивая кончиком сигареты о пепельницу.

Антон собрал полотенца и бросил их в высокую корзину у стены.

— Нет, вам показалось, он просто застенчивый, — попыталась защитить Джейка София.

— Застенчивый! Дорогая, если бы он был застенчивым, то не вел бы себя так, словно он все время находится на сцене, — ответила она. — Антон, прошу тебя, любимый, налей мне еще вина. Это единственное, что может воодушевить такую старушку, как я.

— Не стоит раскисать, Мэгги! — отругал ее Антон, но тут же сочувственно улыбнулся. — Тебя закружит в вихре жизни какой-нибудь красавец, раньше, чем ты думаешь, правда, София?

Она согласно кивнула.

— Давид Гаррисон, продюсер пьесы, в которой играет Джейк, пригласил нас к себе в загородный дом на уик-энд, — сообщила она, ставя щетку к стене и присаживаясь рядом с Мэгги.

— Разве мы не знаем, кто такой Давид Гаррисон, а, Мэгги?

— Да, он очень знаменит. Развелся лет десять назад, не помню точно. Развод был довольно громким. Вот это мужчина для тебя, дорогая.

— Не смеши меня, Мэгги. Я счастлива с Джейком.

— Жаль, — поджал губы Антон.

— Ну, как хочешь, дорогая, — сказала ей Мэгги. — Не говори, что я тебя не предупреждала, когда Джейк сбежит с какой-нибудь актрисой. Они все такие, актеры. У меня у самой были подобные кавалеры. Я бы ни за что не согласилась встречаться с таким даже за миллион. Что может не понравиться в солидном мужчине, который и опытнее, и богаче, и намного образованнее? Антон?

— Может, София расскажет нам, когда вернется, — подмигнув, обронил Антон.

Джейк заехал за Софией в квартиру на Квинс Гейт в субботу утром. Они мчались в его машине по трассе на Глостершир, и Джейк всю дорогу говорил только о себе. Он поспорил с режиссером относительно одной сцены в пьесе.

— Я ведь актер, и я знаю, как должен вести себя мой персонаж! Я так и сказал ему!

София вспомнила свой разговор с Мэгги и Антоном. Она мрачно наблюдала, как за окном мелькают тронутые морозом деревья. Похоже, Джейк даже не замечал, как примолкла София, занятый тем, что громко возмущался непонятливостью режиссера. Она с облегчением вздохнула, когда они прибыли в принадлежавший Гаррисону дом песочного цвета, который стоял в конце длинной дороги, ведущей от Берфорда.

Давид Гаррисон появился на пороге с двумя лабрадорами. Увидев машину, собаки завиляли толстыми хвостами. Давид был мужчиной среднего роста, поджарый, с копной светло-каштановых, слегка поседевших на висках волос и в маленьких очках с круглыми стеклами. Он встретил их приветливой улыбкой.

— Добро пожаловать в Лоусли. Не волнуйтесь о своем багаже, — сказал он. — Пойдемте, я угощу вас.

София проследовала за Джейком по гравийной дорожке. Мужчины обменялись рукопожатиями, и Давид по-приятельски похлопал Джейка по спине.

— Как приятно увидеть персонажа из «Гамлета».

— Давид, это София. София Соланас, — представил он свою спутницу, и София протянула руку.

— Джейк мне очень много о тебе рассказывал, — ответив ей твердым рукопожатием, произнес Давид. — Мне будет приятно познакомиться с тобой поближе. Заходите же, давайте не будем разводить церемоний.

Они прошли за ним по длинному холлу. Стены были украшены картинами, повсюду высились шкафы, полные книг. Паркетный пол закрывали персидские ковры, а в углах в фарфоровых горшках стояли большие растения. Софии очень понравился дом. Он был теплым и пахнул собаками.

Давид провел их в гостиную, где сидели четыре человека, ни один из которых не был знаком Софии. Гости курили и выпивали, глядя на весело полыхавшее в камине пламя. София вдруг вспомнила о доме Никиты в Санта-Каталине. Она подавила боль, которую вызвали у нее эти внезапно нахлынувшие воспоминания. Их представили другим гостям: Тони Мидлтону, писателю, и его жене Зазе, хозяйке небольшого бутика в городе, Гилберту Доранжу, французскому журналисту, и его жене Мишель, которую все называли Мише. Когда гости расселись, разговор возобновился.

— Чем же ты занимаешься? — поворачиваясь к Софии, спросила Заза.

София внутренне напряглась.

— Я работаю в парикмахерской «У Мэгги», — ответила она, представляя, как Заза сейчас вежливо улыбнется и отвернется с презрением.

Но, к ее радостному изумлению, подкрашенные зеленые глаза Зазы широко распахнулись, и она выдохнула:

— Поверить не могу. У Мэгги! Тони, дорогой!

Тони прервал себя на полуслове и повернулся к жене. Все замолчали.

— Ты не поверишь, но София работает у Мэгги!

Тони улыбнулся.

— Какое совпадение. Мэгги была замужем за моим кузеном, Вивом. Как она поживает?

София решила показать себя во всем блеске, и вскоре все держались за животы от хохота, когда она изображала Мэгги и Антона. Давид смотрел на нее и думал, что еще никто не производил на него такого сильного впечатления. В больших карих глазах этой девушки было что-то трагическое, она вызывала желание защитить ее от всех невзгод. София была моложе остальных, но легко поддерживала беседу. Только когда Заза, которой, очевидно, очень понравилась София, спросила ее о родине, юная гостья замолчала.

После ланча, который подавала миссис Бернистон в большой столовой, Гилберт и Мише отправились в свои комнаты отдохнуть. «Этот шоколадный пудинг и вино расслабили меня совершенно», — взяв за руку свою миниатюрную жену, произнес Гилберт и повел ее наверх по ступенькам.

Джейк решил совершить пробежку.

— Разумно ли это после такого обильного обеда? — засомневалась София.

— Я пропустил ее сегодня утром, и мне бы хотелось пробежаться, пока не стемнело, — перепрыгивая через ступеньку, объяснил он.

— Но тогда, возможно, и нам стоит прогуляться? — отозвалась Заза. — Разомнемся. Давид, пойдешь с нами?

Воздух был морозным и свежим, хотя солнце ласково светило с небес. Сады стояли в запустении, но было заметно, что за ними когда-то заботливо ухаживали: бывшая жена Давида фанатично увлекалась садоводством. Тони, Заза, Давид и София прошли по каменистой тропинке, которая разделяла сад и вела за дом. Они шутили, что обед чуть было не погрузил их в летаргический сон. Стоял февраль, и деревья были голыми и мокрыми.

София вдыхала свежий воздух, чувствуя, как она соскучилась по загородной жизни. Она закрывала глаза и вспоминала Санта-Каталину зимой: ей казалось, что она ощущает запах сырой земли, усыпанной влажной листвой. Она почти сумела убедить себя в том, что находится сейчас по ту сторону океана.

Ей понравился Давид. Он обладал беззаботностью англичанина, которая так близка ее натуре, был очень привлекателен, умен, не красив, но силен. В глубине его голубых глаз как будто притаилось воспоминание о пережитых драмах. Когда они спустились к холму, и София увидела конюшни, ее сердце радостно забилось.

— Если кто-нибудь хочет прокатиться, у меня есть пара лошадей, — небрежно сказал Давид. — Ариэлла раньше серьезно занималась их разведением. Когда она уехала, конюшня закрылась. Мне пришлось продать всех кобылиц. Я оставил парочку коней для верховых прогулок.

София не заметила, как ускорила шаг и оставила всех остальных далеко позади. Она открыла дверь в конюшню, а услышав шуршание соломы, едва не вскрикнула от переполнивших ее эмоций. Она дотронулась до бархатной кожи лошади, которая с любопытством уставилась на нее, и грустно улыбнулась. Глядя в мраморные глаза лошади, София любовно провела рукой по ее белой морде. Прижавшись к ней, она словно стряхнула с себя меланхолию.

— Как тебя зовут? — спросила она. — Какая же ты красавица!

Она ощутила, как по щеке скатилась слеза, и слизнула ее. Лошадь, как будто почувствовав печаль Софии, подалась вперед. София закрыла глаза, переносясь мыслями домой. Ощущая шелковистую влажность кожи животного, она словно оказывалась посреди пампы. Но реальность подсказывала ей: возврата к прошлому нет. Она открыла глаза и прогнала наваждение.

Завернув за угол, Давид заметил Софию, которая стояла, прислонившись головой к шее коня по кличке Сафари. Ему хотелось подойти ближе к девушке, но он интуитивно почувствовал, что это не самый подходящий момент. Он тактично отвел в сторону Тони и Зазу.

— С ней все в порядке? — прошептала Заза, заметив состояние Софии.

— Я не знаю, — взволнованно покачав головой, ответил Давид. — Какая интересная девушка, правда?

— Может, она просто скучает по дому, — заметил Тони.

— Давид!

Они обернулись на голос Софии.

— Мне нужно... Я хотела сказать, что с удовольствием проедусь верхом.

Тони и Заза продолжили путь без Давида и Софии, которые оседлали лошадей. Они вернулись только перед закатом. София, не сидевшая в седле уже долгое время, словно заново родилась. Она могла свободно дышать, и ее перспектива прояснилась в один миг. София снова знала, кто она, осознав, что эти зеленые холмы могут заменить ей дом. Море зелени, перемежающейся полосками полей, — один этот вид наполнял ее сердце радостью. Она давно не улыбалась так искренне — казалось, что душа Софии, утомившись, наконец, нашла источник покоя. Она была готова к любым испытаниям. Такое настроение у нее было последний раз в Санта-Каталине.

Давид сразу заметил перемену в ней. Она словно сбросила маску, под которой оказался незаурядный человек. Закрывая двери конюшни, они смеялись так заразительно, как смеются старые друзья, знающие один другого с детских лет.

Глава 26

Когда Джейк вез Софию назад, в Квинс Гейт, она обдумывала предложение Давида.

— Я бы очень хотел, чтобы мои конюшни снова были под присмотром, — сказал он ей тогда. — У тебя, как я вижу, просто чутье на животных. Моя бывшая жена Ариэлла выращивала скаковых лошадей. На наших конюшнях можно было найти первоклассных годовалых жеребцов. Когда Ариэлла покинула дом, все пришло в упадок. Я продал всех лошадей, кроме Сафари и Инки. Я мог бы нанять тебя и взять тебе нескольких помощников, потому что я понимаю, какой это тяжелый труд. Но тогда пришлось бы отказаться от жизни в городе. Если за домом некому присматривать, он мстит тем, что умирает. Мне не хотелось бы продавать лошадей.

София вспомнила, как спокойно он говорил об этом. Как будто сообщал очевидные факты, но в его голосе слышалась теплота. Она улыбнулась. София с радостью откликнулась бы на такое заманчивое предложение, но Джейк и слышать не захотел о нем. Он нуждался в Софии здесь, и она вынуждена была ему подчиниться, потому что он был единственным родным ей человеком в Лондоне.

Пьеса шла в театре уже два месяца. Однажды днем София открыла дверь в гримерку Джейка и с удивлением обнаружила там актрису Мэнди Борн, его партнершу. На этот раз она выступала в роли партнерши по сексу. Джейк приспустил брюки, и Софию поразило, как агрессивно он двигает своими белыми ягодицами, трудясь над вспотевшей Мэнди, которая все еще была в костюме восемнадцатого века. София наблюдала за ними пару минут, прежде чем они заметили ее. Мэнди неприятно хрюкала, как голодная свинья, на лице ее читалась боль, но, очевидно, ей нравилось то, чем она занимается, ибо в перерывах между хрюканьями она издавала какие-то мяукающие звуки. Джейк все время повторял в такт своим прерывистым движениям: «Я люблю тебя». Когда решающий момент должен был вот-вот наступить, Мэнди открыла глаза и закричала. Джейк уткнулся в пышную грудь своей любовницы и воскликнул: «Черт побери!», только сейчас заметив напряженно застывшую в дверях Софию. Мэнди убежала в слезах.

Джейк не стал ни извиняться, ни раскаиваться. Он обвинил во всем Софию, заявив, что переспал с Мэнди только потому, что не смог достучаться до сердца Софии.

— Ты не любишь меня! — кричал он.

София холодно заметила:

— Для начала мне хорошо было бы иметь возможность доверять тебе.

Она ушла из театра и больше туда не возвращалась. Ей не хотелось встречаться с Джейком Фелтоном. Подняв трубку, София набрала номер Давида, надеясь, что его предложение все еще остается в силе.

— Ты нас покидаешь? — в отчаянии воскликнул Антон. — Я этого не вынесу!

— Я собираюсь заниматься конюшнями Давида Гаррисона, — объяснила она.

— Дьявол, а не мужчина, — затягиваясь сигаретой, произнесла Мэгги.

— О Мэгги, это не то, о чем ты подумала. Хотя ты оказалась права насчет Джейка Фелтона. Мужчины... Кому они нужны?

— Нет, это мнение давно устарело! У Мэгги появился любовник! Разве я не прав, Мэгги? Клиент! Наконец-то чары Мэгги подействовали.

Лицо Мэгги осветилось самодовольной улыбкой.

— Неплохо придумано, Мэгги. О, мне так грустно думать, что придется покинуть вас, — произнесла София, — но я же не останусь в Лоусли на все время, мы не потеряем друг друга из виду.

— Очень на это надеемся. Так или иначе, но мы узнаем обо всем от Дейзи. Только не забудь пригласить нас на свадьбу.

— Мэгги, — рассмеялась София. — Он слишком стар.

— Осторожно, душа моя. Мне тоже чуть больше сорока, смею тебе напомнить. — Она помолчала и добавила своим неподражаемым, с хрипотцой голосом: — Поживем — увидим.

Дейзи была убита новостью. Не только потому, что теряла подругу, но еще оттого, что, если София пускала корни на новом месте, значит, Дейзи должна поискать новую девушку, которая согласилась бы делить с ней жилье. А она не хотела жить под одной крышей ни с кем, кроме Софии. Они стали почти сестрами.

— Итак, в случае если тебе там понравится, ты поселишься в Лоусли навсегда? — спросила она, приходя в ужас от мысли, что София застрянет за городом.

Ей казалось настоящим наказанием жить в деревне, даже в таком большом роскошном особняке.

— Я люблю деревню и поняла, насколько соскучилась по деревенской жизни, когда побывала там после долгого перерыва, — сказала София.

Лоусли пробудил в ней тягу к естественной жизни, и теперь даже запах города вызывал у нее отвращение.

— Я пропаду тут без тебя. И кто будет делать тебе маникюр? — оттопыривая верхнюю губу, пожаловалась Дейзи.

— Никто, и я опять начну грызть ногти.

— Даже не смей! Особенно теперь, когда я привела их в порядок, и они так чудесно выглядят.

— Я буду трудиться на конезаводе, поэтому мне безразлично, будет у меня маникюр или нет, — рассмеялась София, предвкушая, как она будет проводить дни на конюшнях среди бескрайних зеленых холмов. Девушки обнялись.

— Не забудь чаще звонить и хотя бы изредка наведываться. Я бы не хотела, чтобы мы потеряли друг друга из виду, — погрозила Дейзи подруге пальцем, стараясь скрыть свою печаль.

София уже привыкла к тому, что она покидает насиженные места, родных людей, знакомых и друзей. Она к этому даже приспособилась: научилась отключать эмоции, чтобы не ощущать боли. Пообещав Дейзи звонить каждую неделю, София переехала в Лоусли. Словно кочевник, она ждала, что приготовило ей будущее. Теперь она не полагалась на человеческие связи, понимая, что разрыв их грозит ненужной душевной болью.

Как только София поселилась в маленьком коттедже в Лоусли, она почувствовала, что не будет скучать по Лондону, и даже мысль о том, что она может никогда не увидеть столицу, не испугала ее. Она соскучилась по деревне больше, чем могла себе представить. София разговаривала с Дейзи по телефону, смеясь последним сплетням о Мэгги. У нее не было много свободного времени, чтобы предаваться воспоминаниям о старых друзьях, она была слишком занята устройством конезавода для Давида. Правда, он сказал, что ей не обязательно все делать самой, в ее задачу входит просто контроль за делами, но она не хотела «просто контролировать». Она стремилась как можно больше все делать самостоятельно.

От миссис Бернистон София узнала, что, когда Ариэлла покинула мужа, конюшни пришлось закрыть, и Фрэдди Ратрей остался без работы. Все называли его Рэтти. Он управлял делами и присматривал за молодым потомством. Миссис Бернистон отозвалась о нем как о хорошем специалисте.

— Вы не найдете умельца лучше, чем Фрэдди, — сказала она.

София решила не терять времени и связалась с Рэтти через миссис Бернистон, пригласив его вернуться на работу, что он и сделал, прибыв в Лоусли вместе с восемнадцатилетней дочерью Джейни. Рэтти недавно овдовел и был только рад вернуться в Глостершир к привычной для него рабочей жизни.

Когда Давид приезжал в поместье на выходные, София встречала его широкой улыбкой. Теперь она постоянно носила джинсы и футболку, часто повязывая на талии старый бежевый свитер Давида, который попросила на время, но так и не вернула. Деревенский воздух явно пошел ей на пользу: лицо ее налилось здоровым румянцем, она начала распускать свои черные блестящие волосы, а не завязывала их сзади, как раньше. Глаза Софии сияли, и ее молодой оптимизм и неуемная энергия придавали Давиду силы. Он никогда не чувствовал себя таким молодым, как в ее присутствии, и начинал томиться в городе, думая лишь о том, чтобы побыстрее наступили выходные. Когда в воскресенье вечером ему приходилось возвращаться в Лондон, у него портилось настроение. Давид был очень доволен тем, как продвигаются дела. София нашла общий язык с Рэтти и откровенно восхищалась им.

— Он настоящий англичанин. Садовый гном из волшебной сказки, — говорила она.

— Не думаю, что такое определение обрадовало бы Рэтти, — хмыкал Давид.

— О, он не обижается. Я называю его гномом, а он только улыбается. Я вижу, как он рад тому, что вернулся, поэтому ему абсолютно все равно, как его назовут.

Рэтти был прирожденным садоводом. Давиду оставалось только удивляться, как в довольно короткий срок все вокруг преобразилось. София была неутомима. Она просыпалась с первыми лучами солнца и делала себе завтрак, пока миссис Бернистон, которая приходила трижды в неделю, занималась уборкой и колдовала в кухне. Она предложила Софии смело пользоваться запасами мистера Гаррисона — в его холодильнике было полно еды. Затем София выводила из конюшни лошадь и отправлялась на прогулку, после чего приступала к своим обязанностям.

Рэтти знал о лошадях все, и Софии было чему у него поучиться. Когда она жила в Санта-Каталине, то даже седло на лошадь ей надевали гаучо. Рэтти дразнил ее, называя избалованной девчонкой, на что София резонно отвечала, что он находится здесь только благодаря ей, поэтому должен оказывать ей больше уважения. Своей улыбкой, открытым лицом и мудростью он чем-то напоминал ей Жозе. Она хотела бы знать, вспоминает ли ее Жозе хоть изредка, изменил ли он мнение о ней, когда узнал от Соледад ее историю.

Под руководством Рэтти они купили шесть первоклассных кобыл и наняли двух конюхов, которые работали под началом дочери Рэтти, Джейни.

— Поместье не сразу приобретет прежний вид, — предупредил Софию Рэтти. — Для нового выводка надо минимум одиннадцать месяцев, — проговорил он своим флегматичным голосом, обхватив руками чашку с дымящимся кофе. — Осень — самое время прикупить жеребцов для наших кобыл, с хорошей родословной и рекомендациями, понимаешь?

София кивнула.

— Если вы рассчитываете получить первоклассных скакунов, вложите средства в первоклассных жеребцов. Август-сентябрь считается лучшим временем для подачи заявок, и для того чтобы выйти на хозяина хорошего жеребца, нам понадобятся услуги агента. Я давно отошел от дел, но раньше мне помогал Вилли Ранкин. Думаю, что нам стоит с ним связаться.

Рэтти снова сделал глоток кофе.

— Четырнадцатого января начинается сезон.

— А когда мы можем ожидать жеребят? — София хотела, чтобы ее вопросы звучали профессионально.

Она поняла, что разведение лошадей — это целая наука, поэтому в душе очень радовалась тому, что Рэтти оказался таким знатоком.

— С февраля до середины апреля. Это время волшебства. Природа творит чудеса прямо у нас на глазах.

Он вздохнул.

— Да, прямо на глазах. Спустя десять дней после рождения здорового жеребенка их с мамой возвращают к жеребцу.

— И сколько же они там остаются?

— До трех месяцев.

— А когда мы их сможем продавать? — поинтересовалась она, наполняя чайник и ставя его на печь.

— Тебе приходится многому учиться, не так ли? — усмехнулся Рэтти, заметив, что Софию начали утомлять подробности. — Эта наука напоминает тебе ту жизнь в этой — как ты ее называешь? Пампа?

— Пампа, Рэтти. Ты прав, хотя, честно говоря, мне не приходилось делать там ничего подобного, — добавила она, открывая банку с кофе.

— Если ты по-настоящему любишь лошадей, а я вижу, что это так, то вскоре научишься всему, — благожелательно вымолвил он. — В июле наступает горячая пора для тех, кто занимается продажей годовалых жеребцов. Каждый день мы будем выгуливать наших красавцев, седлать, обучать их. Затем нужно будет встретиться с потенциальными покупателями, которые приедут взглянуть на жеребцов, чтобы решить, заслуживают ли они хорошей цены. Торги проходят в октябре в Ньюмаркете. Ты получишь от них настоящее удовольствие. Я научу тебя всему, но, конечно, не за чашкой кофе. Мой отец любил повторять, что все знания приходят к нам с опытом. Меньше слов, больше дела. Поэтому я прекращаю болтать. Вас это устроит, юная леди? — закончил он свою речь, принимая от Софии еще одну чашку своего любимого черного кофе.

— Очень вкусно, — похвалил он ее.

— Я полностью доверяю тебе, Рэтти, — ответила София, которой меньше всего хотелось вдаваться в детали.

Пока она была с лошадьми, она ощущала себя, как дома.

Лето прошло очень быстро. София всего раз выбралась в Лондон. Мэгги и Антон не скрывали своего возмущения, и ей пришлось рассыпаться лестью, чтобы вернуть себе их расположение. Она задержалась у них ровно на час, так как ей не терпелось вернуться к лошадям. Мэгги и Антон были очень рады встрече с Софией, однако не могли не заметить, что ее сердце теперь всецело отдано новой работе, и это их весьма опечалило.

В сентябре Давид начал проводить гораздо больше времени за городом. Он переделал свой кабинет в офис и нанял секретаря. Его дом вновь наполнился оживленными голосами. Но если бы Давид был честен с собой, то признался бы, что безнадежно влюбился в Софию. Он уже не мыслил себе жизни вдали от нее. Именно она была причиной того, что Давид вдруг решил снова взяться за работу конезаводчика. Ему было все равно, во что это обойдется, он заплатил бы любую цену. Нанять Софию на работу, было единственным способом удержать ее возле себя. Если бы он попросил эту девушку встречаться с ним, то наверняка привел бы ее в замешательство. Сейчас он платил ей двенадцать фунтов плюс полное содержание в доме, хотя самым горячим желанием Давида было дать ей свое имя и поделиться всем, чем владел сам.

София была в восторге, оттого что Давид проводил теперь больше времени в Лоусли. Он привозил с собой собак, Сэма и Квида, которые бегали за Софией целый день, а их смешные глаза искали ее взгляда. Они с Давидом проводили долгие вечера, гуляя по саду, беседуя и наблюдая за тем, как длинные тени пляшут по земле на легком ветру. Лето проходило, уступая место осени. Давид заметил, что София никогда не упоминала о доме, поэтому и не заводил разговора на эту тему. Однако он не мог притворяться, что это его вовсе не интересует — ему хотелось знать о ней все. Он мог бы покрыть ее поцелуями, чтобы она побыстрее забыла обо всех своих несчастьях. Честно говоря, его тянуло поцеловать Софию каждый раз, когда он видел ее, но он боялся спугнуть ее. Он не мог позволить себе потерять ее. Таким счастливым Давид давно себя не чувствовал. Поэтому он никогда и не пытался поцеловать ее. И вот как только София начала забывать свое прошлое, в Лоусли приехал кое-кто, напомнивший ей о родине.

Давид не устраивал вечеринок с самого лета. Ему было радостно проводить все время наедине с Софией, но Заза предложила пригласить в поместье гостей, более подходящих Софии по возрасту.

— София очень привлекательная молодая женщина. Она обязательно должна с кем-нибудь познакомиться. Нельзя же прятать ее от мира, — сказала она, не осознавая, как ее слова ранят Давида.

Давид наблюдал за Софией, которая летала по дому со счастливым видом. Ему казалось, что ей меньше всего хотелось познакомиться с молодым человеком. Но Заза настаивала, все время повторяя:

— Только женщина может понять женщину.

Давид был почти на двадцать лет старше Софии, поэтому вряд ли мог претендовать на то, чтобы считаться ей подходящей компанией.

Когда Заза и Тони представили ему Гонсало Сегундо, высокого красавца, игрока в поло, друга их сына Эдди, Давид понял намек и пригласил Гонсало на уик-энд к себе в Лоусли. Реакция Софии оказалась неожиданной.

— София Соланас! — воскликнул Гонсало, когда их представили друг другу. — Ты не доводишься родственницей Рафе Соланасу? — спросил он по-испански.

София была потрясена. Она не слышала родной речи уже много лет.

— Он мой брат, — хрипло отозвалась она.

Она невольно отступила назад: этого крошечного напоминания о прошлом оказалось достаточно, чтобы пошатнуть весь ее новый мир, словно карточный домик. Она побледнела и выбежала из комнаты в слезах.

— Я сказал что-то не так? — воскликнул Гонсало.

Давид постучал в дверь ее комнаты.

— София, с тобой все в порядке? — тихо позвал он, снова постучав.

Она открыла. Давид медленно вошел, сопровождаемый своими неизменными спутниками, Сэмом и Квидом. Собаки сели у его ног, принюхиваясь и вертя головами со встревоженным видом. На лице Софии еще не высохли слезы, а глаза были красными.

— Как ты мог! — закричала она. — Как ты мог пригласить его, не спросив сначала меня?

— Я не знаю, о чем ты говоришь, София. Прошу тебя, успокойся, — твердо сказал он, взяв ее за руку.

Она быстро отстранилась.

— Я не успокоюсь, — резко выговорила она.

Давид притворил за собой дверь, так как не хотел, чтобы их разговор услышала Заза.

— Он знает мою семью. Он вернется и все им расскажет, — рыдала она.

— Это имеет такое большое значение?

— Да, это имеет огромное значение, — выкрикнула она и рухнула без сил на кровать. — Это имеет чрезвычайное значение.

— София, я не понимаю, о чем ты говоришь. Как я должен догадываться о твоей истории, если ты мне ничего не рассказываешь? Я решил, что тебе будет приятно встретить кого-нибудь из своих соотечественников.

— О, Давид! — Она бросилась к нему на грудь и зарыдала с новой силой.

Он обнял ее, и она его не оттолкнула.

— Я уехала из Аргентины три года назад, потому что у меня был роман с молодым человеком, а родители не одобряли его. С тех пор я туда не возвращалась.

— Не возвращалась? — Он не знал, что сказать.

— Я поругалась с ними, я их ненавидела. Я по-прежнему ненавижу их всех, поэтому не общаюсь ни с кем из семьи.

— Бедняжка, — проговорил он и не заметил, как начал гладить ее волосы.

Давид боялся пошевельнуться, чтобы не нарушить очарования этого момента.

— Я люблю их. И я их презираю. Я скучаю без них, но не знаю, смогу ли я их когда-нибудь увидеть. Я не могу даже подумать об этом. В Лоусли я наконец-то снова обрела мир в душе, здесь я была счастлива! И теперь вот это!!!

Давид был заинтригован и растерян, не зная, как отреагировать, а она начала плакать снова. На этот раз ее рыдания было просто невыносимо слушать, они сотрясали ее хрупкое тело, словно рыдало само сердце. Он еще не видел более несчастного человека. Она плакала так, что едва могла дышать. Давид испугался — он не понимал, как вести себя в подобной ситуации, и решил позвать Зазу. Возможно, женщине будет легче понять другую женщину, но София ухватилась за него и попросила не оставлять ее одну.

— Давид, я должна признаться еще кое в чем, прошу тебя, останься, — умоляюще произнесла она.

И София рассказала ему о том, как ее предал Санти, не открывая того, что Санти — ее двоюродный брат. Потом она сделала паузу и призналась:

— Я отдала своего ребенка.

Она говорила без малейшей надежды на понимание. Когда Давид заметил ее взгляд, он понял ее боль. Ему хотелось сказать ей, что ее история будет иметь счастливый конец, он готов подарить ей детей, любовь к которым растопит лед в ее душе. Но он не знал, как выразить свои чувства. Он привлек ее к себе, и они так и сидели в тишине. В этот момент Давид ощутил, как нежность затопила его душу. Он сам не ожидал, что способен на такое сильное чувство. С Софией он был счастлив. Без нее его снедало одиночество. Он знал, что сможет сделать и ее счастливой.

София почувствовала огромное облегчение, поделившись своей тайной с Давидом. Рассказав ему часть своей драматичной истории, она словно сбросила с плеч тяжелый груз. Взглянув на него, она вдруг поняла, что встретила родную душу. Их губы слились в страстном поцелуе. София не доверялась до такой степени никому, кроме Санти. Когда Давид был с ней, прижимал ее к себе, она забывала о том, что за пределами Лоусли, этого милого ее сердцу места, существует другой мир.

Глава 27

Когда Давид и София вернулись в гостиную, все сделали вид, будто ничего не произошло. София подумала, что это исключительно в английской манере. На ее родине все упали бы с мест и засыпали бы такую парочку вопросами. Гонсало и Эдди, очевидно, сказали остальным, чтобы их с Давидом ни о чем не спрашивали. Софию встретили широкими улыбками и завели разговор о лошадях.

Заза закурила и села на софу, откуда с подозрением взирала на Давида и Софию. Давид ходил по комнате с легкостью юноши, хотя и пытался скрыть свое возбуждение. Выдыхая тонкой струйкой дым, она пристально следила за своим старым другом. Потом перевела взгляд на Софию. Ресницы ее были все еще мокрыми от слез, но на щеках девушки разлился румянец. Между Давидом и Софией, без сомнения, что-то произошло...

Гонсало пришел в восторг от соотечественницы, от ее красоты, в которой было что-то трагическое. Он слышал о ней в Аргентине. Буэнос-Айрес — маленький город, и скандал, подобный тому, который разразился в этой семье, было трудно удержать в секрете. Он попытался вспомнить, что же случилось три года назад. Кажется, у нее был роман с одним из двоюродных братьев, за что ее немедленно отправили в Европу. Конечно, она меньше всего хотела быть узнанной — все-таки такой постыдный скандал! Но глядя на ее улыбку и дрожащие губы, он был готов простить ей все.

— София, может, прокатимся верхом? — спросил он ее по-испански.

Она жалко улыбнулась, переведя взгляд на Давида, который вопросительно посмотрел на нее. Теперь, когда она так доверилась ему, София не желала расставаться с ним даже на минуту.

— Гонсало хочет, чтобы я составила ему компанию, — объяснила она, надеясь, что кто-нибудь вызовется присоединиться к ним.

— Какая хорошая мысль, — отозвался Тони, покусывая кончик сигары. — Эдди, почему бы тебе не поехать с ними?

— Конечно, — вступила в разговор Заза, — свежий воздух еще никому не повредил.

Она мечтала остаться с Давидом наедине и устроить ему допрос, но Эдди, который удобно устроился у камина, не поддержал ее план. День был дождливым и холодным. Кроме того, он заметил, что его другу понравилась София, и совершенно не желал быть третьим лишним.

— Нет, благодарю, — отказался он.

— Дорогой, но нельзя же целый день сидеть дома. Надо нагулять аппетит, чтобы приготовиться к ланчу миссис Бернистон.

— Но ведь вы с папой остаетесь дома, — парировал он, еще удобнее устраиваясь в кресле.

Заза поджала губы. Пожалуй, с допросом придется подождать. Давид проводил взглядом Софию, покидавшую комнату в сопровождении Гонсало, и его начала душить ревность. Хотя он знал, что София отправляется на прогулку с большой неохотой, он не мог представить себе, что она останется наедине с этим молодым человеком, который принадлежал к родной ей культуре, понимал ее язык. Давид никогда не сможет заполнить эту нишу. Когда София ушла, комната, словно опустела.

— Ты просто гений, дорогой мой, — сказала Заза, пристальйо наблюдая за Давидом.

— В каком смысле? — спросил он, пытаясь скрыть тоску в голосе.

— Ты молодец, что пригласил Гонсало.

— И что же такого хорошего я сделал?

— Но из них получится замечательная пара. Гонсало и София! — засмеялась она, зажав между алыми губами мундштук из слоновой кости. Давид ничего не ответил.

— Заза, дорогая, сегодня Купидон останется без работы. Этот чертов парень стал причиной ее слез. Мне кажется, это не самая благоприятная почва для начала романа, — вмешался в разговор Тони.

— О чем вы говорите? — полюбопытствовал Эдди, довольный тем, что отец сам завел разговор на эту тему.

Все взглянули на Давида. Он сидел у камина и помешивал поленья кочергой.

— Она скучает по дому, вот и все, — со страданием в голосе проговорил он.

— А, понятно, — протянул Эдди разочарованно.

Тони сочувственно кивнул.

— Так что же ты сказал ей такого, что вернуло ее к жизни? — допытывалась Заза. — Как я погляжу, она нашла у тебя утешение!

— Это не так, уверяю тебя. Когда София оправилась от потрясения, она поговорила со мной о родном доме, и ей стало легче, — сказал он, но сам почувствовал, что его голос звучал не очень убедительно.

Заза видит его насквозь, ее не обманешь такой примитивной ложью.

— Понятно. Они с Гонсало смогут узнать друг друга получше без надзирающего ока старших. О, как хорошо было бы снова почувствовать себя молодой и беззаботной, — вздохнула она.

Давид окончательно утратил присутствие духа. Он ведь на двадцать лет старше Софии! О чем он думает? Заза права. Ровесник Софии, такой, как, например, Гонсало, будет для нее более подходящей партией. Возможно, и она придет к такому же выводу, когда поговорит с молодым человеком. Она не была в обществе ровесников вот уже несколько месяцев. Когда София услышит родную речь, поговорит об Аргентине, она поймет, что все обстоит не так уж страшно. Давид все еще ощущал вкус ее губ, ему хотелось обнять ее снова. Неужели он позволил себе воспользоваться ее слабостью? Очевидно, ему не надо было отвечать на ее поцелуй. Он должен был поступить, как и подобает благородному мужчине, который намного старше ее.

Давид сменил тему разговора и попытался вести непринужденную беседу, но горло его сжималось каждый раз, когда он вспоминал о Софии. Обычный оптимизм покинул его, и это не ускользнуло от всевидящего ока Зазы. Она поняла, что зашла слишком далеко. Хотя Заза была счастлива с браке с Тони, частица ее души все-таки принадлежала Давиду. Она говорила, как ревнивая женщина, но теперь, когда она заметила боль в глазах Давида, Заза возненавидела себя за это. Она попыталась отвлечь внимание Давида веселыми историями, но его смех был натянутым и грустным. Взглянув на часы, стоявшие на каминной полке, она подумала, что скорее бы уж София вернулась, чтобы Давид немного воспрял духом.

Гонсало был отличным наездником. София следила за ним: он уверенно держался в седле с типичным для аргентинцев высокомерием, с изящной ленцой, и сердце ее учащенно забилось. Они говорили по-испански, и уже через несколько минут София поймала себя на том, что подкрепляет свои слова жестами в свойственной для латиноамериканцев манере. Она вдруг ощутила небывалую свободу. Ей не надо было скрывать свое истинное «я», и это доставляло ей ни с чем не сравнимое удовольствие. Она снова была аргентинкой, и звуки родной речи словно таяли у нее на языке, а голова кружилась от счастья.

Гонсало оказался прекрасным собеседником. Он живо рассказывал ей смешные истории, старательно избегая разговоров о ее семье. Она тоже тактично обходила эту тему. Ей было отрадно слушать его, и она просила: «Расскажи мне еще что-нибудь». София сейчас напоминала человека, который был глухим много лет, а потом чудом вернул себе способность слышать.

Под деревьями в долине было грязно, и, пока они направлялись к подножию холмов, лошади несколько раз увязали копытами в жиже. Моросящий дождь превратился в настоящий ливень, и вода текла по их лицам, капая за ворот. Выбравшись на вершину, они пустились в галоп, снова смеясь; ветер развевал их волосы и заставлял лошадей двигаться еще быстрее. Они проскакали много миль, как вдруг над ними повис густой туман, который словно окутал долину.

— Который час? — спохватилась София, ощутив, что голодна как волк.

— Половина первого, — сказал он. — Думаешь, мы легко найдем дорогу назад?

— Конечно, — беззаботно проговорила она, хотя и не могла бы поручиться за это. Она оглянулась. Все вокруг было незнакомым.

— За мной, — уверенно скомандовала она.

Они ехали бок о бок сквозь молочную мглу. Гонсало не беспокоился. Лошади будто разделяли его беззаботное настроение, громко вдыхая ледяной воздух. София ощутила, как холод пронизывает ее до костей. Ей хотелось в тепло дома, к камину, в объятия Давида.

Им на пути попались серые развалины какого-то древнего замка.

— Ты уже была здесь? — спросил Гонсало, наблюдая, как заволновалась вдруг его прекрасная спутница.

Она покачала головой.

— Бог ты мой, Гонсало, буду откровенна с тобой: я никогда до этого здесь не бывала. Я не знаю, куда мы заехали.

— Значит, мы заблудились, — подытожил он и широко улыбнулся. — Может, останемся здесь, пока не рассеется туман? Тут мы хотя бы укроемся от дождя.

Она согласилась, и они спешились. Подведя лошадей под какое-то укрытие, они привязали их к камню.

— Пойдем со мной, — взяв Софию за руку, сказал Гонсало.

Он потащил ее за собой так быстро, что она едва удерживалась на скользких камнях. И вдруг София упала. Она не придала этому никакого значения, но, когда попыталась встать, боль в щиколотке отдалась во всем теле. Она заплакала помимо воли. Гонсало склонился над ней.

— Где у тебя болит? — участливо спросил он.

— О Боже, моя щиколотка. Неужели я сломала ногу?

— Мне кажется, что это больше похоже на вывих. Ты можешь пошевелить ногой?

Она попробовала, но у нее ничего не получилось.

— О, как болит, — пожаловалась она.

— Держись. Я понесу тебя, — решительно сказал он.

— Если я увижу, что тебе это тяжело, я убью тебя, — пошутила она, когда он подхватил ее и поднял.

— Ты как перышко, — сказал он, относя ее в сторону темнеющих развалин. Гонсало нашел лужайку, где трава была не слишком влажная, снял с себя плащ и расстелил его на земле.

— Присаживайся. - Он помог ей сесть так, чтобы лишний раз не тревожить травмированную ногу.

— Я промокла насквозь, — рассмеялась она. — Спасибо.

— Если мы снимем с тебя ботинок, то потом уже не сможем его надеть, — предупредил он ее.

— Не имеет значения. Мне так больно, что хочется кричать. Прошу тебя, сними с меня обувь. Если щиколотка распухнет, я все равно не смогу снять ботинок.

Гонсало мягко стянул с ее ноги ботинок, и София поморщилась от боли.

— Все, готово, — облегченно сказал он, кладя ее стопу к себе на колено.

Он стащил с нее носок, под которым открылась полоска розовой кожи, которая сейчас, в сумерках, казалась особенно нежной. София глубоко вздохнула и смахнула рукавом слезинку.

— Жить будешь, хотя нога, конечно, сильно распухла, — сказал Гонсало, пробежав ладонью по бархатистой коже.

— Мне так приятно, — отклоняя голову, со вздохом произнесла она. — Немного вниз. Да. Да, — вымолвила она, когда он начал массировать ей стопу. — Прощай, ланч от миссис Бернистон, — печально добавила она.

— Не говори мне, что она отменная повариха.

— Не отменная, а лучшая.

— Я бы с удовольствием отведал сейчас говядины, — сказал он, ощутив, как сильно проголодался.

— Я тоже, — вздохнула она.

Подумав немного, София выдала целый список блюд, особенно ценимых в аргентинской кухне.

В доме Давид стоял у окна, вглядываясь в туман и через каждые две минуты переводя взгляд на часы.

— Наверное, они застряли из-за непогоды, — предположил Тони. — Я бы не стал беспокоиться. Она в надежных руках. Гонсало сильный как бык.

«Именно это и беспокоит меня больше всего», — с тоской подумал Давид.

— Я голоден, — объявил Эдди. — Мы что, будем их ждать?

— Думаю, что нет, — ответил Давид.

— Надо отдать дань уважения работе миссис Бернистон, — заявила Заза. — Думаю, они скоро вернутся. София очень хорошо знает окрестности.

— Не так уж и хорошо, — вздохнул Давид. — Тем более, что стоит этот чертов туман, который, кажется, и не думает рассеиваться.

— О, не драматизируй, туман быстро пройдет, — успокоила его Заза.

— Дорогая, откуда у тебя такие познания в метеорологии? — поддразнил ее Тони.

— Я просто стараюсь поддержать Давида.

— Может, мне стоит отправиться поискать их? — предложил Давид.

— Но ты ведь даже не знаешь, куда они поехали, — удивился Тони. — Если они не вернутся до темноты, я поеду вместе с тобой.

— Ты не умеешь держаться в седле, — возразила Заза, нервно закуривая.

— Я поеду в «лендровере».

— И застрянешь среди болот? — произнес Эдди.

Тони пожал плечами.

— Нет, Тони прав. Нам надо пообедать, а потом, если они не вернутся до темноты, тогда все отправимся искать их.

Давид сразу почувствовал себя увереннее, когда в его голове созрел четкий план действий. Он пытался отогнать от себя мрачные мысли, представляя, как Гонсало и София, чтобы согреться, прижимаются друг к другу. Ему становилось больно только от одной этой мысли. Он знал окрестности лучше остальных. В конце концов, София была прекрасной наездницей, но эта глупая девчонка даже шляпу никогда не надевает. Здесь тебе не какая-то пампа, где ездят для своего удовольствия, — в Англии люди пекутся о своей безопасности, потому что даже отличные наездники могут упасть с лошади на холмистой местности. Он надеялся, что она выбрала для прогулки покладистую Сафари — эта лошадка ни за что ее не сбросит. В остальных лошадях он не был так уверен. Не в силах выбросить Софию из головы и постоянно возвращаясь к этой злосчастной верховой прогулке, Давид повел гостей в столовую.

София унеслась мыслями к далекой пампе, пока Гонсало массировал ей ногу, пытаясь унять боль.

— Давай согреем ногу, наденем носок, — предложил он.

— Доктор Сегундо, вы творите чудеса, — пошутила она.

— Доктор Сегундо знает, как угодить сеньорите.

— Осторожно, — предупредила она его, когда он попытался опустить ее ногу.

— Как ты себя чувствуешь?

— Лучше, — ответила она, с удивлением обнаружив, что больше не ощущает боли. — У тебя руки целителя.

— Оказывается, я не просто доктор, а целитель, — хмыкнул он, — ты мне льстишь. Вот, прошу. Как новенькая. Какие еще недуги беспокоят сеньориту?

— Нет, доктор, больше никакие.

— А как же растревоженное сердце?

— Растревоженное сердце?

— Да, растревоженное сердце, — серьезным тоном произнес он, взяв ее лицо в руки и приблизив свои губы к ее губам.

Она знала, что ей не надо было позволять целовать себя, но звук его голоса, мелодичность испанской речи, его неподражаемый аргентинский акцент, запах лошадей, туман, который отрезал их от всего мира... Она потеряла ощущение времени и ответила на его поцелуй. София понимала, что это неправильно, поэтому тут же отстранилась, заметив, что туман рассеивается.

— Посмотри, небо уже проясняется, — с надеждой в голосе произнесла она.

— Я хотел бы остаться здесь, — мягко проговорил он.

— Я промокла насквозь, мне холодно, и у меня очень болит нога. Прошу тебя, отвези меня домой, Гонсало, — попросила она.

— Хорошо, — вздохнул он. — Я даже не заметил, как стало холодно.

Софии хотелось поскорее увидеть Давида. Наверное, он очень волновался.

Гонсало отнес ее к тому месту, где их ждали привязанные лошади. Дорога назад отняла много времени, потому что на этот раз они ехали очень осторожно. София снова было потерялась, но решила положиться на чутье Сафари. Когда лошадь сама вывела их к дому, Софии оставалось только удивиться тому, что ей раньше не пришло это в голову.

— Так, пора отправляться на их поиски, — решительно произнес Давид отходя от окна.

Было уже темно, а парочка до сих пор не вернулась.

— Что-то случилось. Им нужна помощь, — добавил он раздраженно.

— Я проедусь вдоль дороги на «лендровере», — предложил Тони.

Эдди перехватил взгляд матери, но никто не посмел перечить Давиду. За обедом была очень напряженная атмосфера. Давид уже не скрывал того, в какое дурное расположение духа его привела история с Софией и Гонсало. Он все время выглядывал в окно, не в состоянии сосредоточиться на разговоре. Давид как будто надеялся, что они появятся из ниоткуда, как в кино. Тони и Эдди ничего не замечали, обсуждая игру в крикет, и Заза лишний раз убедилась в том, что мужчины — бесчувственные создания.

Давид выбежал через холл, схватив на ходу пальто и ботинки, как вдруг в открытых дверях появился Гонсало с Софией на руках, дрожащей и промокшей.

— Какого черта? Где вы были? — выкрикнул Давид, не в силах скрыть волнения.

— Это долгая история, мы вам потом расскажем. Давайте отнесем Софию наверх, — ответил Гонсало, проигнорировав предложение Давида отнести ее самому.

— Я вывернула ногу, — объяснила София, когда они проходили мимо него.

— Бог ты мой, что случилось? — переполошилась Заза.

Парочка выглядела так, словно они целый день валялись в грязи.

— Где твоя комната? — спросил Гонсало, направляясь к лестнице.

— Все время прямо. — София искала взглядом Давида, но он отстал от них.

Когда они дошли до комнаты Софии, Гонсало бережно опустил девушку на кровать.

— Я помогу тебе снять мокрые вещи и наберу воду в ванну, — сказал он.

— Не волнуйся, я справлюсь, — настойчиво вымолвила она.

— Доктор Сегундо знает, что делать, — пошутил он.

— Прошу тебя, Гонсало, со мной все в порядке.

— Спасибо, Гонсало, — раздался за спиной молодого человека твердый голос. — Почему бы тебе не переодеться? Ты у нас сегодня повел себя, как настоящий герой, но даже героям нужен отдых!

— Давид! — с облегчением воскликнула София.

Гонсало пожал плечами, улыбнувшись ей и показывая, что подчиняется приказу хозяина дома с большой неохотой.

— Какого черта вы так задержались? — сердито бросил Давид, направляясь в ванную, чтобы пустить горячую воду. Услышав шум воды, София внезапно ощутила себя безмерно уставшей.

— Мы потерялись в тумане, но спрятались среди развалин замка...

— Как вы туда попали?

— Давид, я в этом не виновата.

— А лошади? Разве вы не видели, что собирается туман? Или ты была слишком увлечена беседой со своим новым другом?

— Не я предложила эту прогулку. Мне не хотелось ехать. Ты мог бы остановить меня, если бы захотел.

— Немедленно раздевайся, иначе тебе не миновать простуды. Я уже набрал полную ванну, — сказал он, направляясь к двери.

София поняла, что Давид ревнует, и грустно улыбнулась.

— Я не смогу самостоятельно добраться до ванной, — слабым голосом пожаловалась она.

Давид обернулся, и она не без радости увидела, что он разгневан. Ей хотелось поцеловать его, чтобы посмотреть, как изменится его лицо.

— Я позову Зазу, — натянуто проговорил он.

— Я не хочу Зазу. Я не хочу Гонсало. Я хочу только тебя, — медленно вымолвила она, глядя прямо в голубые глаза Давида.

— Вас не было так долго! Я места не мог найти себе от беспокойства! — взорвался он. — Что мне было думать?

— Я полагала, что ты уважаешь меня. Неужели ты считаешь меня способной прыгнуть из объятий одного мужчины в объятия другого? Разве ты не доверяешь мне?

— Прости.

— Это все потому, что он аргентинец?

— Потому что он красивый и молодой. Я ведь на двадцать лет старше тебя, София.

Она услышала в его голосе страдание, и это очень тронуло ее.

— И что же?

— Я старый.

— Я люблю тебя. И любила бы, сколько бы лет тебе ни было. Мне все равно, — сказала она, освобождаясь от одежды.

— Разреши мне помочь тебе, — направляясь к ней, вымолвил он.

Он встал на колени перед кроватью, взял лицо Софии в ладони и начал целовать его. Его губы были такими мягкими и теплыми, что ей хотелось прижаться к нему и заснуть в его объятиях, свернувшись калачиком, но он отстранился.

— Ты промокла до нитки, — засмеялся он, глядя на мокрое пятно, которое оставил на его рубашке свитер Софии.

Он потянул свитер вместе с футболкой, одним быстрым движением освободив ее от промокшей одежды. София задрожала. Ее волосы тугими влажными завитками рассыпались по спине и плечам. Давид целовал ее в губы, но она продолжала дрожать. Тогда он потянулся к ее джинсам и расстегнул их, осторожно стягивая вниз, чтобы не потревожить больную ногу. Ее одежда была забрызгана грязью.

— Милая моя, тебе надо принять ванну, — сказал он.

— Как, в нижнем белье?

Она рассмеялась и расстегнула крючки на бюстгальтере. Ее грудь оказалась удивительно полной для такого хрупкого тела. София вся покрылась гусиной кожей, а ее кроваво-красные соски призывно торчали от холода. Она сняла плавки и протянула Давиду руки. Он поднял ее с кровати и отнес в ванную.

— Ты такая красивая, — проговорил он, целуя ее в висок.

— И холодная.

Она прижалась щекой к его лицу.

— О, пена, — выдохнула она, когда он опустил ее в ванну, наполненную до самых краев.

Давид присел рядом, наблюдая, как к Софии возвращается жизнь. Ее губы снова стали нежно-розовыми, а щеки покрылись сияющим румянцем. София расслабилась и полностью погрузилась в горячую воду. Ее распухшая нога снова дала о себе знать, но София не обращала на это особого внимания. Она словно родилась заново. Завернувшись в большое белое полотенце, она позволила Давиду отнести себя на кровать. Он повернулся к выходу, но она удержала его.

— Я хочу, чтобы ты любил меня, Давид, — сказала она, крепче обнимая его за шею.

— А как же гости? — спросил он, проведя рукой по ее мокрым волосам.

— Они не будут очень скучать. И потом, пострадавшая сторона сегодня я.

— Вот именно. Секс вреден в таком состоянии, — пошутил он.

— Я занимаюсь сексом не ногой, — захихикала она, дыша ему в плечо.

Давид тоже рассмеялся и поцеловал ее снова. Он начал ласкать ее, касаться ее, наслаждаться ею. София с радостью обнаружила, что, когда она закрывает глаза, то видит Давида, и только его.

Глава 28

— Я знала, что за моей спиной что-то происходит, — еще с того самого уик-энда, когда ты пригласил Гонсало, — сказала Заза спустя месяц. — Я видела это в твоем взгляде, Давид. Ты плохой актер.

Она хрипло рассмеялась. Он позвонил ей в то утро, чтобы пригласить на обед, так как дела позвали его на несколько дней в город.

— Я не могу заставить себя расстаться с Софией даже на час, — признался он Зазе.

Они сидели за маленьким столом в уютном ресторане.

— Гонсало был потрясен, — сообщила она ему, поднося к своим алым губам бокал с вином.

— Я думал, что она обязательно в него влюбится, — робко проговорил он.

— Я тоже, и именно поэтому обрадовалась твоему приглашению. Если бы я хотя бы догадывалась о твоих чувствах к ней, то ни за что не повела бы себя бестактно. Ты простишь меня?

— Ты такая порочная дама, Заза, — хмыкнул он, открывая меню. — Но ты знаешь, как я тебя люблю.

— И что ты собираешься делать? Не возражаешь, если я закурю?

— Нет-нет.

— Ну?

— Я не знаю.

— Ты на ней женишься, конечно.

Произнеся эти слова, она ощутила, как ее горло сжалось.

— Я не знаю. Что мы закажем? — спросил он, подзывая официанта.

Но Зазу не так просто было сбить с пути, если она видела цель. Она быстро сделала заказ и вернулась к волнующей ее теме.

— Она захочет выйти замуж. Все девушки хотят замуж. А как же Ариэлла?

— А что Ариэлла? Мы ведь в разводе уже семь лет.

— Ты рассказал Софии о ней? Она захочет узнать подробности.

— А что ее может заинтересовать? Ариэлла была моей женой, хорошо ухаживала за садом.

— Она была стервой, потрясающе красивой, но безнадежно стервозной женщиной, — проговорила Заза, выплевывая слово «стервой», как будто она жгло ей язык. — Она придет в ярость, когда узнает.

— Нет, она ничего не узнает, потому что она сейчас во Франции со своим любовником, — сказал он.

Когда-то сама мысль о том, что его жену увел от него француз, вызывала у Давида головокружение. Ему очень тяжело далось расставание с Ариэллой, но все это осталось в прошлом. Теперь у него была София, которую он любил больше всего на свете. Он не помнил, чтобы испытывал хоть толику подобных чувств к Ариэлле.

— Она вернется, чтобы задать тебе перцу, готова поспорить. Как только ты покажешь, что у тебя все наладилось, ей захочется вернуть тебя. Ариэлла очень странная дама — она всегда хочет именно то, чего не может иметь.

— Ты ее не понимаешь, — решительно возразил Давид.

— Но ты тоже не можешь похвалиться тем, что знаешь ее. Только женщина способна понять другую женщину. Я ее вижу так, как не дано видеть тебе. Она для меня воплощение зла и коварства. Ей нравится принимать вызов судьбы. Она любит шокировать, преподносить неожиданности. Ей нравится мутить воду, — сказала Заза, прищурив взгляд. — Она просто мастер по этой части. Конечно, я оказалась ей не по зубам. Она не могла меня раскусить, но я готова поклясться, что она вернется.

— Хорошо, довольно о ней, как дела у Тони? — спросил Давид, подвигаясь в сторону, чтобы дать возможность официанту поставить блюдо с морским окунем, которого он заказывал.

— А твоя мать? Ты говорил с ней? София уже познакомилась с ней? — продолжала допытывать его Заза, игнорируя вопрос.

Она склонилась над тарелкой супа с пастернаком.

— Нет, она с ней еще не знакома.

— Но ведь этого не избежать, не так ли?

— У меня нет никаких причин считать это знакомство таким уж необходимым.

— Думаю, что от Ариэллы она была в восторге. Порода, хорошая семья. Яркая, умная, выпускница Оксфорда. Аристократка до мозга костей. София придется ей не по нраву, потому что она не сможет сказать о ней: «О, это те самые знаменитые Соланас из Норфолка». Она не сможет принять ее, так как ей ничего не известно об Аргентине. О, милый, она хоть католичка?

— Не знаю, да я и не спрашивал, — признался Давид, стараясь не потерять терпения.

— Бог ты мой! Ты же единственный сын... Хотя, может, это и заставит ее подумать, прежде всего, о твоем счастье.

— Я не говорил матери ни слова о Софии и не собираюсь. Это не имеет к ней никакого отношения. Она только найдет повод придраться ко мне. Зачем давать ей карты в руки?

— Меня всегда поражало, как у этой женщины-дракона, какой я считаю Элизабет Гаррисон, мог родиться такой потрясающий сын, как ты, Давид. Это до сих пор приводит меня в изумление.

Она взмахнула ложкой в воздухе, как будто сигаретой.

— Теперь, когда допрос подошел к концу, может, расскажешь мне, как обстоят дела у Тони? — спросил он с улыбкой.

Давид возвращался в свой офис по холодным октябрьским улицам, засунув в карманы руки в перчатках и приподняв воротник от ветра. Он думал о Софии и улыбался. Она не захотела ехать с ним в Лондон, предпочтя остаться за городом в компании своих любимых собак и лошадей. С того самого памятного вечера, когда у Давида в гостях был Гонсало, они с Софией пребывали в состоянии безмятежного счастья. Друзья приезжали и уезжали, но время, когда они оставались наедине, пожалуй, было самым желанным для них: они катались на лошадях, гуляли по лесу и занимались любовью перед пылающим камином в гостиной.

Ему нравилось, как она нарушает привычный режим его работы, являясь в офис и прижимаясь к нему. Его сводили с ума ее прикосновения. По вечерам она лежала перед телевизором, свернувшись калачиком и с наслаждением попивая горячий шоколад с печеньем, пока он читал в маленькой зеленой гостиной по соседству. Ночью она так прижималась к нему, что ему становилось жарко, и он тихонько высвобождался из ее объятий, боясь потревожить ее сон. Если она просыпалась, он тут же обнимал ее и ласкал до тех пор, пока она снова не погружалась в сон. Ей была необходима его близость. Ей хотелось ощущать себя в полной безопасности.

София не виделась и не разговаривала с Мэгги и Антоном несколько месяцев. Дейзи поддерживала с ней связь и даже приезжала пару раз в гости. Она все еще работала в салоне и держала Софию в курсе всех новостей. Дейзи умоляла ее позвонить Мэгги.

— Если ты этого не сделаешь, она решит, что ты стала слишком важной дамой, — сказала она.

Мэгги не выразила ни малейшего удивления, когда узнала о романе Софии и Давида.

— Разве я не сказала, что он соблазнит тебя? — услышала София ее голос на другом конце провода. Очевидно, она курила, потому что до слуха Софии донеслось, как шумно Мэгги затягивается сигаретой. Она всегда закуривала, когда знала, что ей предстоит долгий разговор по телефону.

— Да, именно это ты и предсказала, — засмеялась София.

— Грязный старик.

— Он не старик, Мэгги. Ему всего сорок два.

— Тогда просто грязный, дорогуша, — хмыкнула она. — Ты уже познакомилась с его бывшей женой?

— С печально известной Ариэллой? Нет, еще нет.

— Готовься. Она всегда появляется, когда есть возможность сплести паутину. — Мэгги снова шумно затянулась.

— Мне плевать. Мэгги, я так счастлива! Я никогда не думала, что смогу полюбить снова.

— Человеку свойственно любить не один раз. То, что люди ищут свою половинку, это всего лишь красивая сказка. Я находила, по крайней мере, нескольких идеальных мужчин. Нескольких, дорогая, и все они остались в моей памяти.

— Даже Вив? — отважилась спросить София, вспомнив историю Мэгги и кузена Тони.

— Даже Вив. Он был большой человек, если ты понимаешь, о чем я. Он меня ни разу не подвел... Даже когда мы ненавидели друг друга. Как мужчина он не имел себе равных. Я надеюсь, что ты можешь сказать то же самое о Давиде, — закончила она.

— О Мэгги!

— Ты так простодушна, думаю, что этим ты его и привлекла. Без сомнения, он от тебя без ума. Не теряй наивности, потому что это редкий дар в наши дни, — сухо произнесла она. — Мы с тобой когда-нибудь увидимся? Антон спрашивает о том же.

— Я скоро приеду в город. Сейчас здесь очень много работы.

— Было бы замечательно встретиться перед Рождеством.

— Я попытаюсь.

София зажгла огонь в маленькой гостиной. Когда они оставались в доме одни, маленькая гостиная была гораздо уютнее, чем парадная комната, которая использовалась, только если в их доме было полно гостей. Давид дважды звонил ей, пока она выезжала на прогулку. София перезвонила ему, когда кормила собак. Она так соскучилась по нему! Давида не было всего сутки, но она уже настолько привыкла к его присутствию, что кровать без него казалась слишком большой.

Поленья весело затрещали в камине. София поставила компакт-диск. Давид любил классическую музыку, и она выбрала одну из его любимых композиций — так ей казалось, что он находится где-то неподалеку. Наступал вечер, и свет медленно угасал за окном. София задернула тяжелые зеленые портьеры и подумала об Ариэлле. Очевидно, дом был обставлен и украшен ею, потому что в его убранстве ощущалась женская рука. Давид не относился к тому типу мужчин, которые станут интересоваться шторками-занавесками.

Софии было любопытно, как выглядела его бывшая жена. Давид ограничился лишь тем, что упомянул о ее изысканном вкусе, любви к музыке и хорошем знании произведений искусства. Она была интеллектуалкой. Они познакомились на последнем курсе Оксфорда. До этого ему никогда не приходилось видеть, чтобы женщины устраивали охоту на мужчин. В привычном ему мире, в роли охотников выступали мужчины. Но Ариэлла была не из тех женщин, которые терпеливо ждут от мужчин знаков внимания. Она брала инициативу в свои руки и всегда получала желаемое. Давид сначала не проявил к ней особого интереса, так как ему нравилась девушка с филологического факультета. Но Ариэлла оказалась настойчивой, и они, в конце концов, переспали. Ариэлла не была девственницей и, когда дело касалось секса, вела себя, скорее, как мужчина. Они поженились спустя год, а через семь лет развелись. Это случилось десять лет назад. В другой жизни, как сказал Давид Софии. Детей у них не было, потому что Ариэлла их не хотела. Конец истории.

София не задавала никаких вопросов. Давид был так же тактичен в том, что касалось прошлого самой Софии. Но сейчас, когда София осталась в доме одна, она чувствовала присутствие Ариэллы во всем: в стуле, на котором сидела, в обоях, на которые падал ее взгляд, и невольно подумала об этой женщине. В доме не было ни одной ее фотографии, как можно было бы ожидать. София знала, что развод был громким и скандальным. Ариэлла бросила мужа — по-другому не скажешь.

София начала открывать ящики стола Давида в поисках фотографий или альбомов, которые могли бы пролить свет на его прошлое. Она знала, что он не стал бы противиться ее вмешательству. Со временем он и сам показал бы их. Но она не хотела спрашивать, чтобы не показаться слишком заинтересованной. Нет ничего смешнее, чем ревнивая подруга. И потом, она не ревновала. Ей просто было любопытно.

Наконец на дне ящика буфета она увидела запыленный фотоальбом. София вытащила его, ощутив, какой он тяжелый. Альбом был в кожаном переплете, с одной стороны изгрызенном собакой. Она открыла его посередине, чтобы убедиться, что это именно то, что она искала. Когда она увидела улыбающегося Давида, который небрежно обнимал за плечи красивую блондинку, она закрыла альбом, отнесла его в гостиную и, устроившись на софе с печеньем и стаканом холодного молока, начала просматривать альбом с первой страницы. Сэм и Квид, не сводя глаз с печенья, улеглись у ее ног возле камина, постукивая толстыми хвостами о ковер.

Первые страницы были посвящены Давиду и Ариэлле, когда те были еще студентами Оксфорда. Одна из фотографий запечатлела их на пикнике в горах. Погода была холодной, но все улыбались. София вынуждена была признать, что Ариэлла очень красива. У нее были длинные светлые, почти белые, волосы, бледно-розовая кожа и узкое, несколько угловатое лицо. Она сильно красила ресницы, чтобы подчеркнуть необычный, как у пантеры, разрез ярких зеленых глаз, а на неожиданно тонких губах играла хитрая улыбка. Если посмотреть на каждую черту ее лица в отдельности, то ничего особенного в ней вроде бы и не было, но все вместе выглядело чрезвычайно гармонично. София решила, что эта женщина привлекает к себе внимание только благодаря необыкновенным волосам.

Она переворачивала страницы, улыбаясь, когда видела молодого Давида. Он был очень худощавым, до того как успех и слава преобразили его, «сгладив» угловатость и придав фигуре округлость и силу. На всех фото у него на лоб падали копной выгоревшие на солнце волосы. На групповых снимках Давид всегда оказывался посередине в окружении смеющихся людей. Ариэлла на фото выглядела отстраненной и загадочной, однако было очевидно, что она и есть истинный центр внимания. От нее словно исходило сияние, притягивающее все взгляды.

София начала искать свадебные фотографии и те, что относились к годам супружеской жизни, но ее ждало разочарование. Альбом, который она нашла, был единственным свидетельством связи Давида и Ариэллы. София обрадовалась тому, что нашла его в пыли, да еще на дне буфета. Очевидно, Давид не открывал альбом много лет.

Когда Давид вернулся спустя два дня, София выбежала ему навстречу, но собаки опередили ее, подпрыгивая и оставляя на брюках Давида грязные следы. София целовала его лицо до тех пор, пока он не уронил сумки и не отнес свою возлюбленную наверх.

София забыла об Ариэлле. Пришло время украшать дом к Рождеству. Давид, обычно встречавший праздник в кругу семьи, на этот раз решил, что Софии будет трудно выдержать знакомство с таким большим количеством новых людей, поэтому предложил компромисс.

— Мы встретим Рождество в Париже, — объявил он за завтраком.

София была оглушена этой новостью.

— Париж? Это на тебя не похоже, — вымолвила она, не скрывая своего потрясения. — Что на тебя нашло?

— Я хочу побыть с тобой вдвоем в красивом городе. Я знаю один маленький отель у Сены, — заметил он.

— Как это здорово! Я никогда не была в Париже.

— Тогда я покажу тебе его, а за покупками мы отправимся в самые дорогие магазины этой столицы моды.

— За покупками?

— Но ты же не можешь всю жизнь проходить в джинсах и футболке? — сказал он, допивая кофе.

Париж околдовал Софию. Давид путешествовал с размахом. Они полетели первым классом. В аэропорту их встречала черная блестящая машина, которая отвезла их прямиком в отель, расположенный у самой реки. Утро выдалось морозным. Солнце бледно светилось в зимнем небе, а на тротуарах тонким слоем лежал снег. Улицы были празднично украшены, и София, не отрываясь, смотрела из окна на городской пейзаж, на каменные мосты, перекинутые через Сену.

Как Давид и обещал, они отправились за покупками. В своем кашемировом пальто и шляпе он выглядел необыкновенно привлекательным. Он заходил в магазин, садился на кушетку и оценивал вещи, которые примеряла София.

— Тебе нужно пальто, — говорил он. — Нет, это слишком короткое.

— Тебе нужно вечернее платье, и это как раз то, что подчеркнет твою красоту.

Они даже зашли в магазин модного нижнего белья, где Давид настоял на том, чтобы София купила себе несколько шелковых и кружевных комплектов вместо того хлопчатобумажного белья, которое она привыкла носить.

— Такая красивая женщина, как ты, должна быть окружена только красивыми вещами, — объяснил он.

Давид не позволил ей нести пакеты, а приказал доставить их этим же вечером в отель.

— Давид, ты, наверное, потратил сегодня на меня целое состояние, — сказала она за обедом. — Я этого не заслуживаю.

— Ты заслуживаешь еще большего, дорогая. Мы только начинаем, — ответил он, довольный тем, что может побаловать ее.

Когда они прибыли в отель, София пришла в восторг: целая гора пакетов была аккуратно сложена в гостиной, которая примыкала к их спальне. Давид оставил ее распаковывать подарки, а сам спустился вниз, чтобы «присмотреться к обстановке». София одну за другой освобождала от упаковочной бумаги вещи, раскладывая их повсюду, пока комната не стала напоминать дорогой бутик. Она включила радио, и из динамиков понеслась чувственная французская музыка. София отправилась в ванную. Горячая пенистая ванна — это именно то, что ей было нужно, чтобы снять усталость. Она давно не была так счастлива. Она перестала думать о родине и оставленном сыне — София не могла позволить себе заново ворошить прошлое. У нее начиналась новая жизнь.

Когда Давид вернулся, София нетерпеливо ждала его в дверях, нарядившись в красное платье, которое он ей купил. Оно было довольно открытым и с большим разрезом на юбке, так что при ходьбе на миг открывалась подвязка чулка, а из декольте была видна тонкая кромка кружевного белья. София надела туфли на высоких каблуках, отчего стала казаться выше, а ее блестящие волосы тяжелыми волнами падали на плечи. Давид, потрясенный переменой, не мог скрыть восхищения, и его восторженный взгляд был для нее самой большой наградой.

После ужина в маленьком элегантном ресторане Давид помог Софии надеть ее новое пальто и, взяв ее за руку, повел на морозный воздух. Небо было усеяно россыпью звезд. Луна над их головой висела так низко, что казалась нарисованной. Она была такой большой и ясной, что они в один голос воскликнули:

— Ничего себе!

— Ты знаешь, что сегодня рождественский вечер? — сказал он, когда они медленно пересекали площадь.

— Я полагаю, что так. Я по-настоящему не праздновала Рождество, с тех пор как приехала в Европу, — ответила она, но в ее голосе не было и капли сожаления.

— Но сегодня ты празднуешь его со мной. — Давид сжал ее руку. — Ночь не могла быть более чудесной.

— Это поразительно. Санта-Клаус сегодня легко найдет дорогу, — рассмеялась она.

Они остановились у фонтана, изображавшего поднимающихся в воздух диких гусей.

— У меня такое впечатление, будто кто-то хлопнул в ладоши и спугнул их, — с восхищением воскликнула она. — Как здорово, правда?

— София, — тихо позвал он ее.

— Посмотри, те фигурки наверху кажутся такими хрупкими.

— София, — повторил он.

— Да? — проговорила она, не отрывая взгляда от фонтана.

— Посмотри на меня.

Это было так странно слышать, что она немедленно повиновалась.

— Что-то не так? — спросила она, хотя по выражению его лица было видно, что все в порядке.

Нежно посмотрев на нее, он взял ее за руки.

— Ты выйдешь за меня замуж?

— Замуж? — Она была искренне удивлена.

На мгновение перед ней возникло лицо Санти, и его голос прозвучал эхом на ветру: «Давай убежим и поженимся. Ты выйдешь за меня замуж?» Но видение исчезло, и когда София посмотрела на Давида, она не смогла скрыть слез. Она не знала, счастлива ли она или опечалена.

— Да, Давид, я стану твоей женой, — запинаясь, произнесла она.

Давид вздохнул с облегчением, на его лице отразилась мальчишеская улыбка. Он вытащил черную бархатную коробочку из кармана и вложил в ее ладонь. Она открыла ее — внутри лежало кольцо с большим рубином.

— Красный мой любимый цвет, — прошептала она.

— Я знаю, — тихо ответил он.

— О, Давид, оно такое красивое! Я не знаю, что сказать.

— Ничего не говори. Надень его.

Она стянула перчатку, отдав кольцо Давиду, чтобы оно не упало и не потерялось среди блестящих камней, которыми была вымощена площадь. Он взял ее маленькую руку и надел кольцо ей на палец, поднеся руку Софии к губам и целуя ее.

— Ты сделала меня самым счастливым человеком на свете, София, — вымолвил он, и его голубые глаза светились любовью.

— А ты, Давид, внес в мою жизнь гармонию. Я никогда не думала, что смогу полюбить снова. Но я люблю тебя, — сказала она и обвила руками его шею. — Я по-настоящему люблю тебя.

Глава 29

Санта-Каталина, 1979 год

В начале 1979 года Санти, наконец, позволил себе ответить на любовь и полюбить снова. В этом же году Фернандо попал в страшную переделку.

Чикита никогда не забудет того дня, когда они прибыли в Санта-Каталину и обнаружили, что в их дом ворвались чужие. Такую жуткую картину она видела только на страницах журналов, но там были дома других людей, это было чужое несчастье, чужая проблема. Она оглядывалась по сторонам и видела поломанную мебель, разбитые стекла, разорванные в клочья шторы. Кто-то специально помочился на покрывало в их спальне. В доме пахло чужой жестокостью. В доме осталось напоминание о чужой злобе. Когда они нашли Энкарнасион, та была в шоке, она ломала руки от ужаса и повторяла, что не сможет этого вынести. Энкарнасион рыдала в голос, выскочив на террасу.

— Я не знаю, кто это сделал. Я не понимаю, как они ворвались в дом. Я никого не видела. Как они пробрались в дом? — все время твердила она.

Когда Мигель и Чикита услышали о том, что Фернандо арестован, они поняли, что имеют дело с государственной машиной.

Друг Фернандо, Карлос Рибейрас, позвонил Мигелю и Чиките из автомата, чтобы сообщить им, что их сын активно сотрудничал с партизанами и, именно это стало причиной его ареста. Он не мог рассказать большего. Он даже не знал, куда забрали их сына, а тем более, когда его освободят. Он хотел добавить, что не уверен, освободят ли его вообще, но вовремя остановился. Родители Фернандо, судя по всему, не имели ни малейшего представления об этой стороне жизни своего старшего сына. Карлос надеялся, что Фернандо окажется достаточно сильным, чтобы не выдать имен своих друзей.

Мигель опустился в кресло и сидел неподвижно, словно превратился в мраморное изваяние. Чикита разразилась слезами. Заламывая руки и меряя шагами комнату, она спрашивала себя, как она могла не заметить, что Фернандо ввязался в столь опасное дело. Он вел себя так скрытно, что никто ни о чем не догадывался. «Я не знаю собственного сына! Мой сын оказался для меня незнакомцем», — стенала она.

Ошеломленные страшной вестью, Мигель и Чикита сидели, обнявшись и не нарушая молчания ненужными словами. Они оба корили себя за то, что не уделяли сыну достаточного внимания: их тревога за Санти полностью затмила все другие проблемы, и они забыли о старшем сыне. Возможно, если бы они оказались лучшими родителями, то сумели бы вовремя заметить, что с Фернандо происходит что-то неладное, и тогда предотвратили бы трагедию. А что теперь?

Мигель с братьями стучали во все двери власть имущих, но никто не смог им помочь и сказать, где находится Фернандо. Им сообщили, что, возможно, его выкрали люди из спецподразделения вездесущей службы безопасности. Семье Фернандо оставалось только ждать. Но братья Соланас продолжали всеми доступными им средствами узнавать, где может находиться Фернандо.

Весь клан Соланас выжидал. Над домом Чикиты словно навис густой вязкий туман, который грозил навсегда скрыть солнце. Приводя в порядок комнаты, Чикита начинала плакать всякий раз, когда брала в руки какую-нибудь дорогую ее сердцу вещь, связанную с Фернандо, и все время повторяла себе, что ее сын жив, что семья ее мужа обладает колоссальным влиянием. Никто не посмеет тронуть члена семьи Соланас. Фернандо вернется к ним, и все будет, как прежде. Очевидно, это какая-то ошибка, какое-то чудовищное недоразумение. Ее сын не может быть связан с оппозицией, ведь он знал, с какой опасностью это сопряжено. Он не стал бы подвергать свою семью риску. Она убеждала себя в том, что это недоразумение, которое вот-вот будет исправлено. Прошло время, и Чикита с тяжелым сердцем вынуждена была признать, что не должна была позволять сыну водить дружбу с молодыми безответственными людьми, которые только искали себе неприятностей. Разве Мигель не предупреждал сына о том, насколько рискованна подобная бравада? Она припоминала какие-то разговоры на эту тему. Почему они все не отнеслись к этому более серьезно? И Чикита снова начинала винить во всем себя.

Фернандо сидел в душной камере. Маленькое окошко пропускало ровно столько света, чтобы можно было различить мрачные серые стены и пол камеры. Никакой мебели здесь не было. Даже прилечь было не на что. Его били и, кажется, сломали пару ребер и палец. Он не мог ничего сказать наверняка, потому что все тело его опухло от побоев. У него болело все. Раны на лице кровоточили. Фернандо не знал, насколько сильно он покалечен, но предполагал, что представляет собой кровавое месиво. Они выкрали его, когда он шел по улице. Черная машина подъехала к обочине тротуара, дверца распахнулась, и из автомобиля вышли двое мужчин в костюмах. Они схватили Фернандо и втолкнули на заднее сиденье машины. Все случилось секунд за двадцать. Никто из прохожих ничего не заметил.

Приставив к его боку пистолет, они молча завязали ему глаза и отвезли в дом, который находился в тридцати милях от города. Когда это было? Два дня назад или три? Он ничего не помнил. Им нужны были имена, только имена. Сам он не был им нужен. Они сказали, что отпустят его, как только он заговорит. У них есть и другие источники информации, заявили эти люди, и, если он не проявит послушания, они расправятся с ним. Он поверил им, потому что до него доносились крики других жертв. Если они убьют его, до этого никому не будет дела. Они сказали Фернандо, что его выдали друзья, так какой смысл ему защищать их?

Когда он отказался называть имена, его избили до потери сознания. Придя в себя, он не мог понять, сколько времени пролежал здесь. Он был напуган и растерян. Страх источали сами стены, которые нависали над ним, доводя до сумасшествия. Фернандо так тосковал по своей семье, что это ощущение болью отдавалось в сердце. Зачем он связался с этими тупицами? По большому счету ему было все равно, какой путь выберет его страна. Перед кем он притворялся? Почему не послушал своего отца, который советовал ему вести себя тише, быть незаметнее, чтобы не привлекать к себе внимания? Но он был так доволен собой! Он связался с партизанами, чтобы ощутить себя важным и влиятельным человеком. Фернандо никому не признавался в том, что эта связь нужна была ему для того, чтобы подняться в собственных глазах. То, что делали партизаны, напоминало ему игру в ковбоев и индейцев с той лишь разницей, что ставки были намного выше. Фернандо участвовал в собраниях, которые проводились в подвалах дома Карлоса Рибейраса. Он участвовал в антиправительственных демонстрациях и раздавал листовки. Он верил в демократию, но разве это стоило того, чтобы рисковать жизнью?

Фернандо с ужасом вспоминал все, что с ним произошло. Он оказался трусом. Никогда до этого ему не приходилось переживать таких приступов отчаяния. Боль словно разрывала его изнутри. Если они убьют его, то пусть это произойдет быстро и безболезненно. Он молился: «Господи, пусть моя смерть будет быстрой».

Когда до его слуха донеслись чеканящие шаги, звук которых становился все ближе, его охватила паника. Ему хотелось кричать, но горло как будто сковало льдом, во рту пересохло. Дверь открылась. В камеру вошел мужчина. Фернандо закрыл лицо руками — яркий свет, проникший через открытую дверь, ослепил его.

— Встань, — приказал мужчина.

Фернандо поднялся на ноги, хотя каждое движение причиняло ему нестерпимую боль. Мужчина направился к нему и вручил коричневый конверт.

— Это твой новый паспорт и деньги, чтобы добраться по реке до Уругвая. Машина ждет тебя у дома. Как только ты доберешься до границы, ты перестанешь существовать для этой страны. Больше никогда сюда не возвращайся, понятно? Иначе тебя убьют.

Фернандо был потрясен.

— Кто ты? — спросил он, вглядываясь в лицо мужчины. — Почему?

— Это не имеет значения. Я делаю это не ради тебя, — резко отозвался мужчина и вывел его из камеры.

Только когда Фернандо оказался в полной безопасности, он вдруг вспомнил, где видел этого мужчину раньше. Это был Факундо Хернандес.

Когда Чикита услышала голос сына по телефону, она разрыдалась от радости. Мигель взял трубку и выслушал рассказ Фернандо о его злоключениях.

— Папа, я не смогу вернуться до тех пор, пока у власти будет это правительство, — сказал он.

Родители Фернандо были оглушены вестью о том, что могут больше никогда не увидеть сына, но их сердца переполняла благодарность Господу за то, что он остался живым. Чикита хотела встретиться с сыном, ей требовалось доказательство того, что он цел и невредим, и всем пришлось убеждать ее в том, как повезло Фернандо. Она не могла поверить в то, что он был на волосок от смерти. Только спустя несколько месяцев прекратились ее кошмарные сны, а для самого Фернандо дни, пережитые в той маленькой душной камере, навсегда остались самым страшным воспоминанием.

Спустя пару месяцев после отъезда Фернандо Санти познакомился с Клаудией Калис. Родители попросили Санти представлять их на благотворительном ужине в Буэнос-Айресе. Чикита еще не отошла от стресса и чувствовала, что не сможет выйти в свет так скоро, после того как ее сыну удалось избежать смерти. Санти сидел за столом, подавляя зевоту, слушая бесконечные речи и вежливо разговаривая с напудренной леди, которая сидела справа от него. Он обвел глазами комнату, замечая оживленные лица женщин. Все были красиво одеты, а в зале, казалось, было особенно светло от сверкания драгоценностей. Он слушал в пол уха, раздраженный монотонным голосом своей собеседницы, который напоминал ему назойливый писк комара. Санти изредка кивал ей, чтобы создать впечатление, что он слушает ее с интересом. Затем его взгляд скользнул по лицу молодой красивой женщины в другом конце зала, которая вела себя точно так же, как и он. Она улыбнулась ему с видом заговорщицы, затем повернулась к соседу и снова кивнула, имитируя внимание.

Санти подождал конца ужина, когда сосед Клаудии за столиком покинул зал, после чего Санти решительно направился к ней. Она приветствовала его, выдвинув ему стул, и представилась. Клаудия прошептала ему на ухо, что видела, как он умирал от скуки.

— Я думала, что не выдержу, — призналась она. — Мой сосед — промышленник, он говорил так много, что даже слова не дал вставить.

Санти заверил ее, что больше всего на свете хотел бы послушать ее.

В последующие недели Соледад заметила, как на лице Санти снова появилась улыбка. Она ощутила укол ревности, когда утонченная и искушенная Клаудия Калис стала постоянной гостьей в Санта-Каталине. Соледад беспокоилась о Софии, о которой ничего не было слышно после ее отъезда из Аргентины в 1974 году. У Клаудии были каштановые волосы и безупречный макияж, а ее туфли всегда были начищены до блеска. Она напоминала морского котика. Соледад оставалось только удивляться тому, что даже в дождь этой девушке удавалось выглядеть так, словно она только что вышла из салона красоты; она умела даже зонтик подобрать в тон к поясу. Нравилась ли ей эта женщина или нет, но она сумела вернуть Санти к жизни. Он давным-давно не чувствовал себя таким счастливым.

Соледад скучала по Софии так сильно, что иногда плакала в голос. Она очень надеялась, что там, за океаном, та нашла свое счастье. Ей так хотелось написать ей или получить от нее весточку. Она не могла понять, что заставило ее позабыть о своей семье. София была для нее как дочь. Почему же она ни разу не вспомнила о ней? Соледад спросила сеньору Анну, можно ли ей самой написать письмо молодой сеньорите, но та ответила резким отказом, чем сильно расстроила верную служанку. Анна не сообщила и того, когда ее дочь вернется на родину. Соледад так страдала, что обратилась за помощью к деревенской колдунье, и та дала ей порошок, который надо было бросать в матэ и пить трижды в день. Только после этого Соледад смогла спокойно засыпать. Ее больше не терзали страхи.

Второго февраля 1983 года Санти женился на Клаудии Калис. Церемония венчания состоялась в небольшой церкви. Прием устраивали в Санта-Каталине. Наблюдая за тем, как отец Клаудии вел ее к алтарю, Санти на мгновение представил на месте своей невесты Софию. Он сжался от боли, а тело его отозвалось желанием на одну лишь мысль о том, что это могло быть правдой. Но вот Клаудия уже стояла рядом с ним, ободряюще улыбаясь ему, и он не мог не ответить ей такой же теплой улыбкой — ведь она стала той женщиной, которая доказала ему, что настоящая любовь приходит не однажды.

Глава 30

— Мария, а какой была София? — спросила Клаудия Марию одним летним утром.

Клаудия была замужем за Санти уже больше года, но не смела никого спрашивать о Софии. По какой-то неведомой ей причине никто из членов семьи не торопился заводить о ней разговор. Санти рассказал ей о том, что у него был роман с кузиной. Он сказал, что очень любил ее, и речь шла не о пошленькой связи, а о настоящем чувстве. Он ничего не намерен был скрывать от своей жены, но, как известно, интерес женщин к прошлым увлечениям своих мужей не имеет границ. Клаудия так и не узнала ничего вразумительного о Софии.

— Почему ты говоришь о ней так, как будто она умерла? — заметила ей Мария. — София еще может вернуться.

В ее голосе слышалась надежда.

— Я спрашиваю из любопытства, как ты понимаешь, — ответила Клаудия, рассчитывая на то, что Мария проявит женскую солидарность.

— Ну, она не очень высокая, но производит впечатление довольно высокой девушки, — начала Мария, складывая пачку фотографий, которые были разбросаны на камнях у бассейна. Клаудию интересовала не внешность Софии. Она узнала об этом достаточно, когда просмотрела альбомы и изучила фотографии в серебряных рамках, стоявших в доме Анны и Пако. Она знала, как выглядела София, и когда была младенцем, и когда стала взрослой. София обладала природной грацией и была красива — это не вызывало сомнений. Гораздо больше ее интересовало то, какой она была по характеру. Что заставило Санти влюбиться в нее? Почему, вопреки всем его усилиям, Клаудия все еще была уверена, что он принадлежит Софии и сердцем, и душой? Она не хотела упускать возможности поговорить о Софии, так как Мария редко бывала одна. Обычно она была окружена многочисленными родственниками: родителями, кузенами, дядями и тетушками. Когда Клаудия заметила Марию, в одиночестве перебирающую старые фотографии, она воспользовалась случаем вызвать золовку на откровенный разговор. Она очень надеялась, что никто не нарушит их уединения.

Однако она не могла знать, что Мария сама хочет поговорить о своей кузине. Ее чувства к ней теперь ассоциировались с приглушенной болью, но годы не нарушили той неразрывной связи, которая установилась между Марией и Софией еще в детстве. Никто в семье не желал заводить разговор об исчезнувшей Софии. Все вели себя так, словно она умерла, а если и упоминали ее имя, то исключительно шепотом. Мария знала, что единственным человеком, готовым разделить с ней воспоминания о мятежной кузине, была Соледад. Она говорила громко и сердито, но сердилась, конечно, не на Софию, а на ее родителей, считая, что именно они препятствуют возвращению дочери на родину. Клаудия хотела слушать о Софии, поэтому Мария с радостью ухватилась за возможность поговорить.

— София была у всех на слуху, — гордо сказала она, как будто сообщала об успехах своей дочери. — Все только и ждали, что она выкинет в следующий раз. Все обсуждали, была ли слишком строга к ней мать или избалованная София заслуживала такого отношения? Был ли у нее парень или нет? Она была такой красивой, что все вокруг были в нее влюблены. София встречалась только с самыми красивыми и завидными кавалерами. Роберто Лобито мог пригласить на свидание любую девушку, но он так и не сумел приручить Софию. Она использовала его и бросила, как ненужную вещь. Его никогда до этого никто не бросал, хотя, готова поспорить, самодовольный Роберто заслуживал этого.

Она засмеялась и продолжила говорить, как если бы Клаудии не было рядом, словно у нее была потребность выговориться.

— София ничего не боялась. Она была похожа на мальчишку. У нее не было девчоночьих страхов, как у меня: она любила пауков, жуков, лягушек, жаб и тараканов. А в поло играла лучше, чем некоторые мальчики, и оттого всегда спорила с Августином. Она готова была спорить со всеми и, сама того не желая, выводила всех из себя. Ей было просто скучно и хотелось хоть как-то развлечься. Конечно, люди приходили в ярость, потому что она умела находить самое больное место. При Софии Санта-Каталина была другой. Нет, я не хочу сказать, что сейчас здесь плохо и скучно, но София создавала особую атмосферу. С ее отъездом исчезла какая-то искра. Вокруг нее всегда бурлила жизнь. Но она вернется, чтобы убедиться, что ее не забыли. Это так похоже на Софию — появиться в самый неожиданный момент. Ей всегда нравилось быть в центре внимания. Люди либо ненавидели ее, либо обожали. Для нее не имело значения, какие чувства испытывают к ней окружающие. Главным для нее было не остаться незамеченной.

— Ты полагаешь, что она обязательно вернется? — спросила Клаудия, прикусив кончик своего длинного накрашенного ногтя.

— Конечно, вернется, — убежденно вымолвила Мария. — Я в этом уверена.

— О, — выдавив из себя улыбку, кивнула Клаудия.

— Она слишком любила эти места, чтобы исчезнуть навсегда, — сказала Мария и снова принялась складывать фотографии.

Она остановилась на мгновение, пораженная собственной мысли: «Неужели София больше никогда здесь не появится?»

— А что ты делаешь?

— У меня не было времени разложить эти фотографии по альбомам. А сегодня утром так тихо, что я решила этим заняться.

Мария заметила среди разбросанных снимков карточку Софии.

— Вот такой она была, — грустно глядя на кузину, проговорила она. — Тем летом она и уехала.

Клаудия с горечью подумала, что тем же летом у Софии был в разгаре роман с Санти. Она взяла из рук Марии фото и взглянула на смуглое, светящееся от радости лицо своей соперницы, которая торжествующе улыбалась ей с фотографии. На Софии были облегающие белые брюки и коричневые ботинки для верховой езды. Она сидела на пони, небрежно закинув на плечо клюшку для игры в поло. Ее волосы были завязаны в хвост. Клаудия ненавидела лошадей, да и к загородной местности не испытывала никаких теплых чувств. Тот факт, что София любила и то и другое до беспамятства, заставлял Клаудию проникнуться к ним еще большей антипатией.

Перед замужеством Клаудия делала вид, что ей нравится все: и лошади, и жизнь в деревне, однако фальшь обошлась ей весьма дорого. Однажды днем она отправилась вместе с Санти на прогулку. Она напряженно сидела в седле и в конце разразилась сердитыми слезами, признавшись, что ее бесит один только вид лошадей.

— Я больше никогда не буду ездить верхом, — вымолвила она сквозь слезы.

К ее удивлению, Санти ничего не имел против. Более того, он почувствовал облегчение. Он привез жену домой, обнял ее и сказал, что ей вовсе не обязательно даже близко подходить к лошадям. Она была счастлива, оттого что теперь не надо было притворяться, однако чуть позже пожалела о своем признании. Пони, прогулки верхом, деревня — все это была территория Софии, и Клаудия восприняла горячее желание Санти оградить ее от всего этого как еще одно напоминание о том, что он бережет себя для Софии.

— А Санти и София всегда были близки? — осторожно поинтересовалась она.

Мария подняла на нее взгляд, полный тревоги.

— Я не знаю, — солгала она. — Тебе надо спросить об этом у Санти.

— Но он никогда не говорит о ней, — пожала Клаудия плечами и опустила глаза.

— Понятно. Они всегда были очень дружны. Он для нее был как старший брат, а я воспринимала Софию как сестру.

Мария вдруг ощутила, что ситуация выходит из-под контроля.

— Ты не возражаешь, если я просмотрю эти фото? — спросила Клаудия, тактично сменив тему.

Она поняла, что вышла за границы дозволенного, и не хотела, чтобы Мария передала этот разговор Санти.

— Вот эти фото можешь посмотреть, я уже рассортировала их.

Мария не скрывала облегчения, протянув Клаудии аккуратно сложенную стопку фотографий.

— Не смешивай их с остальными, хорошо?

Клаудия присела на стул, разложив фотографии на коленях. Мария украдкой наблюдала за ней. Клаудия была всего на пару месяцев старше Марии, но выглядела так, будто разница между ними была гораздо существенней. София говорила когда-то, что все люди всегда пребывают в каком-то одном возрасте. Себе она определила восемнадцать лет. О Марии сказала, что ей постоянно будет чуть больше двадцати. Если применить теорию Софии к Клаудии, то получалось, что невестке Марии можно было дать сорок. Это не имело никакого отношения к тому, как она выглядела. У Клаудии была гладкая смуглая кожа, и она отличалась природной красотой. Скорее, речь шла о манере одеваться и вести себя. Она предложила Марии научить ее, как делать макияж.

— Что бы я могла сделать с твоим лицом... — протянула она, даже не заметив, как бестактно это прозвучало.

Мария была слишком добра, чтобы принимать обиды близко к сердцу. Ей не хотелось краситься, как Клаудия. Эдуардо не понравилось бы это. Марии было интересно, спит ли ее невестка в макияже, а если нет, то узнает ли ее Санти утром. Ей очень хотелось спросить об этом, но она не осмелилась. Было время, когда она могла спросить у брата о чем угодно, но оно миновало. Их отношения изменились. Незаметно для окружающих, но изменились.

Никто не понимал, как Санти мог жениться на Клаудии. Она всем нравилась. Была приятной, доброй, красивой, но Санти и Клаудия имели мало общего. Лед и пламень. Чикита отнеслась к Клаудии с теплотой и нежностью, но это объяснялось тем, что она вообще не надеялась на то, что сын когда-нибудь женится. Она была счастлива, что на лице Санти снова появилась улыбка. Странно, но единственным человеком, с которым Клаудия нашла общий язык, оказалась Анна. Они обе были сдержанными, разделяли антипатию к лошадям, к верховой езде и прочим деревенским забавам. Они проводили много времени вместе, и Анна всячески привечала ее.

— На что ты смотришь? — вдруг спросила Клаудия, не отрывая взгляда от фотографий.

Мария испугалась, что все это время Клаудия видела, как внимательно она ее разглядывает.

— Мне просто любопытно, как тебе удается так красиво накраситься, — растерянно пробормотала Мария.

— Спасибо, — ответила она, улыбаясь Марии. — Мое предложение остается в силе.

— Я знаю. Наверное, я им воспользуюсь, — проговорила Мария с вымученной улыбкой.

* * *

— Бог ты мой, на кого ты похожа? — воскликнул с ужасом Эдуардо, когда его жена появилась за обедом с лицом продавщицы косметики.

— Клаудия мне дала урок, — тихо ответила она, взмахнув своими длинными, тяжелыми от количества туши ресницами.

— А я еще удивился, зачем вы заперлись вдвоем, — сказал он, снимая очки.

Вслед за ней появилась Клаудия, одетая в длинное черное платье, которое держалось на плечах на двух тонких серебристых бретелях.

— Любовь моя, ты выглядишь потрясающе, — сделал жене комплимент Санти, вставая, чтобы поцеловать ее.

Он не видел ее почти целый день.

— Тебе не кажется, что не мешало бы вылезти из этих джинсов? — недовольно бросила она. — От тебя пахнет лошадьми.

— Мама ничего не имеет против, она привыкла ко мне, — сказал он и поудобнее устроился в кресле.

Клаудия втиснулась рядом, хотя на кресле не хватало места для двоих. Он провел рукой по ее волосам.

— Любовь моя, — сделала ему замечание Клаудия, — разве ты не можешь вымыть руки, прежде чем прикасаться ко мне?

Он одарил ее озорной улыбкой и, притянув к себе, обнял.

— Разве тебе не по душе запах настоящего мужчины? — поддразнил он ее.

— Нет, не по душе, — рассмеялась она в ответ, привставая и отстраняясь от него. — Прошу тебя, Санти, я очень хочу, чтобы ты прикасался ко мне, но мне будет гораздо приятнее, если ты будешь делать это чистыми руками.

Санти с неохотой встал и вышел из комнаты. Спустя пять минут он вернулся чисто выбритый и переодетый.

— Так лучше? — спросил он, подняв бровь.

— Лучше, — ответила она, освобождая ему место в кресле.

Они уселись ужинать на террасе, освещаемой четырьмя лампами.

Мигель, Эдуардо и Санти заговорили о политике, а Чикита, Мария и Клаудия обсуждали их самих. Чикита очень радовалась тому, что за столом снова собралась большая семья, и наслаждалась неспешным течением вечера. Конечно, у нее в душе всегда оставалась печаль при воспоминании о Фернандо, который был далеко от них, в Уругвае, но они часто ездили навещать его.

Фернандо все еще не отошел от того, что ему довелось пережить. Он отрастил длинные волосы, но, по крайней мере, содержал их в чистоте, и они блестели на солнце, как вороново крыло. Чикита вспоминала длинные летние каникулы: жизнь щедро одаривала и ее, и ее детей, которые играли в поло до самого позднего вечера. Теперь их разметало по всему свету. Фернандо был далеко от дома. Он жил на пляже, как бродяга. Конечно, было бы лучше, если бы он вернулся в Санта-Каталину, но она тут же одергивала себя, замечая, что должна быть счастлива тем, что он остался жив.

Панчито было уже семнадцать. Это был грациозный и гибкий юноша. Он проводил много времени в доме кузенов, своих ровесников. Чикита желала бы, чтобы он приглашал друзей к себе в дом, но Панчито или играл в поло, что получалось у него отлично, или пропадал где-то целыми днями. Чикита не имела представления, с кем он сейчас. Она почти не видела младшего сына.

— А каким был Мигель, когда ты познакомилась с ним? — спросила Клаудия.

Чикита рассмеялась и сказала:

— Он был высоким и...

— Волосатым, — вмешался Санти.

Все рассмеялись.

— Волосатым. Но не таким, как сейчас.

— Мама, он преследовал тебя? Не давал тебе проходу?

— О Санти, иногда ты меня смешишь.

Она улыбнулась, и в ее глазах сверкнул огонек.

— Папа, как было дело?

— Вашу маму преследовали своими ухаживаниями все, но мне повезло больше других. — Он подмигнул Чиките через стол.

— Вам обоим повезло, — дипломатично заметила Клаудия.

— Везение не имело к этому никакого отношения. Я выпросил свою жену у дерева омбу, — хмыкнул он.

— Омбу? — Клаудия была обескуражена.

Мария взглянула на Санти, заметив, как напряглось его лицо. Он вытащил сигарету и закурил.

— Не говори, что Санти не рассказывал тебе о волшебном дереве, — удивленно протянула Чикита. — Мальчиком он все свободное время проводил возле него. Они так любили влезать на самую вершину.

— Нет, он ничего не рассказывал. А что такого особенного в этом дереве? — оглядываясь на Санти, спросила она, но он ничего не ответил, сосредоточившись на созерцании тонкой струйки дыма, повисшей в воздухе.

— Мы забирались на него, чтобы загадывать желания. Мы считали, что дерево омбу наделено волшебной силой, но все это в прошлом. Тогда мы были детьми. Ничего особенного, — объяснила Мария скороговоркой, старясь разрядить атмосферу.

Эдуардо сжал под столом ее колено в знак поддержки.

— Как это ничего особенного? Это самое что ни на есть волшебное дерево, — проворчал Мигель. — Это часть нашей юности. Мы детьми играли возле него, а взрослыми бегали туда на свидания. Не хочу быть нескромным, но именно под деревом омбу я впервые поцеловал вашу маму.

— Неужели? — воскликнула Мария.

Она не знала таких интересных подробностей.

— Я говорю вполне серьезно. Для нас с Чикитой это самое дорогое место.

— Санти, ты отведешь меня к нему? Меня просто разбирает любопытство, — сказала Клаудия.

— Да, когда-нибудь мы сходим туда, — пробормотал Санти хриплым голосом.

Его лицо побелело в огнях свечей, отчего черты лица стали казаться какими-то искаженными.

— Любовь моя, с тобой все в порядке? — забеспокоилась Клаудия. — Ты побледнел.

— У меня немного кружится голова. Это все от жары. Я целый день провел на солнце.

Он затушил сигарету и встал из-за стола.

— Я пройдусь. Нет-нет, ты оставайся и ужинай, — обратился он к жене. — Я только прогуляюсь и тут же вернусь.

Клаудия выглядела обиженной, но снова села за стол и аккуратно разложила салфетку на коленях.

— Как скажешь, Санти, — недовольно ответила она, наблюдая, как ее муж исчезает в темноте.

До нее как будто донесся смех Софии — он звучал из черной пустоты, которая вдруг окружила всех сидящих за столом.

Санти направился к дереву омбу. В небе сияли звезды, освещая ему путь. Но он мог найти дорогу с закрытыми глазами. Подойдя к дереву, он подтянулся, вскарабкался на ветку и прислонился к мощному стволу. Ему вдруг показалось, что ворот рубашки стал слишком тесен, хотя тот и был расстегнут. Санти задыхался, словно непривычная одежда душила его. Он хотел сделать глубокий вдох, но ему это не удалось. У него болела голова, его тошнило. Оглянувшись вокруг, он вспомнил, как часто они сидели здесь с Софией, глядя на звезды и далекие планеты. Интересно, когда она теперь поднимает глаза к небу, думает ли она о нем, видит ли те же звезды, стучит ли ее сердце чаще при воспоминании о прошлом?

Внезапно Санти начал рыдать. Он не мог взять себя в руки — он не плакал так безутешно с тех пор, как расстался с мыслью о том, что София будет принадлежать ему. Санти думал, что нашел счастье в объятиях другой женщины. Клаудия могла вызвать на его лице улыбку, она даже способна была заставить его рассмеяться. Она была нежной, доброй, заботливой и мягкой. Ему нравилось, как она отзывается на его ласки. Она не требовала от него подвигов, не усложняла жизнь, стараясь угодить ему. Только изредка у нее случались вспышки гнева. Она была очень сдержанной, но это не значило, что Клаудия была бесчувственной. Она умела контролировать свои чувства. Держала себя с достоинством леди. Никто не мог бы сказать, что она простушка. Клаудия умела ухаживать за собой. Так отчего же его тянуло к эгоистичной, взрывной и страстной Софии? Почему даже спустя десять лет он ощущал ее власть над собой? Почему одно воспоминание о ней могло заставить его разрыдаться, как ребенка?

— Черт побери, Софи! — закричал он, нарушив тишину ночи. — Будь ты проклята!

Клаудия хотела, чтобы для их семьи наступило новое время. Она мечтала о ребенке. Но он не был готов к такому повороту. Как он мог позволить себе ребенка, если все еще надеялся на возвращение Софии? Если он решится на такой серьезный шаг, как рождение ребенка, то навсегда свяжет себя с Клаудией. Брак сам по себе серьезный шаг, но появление детей делает его нерушимым союзом. А Санти не переставал ждать, что София вернется. Он хотел быть готовым к встрече со своей бывшей возлюбленной. Все думали, что он забыл Софию, но ее лицо всегда стояло перед его глазами. Все на ранчо напоминало о ней, каждый уголок, каждая мелочь. От воспоминаний нельзя было скрыться, и он добровольно обрекал себя на пытку памятью. Она мучила его, но и давала силы жить.

Когда Санти вернулся в дом, Клаудия ждала его. Она сидела на кровати в ночной сорочке. На ее лице были написаны и обида, и волнение. Она умылась, и без макияжа казалась бесцветной.

— Куда ты ходил? — спросила она.

— Гулять.

— Ты расстроен.

— Со мной уже все в порядке. Мне надо было прогуляться, — сказал он, вытягивая рубашку из-за пояса брюк и расстегивая ее.

Клаудия внимательно наблюдала за ним.

— Ты ходил к дереву омбу, разве нет?

— Почему ты так думаешь? — бросил он, отворачиваясь.

— Потому что туда ты отправлялся каждый раз, когда встречался с Софией.

— Клаудия... — раздраженно проговорил он.

— Я видела фотографии. Мне их показала Мария. Вы все время ездили к этому дереву. Я тебя ни в чем не виню, любовь моя, я лишь хочу помочь, — произнесла она, потянувшись к нему.

Он ничего не ответил, продолжая медленно раздеваться и бросая вещи на пол.

— Мне не нужна помощь, и я не желаю говорить о Софии, — ровным голосом сказал он.

— Но почему? Почему никто и никогда не говорит о ней? — повысила она голос, и он вдруг не смог узнать его.

Санти взглянул на лицо жены, напряженное и жесткое.

— Ты предпочла бы выслушивать каждый раз, как София любила это и не делала того?

— Разве ты не понимаешь, что, не разговаривая о ней, ты позволяешь ей присутствовать в твоей жизни, подобно призраку. Каждый раз, когда я хочу тебя, я ощущаю, как она стоит между нами, — дрожащим голосом вымолвила Клаудия.

— Но что ты хочешь? Я уже все тебе рассказал.

— Я не желаю, чтобы ты прятал от меня свои чувства.

— Я ничего не прячу. Я хочу забыть ее, Клаудия. Я хочу строить свою жизнь с тобой.

— Ты все еще любишь ее? — внезапно прервала она его.

— Откуда у тебя такие мысли? — растерянно спросил он, присаживаясь на кровать рядом с ней.

— Я была очень терпелива, — медленно проговорила она. — Я никогда не настаивала на том, чтобы ты открылся мне.

— Так почему ты вдруг почувствовала себя такой неуверенной? — мягко произнес он.

— Потому что я ощущаю ее присутствие везде. В том, как все замолкают, если тема касается Софии. Все боятся даже слово сказать о ней. Почему она заставила людей так относиться к ней? Даже Анна не желает говорить о дочери. Как будто София умерла. Но если и дальше не упоминать ее имени, то получится, что ты намеренно культивируешь память о ней. Чем дальше, тем большей угрозой она становится для меня. Я не хочу терять тебя. Санти, я чувствую, как она забирает тебя.

Клаудия не привыкла так откровенничать, поэтому на ее лице читалось смятение.

— Но ты не потеряешь меня, ибо это дело прошлого. Никто не отнимет меня у тебя.

— Ведь ты еще любишь ее!

— Я люблю память, Клаудия. Вот и все, — солгал он. — Если бы она даже вернулась, все равно мы были бы уже другими людьми.

— Это обещание?

— Что мне сделать, чтобы ты поверила мне? — воскликнул он, притягивая ее к себе.

Санти знал, как убедить Клаудию в искренности своих слов.

Он поцеловал ее так, как не целовал никогда до этого, проникая между сжатых зубов языком, будто жалом. Клаудия едва перевела дух. Такой его страсти она еще не видела. В движениях Санти сквозило нетерпение. Он бросил ее на кровать и задрал ей сорочку. Однако увидев нежную округлость ее живота, остановился. Клаудия открыла глаза, заметив, как на лице Санти мелькнуло странное выражение. Он нахмурился, но минуту спустя его черты снова смягчились. Он улыбнулся, и она не знала, как реагировать на такую внезапную перемену настроения, но Санти уже зарылся лицом в ее волосы, лаская Клаудию языком и губами, заставляя извиваться от наслаждения. Он коснулся ее груди, а потом его рука уверенно опустилась ниже. Его прикосновения были смелыми и настойчивыми. Она ни разу до этого не ощущала такого сильного прилива чувственности. Он расстегнул брюки и освободился от одежды. Раздвинув ей ноги, он вошел в нее.

— Но мы же не предохраняемся, — напомнила ему Клаудия, — она лежала на кровати, зовущая, раскрасневшаяся.

— Я хочу, чтобы ты забеременела, Клаудия, — ответил он с серьезным видом. — Я хочу построить с тобой настоящую семью.

— О Санти, я люблю тебя, — вздохнула она, обвив его руками и ногами, как осьминог, притягивая его к себе все ближе.

«Теперь тебе придется отпустить меня, Софи. Теперь я забуду тебя», — подумал Санти.

Глава 31

Англия, 1982 год

— «Рибби посмотрел с удивлением: "Видели ли вы что-нибудь подобное? Так это и есть форма для пирожков? Но все мои формы для пирожков сложены в кухонном шкафу... Решено: в следующий раз, когда надумаю устроить праздник, я приглашу кузину Табиту Твитчит!"», — прочитала София тихим голосом и закрыла книгу Беатрикс Поттер.

— Еще, — сонным голосом пробормотала Джессика, не вынимая пальца изо рта.

— Я думаю, что одной сказки будет достаточно?

— А еще «Сказку о котенке Томе»? — вопросительным тоном предложила девочка, поудобнее устраиваясь на коленях у Софии.

— Нет, одной, как я и сказала, будет вполне достаточно. А теперь обними меня, — произнесла София, целуя розовощекое лицо девочки.

Джессика прильнула к Софии, не желая отпускать ее.

— А как же ведьмы? — спросила она, когда София поправляла одеяло.

— Здесь точно нет никаких ведьм. Посмотри, какой у меня есть медведь. Он волшебный, — подсказала она ей, протягивая игрушечного медвежонка. — Если ведьма появится или попытается хоть на шаг подойти к твоей кроватке, этот медвежонок нашлет на нее заклятие и она исчезнет в облаке густого дыма.

— Какой он умный! — радостно воскликнула Джессика.

— Он очень умный, — согласилась София, наклоняясь и нежно целуя девочку в лоб. — Спокойной ночи.

Когда она повернулась к полуоткрытой двери, то заметила Давида, который наблюдал за ней все это время. Он виновато улыбнулся.

— Что ты здесь делаешь? — прошептала София, выскальзывая из комнаты.

— Я следил за тобой.

— Неужели? — рассмеялась она. — С чего бы это?

Он привлек ее к себе и поцеловал в глаза.

— У тебя талант. Ты так хорошо ладишь с детьми, — хрипло произнес он.

Она знала, куда ведет этот разговор.

— Я понимаю, Давид, но...

— Но, дорогая, я пройду через это с тобой. Ты не будешь одна.

Он заглянул в ее испуганные глаза.

— Мы же говорим о нашем ребенке. Маленькой частице тебя и меня. Он будет принадлежать нам обоим. Он наполнит наш мир новыми красками, станет для нас источником радости и вдохновения. Я думал, ты тоже этого хочешь.

Она шла за ним по коридору, ведущему от детской к спальне.

— Я люблю детей, и наступит день, когда я захочу иметь своих, и не одного ребенка. Маленькую частицу тебя и меня, как ты романтично выразился. Это самое чудесное, что есть на свете. Я все это понимаю, Давид, но я еще не готова. Дай мне время, — попросила она.

— София, у меня осталось очень мало времени. Я не становлюсь моложе. Мне хочется насладиться семейным счастьем, пока я в состоянии себе это позволить, — произнес он, и голова у него закружилась от ощущения странного дежавю.

Он имел точно такой же разговор с Ариэллой, и не один раз.

— Скоро, дорогой. Совсем скоро. Я обещаю, — сказала София, отстраняясь. — Я вернусь через минуту. Скажешь Кристине, что ее дочка уже в кровати и ждет, когда она зайдет к ней пожелать спокойной ночи.

София закрыла за собой дверь спальни. Она постояла несколько секунд, чтобы убедиться, что Давид не идет следом. На лестничной площадке было тихо. Очевидно, он пошел выполнить поручение и сказать Кристине, чтобы она поднялась наверх. София прошла к кровати, приподняла покрывало и нырнула рукой под матрац. Она вытащила старый муслиновый лоскуток, который до сих пор хранил запах ее малыша Сантьягито. Она села на пол, поджав под себя ноги и закрыв глаза. Конечно, время разрушительно подействовало на ткань, почти лишив ее и цвета, и запаха. Теперь она больше походила на обычную тряпицу. Если бы кто-то заметил ее, то решил бы, что место ей в корзине для мусора. Но София относилась к этому муслиновому лоскутку, как к драгоценности.

Прижимая ткань к лицу, она словно получала возможность отмотать назад пленку времени. Она закрывала глаза, и перед ней возникал дорогой образ ее малыша. Он родился таким здоровым и красивым! Она видела его так ясно, словно это было вчера. София помнила его миниатюрные ножки, розовые пальчикй, волосы, мягкие, как пух, его персиковую кожу. Она помнила свои ощущения, когда прикладывала его к груди, и он жадно сосал молоко, удовлетворенно причмокивая, когда утолял голод. Она помнила все, она заставляла себя вспоминать малейшую подробность.

Они с Давидом были женаты уже четыре года, и все, кто знал их, считали своим долгом поинтересоваться, когда же у них ожидается пополнение. София с раздражением думала, что это самый бестактный вопрос — кому какое дело? Это должны решать только они с Давидом, но Заза почему-то считала, что она имеет на это особое право. Софии пришлось даже одернуть ее довольно резко пару раз, но, похоже, на нее это не произвело ни малейшего впечатления. Заза была толстокожей, и до нее не доходили даже самые прозрачные намеки. Только Давид, Доминик и Антони знали причину колебаний Софии. Доминик и Антони прилетели на свадьбу. Хотя это была скромная церемония, они хотели присутствовать на ней. С того времени, как София поселилась у них в Женеве, они стали ей ближе, чем ее родные отец и мать. Когда она подумала об Анне и Пако, что позволяла себе не слишком часто, перед ее глазами представали бледные размытые образы. Она помнила только то, как родители ледяным тоном приказали ей собрать вещи и готовиться к отъезду из дома. Доминик не забывала ее, звонила и общалась с ней, неизменно проявляя и понимание, и заботу. Она помнила день рождения Софии, присылала ей подарки и открытки. Она словно чувствовала, когда дела у нее шли не самым лучшим образом, и звонила именно тогда, когда ее внимание требовалось больше всего.

— Я хочу ребенка, Доминик, но я боюсь, — призналась она накануне.

— Дорогая, я понимаю, что ты напутана, но ведь Давид разделяет твои страхи. Не надо цепляться за прошлое. Сантьягито уже нет. Это призрак. Он больше не существует для тебя. Если ты будешь постоянно вспоминать о нем, это принесет тебе лишь боль.

— Я знаю. Я все время повторяю себе об этом, но у меня словно красная стена перед глазами. Как только я представляю, что иду с большим тяжелым животом, меня охватывает паника. Я не могу забыть, сколько несчастья я пережила в этом состоянии.

— И единственный способ исправить положение — завести ребенка от мужчины, который поддержит тебя в трудную минуту и будет всегда рядом с тобой. Ребенок — это радость, разве ты до сих пор не поняла? Я обещаю, что ты забудешь о том, как драматично складывались обстоятельства в первый раз.

— Давид такой милый. Он не очень часто говорит о ребенке, но я все вижу по тому, как он смотрит на меня. Я чувствую себя такой виноватой! — проговорила она, откидываясь на подушки.

— Не надо ощущать себя виноватой. Однажды ты подаришь Давиду наследника или наследницу и сделаешь его самым счастливым человеком. Наберись терпения, время — самый лучший лекарь.

— Ты настоящая целительница, Доминик. Я уже чувствую себя намного лучше, — рассмеялась София.

— Как Давид? — спросила Доминик.

Она была очень рада тому, что София влюбилась снова, что она сумела преодолеть прошлое. Почти.

— Как всегда. Он сделал меня такой счастливой! Мне повезло, — призналась она.

— Не волнуйся. Вы еще молодые. У вас впереди много времени, и наступит день, когда ты решишься.

Доминик говорила от чистого сердца, но в глубине души понимала страхи Давида и не могла ему не сочувствовать.

София прожила последние пять лет, постоянно думая о настоящем и будущем. Она не воспринимала жизнь с Давидом как нечто само собой разумеющееся. Она всегда помнила о том черном тумане, в котором жила первые годы после изгнания. Ни на секунду она не позволяла себе забыть ощущение одиночества и оторванности от мира — настолько сильное, что некоторые события прошли тогда мимо нее, словно во сне. Санти учил ее жить только настоящим. Давид доказал, что это возможно. Любовь, которую она испытывала к своему мужу, была крепкой. Ничто не могло пошатнуть ее чувств. Давид был уверенным в себе, знающим себе цену человеком, но под внешней броней скрывались мягкость и уязвимость. Он не часто повторял ей, что любит ее, — это было не в его правилах, но она твердо знала, что его чувства к ней очень сильны. Она понимала его.

София вынуждена была пережить довольно болезненное испытание, но лишь однажды. Речь шла о знакомстве со свекровью, Элизабет Гаррисон. Давид познакомил их за неделю до свадьбы, в отеле на Бэзил-стрит. Давид объяснил, что лучше всего провести эту встречу на нейтральной территории, дескать, так у его матери не будет возможности устроить сцену.

Он пригласил ее на чаепитие. Встреча вышла очень короткой и неудачной. Элизабет оказалась женщиной сурового вида, с седыми волосами, тонкими губами и водянистыми глазами навыкате, в которых не было и капли тепла. Она привыкла всегда настаивать на своем и ожидала, что все вокруг будут такими же недовольными жизнью, как и она. Миссис Элизабет так и не простила Давиду развода с Ариэллой. Ее она любила, но скорее за хорошую родословную, чем за человеческие качества. Она не могла простить сыну и того, что он потратил свои деньги на постановку пьес, в то время как она считала, что тот должен пойти по стопам отца и стать дипломатом.

Услышав, что София говорит с иностранным акцентом, она неодобрительно фыркнула, а когда София сообщила, что мыла полы в салоне «У Мэгги» на Фулхем-роуд, Элизабет стукнула своей тростью и поднялась. Давид наблюдал, как мать удаляется из зала, но не пошел ее провожать. Он даже не стал упрашивать ее вернуться. Это рассердило ее еще больше. Давид больше не нуждался в ней. Более того, он открыто показал, что равнодушен к ее одобрению или неодобрению. Она поджала губы и вернулась в свой холодный особняк в Йоркшире, крайне недовольная. Давид пообещал Софии, что ей больше не придется встречаться с его матерью.

Как бы София ни старалась жить настоящим, прошлое то и дело напоминало о себе. Неясными ассоциациями, которые возникали словно ниоткуда, вызывая в памяти картины ее жизни в Аргентине. Иногда даже рисунок теней летним вечером вдруг поражал ее схожестью с тем, что она помнила по своим детским годам. Когда луна была особенно яркой, как будто повисшей в небе, она видела заокеанский пейзаж, далекий и нереальный. Порой один запах сжигаемой осенью листвы живо будил в ней воспоминание о том, что особенно хотелось забыть. Но больше всего она страшилась запаха эвкалиптов. София еле выдержала медовый месяц, который они проводили на Средиземноморье, из-за влажной жаркой погоды и обилия эвкалиптовых деревьев. Она вдыхала их запах, и сердце отзывалось на него желанием такой силы, что она едва могла дышать. Давид крепко сжимал ее в объятиях, пока ощущение тоски не проходило. Затем они начинали говорить. Ей не хотелось вспоминать, но Давид настаивал, говоря, что подавление своих порывов и эмоций не приведет ни к чему хорошему, а только создаст дополнительное напряжение, и заставлял Софию говорить о прошлом все снова и снова.

София все время возвращалась к двум событиям в своей жизни, которые оказались для нее особенно драматичными: к прощанию с родителями в Аргентине и отъезду из Женевы, когда она оставила Сантьягито навсегда.

— Я помню все так, как будто это было вчера, — рыдала она. — Мама и папа сидели в гостиной. Атмосфера в доме была тяжелой. Я была так напугана. Чувствовала себя преступницей. Они оба казались мне чужими людьми. У меня всегда были очень близкие отношения с отцом, но вдруг я поняла, что не знаю его. Они выгнали меня. Они отослали меня прочь, отреклись от меня навсегда.

Она плакала до тех пор, пока не исчезало напряжение, и к ней снова возвращалась способность нормально дышать. Тот стресс, который ей довелось пережить, когда она оставила Санти, София даже не обсуждала с мужем, так как понимала, как сильно это может ранить его. Она проливала слезы молча, не понимая, что печаль все глубже пускает корни в ее сердце.

После того как они поженились, Давид почти не вспоминал Ариэллу. Пару раз ее имя прозвучало, когда София искала на чердаке лампу, которая была нужна Давиду. Она обнаружила у стены несколько картин, накрытых пыльным полотном. Давид поднялся наверх, чтобы взглянуть на них. Он сказал, что Ариэлла неплохо рисовала, ограничившись только этим замечанием, после чего снова набросил на картины полотно. София не стала ничего выпытывать и проявлять любопытство. Она нашла лампу, отнесла ее вниз и больше не возвращалась на чердак. Мысль о том, что она может встретить Ариэллу, даже не посещала Софию. Тем более она не ожидала познакомиться с ней на шумной вечеринке в Лондоне, куда получили приглашение и они с Давидом.

София очень нервничала в обществе, но Давид настоял, чтобы они приняли это приглашение. Не может ведь она прятаться от людей все время, сказал он.

— Никто не знает, сколько продлится эта война. Иногда надо смотреть опасности в лицо, — заявил он.

Когда в апреле Британия объявила войну Аргентине из-за притязаний последней на Фолклендские острова, София испытала двойственные чувства. Хотя она уже не связывала себя с этой страной, она была аргентинкой до мозга костей. Читая газеты, она переживала обиду за свой народ. Заголовки словно стрелами пронзали ей душу. Но не было никакого проку демонстрировать патриотические чувства по эту сторону Атлантики. Давид предложил переждать это время. Софии было трудно сохранять душевное равновесие, особенно за столом на званых обедах, когда энергичные краснощекие англичане стучали кулаками по столу, выкрикивая: «Смерть чертовым арги!» Аргентинцы превратились в «арги», и этим сокращенным названием британцы подчеркивали свое пренебрежительное отношение к ним. Совсем недавно они понятия не имели о существовании этих островов, теперь же все вдруг считали необходимым высказать свое мнение. Софии приходилось держать себя в руках. Она сжимала кулаки, чтобы не доставлять удовольствия некоторым самодовольным британцам заметить ее обиду. Только оставаясь наедине с Давидом, она позволяла себе рыдать на его груди. София сейчас часто вспоминала своих родных. Ей хотелось взобраться на крышу Лоусли и размахивать флагом, чтобы весь мир узнал, что она аргентинка и гордится этим. Она еще острее ощущала свою национальную идентичность и не хотела отказываться от своей страны, потому что была одной из ее дочерей.

Вечеринку устроили необычайно душным майским вечером. Гостей принимали Ян и Алиса Ланкастер, старые друзья Давида. Это было одно из тех собраний, которые обсуждались даже несколько месяцев спустя. София оставила в магазине целое состояние, разорившись на открытое красное платье, которое красиво оттеняло ее оливковую кожу. Давид был очень доволен тем, какой эффект производила его жена в этом наряде, и даже не спросил о цене. Все гости бросали в ее сторону восхищенные взгляды.

Обычно, на такого рода вечеринках, пары разделялись, но София боялась, что кто-нибудь заведет разговор о войне, поэтому взяла Давида за руку и ходила по танцевальному залу только в сопровождении мужа. Дамы щедро украсили себя бриллиантами, на них были вызывающие наряды и яркий макияж. София ощущала легкость. На ее груди сияла скромная подвеска — подарок Давида на день рождения. Она заметила, что при ее появлении люди перешептываются и замирают в молчании. Никто не обсуждал тему войны.

В саду за особняком Ланкастеров в Хемпстеде был возведен бело-голубой шатер. На каждом столике стояла цветочная композиция, которая напоминала фонтаны, а тент был украшен тысячью фонариков. Когда гостей пригласили занять столики, София облегченно вздохнула: ее усадили рядом с Давидом. Она сидела за тем же столом, что и хозяева праздника. Занимая свое место, София подмигнула Давиду в знак ободрения. Похоже, он знал напудренную леди, которую усадили слева от него. Место справа оставалось свободным!

— Как приятно встретиться с вами снова! — воскликнул мужчина, который уселся слева от Софии.

Он был лысым, отчего его лицо казалось круглым, как солнечный диск. У мужчины были очень светлые и какие-то влажные глаза. София взглянула на карточку. На ней значилось «Джим Райс». Она определенно видела его раньше. Он был одним из тех незаметных людей, которых в избытке встречаешь на приемах, но память отказывается зафиксировать их имена.

— Мне тоже очень приятно, — улыбнулась она, пытаясь вспомнить, где они могли встречаться. — Где мы последний раз пересекались?

— На ланче, который устраивала Кларисса, — ответил он.

— О, конечно, — проговорила София, озадаченная тем, что совершенно не помнила, кто такая Кларисса.

— Бог ты мой, а это кто? — внезапно воскликнул он, бросив взгляд через зал, где в этот момент появилась высокая изящная женщина и летящей походкой направилась к столу Софии. София сцепила зубы, боясь, что не сможет скрыть потрясения. Это изысканно одетое в простое белое платье существо, похожее на эльфа... Это, несомненно, была Ариэлла. Она посмотрела на свободный стул справа от Давида. Нет, не может быть, чтобы София видела это своими глазами.

— Разве это не Ариэлла Гаррисон, бывшая жена Давида? — спросил мужчина, сидевший справа от Софии. — Какая штучка! — пробормотал он, когда Ариэлла, поздоровавшись с изумленным Давидом, села рядом с ним.

— Джордж, — предупреждающим тоном произнес Джим, пытаясь предотвратить нелепую ситуацию.

— Черт побери, какая штучка! — повторил мужчина, поворачиваясь к Софии и облизывая губы. — Вы думаете, Ян нарочно это сделал?

— Джордж!

— О, Джим! Как я рад тебя видеть. Ну и штучка, а? — сказал он, кивая со знающим видом.

— Джордж, могу я представить тебя Софии Гаррисон, жене Давида Гаррисона? София, это Джордж Хевивезер.

— Черт побери, — пробормотал Джордж.

— Я знал, что ты это скажешь, — вздохнул Джим.

— Я прошу прощения. Как по-идиотски вышло!

— Не стоит волноваться, Джордж, — ответила София, глядя на ставшего пунцовым Джорджа Хевивезера, а затем обратила взор на Ариэллу.

Ариэлла выглядела потрясающе при искусственном освещении. Она подняла волосы вверх, открыв свою лебединую шею и подчеркнув красивую линию подбородка. Она выглядела отстраненной, но от этого не менее очаровательной. Давид вжался в стул, словно хотел увеличить расстояние между ними, в то время как Ариэлла наклонилась вперед, склонив голову набок и изобразив на лице виноватую улыбку. Давид кивнул в сторону Софии, и Ариэлла, проследив за его взглядом, поздоровалась с Софией. София выдержала марку и тоже выдавила из себя улыбку, а потом отвернулась, чтобы скрыть страх в глазах.

— Я прошу прощения за Джорджа. Он такой бестактный. Никогда не подумает, прежде чем что-то сказать. Если рядом Джордж, то жди беды. Он умеет поставить себя в исключительно дурацкое положение, — сказал Джим, наливая себе вина. — Последний раз, на вечеринке у Дагги Криштона, он сказал: «Я бы с удовольствием переспал вон с той распутной блондинкой. Слово даю, что она того стоит». Только после этого до него дошло, что это была новая девушка самого Криштона. Выставил себя полным дураком. Бестактный идиот.

София рассмеялась, когда Джим скормил ей еще одну историю о Джордже. Она следила за Давидом и Ариэллой. Их разговор становился все оживленнее. София очень надеялась, что Ариэлла подавится лососем или хотя бы прольет красное вино на свое белое платье. Она представила, как ее соперница комментирует присутствие на вечеринке новой жены Давида: «О, она арги, не так ли? Какая милая девочка, просто котеночек». София ненавидела ее, она ненавидела и Давида, за то, что он был так любезен с Ариэллой. Почему он не встанет и не откажется разговаривать с ней? В конце концов, она его безжалостно бросила! София взглянула на Яна Ланкастера, который был увлечен беседой с худой дамой, сидевшей справа от него. Дама выглядела так, как будто ее подвесили на ветру и высушили до костей. София вежливо улыбнулась, когда Джим закончил очередную историю.

Ужин медленно набирал обороты. Все были заняты едой и неспешной беседой. После кофе София уже считала минуты, когда они смогут отправиться домой. Неожиданно Ян Ланкастер разразился гневной речью против аргентинцев, и Софию словно пригвоздило к месту. Она чувствовала себя затравленным зверем.

— Чертовы арги, — разглагольствовал он, затягиваясь сигарой. — Трусы. Бегут от британских пуль. Мы ведь знаем, что этот дурак Галтиери затеял свое смехотворное нападение на наши законные территории, чтобы отвлечь внимание народа от собственной бездарной внутренней политики.

Джим закатил глаза.

— По-моему, все уже порядком утомились от обсуждения войны, — заметил Давид.

Он взглянул на Софию, которая напряженно выпрямилась на стуле.

— О, прошу прощения, я и забыл, что ты женился на арги, — язвительно произнес хозяин.

— Аргентинке, — сердито поправила его София. — Народ Аргентины называют аргентинцами, а не арги.

— Но поскольку вы напали на британские владения, то вам придется смириться с последствиями... или сбежать, — добавил он и злобно рассмеялся.

— Они же дети, новобранцы, которым по пятнадцать лет! Разве стоит удивляться, что им страшно? — с негодованием воскликнула София.

— Об этом руководству страны стоило подумать до того, как решаться на такой безумный поступок, как посягательство на наши земли. Это непростительная глупость. Мы утопим их всех в море.

София беспомощно посмотрела на Давида, который только поморщился и вздохнул. За столом воцарилась тишина. Все были смущены сценой и не поднимали глаз от тарелок. Люди за соседними столиками, услышав выпады Яна, с интересом ждали развязки. Вдруг в зале раздался тихий голос, прервавший паузу.

— Мне стоит отметить твое благородство, — вкрадчиво начала Ариэлла.

— Благородство? — подозрительно повторил Ян.

— Да, благородство, — медленно проговорила Ариэлла.

— Я не понимаю, о чем ты.

— О, Ян, пожалуйста, не будь таким застенчивым!

Она рассмеялась.

— Прошу тебя, Ариэлла, — раздраженно начал он.

Она оглянулась, чтобы убедиться, что взгляды всех присутствующих прикованы к ней. Ариэлла позволяла себе оказываться в центре внимания только в том случае, если за ней наблюдала многочисленная публика.

— Я хотела отметить твою дипломатичность. Наша страна ведет войну с Аргентиной, а вы с Алисой выбираете такой чудесный рисунок для своего великолепного шатра. Он ведь повторяет рисунок аргентинского флага. Вот они, бело-голубые полосы у нас над головой.

Все последовали ее примеру и подняли глаза к верху шатра.

— Думаю, что нам стоит поднять бокалы за то, чтобы все мы в минуты трудного выбора руководствовались принципами благородства. Среди нас есть одна аргентинка, и я уверена, что она любит свою страну, как и положено истинной патриотке. Ведь и мы любим нашу? Как же мы опускаемся до того, чтобы унижать всю нацию? Разве это не проявление трусости — пригласить к себе в дом человека и осыпать его оскорблениями? Выходит, Ян, что благородные намерения, которые ты продемонстрировал, выбрав такое убранство для шатра, после нескольких глотков вина были забыты? Но я все равно провозглашаю тост за благородство. Я сторонник дипломатии, и мне отрадно, что многие это понимают, не так ли, Ян?

Ариэлла поднесла бокал к своим бледным губам. Ян поперхнулся сигарой, лицо его приобрело даже не пунцовый, а синеватый оттенок. Давид смотрел на Ариэллу изумленно, как и другие гости за столом. София с благодарностью улыбнулась ей, подавив свою злость на хозяина дома, и глотнув вина из бокала.

— София, не хотите ли составить мне компанию? Думаю, что общество столь ограниченных собеседников наскучило не только мне, — сказала она непринужденно.

Мужчины подскочили на ноги и начали почтительно кивать, не в силах скрыть восхищения этой необыкновенной женщиной. София прошла к Ариэлле, гордо расправив плечи. Ариэлла взяла ее под руку, и они вышли из зала, сопровождаемые взглядами опешивших гостей. Оставшись с Софией наедине, Ариэлла разразилась смехом.

— Какой напыщенный дурак, — сказала она. — Мне нужна сигарета, а тебе?

— Я не знаю, как тебя отблагодарить, — вымолвила София, все еще дрожа.

Ариэлла предложила ей сигарету, но София отказалась.

— Не стоит благодарности, потому что я получила от этого большое удовольствие. Я никогда особенно не любила Яна Ланкастера. Не понимаю, что находит в нем Давид. А как приходится страдать его бедной жене! Каждый вечер одно и то же: высокомерие, напыщенность, пустота. А еще запах этой чудовищной сигары. Ой-ой!

Они присели на скамейку. Было слышно, что в шатре снова начались разговоры. Ариэлла закурила.

— Ты не представляешь себе, сколько усилий уходит на то, чтобы сохранить чувство собственного достоинства. Мне хотелось вылить ему вино прямо в лицо, — сказала Ариэлла, зажав сигарету между своими длинными пальцами с накрашенными розовым лаком ногтями.

— Но тебе это удалось и без таких крайних мер. Он был в ярости.

— Это очень отрадно слышать. Как он посмел? — воскликнула она, затягиваясь.

— Все поддержали его. Я предвидела такой поворот, поэтому и не хотела идти сюда, — с грустью в голосе призналась София.

— Я полагаю, что тебе приходится очень трудно. Я восхищена тем, что ты решилась бросить всем вызов своим появлением здесь. Ты тут как газель среди львов.

— Давид хотел, чтобы я пришла, — проговорила она.

— Конечно. Я уже говорила, что никогда не понимала его симпатии к Яну. Он отвратителен!

— Думаю, после сегодняшнего вечера ему придется пересмотреть свои взгляды, — засмеялась София.

— Надеюсь, что да. Он не станет больше общаться с ним.

Она выдохнула дым уголком рта и внимательно посмотрела Софии в лицо.

София обратила внимание на то, какие у Ариэллы густые черные ресницы.

— Давиду повезло, что он встретил тебя. Он выглядит очень счастливым. Молодым, состоявшимся. Ты для него отличная пара. Я почти ревную.

— Спасибо.

— Мы с ним не подходили друг другу. Ни в чем. — Она уронила пепел на траву. — Он все время ворчал, а я была требовательной и избалованной. Я такой и осталась. Мне жаль, что я причинила ему столько боли. Но я рада, что мы расстались, потому что так каждый получил возможность двигаться своей дорогой. Если бы мы остались вместе, то уничтожили бы друг друга. Не срослось. Но вы с Давидом... Я всегда вижу, когда отношения искренние. Ты сумела дать ему то, что никогда не смогла бы дать ему я.

— Не стоит себя ни в чем винить, — сказала София, удивляясь тому, что когда-то видела в этой женщине угрозу для себя.

— Мне не нравились его друзья. Заза — настоящая заноза. Она всегда хотела заполучить Давида. На твоем месте я была бы осторожнее.

— О, Заза, она любит вмешиваться, влезать во все дела, но я все равно люблю ее, — возразила София.

— Она ненавидела меня. Вы с Давидом подходите друг другу, хотя теперь нас всех будет объединять взаимная неприязнь к Яну Ланкастеру.

Она засмеялась.

— Это точно, — вздохнула София. — Я думала, что ты живешь во Франции?

— Я жила там с Аланом, — подтвердила Ариэлла и горько рассмеялась. — Милый Алан. Еще одна связь, обреченная на неудачу. Не знаю, — тяжело вздохнув, добавила она. — Просто не знаю, что со мной. Наверное, я не создана для постоянства.

— А где Алан теперь?

— Все еще в Провансе, все еще начинающий фотограф, все еще загадочный и грубоватый. Он настолько загадочен, что, возможно, и не заметит моего исчезновения.

— Не могу себе представить, чтобы кто-то мог не заметить такую, как ты, Ариэлла.

— Ты поверила бы, если бы узнала Алана. Так или иначе, но сейчас мне будет лучше без мужчины, без обязательств и ограничений. Я цыганка в душе, и всегда такой была. Люблю путешествовать и рисовать. В этом моя жизнь.

— Я видела одну твою картину на чердаке в Лоусли. Она очень красивая, — произнесла София.

— Какая ты милая. Спасибо. Мне нужно будет забрать ее. Возможно, мы даже выпьем с тобой чаю.

— Я только за.

— Хорошо. — Она улыбнулась. — Я бы тоже хотела встретиться. Вы с Давидом собираетесь заводить детей?

— Возможно.

— Сделайте это. Я люблю детей. Чужих. Мне никогда не хотелось иметь своих детей, а Давид только и мечтал о потомстве. Бедняжка Давид, он так страдал! Не затягивай с этим, София. Давид не становится моложе. Из него выйдет прекрасный отец. Он мечтает стать отцом.

Услышав эти слова, София взглянула на звезды и подумала о тех мальчиках, которые умирали на холмах далеких Фолклендских островов. У всех у них были матери, отцы, братья и сестры, бабушки и дедушки, которые оплакивали их уход. Она вспомнила, как ее отец объяснял ей суть смерти, когда она была еще ребенком. Он сказал, что души обращаются в звезды. Она все еще верила в это, ибо это была красивая легенда, в которую хотелось верить. София посмотрела на небесную бесконечность, усеянную молчаливыми светилами. Дедушка О'Двайер учил ее любить жизнь, потому что без любви она теряет смысл. У нее был Давид, которого она искренне любила, но, глядя сейчас на небо, София вдруг осознала, что любовь призвана являть чудо продолжения жизни, и только в этом и есть ее смысл. Она решила, что готова к появлению ребенка. Возможно, Сантьягито уже превратился для нее в одну из этих звезд, подумала София, и она никогда не увидит его снова. Она вспомнила совет Доминик, которая просила ее отпустить прошлое, и поняла, что пришло время так и сделать.

Глава 32

Самым приятным в дружбе с Ариэллой было то, что это бесило Зазу. София с огромным удовольствием пересказала ей блестящий тост, провозглашенный Ариэллой за столом. Заза вся сжалась от охватившего ее негодования. Уже минул месяц с той самой злосчастной вечеринки, но Заза не могла успокоиться, снова и снова заставляя Софию повторять всю историю сначала.

— Как ты можешь относиться к ней с такой симпатией? Она же настоящая стерва! — восклицала Заза, закуривая по ошибке сразу две сигареты. — Черт побери! Неужели я могла такое сделать? — удивлялась она, бросая одну сигарету в камин.

— Ариэлла была фантастической. Она просто сравняла Яна Ланкастера с землей. Она держалась с таким достоинством, что все вокруг просто открыли рты. Надо было только видеть ее. Ты знаешь, он потом извинялся передо мной, этот червяк. Конечно, я и виду не подала, что презираю его. Разве стану я опускаться до его уровня? Но я не желаю его больше видеть, — высокомерно заключила София.

— И Давид поклялся больше не встречаться с ним?

— Все в прошлом. Все. Кончено. — Она рассмеялась. — Ариэлла приехала на прошлой неделе, чтобы взять свои картины. Она осталась не только на обед, но и на ужин. Мы все время проговорили, и мне не хотелось ее отпускать.

Она заметила, как лицо Зазы передернуло судорогой.

— А Давид?

— Кто старое помянет, тому глаз вон.

— Просто невероятно. Немыслимо.

Заза содрала кусочек отслоившегося алого лака с длинного ногтя.

— Вы обе весьма эксцентричные особы.

— О, Бог ты мой, как я опаздываю! У меня встреча, а к четырем я отправлюсь в офис Давида. — Она посмотрела на часы. — Мне пора уходить.

— А что за встреча, не с врачом ли? — поинтересовалась Заза, но потом одернула себя. — Я хотела спросить, все ли в порядке с тобой?

— О, все в норме, обычный дежурный визит к стоматологу, — небрежно проговорила София.

— Хорошо, передай Давиду от меня привет. — Заза внимательно посмотрела на Софию, чуть прикрыв накрашенные зелеными тенями веки, и подумала, что ее не проведешь: София отправляется не к стоматологу (просто смешно слушать!). Но к кому же? Неужели к гинекологу?

София прибыла в офис Давида в половине пятого. Она вся дрожала и была бледна, как никогда. Однако на ее лице светилась улыбка. Увидев жену босса, секретарша положила трубку, оборвав разговор с приятелем, и бодро улыбнулась. София сказала, что не хочет, чтобы о ее приходе сообщали, и прошла прямо в кабинет мужа. Он взглянул из-за стола. София прислонилась к двери и улыбнулась ему.

— Бог ты мой, это ты, — медленно вымолвил он, и на его лице отразилось волнение. — Скажи мне, прошу тебя, что ты передо мной. Что я смею надеяться на...

Он снял очки дрожащей рукой.

— Да, ты правильно догадался, — рассмеявшись, сказала она. — Я даже не знаю, что и сказать.

— Зато я знаю, — подскакивая на месте, произнес он.

Давид направился к ней и заключил ее в объятия.

— Я так надеюсь, что это маленькая девочка, — дыша ей в шею, вымолвил он. — Твоя маленькая копия.

— О, только не это, — захихикала она.

— Я не могу поверить.

Он отстранился и положил свою большую ладонь на ее живот.

— Неужели здесь уже зародилась новая жизнь? Она будет расти с каждым днем.

— Пару месяцев нам придется держать это в секрете, на всякий случай, — предупредила она его.

Затем София вспомнила выражение лица Зазы.

— Я обедала с Зазой. Мне пришлось притвориться, что у меня встреча со стоматологом. Но ты ведь знаешь Зазу. Я думаю, что она заподозрила что-то.

— Не волнуйся, я возьму ее на себя, — сказал он, целуя ее в лоб.

— Я бы очень хотела поделиться этой новостью с Доминик.

— Мне это по душе. Ты можешь рассказать всем, кому считаешь нужным.

У Софии не было приступов утренней тошноты. К ее удивлению, беременность протекала великолепно. Давид беспокоился о каждой мелочи, не зная, чем помочь, но желая быть полезным. Предыдущая беременность ассоциировалась у Софии с ощущением страдания. На этот раз все складывалось иначе. София переживала радость каждого дня, и воспоминание о маленьком сыне уходило, исчезая, словно в тумане. Давид баловал ее и исполнял любой каприз. Он покупал ей столько подарков, что через несколько недель она вынуждена была приказать ему остановиться, так как не знала, куда девать их. София разговаривала с Доминик почти каждый день, и та пообещала наведываться к ней хотя бы раз в месяц.

Когда спустя пару месяцев они сообщили о том, что ожидают ребенка, Софию атаковали друзья и родственники Давида, присылая ей цветы и сувениры. Поскольку ей пришлось на время отказаться от верховых прогулок, она трижды в неделю брала уроки игры на фортепиано, занимаясь с преподавателем, живым и энергичным человеком с лицом, похожим на головку черепахи. София ездила к своему гинекологу в Лондоне, а потом тратила сотни фунтов на вещи для ожидаемой крошки. Она надеялась, что будет девочка, так как ее рука невольно тянулась к вещам для маленьких принцесс. София попросила Ариэллу разрисовать детскую персонажами из сказки о Винни-Пухе.

— Я хочу, чтобы эта комната стала для малыша источником света и радости, — объяснила она.

Ариэлла превзошла сама себя. Увидев результат ее работы, многие начали обращаться к ней с просьбой разрисовать детскую, и она начала колесить со своей кистью и иллюстрированной сказкой о Винни-Пухе и Пятачке по всему Глостерширу.

В феврале Заза прибыла на обед, привезя с собой целую гору детских вещей сына. Она присела на софу, стараясь быть как можно ближе к камину, и закурила сигарету, достав серебряную зажигалку, которую подарил ей на Рождество Тони.

— Дорогая, на улице так холодно. Что с вашим отоплением? — пожаловалась она и поежилась.

— Мне все время так жарко! Наверное, это из-за беременности, — ответила София, которая сидела в рубашке поло без рукавов, чувствуя себя вполне комфортно.

— Это очень хорошо, но как же быть всем остальным? Я удивлена, что Давид это спокойно терпит.

— Давид — настоящий ангел. В прошлое воскресенье вечером он отправился за банкой оливок, потому что мне страшно захотелось оливок.

— О нет, только не оливки! — с гримасой отвращения воскликнула Заза. — Давай посмотрим, что я тебе привезла. Нет, дорогая, ты сиди, я возьму всю тяжелую работу на себя, — покровительственным тоном вымолвила она, когда София попыталась встать, чтобы поднять увесистую сумку. Заза аккуратно расстегнула «молнию», чтобы не поломать ноготь.

— Это вещи Ника, — объяснила она, показывая пару бархатных красных штанишек. — Красота, ты не находишь?

— Это чудесно для двухлетнего мальчика, — рассмеялась София. — Но здесь живет девочка. — Она приложила руку к своему заметно округлившемуся животу.

— Ты не можешь знать наверняка. Мне кажется, что у тебя будет мальчик. Я помню, что у меня живот был точно такой же формы, как твой, когда я была беременна Эдди. Он был таким милым.

— О нет, это девочка. Я точно знаю.

— Как бы там ни было, если у младенца десять пальцев на ручках и ножках, это уже хорошая новость, а пол ребенка... Он не так уж и важен.

— Для меня это очень важно, — молясь про себя, чтобы это была девочка, произнесла София. — Какая милая вещь, — добавила она, вытаскивая крохотное белое платьице. — Это подойдет для моей девочки.

— Это платье Анджелы. Такое красивое. Конечно, ты должна помнить, что дети вырастают из вещей в считанные дни.

— Так мило, что ты решила мне их одолжить, — сказала София, разглядывая маленькие голубые туфельки.

— Не глупи. Ничего я тебе не одалживаю. Я тебе их отдаю, потому что мне они больше не понадобятся.

— А как же Анджела? Ей все эти вещи однажды могут потребоваться.

— Бог ты мой! Анджела! — фыркнула Заза. — Она сейчас переживает странный период. Говорит, что ей не нравятся мужчины и что она влюблена в девочку по имени Мэнди.

— Она это говорит, чтобы позлить тебя, — со знающим видом произнесла София.

— Ей это удается, хотя с чего бы я стала переживать из-за какой- то Мэнди?

— Неужели не стала бы?

— Мне в свое время тоже нравились женщины, хотя, конечно, я не спала с ними. Но у Анджелы постоянные перепады настроения. Она грубая, неуважительная, тратит много денег и ведет себя так, как будто ей все чем-то обязаны. Эдди — совсем другое дело. Я готова выдержать десять таких, как Эдди. Если Анджела и дальше будет так себя вести, то ей ничего не потребуется. Нет, я верю, что бабушкой меня сделают, но — сын и не скоро. Я слишком молодая и современная женщина, чтобы быть бабушкой. Ты не видела Ариэллу?

— Она сейчас очень занята.

— Комната, которую она тебе оформила, — это же просто чудо. Ариэлла очень талантливая, — восхищенно произнесла Заза.

— Она приедет в последние выходные марта. Почему бы вам с Тони не присоединиться к нам? Давид только обрадуется, если вы оба приедете. У меня будут гостить мои названые родители, Доминик и Антони. Будет так весело! Доминик тебе очень понравится.

— О, я не знаю. Ариэлла и я не ладили. Мне она никогда не нравилась, — пробормотала она с сомнением.

— Это было десять лет назад. Вы оба стали другими людьми. Если я полюбила Ариэллу, то и ты полюбишь. Прошу тебя, приезжай. Быть беременной — прекрасно, но я не могу выезжать верхом, у меня очень мало дел: только и делаю, что играю гаммы. Мне нужна хорошая компания, — умоляющим голосом проговорила она.

Заза задумалась.

— Ты выкручиваешь мне руки. Ну, хорошо, по крайней мере, я отдохну от Анджелы. И дом будет в их полном распоряжении.

— Тогда решено, — сказала София.

Март медленно вытеснялся нетерпеливой весной: в саду появлялись россыпи ранних нарциссов и подснежников. Внутри Софии пробуждалась жизнь. Когда ей хотелось отдохнуть, малышу непременно надо было дать о себе знать. Иногда она ощущала маленький кулачок, который бил ее, словно ребенок хотел побыстрее выбраться на белый свет. Иногда младенец подтанцовывал в такт музыке, так что учитель Софии Гарри Хамфри начинал испуганно коситься на живот своей ученицы, который пульсировал под тканью рубашки. Давид любил прижиматься ухом к животу Софии, прислушиваясь, как ворочается внутри нее малыш. Они проводили долгие часы, обсуждая, как будет выглядеть их ребенок, чьи черты он унаследует.

— Твои карие глаза, — говорил Давид, целуя Софию в глаза.

— Нет, твои красивые голубые глаза, — целовала она его в ответ.

— Твой носик.

— С этим я соглашусь, — смеялась она, целуя с нежностью его большой нос.

— Твой рот, — прикасаясь к ее губам, произносил он.

— О, конечно, — соглашалась она. — Но твой ум.

— Естественно.

— Мое тело.

— Я надеюсь, что мы ждем девочку. И она унаследует твое мастерство по части верховой езды. Твою смелость.

— Твой покладистый характер вместо моего упрямого и несговорчивого.

— И твою гордость.

— Хорошо, но потом не жалуйся.

— Твою смешную походку. Неповторимую походку.

— Не такая уж она и смешная.

— Она очень смешная, как у уточки, — сказал он и рассмеялся.

— Неужели? — лукаво спросила она.

Но София и так все знала о себе, потому что Санти однажды упрекнул ее в том, что она специально так «завлекательно» двигается, добавив, что это придает ей высокомерный и самодовольный вид. Но она ведь не нарочно так ходила!

— Если это мальчик...

— Это не мальчик. Я знаю, что это девочка. Маленькая девочка, — с чувством повторила она.

— Еще одна София, Боже, избави!

Она обняла его и поцеловала за ухом. Он крепко держал ее в объятиях, молясь про себя, чтобы ради спокойствия Софии родилась девочка. Девочка, которая пойдет в мать и красотой, и смелостью характера.

Ариэлла приехала первой. Она едва могла скрыть бешенство, когда ей сообщили, что в числе приглашенных гостей будет Заза.

— Хорошо, я с достоинством понесу этот крест, — сказала она, пока Давид заносил наверх ее чемоданы. София помогала ей распаковывать вещи, давая инструкции, сидя на диване. В это время громко залаяли собаки, возвещая о прибытии машины. София выглянула из окна и махнула Зазе и Тони.

— Давид спустится, — обронила София, устраиваясь поудобнее.

— Давай не будем их встречать, — предложила Ариэлла. — Я так странно себя чувствую. Вернулась в дом, но уже не хозяйкой. Какой чудесный дом... Я не понимаю, что на меня нашло, когда я решила уехать, — пошутила она.

— Честно говоря, я рада твоему решению, — в тон ей ответила София.

— Ну, если ты настаиваешь...

В это мгновение вбежали псы, сопровождаемые Давидом, Тони и Зазой.

— О, моя дорогая Ариэлла, — пропела Заза, и на ее алых губах заиграла фальшивая улыбка. — Как долго мы не виделись.

Ариэлла холодно улыбнулась в ответ.

— Много лет. Как твои дела? Все еще с Тони, как я вижу, — наблюдая за тем, как Давид и Тони идут по коридору, произнесла Ариэлла.

— О, мой дорогой Тони, — нервно рассмеялась Заза. — Когда я вижу стоящего мужчину, то стараюсь держаться за него обеими руками. Ты выглядишь замечательно, Ариэлла, — добавила она.

Заза могла бы обвинить ее во всех смертных грехах, но не могла отрицать того, что Ариэлла была настоящей красавицей.

— Спасибо, ты тоже, — вежливо проговорила Ариэлла, проводя тонкой рукой по своим волосам, которые делали ее похожей на ангела.

— Эта комната, которую ты расписала... Все получилось более чем замечательно, — отметила Заза.

— Меня засыпали заказами.

— Ты просто виртуоз. Я и не знала, что ты так замечательно рисуешь.

— Персонажи мультфильмов — не моя тема, но я люблю все новое.

— О да, — поддакнула ей Заза.

София увела Зазу в отведенную ей комнату, оставив Ариэллу распаковывать вещи.

— Дорогая, ты не говорила, что она так хороша и элегантна, — шепотом проговорила Заза, когда они удалились от гостиной на приличное расстояние.

— Но ты ведь знала ее много лет.

— Она стала еще красивее. Ариэлла никогда не выглядела так потрясающе. Она, конечно, поражала, но не настолько. Она гораздо милее, чем раньше, — щебетала Заза.

— Хорошо, — остановила ее София, заметив, что Заза пришла в состояние детского восторга.

Доминик и Антони прибыли последними. Их самолет задержался. Они вышли из машины измученные и растрепанные, но в хорошем настроении.

— Антони пообещал мне персональный скоростной лайнер, — пошутила Доминик, входя в холл. — Он сказал, что я больше не буду путешествовать с такими неудобствами, как на этот раз. Это плохо влияет на мою внешность.

— Она права, — с заметным французским акцентом произнес Антони. — Если я куплю один самолет, то почему бы потом не подумать сразу о десяти, чтобы и нашим друзьям не было скучно?

София обняла их, хотя ей было непросто это сделать из-за своего живота.

— Спустя пару недель я смогу подобраться к вам поближе, — засмеялась она, вдыхая знакомый запах духов Доминик.

— А когда ожидается рождение малютки? — поинтересовался Антони.

— Дорогой мой, но я тебе говорила много раз. Еще десять дней, то есть можно ожидать схваток с минуты на минуту.

— Надеюсь, что ты готов к работе, дорогой, — обращаясь к Давиду, произнесла Заза.

— Я готов прийти на помощь, — весело отозвался Тони. — Все- таки у меня большой опыт, хотя я давно не практиковался.

— Практика нужна не только в этом, — тихо вымолвила Заза.

Ариэлла усмехнулась и бросила в сторону Тони выразительный взгляд. Ее не удивило замечание Зазы. Тони был похож на мужчину, который проводит все время за курением сигары. Размышления Ариэллы прервал Квид, который вдруг уткнулся носом прямо ей в низ живота.

— О, только не это! — закричала она, пытаясь отпихнуть пса, но он только вилял хвостом и продолжал тыкаться мордой в Ариэллу.

— Квид, прекрати! — с веселым изумлением прикрикнул на пса Давид. — Прости, Ариэлла, он не привык к таким роскошным женщинам. Квид, немедленно прекрати, джентльмены себя так не ведут по отношению к леди.

— Давид, неужели ты не можешь говорить со своими собаками, как положено? — со вздохом отозвалась Ариэлла. — Они ведь не люди. Честное слово.

Она отряхнула брюки и прошла через холл к гостиной.

Ариэлла сбросила туфли и взобралась на софу, избегая похотливого взгляда Квида, который устроился у ног Давида. Доминик, одетая в широкие зеленые брюки и яркий кардиган с цветочным рисунком, доходивший ей до колен, присела у камина, перебирая бусы, напоминавшие светящихся красных жуков. Заза застыла, опираясь на каминную полку и изображая на лице неприступность. Она держала в руках сигарету, вставленную в мундштук черного дерева. Густые и блестящие каштановые волосы Зазы были коротко подстрижены, отчего все внимание притягивалось к ее узким зеленым глазам. Она обводила взглядом комнату, словно обозревала всех с высоты. Особенно привлекала ее Ариэлла. Заза напомнила себе, что Ариэлла обладает хваткой акулы и острым как бритва языком. Давид, Антони и Тони стояли у окна, обсуждая сад.

— Если хотите, можем отправиться на охоту, — предложил Давид. — В саду полно зайцев.

— Не вздумайте, — крикнула с дивана София. — Бедные зайчики!

— Какие же они бедные, если объели всю кору? — засмеялся Давид.

— Хорошо, — согласился с предложением Давида Тони.

— Давайте пойдем, если хотите, — по-французски проговорил Антони, пожав плечами.

Следующий день выдался необыкновенно мягким для марта. Солнце пробилось сквозь туман, очистив небо от туч. Ариэлла и Заза появились за завтраком, одетые исключительно элегантно, в стиле, подобающем отдыху в загородном доме. Заза была в новых твидовых зеленых брюках, Ариэлла же облачилась в твидовую юбку, принадлежавшую еще ее бабушке, поэтому несколько вытертую. Заза посмотрела на Ариэллу с завистью, а та улыбнулась самодовольной улыбкой женщины, которая знает, что в любой ситуации сумеет выглядеть безупречно.

Давид вытащил ключи из маленького ящика в холле и открыл шкаф, где у него хранилось оружие. Он выбрал ружье для себя и для гостей. Это было оружие еще его отца, в свое время отличного охотника. На всех ружьях стояли выгравированные инициалы Э. Д. Г. — Эдвард Джонатан Гаррисон.

София закуталась в замшевое пальто Давида и схватила длинную трость, чтобы держать собак в послушании. Когда они собрались на длинной дорожке перед домом, появилась Доминик в ярко-красном пальто, желто-голубом полосатом шарфе и белых теннисных туфлях.

— Ты испугаешь зверей в этом наряде, — заметил Тони, глядя на нее с притворным ужасом.

— Только не быков, — улыбнулась Ариэлла. — Вид у Доминик на самом деле чудесный.

— Дорогая, может, тебе попросить пальто у Софии? — мягко предложил Антони.

— Можешь, конечно, — отозвалась София, — хотя я предпочла бы, чтобы ты пошла именно в таком виде, дабы предупредить животных об опасности.

— Если София не против, чтобы я осталась в красном, тогда я останусь в красном, — решительно заявила Доминик. — А теперь в путь. Мне нужно хорошенько прогуляться, если я хочу потом съесть тост с яичницей. Никто не готовит завтрак так, как это делают англичане.

Они прошлись по долине, которая выводила к лесу. Каждые несколько минут мужчины сообщали дамам, что они только что видели зайца. Они говорили это для того, чтобы все замерли на месте, пока они не пристрелят его. Тони, которому так и не удалось показать себя заправским охотником, повернулся в сторону женщин и прошипел:

— Если вы прекратите болтать, то я сумею сделать удачный выстрел.

— Прости, дорогой, — ответила Заза. — А ты притворись, что нас здесь нет.

— Ради всего святого, Заза, ваши голоса слышны в Стратфорде.

Все двигались, подобно медленно идущему составу, который останавливается на каждой станции. София похлопывала собак по холкам, чтобы сдерживать их. Стукнув тростью, она приказывала:

— К ноге!

Собаки понимали ее команду.

Очевидно, зайцев вспугнула стрельба, а может, напугал цвет пальто Доминик, но так или иначе, Давид и Антони, в конце концов, засунули ружья под мышки и объявили конец охоты. Тони, который снова все пропустил, рассерженно оглядывался вокруг в поисках какой-нибудь мишени. Наконец он заметил большого низко летящего голубя, прицелился, нажал на курок — ив воздух поднялось несколько перьев. Птица летела, как ни в чем не бывало.

— Она сейчас упадет на землю, — торжествующе объявил он.

— Конечно, — бросила Ариэлла. — Когда проголодается.

— Ну, что ж, довольно, — выдохнул Тони. — Давайте пройдемся немного. Кое-кому не мешало бы поменьше болтать и побольше ходить.

Он повернулся к Ариэлле, которая буквально падала от смеха.

— О, женщины, — вздохнул Тони. — Их так легко рассмешить.

К воскресенью Заза и Ариэлла стали лучшими подругами, но их отношения все еще балансировали на грани. Заза настороженно воспринимала Ариэллу, хотя и не скрывала того, что очарована ею. Она смеялась ее шуткам, а когда высказывалась, то искала одобрения именно в ее взгляде. Ариэллу такое поведение скорее забавляло, чем утешало. Она наслаждалась произведенным эффектом и наблюдала за Зазой, как за лисой, которая попала в свет фонаря. София тоже стала свидетелем этих удивительных метаморфоз, еще больше проникаясь к Ариэлле любовью, за то, что та так легко сумела приручить Зазу.

София проходила мимо комнаты Зазы и Тони, когда они собирали свои вещи перед отъездом, и услышала, как они спорят. Она остановилась послушать.

— Ради всего святого, не надо драматизировать. Во имя чего все это? — спрашивал Тони, словно обращался к своей дочери, а не к жене.

— Дорогой мой, я и не ожидала, что ты меня поймешь, — ответила ему Заза.

— Но как я могу это понять? Я же мужчина.

— Это не имеет отношения к полу. Давид понял бы меня.

— Ты просто рисуешься, — сказал Тони.

— Я бы не хотела обсуждать это здесь, — прошептала Заза, явно напуганная тем, что ее могут услышать.

София ощутила укол вины.

— Но зачем ты сама завела этот разговор?

— Я не могла поступить иначе.

— Ты поступаешь как ребенок. Ты не лучше Анджелы.

— Не надо ставить меня в один ряд с Анджелой, прошу тебя, — сердито оборвала его Заза.

— Но ты ведь хочешь убежать во Францию с Ариэллой, а Анджела любит девушку по имени Мэнди, так в чем же разница?

— Разница в том, что я уже достаточно взрослая, чтобы знать, что я делаю.

— Я даю тебе месяц, на то чтобы одуматься. Как только ей станет скучно, она забудет даже твое имя.

В этот момент София ощутила резкий спазм. Она вскрикнула и прислонилась к стене, не в силах удержаться на ногах. Тони и Заза вышли из своей комнаты на шум.

— Бог ты мой! У нее начались схватки, — всполошилась Заза.

— Не может быть, — выдохнула София, — срок только через десять дней. Ой-ой! — закричала она, сгибаясь пополам.

Тони побежал вниз за Давидом. Доминик и Ариэлла выскочили из гостиной. Давид, в это время занимавшийся чисткой ружей, был потрясен, когда увидел, что его жену сводит вниз взволнованная Заза. Он бросил все и метнулся к ней. Собаки вскочили, думая, что им предстоит еще одна прогулка.

— Доминик, возьми пальто. Где мои ключи? — запинаясь, произнес он, хлопая себя по карманам. — С тобой все в порядке, дорогая? — беря Софию за руку, растерянно вымолвил он.

Она кивнула, чтобы не испугать его окончательно.

— Все хорошо, ты можешь взять мои ключи, — сказала Ариэлла, следя за собаками.

— О, благодарю, я твой должник!

— Я так не думаю, — ответила она, заметив, как Квид с решительным видом направился в ее сторону.

Доминик помогла Софии надеть пальто.

— Я с тобой, — сказала она. — Антони, лети в Женеву один. Я остаюсь.

— Как ты скажешь, милая, — пожав плечами, ответил Антони.

— Квид, о нет, Квид! — закричала Ариэлла, заметив, что собака ринулась на нее, а Давид уже исчез за воротами, а это означало, что ей придется отбиваться от этого блудливого пса самостоятельно. — Ну что, собачка, мы с тобой остались одни, а я не беру пленных! — прошипела она в сторону животного.

— Как это странно, — прокомментировала Заза начавшиеся схватки. — Первенцы всегда запаздывают.

Глава 33

София была сильно напугана. Не тем, что ей будет больно. Она даже не боялась за ребенка, уверенная, что с младенцем все будет в порядке. Она знала, что ребенок потерял терпение, поэтому решил заявить о себе пораньше, и София его не винила, потому что терпение не было в числе ее добродетелей. Она боялась, что у нее снова родится мальчик.

— Где Доминик? — взволнованно спросила она, когда ее везли в родовую палату.

— Она ждет внизу, — дрожа от беспокойства, ответил Давид.

— Я так боюсь, — задыхаясь, выдавила из себя София.

— Дорогая...

— Я не хочу мальчика.

В ее голосе были слезы. Давид взял жену за руку.

— Если родится мальчик, похожий на Сантьягито, как я смогу это вынести?

— Обещаю тебе: все будет в порядке, — стараясь держаться уверенно, успокоил Софию Давид.

Он никогда не испытывал такого страха, как сейчас. София выглядела очень несчастной, а он был не в силах ей помочь. Он не знал, что сказать. Кроме того, Давид сам был готов упасть в обморок. Он боролся с тошнотой. Но София продолжала хныкать и волноваться. Она боялась, что мальчик напомнит ей о маленьком Сантьягито. О, может, ей вообще не стоило решаться на рождение второго ребенка?

— Я очень боюсь, Давид, — повторяла она.

В горле у нее пересохло, ей хотелось воды.

— Не беспокойтесь, миссис Гаррисон. Женщины при первых родах всегда переживают. Это вполне естественно, — заверила ее медсестра.

«Но я рожаю не первый раз!» — хотелось крикнуть Софии. Но до того, как она успела подумать о малыше Сантьягито, она уже тужилась, сжимая руку Давида. София готовилась к долгим схваткам, как в прошлый раз. Те роды были очень болезненными. Однако этот ребенок выскользнул из нее на свет больничных ламп с поспешностью пассажира, который стремится поскорее покинуть станцию отправления. Как только легкие младенца наполнились воздухом, в палате раздался пронзительный крик.

— Миссис Гаррисон, у вас родилась чудесная девочка, — сообщила Софии доктор, передавая малютку медсестре.

— Девочка? — слабым голосом переспросила София. — Девочка. Благодарение Богу.

— Все произошло молниеносно, — с трудом произнося слова, сказал Давид. — Молниеносно.

Сестра положила крошку, завернутую в белую муслиновую пеленку, возле груди Софии, чтобы она могла рассмотреть сморщенное красное личико своей дочери. Медсестра привыкла к тому, что отцы в этот момент ведут себя как дети, поэтому отвернулась, зная, как Давиду хочется сказать какие-то важные слова своей жене.

— Эта маленькая девочка, — прошептал он, вглядываясь в крошечное личико, — копия своей мамы.

— О Давид, если я так выгляжу, то могу поставить на себе крест, — пошутила София.

— Милая, ты настоящая героиня. Ты сотворила чудо. — Губы Давида дрогнули в улыбке, когда он взглянул на малышку, уже начавшую ерзать на руках Софии.

— Да, это чудо, — вздохнула она с восторгом, нежно целуя девочку в лоб. — Посмотри, она само совершенство. Какой у нее крошечный носик! Словно Бог забыл подарить ей его, а в последнюю минуту вспомнил и приделал вот такую пуговичку.

— Как мы назовем ее? — спросил Давид.

— Я знаю, как мы ее не назовем, — ответила София.

— Элизабет? — рассмеялся он.

— Как звали маму твоего отца?

— Онора... А как звали твоих бабушек?

— Онора. Пусть она будет названа в честь твоей бабушки, потому что и мне нравится это имя. Очень по-английски, — глядя на малютку увлажнившимися глазами, сказала София.

— Онора Гаррисон. Мне тоже это по душе. Моей матери это не понравится, потому что она ненавидела свою свекровь.

— Что ж, хоть что-то связывает нас, — сухо заметила София.

— Ни за что не подумал бы, что у тебя может быть что-то общее с моей матерью.

— Онора Гаррисон, ты будешь талантливой, остроумной и красивой. Ты возьмешь самое лучшее от нас, а мы будем любить тебя всегда-всегда.

Она улыбнулась Давиду.

— Скажи Доминик, что я хочу увидеть ее. Здесь есть человечек, с которым она должна непременно познакомиться.

После Доминик в палату к Софии нагрянули Дейзи, Антон, Марчелло и Мэгги. Они явились на второй день, нагруженные цветами и подарками. Антон пришел с ножницами, чтобы сделать Софии прическу, а Мэгги принесла с собой маникюрный набор и лаки, чтобы довершить красоту. Марчелло занял место на диване и застыл так, словно его собирались рисовать. Дейзи с восхищением посмотрела на кроватку для малышки, стоявшую рядом с Софией.

— Мы явились, как трое волхвов, — заметила Мэгги. — Принесли подарки малышке. Хотя, очевидно, мы не первые. — Она оглядела комнату, заставленную цветами.

— Но вас ведь четверо, — указала на диван София.

— Марчелло не в счет, — бросила Мэгги.

— Мы здесь, чтобы приветствовать молодую мамочку, — объявил Антон, приглаживая свои волосы. — Я лично не знаю, что такое роды, но однажды видел документальную съемку по телевизору, так меня это зрелище чуть не прикончило.

— Антон, не переживай, тебе ведь не придется пройти через эти муки, — ответила София, с удовольствием наблюдая в зеркале, как он колдует над ее волосами.

— Я могу только воздать благодарность Богу, потому что представить себе не могу все эти крики и вопли, — пошутила Мэгги, останавливая выбор на сиреневом лаке. — Что было бы, если бы мужчины рожали, пусть и такие, как Антон? Сколько шуму они бы наделали! Нет, давайте надеяться, что наука не дойдет до такого безобразия. Я бы не хотела дожить до такого открытия.

— Не надо сиреневым, Мэгги, лучше покрой бледно-розовым лаком, — сказала София.

— Натуральным? — возмущенно уточнила Мэгги.

— Да, я ведь теперь мама, — гордо произнесла София.

— Малышка покричит-покричит несколько недель, и ты начнешь вспоминать беременность как самое счастливое время. Я это знаю, потому что Люсьен меня едва не довел до безумия. Я ему чуть ли не воскресные обеды подавала в постель. Поверь, былая свобода будет очень манить, поэтому, когда захочешь сиреневых ногтей и зеленых волос, мы с Антоном придем тебе на выручку, правда, Антон?

— О, конечно, потому что люди в наше время такие скучные. Максимум, что они просят, это осветлить им несколько прядей. Но что может привлекать в нескольких осветленных прядях?

— А как ты? Наверное, вся еще чувствуешь себя разбитой после схваток? — поморщилась Мэгги. — Люсьен появился двадцать лет назад, а я все еще не могу прийти в себя. Тело меняется непоправимо. Это жестокая правда жизни. Вив обожал меня, пока у нас не родился Люсьен. После этого он начал оглядываться по сторонам и искать ту, у кого грудь более упругая и все на месте. Говорят, что ты приходишь в норму спустя некоторое время там — ты понимаешь, о чем я, — но со мной этого не случилось. От моего прежнего тела не осталось и следа. Раньше я могла нагнуться и коснуться пальцев ноги, а теперь я их даже не вижу. Наверное, это все из-за родов. Я готова во всем обвинить нашу прародительницу Еву. Если бы этот трусливый Адам первым отведал яблока, то мы не оказывались бы в таком положении, не так ли?

— Мэгги, не надо обобщать. София в прекрасной форме, — вмешалась Дейзи, одаривая свою подругу широкой улыбкой. — Как ты себя чувствуешь? Мэгги не напрасно нас пугала?

— Мэгги всегда немного преувеличивает, — ответила с улыбкой София. — Все прошло очень просто и быстро, если не считать того, что у Давида немного побаливает рука, за которую я ухватилась во время схваток. Однако я чувствую себя очень счастливой и гордой.

— А где же наш милый Давид? — спросил Антон. — Я всегда неровно дышал к этому красавчику. — Антон бросил взгляд в сторону Марчелло, который не шелохнулся с того самого момента, как они переступили порог палаты.

— Он придут позже. Бедняжка, он так растерян, — проговорила София.

— Она такая замечательная, — заметила Дейзи, заглянув в кроватку. — Похожа на маленькую мышку.

— Не надо называть ее мышкой, дорогая, всем мамочкам кажется, что их дети самые красивые на свете, а мышка... Очень сомнительно, — с упреком произнесла Мэгги. — Я считала Люсьена настоящим сокровищем, пока он не вырос.

— Если ты хочешь сказать приятное, то надо заставить поработать свое воображение, милая моя. Мышка — это не актуально, - добавил Антон, отступая на шаг и любуясь своей работой.

В этот момент распахнулась дверь и на пороге появилась Элизабет Гаррисон. Ее большие навыкате глаза строго осмотрели комнату. Она прислушивалась к звукам чужих голосов, и при виде Мэгги, Антона и всех остальных лицо ее исказилось гримасой. Выставив вперед острый подбородок, она произнесла:

— Это палата миссис Гаррисон? Кто все эти люди?

София взглянула на Мэгги, которая дула на ее накрашенные ногти.

— Это злая ведьма, та самая, — прошептала она.

Мэгги подняла глаза.

— Ты уверена? Больше похожа на одного из приятелей Антона.

— Я пришла увидеть внучку, — объявила женщина, не обмолвившись ни словом со своей невесткой.

Она сердито прошествовала через палату.

— Это больница, а не какой-то там забытый Богом салон, — заявила она.

— А тебе не помешала бы стрижка, милая моя, — обронил Антон, втягивая щеки, когда она проходила мимо него. — То, что у тебя на голове, это прошлый век.

— Бог ты мой, да кто ты такой? Кто все эти люди?

— Это мои друзья: Мэгги, Антон, Дейзи и... о, на Марчелло можно не обращать внимания, потому что он не любит разговаривать.

- Он любит, чтобы им восхищались, — сказала София и захихикала. — Знакомьтесь, это моя свекровь, Элизабет Гаррисон.

Элизабет старалась держаться как можно дальше от Марчелло, хотя в такой небольшой комнате это было непросто. Она склонилась над кроваткой.

— Кто?

— Это девочка, — подтягивая кроватку к себе, словно желая защитить дочь, ответила София.

Она не хотела, чтобы Элизабет приближалась к своей внучке слишком близко, боясь, что свекровь сглазит малышку.

— Имя?

— Онора, — радостным голосом отозвалась София.

— Онора? — сердито переспросила Элизабет. — Что за дурацкое имя? Онора.

— Это прекрасное имя. Мы назвали малютку в честь бабушки Давида, вашей покойной свекрови. Он очень любил ее, по его рассказам.

— Онора звучит, как имя для актрисы или певицы, как ты считаешь, Антон? — подлила масла в огонь Мэгги.

— Однозначно, — подтвердил Антон уверенным тоном.

— Где Давид? — требовательно спросила Элизабет.

— Его нет, — холодно проговорила София.

Про себя же она подумала: «Наверное, он знал, что ты явишься сюда, старая сушеная рыба, чтобы испортить всем настроение».

— Скажешь ему, что я приезжала, — произнесла она, переведя свой тяжелый взгляд на Софию и на мгновение задумавшись. — Давид — мой единственный сын, — гнусавым голосом продолжила она. — Это моя единственная внучка. Я бы предпочла, чтобы он женился на соотечественнице своего уровня и происхождения. Ариэлла была идеальной женой, но только этот глупец не смог ее удержать. Он такой же, как его отец. Но ты подарила ему ребенка. Лучше, чтобы это был мальчик, но наследника ты произведешь на свет в следующий раз. Мне категорически не по душе ни ты, ни тем более твои друзья. Но ты сделала Давида отцом, и это говорит в твою пользу. Передашь Давиду, что я была здесь, — повторила она, покидая комнату.

Когда они открыли рот, чтобы разразиться гневными комментариями, дверь распахнулась, и Элизабет снова явилась на пороге.

— О, она забыла свою метлу! — прокомментировал Антон.

— Или забыла наслать на нас проклятие, — добавила София.

— Можешь также передать Давиду, что я не стану называть ребенка Онорой, так что ему придется придумать что-то другое.

Дверь закрылась, и она ушла.

— Какая приятная женщина, — язвительно заметила Мэгги.

— О, что бы я мог соорудить из ее волос! — прищелкнул языком Антон.

— Я не стала бы тратить на нее силы, дорогой, — сказала Мэгги. — Она умерла много лет назад.

Ко всеобщему удивлению, в этот момент подал голос Марчелло.

— Старая ведьма! — протянул он. — Она не живет, а влачит существование.

Когда позже днем приехал Давид, София кормила малютку. Он остановился у кровати и наблюдал, как Онора жадно сосала грудь. Они с Софией улыбнулись друг другу. Давид был охвачен трепетным волнением, понимая, что присутствует при священнодействии, которое не терпит суеты. Он боялся нарушить трогательность момента какой-то банальной фразой и с благоговением следил, как устанавливается некая мистическая связь между матерью и ребенком. София вглядывалась в черты своей дочери, удивляясь тому, насколько она совершенна.

Когда Онора насытилась, София завернула ее в тонкую пеленку и положила назад в кроватку.

— Я не могу с ней расстаться ни на секунду, — сказала она, проводя пальцем по бархатистой головке малышки.

— У меня для тебя потрясающая новость, — приближаясь к Софии и целуя ее, сообщил Давид.

— У меня тоже, но ты говори первым.

— Ты не поверишь, но Заза бросила Тони и сбежала с Ариэллой в Прованс.

— Действительно, поверить в это невозможно! — воскликнула ошеломленная София. — Ты знаешь, я подслушала их разговор в прошлые выходные. Они спорили, но я так и не поняла, о чем это. Теперь все стало на свои места. Ты уверен?

— Мне только что позвонил Тони и сообщил об этом.

— И что же он сказал?

— Что они с Ариэллой вместе убежали. Он предсказал, что Заза вернется через месяц, когда наскучит Ариэлле.

— Он был очень зол?

— Нет, он не рассердился, скорее, его эта история привела в раздражение. Он говорит, что больше всех возмутилась Анджела, ведь получается, что мама ее обскакала. Анджела тут же объявила, что никогда не была влюблена ни в какую Мэнди. Она, оказывается, любит парня по имени Чарли.

— Меня все это не удивляет, — заметила София.

— Так или иначе, но Тони сказал, что он не против того, что Зазу тянет на эксперименты, однако ему придется подбирать осколки, когда она вернется. Ариэлла сделала это для собственного развлечения. Она просто играет, как хитрая кошка с большой мышью, — наверное, получает колоссальное удовольствие от скандала, ведь она никогда особенно не заботилась о чувствах Зазы.

— Думаешь, они не забудут нас? — умирая от любопытства, сказала София.

— Я уверен, что они захотят тебя поздравить. А что за новость у тебя? — взяв ее за руку, спросил Давид.

— Свекровь явилась сегодня утром, подобно исчадию ада, — сообщила она.

— О нет, — устало протянул Давид.

— Догадайся, кто был здесь, когда она решила прийти? — с озорной улыбкой спросила София.

— Я не знаю. Кто?

— Антон, Мэгги, Марчелло и Дейзи.

— О, ничего себе! — воскликнул Давид. — Наверное, она пришла в ужас.

— Она заявила, что ей не нравится имя Онора и тебе придется что-нибудь придумать взамен. Мое мнение даже не принимается в расчет.

— Она ничье мнение не принимает в расчет.

— Думаю, мы ее здорово напугали.

— Не волнуйся, предоставь ее мне, — успокоил жену Давид, с тоской воображая, как ему придется звонить матери и выдерживать очередную атаку в их непрекращающейся войне.

Его мать сама затеяла ее, так как не могла смириться с тем, что не может контролировать каждый поступок сына. Этой войне суждено будет завершиться только со смертью Элизабет. Давид подумал, как вздрогнет его отец на небесах, когда к нему поднимется черное облако, чтобы продолжить его земные мучения.

Зазвонил телефон.

— Это Заза! — возбужденно закричала в трубку София.

Давид удивленно поднял бровь.

— Дорогая, я слышала, что у тебя маленькая девочка. Ты молодец! И такое чудесное имя. Должно быть, ты на седьмом небе от счастья, — заворковала Заза.

— Все верно, а как ты? Где ты? — нетерпеливо воскликнула София, желая услышать новости о Зазе из первых уст.

Ей уже надоело пересказывать каждому звонившему историю рождения Оноры.

— Я во Франции.

— С Ариэллой?

— О, Тони уже все разболтал! Это так похоже на него. Теперь эту историю будет повторять весь Лондон, — театрально произнесла она.

— Я так не думаю, потому что и я, и Давид умеем хранить чужие секреты, — уверила Зазу София, подмигнув мужу.

— О, — разочарованно протянула Заза. — Ариэлла рядом со мной и хочет поговорить с тобой. Мы прекрасно проводим время, думаем о тебе и малютке. Передай от меня Давиду большой привет. Я не могу поговорить с ним, потому что Ариэлла здесь. — Она понизила голос. — Ты понимаешь, о чем я.

— Хорошо, я все скажу ему. Передай трубку Ариэлле.

Она услышала, как Заза громко зовет свою подругу: «Ариэээлла!»

— София, я тебя поздравляю, — спокойным тоном проговорила Ариэлла.

— К чему все это? Что ты задумала? — тихо спросила София.

— Просто мы немного решили отдохнуть, — небрежно обронила Ариэлла.

— А когда вы вернетесь?

— Как только Алан снова обратит на меня внимание. Я тогда сразу отправлю Зазу домой к Тони. К этому времени он немного проснется, я полагаю, — рассмеялась Ариэлла.

— Ты такая порочная, — ответила София, и удивленная, и позабавленная.

— Нет, я не порочная. На самом деле я оказываю им обоим услугу. Заза нуждается в перемене обстановки, а Тони нужна новая Заза. Она вернется к нему другим человеком, поверь мне.

— Мне следует быть очень осторожной, — засмеялась София.

— Не волнуйся, ты не в моем вкусе. Ты слишком умна. Нет-нет, с тобой не будет так весело.

София заснула, и ей привиделся сон. Она сидела на кровати в больнице рядом с Зазой и Ариэллой, которые убеждали ее, что она должна оставить Давида и присоединиться к ним во Франции. София качала головой, смеясь и отказываясь, и они тоже смеялись, говоря, что она не знает, что теряет. Дверь распахнулась, и вошла женщина в черном. Она была сгорбленная и, похоже, волочила ногу. От нее неприятно пахло, и Ариэлла с Зазой, недовольно поморщились, зажали носы, а потом куда-то исчезли. Вдруг женщина в черном наклонилась над кроваткой и схватила ребенка. София начала кричать, держась за малютку и выкрикивая ее имя. Женщина была такой уродливой, что почти ничем не напоминала человека. Она повторяла: «Ты же пообещала бросить своего ребенка. Слишком поздно что-то менять». Затем она превратилась в Элизабет Гаррисон, которая смотрела на Софию своими водянистыми глазами, похожими на устрицы.

Медсестра разбудила Софию: оказывается, она кричала во сне и была вся в поту. София посмотрела на медсестру испуганными глазами, и до ее сознания не сразу дошло, что она уже покинула мир темных сновидений, снова вернувшись в реальность.

— С вами все в порядке, миссис Гаррисон? Вам приснился плохой сон? — сочувственно спросила медсестра.

— Мне надо увидеть мужа. Я хочу домой, — зарыдала София.

На следующий день Давид отвез Софию домой. Как только она оказалась в знакомой обстановке, как только привычная атмосфера Лоусли настроила ее на другой лад, София забыла и о страшном сне, и о той уродливой женщине, которая пыталась отнять у нее ребенка. Устроившись у камина, София, поглаживала собак Сэма и Квида и весело болтала с Хейзел — няней, которая качала малютку на руках. Давид работал в соседнем кабинете, и София радовалась, что жизнь наладилась. Затем ее мысли обратились к Тони и Зазе: она не могла представить, что после пережитого потрясения они заживут, как прежде.

Глава 34

Онора ползала вокруг стола в столовой, одетая в меховой костюм льва, который София купила ей в магазине «Хемлис». Девочка рычала, а ее подружка Молли убегала от нее, притворяясь, что ужасно напугана. Все остальные дети, которых София пригласила на день рождения Оноры (ей исполнилось три года), были в кухне. Они застенчиво прятались за мамины юбки. Онора не боялась ничего на свете. Она часто надолго пропадала куда-то, пока мама не начинала волноваться. Онору обнаруживали в высокой траве, где она внимательно разглядывала гусеницу или какого-нибудь жука. Ее приводило в восторг все, что встречалось в природе. Она знала, что как бы далеко она ни зашла, мама или няня обязательно найдут ее.

Сегодня был особенный день, как сказала мама. День рождения Оноры. Раньше она сама часто пела «С днем рождения тебя» на многочисленных праздниках, которые устраивали ее друзья. Однако сегодня ей не придется петь, потому что в ее честь будут петь другие дети. Затем она задует свечи на торте. О, как она любила это делать! Даже на тортах, которые выставлялись на чужих днях рождениях. Конечно, это приводило маму в смущение, а именинника часто доводило до слез, так что приходилось зажигать новые свечи. Сегодня праздновалась третья годовщина радости, которую дарила Онора Давиду и Софии. Сегодня ей положено веселиться и принимать поздравления от своих маленьких друзей. Последние три года растянулись до предела вселенной, наполненной чудесами и открытиями, и София не могла не удивиться подаренному ей счастью. Дедушка О'Двайер часто повторял, что смысл любви в том, чтобы приумножить ее многократно. София подумала, что сегодня он гордился бы ею. Она любила свою девочку с каждым рассветом все больше. Она наблюдала, как каждый новый день приносит перемены, в результате которых формируется человечек со своим характером и неповторимым внутренним миром. Она проводила долгие часы за рисованием и чтением, гуляла по тропинкам, которые вели к лесу. Онора была любознательна и бесстрашна. Она выезжала с мамой на маленьком пони по кличке Ежик. У нее был друг — кукла по имени Хоу, которую смастерил Давид из шелкового носового платка. Хоу был ее талисманом и охранником. Она носила эту игрушку с собой повсюду. Если вдруг Хоу терялся, обыскивали весь дом, пока не находили Хоу под софой или под подушкой, и только тогда взволнованная Онора успокаивалась и засыпала.

— Онора! — позвала ее Хейзел.

Няню наняли на месяц, но он растянулся на годы — София и Давид уговорили ее остаться с ними. Она восприняла это как комплимент и согласилась, потому что прикипела душой к малышке и ее родителям.

Позже она вдвойне порадовалась тому, что не стала торопиться с отъездом, так как это решение подарило ей встречу с Фрэдди Ратреем. София называла его Рэтти, но Хейзел не могла заставить себя быть такой фамильярной, хотя все остальные обитатели поместья только так к нему и обращались. Для Хейзел он был Фрэдди, да и то после того, как он упросил ее не называть его мистером Ратреем.

— Когда меня называют так официально, я чувствую себя очень старым, — объяснил он. — Имя Фрэдди дает мне хоть какую-то надежду на то, что я все еще в хорошей форме.

Слыша такие речи, Хейзел начинала смеяться, проводя влажной ладонью по блестящим светлым волосам, собранным на затылке в тугой узел. Она часто брала с собой Онору посмотреть на лошадей, а Фрэдди всегда вызывался сопровождать малышку, когда они отправлялись на прогулку верхом на пони. София, обычно такая проницательная, когда дело касалось зарождающейся между другими людьми симпатии, на этот раз, полностью поглощенная своей дочерью, даже не заметила, как между Хейзел и Рэтти, которые встречались на конюшнях, начался флирт, который потом перешел в роман.

— Онора! Время пить чай! — крикнула Хейзел, входя в столовую, где две девочки весело прыгали вокруг стола. Когда Онора пронеслась мимо нее, она поймала малышку и помогла ей снять костюм льва. Онора попросила, чтобы к праздничному чаепитию ее нарядили в «красивенькое» платье. София рассмеялась тому, что у дочери так рано проявляется склонность к светской жизни.

— Давай пойдем и посмотрим, что приготовила мама к чаю.

— Шоколадные хрустяшки! — радостно закричала Онора.

— Шоколадные хрустяшки! — подхватила Молли, копируя интонацию подружки.

В кухне София помогала другим мамам рассаживать детей. Джонни Лонакр плакал, оттого что его ударил Самуэль Петит. Квид лизнул маленького Хопкинса, что очень не понравилось маме ребенка, усмотревшей в этом «антисанитарию». Она носилась по комнате, как оса, в поисках чистой салфетки.

— Онора, дорогая, иди ко мне, присаживайся, — спокойным голосом произнесла София, не обращая внимания на хаос. — Посмотри, какие сандвичи. Они сделаны в форме бабочек!

— Мама, можно мне шоколадную хрустяшку? — протягивая ручку, спросила Онора.

— Сначала обед, — ответила София.

— София, можно что-то сделать с этой собакой? Она сейчас съест все сандвичи, — пожаловалась мама Амбер.

София попросила Хейзел увести Квида в кабинет, подальше от неприятностей.

— Меня тоже можно отвести туда же — голова идет кругом, — рассмеялась она.

— София, Джои не досталось зефира. Похоже, его больше нет, а он очень любит зефир, — обратилась к ней мама Джои.

На ее некрасивом лице был настоящий ужас, оттого что ее любимому мальчику может не достаться десерта. София подумала, что эта женщина похожа на одного из персонажей рисунков Оноры, смешных и непонятных.

Как раз в этот момент распахнулась дверь в кухню и на пороге появилась Заза, одетая в бледно-коричневые замшевые брюки и твидовый жакет; ее губы, накрашенные алой помадой, исказились гримасой, когда она увидела кучу кричащих ребятишек и их переполошенных мамаш.

— Боже милосердный, да что здесь происходит? — в ужасе воскликнула она, когда София склонилась над орущим ребенком, приветствуя подругу. — Если это друзья Оноры, то мне лучше подождать, когда они станут старше, — к тому времени ситуация наверняка изменится к лучшему.

Заза вернулась через шесть недель после своего знаменитого побега с Ариэллой.

— Я поняла, когда моим обществом начали тяготиться, — объяснила она Давиду. — Ариэлла познакомила меня с Аланом. Он восхитительный, хотя и очень загадочный. Он почти не замечал нас. Но Ариэлла им очарована. Когда с моей помощью она достигла своей цели, я оставила их и вернулась домой.

Тони сказал, что она вернулась гораздо более интересной женщиной, чем была раньше. Неизвестно, что под этим подразумевалось, но он заявил, что намерен отправить ее «освежиться» таким же образом и в следующем году. София была очень рада, что они сумели найти компромисс. Она искренне удивилась тому, что соскучилась по Зазе.

— Это чаепитие превращается в сплошной кошмар, — вздохнула София, наблюдая, как дети запихиваются шоколадом. — Я знаю, что одного из них сейчас вырвет. Я просто уверена в этом.

— Только не на мои замшевые брюки, иначе я сверну этим детишкам шейки, — отступая на шаг, пригрозила Заза.

— Почему бы тебе не отправиться в гостиную, там намного безопаснее, — предложила ей София.

— Вообще-то я пришла сообщить, что Тони решил устроить в честь моего дня рождения вечеринку. Все-таки круглая дата, пятьдесят лет, — широко улыбнувшись, сказала Заза. Правда, не знаю, мне надо это праздновать или совершить по такому случаю самоубийство. Это будет большой фуршет, и я надеюсь увидеть вас среди гостей.

— Конечно, мы придем, тем более что вы не так далеко живете, — рассмеялась она.

— Теперь, если ты не возражаешь, я удалюсь. Когда все закончится или, по крайней мере, они будут вымыты, позовешь меня.

Лицо Оноры было измазано, а в светлых волнистых волосах застряли кусочки шоколада и крошки от торта. Все это было делом рук Хьюго Берринса, который продолжал бросаться желейным кремом в других детей. София закатила глаза и прислонилась к буфету. Обратившись к Хейзел, она устало произнесла:

— Думаешь, нам удастся вернуть Оноре прежний вид?

София заметила, что в последнее время стала быстро утомляться.

Хейзел улыбнулась и уперла руки в свои широкие бока.

— Если бы не этот маленький проказник, — указала она рукой на Хьюго Берринса, — она бы выглядела так, словно мы ее только что искупали. После того как они закончат, я отнесу ее прямиком в ванную.

— Но ей нравится, не так ли?

— Она обожает находиться в центре внимания. Никто не любит так внимание окружающих, как Онора.

— Бог ты мой, ума не приложу, откуда это у нее? — засмеялась София.

Наконец мамочки собрали своих детей, натянули на них теплые курточки и вывели на холодный мартовский ветер, выкрикивая Софии:

— Увидимся в понедельник в детском саду!

София с энтузиазмом махала им рукой, довольная тем, что все закончилось, и надеясь, что четвертый день рождения Оноры она отпразднует по-другому.

— Думаю, что еще одного такого праздника я не вынесу, — обратилась она к Хейзел. — Устроим маленькое чаепитие, и все.

— О миссис Гаррисон, вы снова закатите грандиозный праздник, помяните мое слово. Меня всегда удивляло, как родители выносят такую нагрузку, каждый год добровольно обрекая себя на этот хаос. Но все делается ради малышей, не так ли?

Хейзел взяла сонную Онору за руку и повела ее наверх в ванную. София поцеловала дочку в маленький носик, который был единственным местом на ее лице, не испачканным шоколадом и желе, а потом направилась через холл искать Зазу.

Заза сидела у камина, слушая музыку и затягиваясь сигаретой. Она читала книгу об Аргентине и о том, какие роскошные там поместья.

— Что это? — присаживаясь рядом с ней, спросила София.

— Это книга об аргентинской архитектуре. Я подумала, что и тебе она понравилась бы.

— Откуда она у тебя?

— Мне дал ее Эдди. Он только что вернулся. Он чудесно провел время за игрой в поло.

— Неужели? — равнодушно проговорила София.

— Какая прекрасная книга! А ваш дом тоже был выполнен в таком стиле?

— Да, именно в таком.

— Ты знаешь, Эдди познакомился с одним молодым человеком, и тот оказался твоим знакомым. Он сейчас в Англии. Профессионально играет в поло. Он сказал, что хорошо знает тебя.

— А кто это? — не уверенная в том, что хочет это знать, все же спросила София.

— Его зовут Роберто Добито, — ответила Заза, прищурив глаза и следя за реакцией Софии.

Эдди сказал, что, оказывается, София была изгнана из родного дома за какой-то недозволенный роман. Зазе было ужасно любопытно, не из-за этого ли Роберто Софию отправили в Европу. Однако София не подала и виду, что взволнована этим сообщением, и Заза вычеркнула его из списка подозреваемых.

— А, он, — протянула она, хмыкнув. — Он всегда был отличным игроком.

— Роберто женат на исключительной красавице. Они пробудут здесь до осени. Я надеюсь, ты не станешь возражать против того, что я их тоже пригласила на день рождения?

— Нет, конечно, — ответила София.

Заза выдохнула дым и тут же начала разгонять его перед собой: она знала, как София ненавидит табачный дым.

— Я еще никогда не видела женщины красивее Евы Добито, — вздохнула она, затягиваясь в очередной раз.

— Ева Добито? — София вспомнила Еву Аларкон, которая гостила у них в Аргентине давным-давно.

Она подумала, что это может быть та самая Ева. Другой она не знала.

— А как она выглядит? — с любопытством спросила она.

— У нее очень светлые волосы, как у ангела. Худощавое лицо, оливковая кожа. Очень приятный смех. Длинные ноги, очень красивые. Заметный акцент. Очаровательная.

Описание полностью совпадало с той самой Евой, которую она помнила. Ей было любопытно встретиться с ней и с Роберто после стольких лет. София знала, что встреча с ними подарит ей много счастливых воспоминаний, хотя и навеет грусть. Любопытство одержало верх над сомнениями, и она с нетерпением ждала вечеринку, как человек, который мечтает о выпивке, хотя знает, что на следующее утро у него будет раскалываться голова.

София привлекла к себе дочь, обняла и поцеловала ее по заведенному в семье ритуалу.

— Мама, когда я стану большая, то буду похожа на тебя, — заявила малышка.

— Неужели? — улыбнулась София.

— А потом, когда я стану еще больше, то буду похожа на папу.

— Я так не думаю.

— Нет-нет, буду, — уверенно сказала она. — Я буду точно такая, как папа.

София рассмеялась тому, как ребенок понимает взросление. Когда она укрыла ее, на часах была половина десятого. Давид зашел к дочери и поцеловал ее в лоб.

— Ты очень устала, как я вижу, — обратившись позже к жене, заметил он.

— Да, и я не знаю почему.

— А может, ты опять беременна?

София часто заморгала, а потом произнесла с надеждой в голосе:

— Я об этом не подумала. Я так занята Онорой и лошадьми, что не считала дни. О, Давид, возможно, ты прав. Мне бы очень этого хотелось.

— Мне тоже, — сказал он, целуя ее. — Еще одно чудо.

Глава 35

София сидела на стволе дерева, которое когда-то стояло на вершине холма. За год до этого, в октябре, его повалило сильным ветром. «Ничто не вечно, — подумала София. — Природа сильнее нас всех». Она оглянулась: ее приветствовало щедрое июньское солнце. Она имела возможность насладиться еще одним божественным рассветом. Положив руку на живот, София удивилась тому, что ей снова было даровано чудо продления жизни. Ей стало грустно, оттого что ее семья в Аргентине ничего не знала о жизни своей блудной дочери за океаном. Она разнервничалась, подумав о предстоящей встрече с Евой Аларкон и Роберто Побито. София вспомнила их такими, какими они были более десяти лет назад, и теперь пыталась представить себе, как изменило их время.

Она ждала этой встречи с большим нетерпением и боялась разочарования, если Ева с Роберто в последний момент решат не приехать на прием к Зазе. Она подогревала свое любопытство в течение последних нескольких месяцев, и сейчас ей хотелось одного: чтобы момент встречи наступил как можно быстрее. Теперь, когда она спокойно воспринимала то, что снова услышит о далекой родине и родном доме, она бы не перенесла, если бы ей было отказано в удовольствии поговорить с соотечественниками. Ей хотелось знать, как сложилась судьба Санти.

Она прибыла домой, приняла ванну и начала готовиться к обеду, который устраивался по случаю юбилея Зазы. София потратила час только на то, чтобы разобрать свои наряды. За ней с удивлением, постукивая хвостами о пол, наблюдали Сэм и Квид.

— Вы мне не помощники! — сказала она собакам, бросая очередной наряд на кровать.

Когда в комнате появился Давид, она стояла к нему спиной и яростно боролась с очередным платьем, которое не хотело натягиваться на ее располневшие бедра. Он наблюдал за ней до тех пор, пока его не выдали собаки.

— Я толстая! — проворчала она, сердито сбрасывая платье.

— А в чем дело? — спросил он, обнимая ее сзади.

Они вместе посмотрели на свое отражение в зеркале.

— Я толстая, — повторила она.

— Ты не толстая, дорогая, ты беременная.

— Я не хочу быть толстой. На меня ничего не натягивается.

— А в чем тебе удобнее всего?

— В пижаме, — хмуро бросила она.

— Хорошо, одевайся в пижаму, — сказал он и поцеловал ее, перед тем как удалиться в ванную.

— Вообще-то идея не такая уж плохая, — радостно отозвалась она, вытаскивая свою шелковую пижаму из ящика комода. Когда Давид вошел в комнату, София стояла перед ним в брюках на шнурке и в футболке.

— Давид, ты гений, — с сияющим видом произнесла она, восхищаясь своим отражением.

Давид кивнул, перешагивая через груду туфель и одежды. Сэм и Квид одобрительно чихнули.

Тони распорядился соорудить белый шатер на случай дождя. Но день выдался ясным, и гости устремились на солнышко. Все были в легких платьях и в костюмах. Шампанское текло рекой. Особняк из коричневого кирпича и клумбы с цветами радовали глаз своим великолепием. Заза встретила Давида и Софию, а потом ринулась давать распоряжения официанту, державшему в руках поднос с копченым лососем.

Заза не могла похвалиться особым вкусом, но она была достаточно умна, чтобы чувствовать модные тенденции. Она тратила тысячи честно заработанных Тони фунтов на то, чтобы нанимать декораторов и садовников, которые сумели превратить ее дом в картинку для журнала «Дом и сад». София ценила красоту особняка Пиквик, но считала, что Заза проявляет слишком много рвения. Как только они присоединились к толпе гостей, София стала со страхом искать среди окружающих Роберто и Еву.

— София, как приятно встретить тебя снова, — раздался рядом с ней чей-то голос, и мужчина наклонился поцеловать ее.

От него неприятно несло смешанным запахом шампанского и лосося. Она отступила на шаг и непонимающе взглянула на господина перед ней.

— Джордж Хевивезер, — напомнил он, не скрывая разочарования, оттого что она не узнала его. — Ты же должна помнить, где мы встретились!

Он игриво подтолкнул ее локтем.

София раздраженно кивнула: она и вправду вспомнила бестактного остряка, который сидел рядом с ней на том памятном приеме четыре года назад.

— На обеде у Ланкастеров, — равнодушно заметила она, вглядываясь в гостей за его спиной.

— Точно, Бог ты мой, как давно это было. Сколько лет ты пряталась? Уже можно было смело выходить в свет, дорогуша, ведь война-то закончилась.

Он сам рассмеялся своей сомнительной шутке. София решила, что пришло время забыть о хороших манерах.

— Прошу прощения, но я заметила гостей, с которыми охотно пообщалась бы.

— О да, — бодро проговорил он. — Встретимся позже.

«Ни в коем случае», — сказала себе София, смешиваясь с толпой.

София и Давид прибыли позже остальных. София провела полчаса в безуспешных поисках Евы и Роберто. Она с тоской подумала, что, очевидно, они передумали приехать. Понурив голову, она присела на скамейку в стороне от шумной толпы. Время тянулось бесконечно медленно. Софии хотелось домой, и единственное, что ее смущало, — как можно ускользнуть незамеченной.

— София? — донесся до нее приятный, с хрипотцой голос.

Она увидела светловолосую женщину в элегантном платье.

— Какая неожиданность! — воскликнула она, целуя Софию.

У Софии все поплыло перед глазами, когда она ощутила все тот же лимонный запах духов, что и двенадцать лет назад. Ева сияла красотой и свежестью. Они присели.

— Я решила, что вы уже не приедете, — вымолвила София по-испански, взяв Еву за руку, словно боялась, что она испарится.

— Мы опоздали. Роберто заблудился, — объяснила Ева и рассмеялась своим неподражаемым смехом.

— Как хорошо, что мы встретились! Ты совсем не изменилась, — искренне сказала София.

Она оглядела Еву с головы до ног — придраться было не к чему.

— Ты тоже.

— А когда вы с Роберто поженились? — поинтересовалась она. — И где он?

— Он с гостями. Мы поженились три года назад. Я переехала жить в Буэнос-Айрес после окончания школы и на вечеринке познакомилась с Роберто. У нас есть сынишка, его тоже зовут Роберто. Он настоящее чудо. О, я вижу, что ты беременна, — воскликнула она, кладя руку на округлившийся живот подруги.

— У меня уже есть дочь, ей три годика, — ответила София, улыбнувшись при воспоминании об Оноре.

Ее лицо возникло перед ней, как из тумана, который словно обволакивал Софию во время разговора с Евой.

— О, как бежит время! — вздохнула Ева.

— Лучше не скажешь. Мы встретились двенадцать лет назад летом. Двенадцать лет. Однако когда я смотрю на тебя, то готова поверить, что это было вчера.

— София, я не стану играть с тобой в игры и притворяться, будто я не знаю причины твоего отъезда в Европу, иначе получится, что наша дружба лишь пустой звук.

Аквамариновые глаза Евы неотступно следили за Софией.

Она схватила руку Софии и сжала ее своими ладонями цвета меда.

— Я умоляю тебя вернуться, — тихо произнесла она.

— Я счастлива здесь, Ева. У меня чудесный муж. У меня есть дочь, и я жду ребенка. И я не стану возвращаться. Мое место тут.

София была необычайно встревожена. Она и предположить не могла, что Ева так неожиданно затронет столь деликатную тему.

— Но разве ты не можешь хотя бы поехать в гости? Прошлое надо оставить позади. Так много всего случилось за последние десять лет! Если ты будешь откладывать встречу с родными, то она может и не состояться. Там твоя семья, в конце концов.

— Расскажи мне о них. Как Мария? — спросила София, пытаясь отвлечь Еву от темы, которую она не могла обсуждать с ней.

Ева убрала руки и сложила их на коленях.

— Мария замужем, — ответила она.

— За кем?

— За Эдуардо Маральди, доктором Эдуардо Маральди. Я не вижу ее очень часто, но, когда мы встречались последний раз, у нее было двое детей и третий на подходе. Мне кажется, что сейчас у всех Соланас рождаются дети. Очень сложно уследить. Ты знаешь, что Фернандо в изгнании в Уругвае?

— В изгнании?

— Он связался с партизанами, которые замышляли заговор против Виделы. Фернандо в порядке и мог бы вернуться в Аргентину в случае смены правительства. Но мне кажется, что он настолько потрясен тем, что ему довелось пережить, что и не думает о возвращении. Его пытали, представляешь? Сейчас он живет и работает в Уругвае.

— Его пытали? — в ужасе воскликнула София.

Она выслушала историю, которую Ева узнала от Мигеля и Чикиты. Ева рассказала, как в дом тети и дяди Софии ворвались какие-то люди, как Фернандо выкрали, и ему только чудом удалось сбежать в Уругвай. София была подавлена услышанным, сожалея о том, что ее не было рядом с семьей в такую трудную минуту.

— Это было ужасно, — продолжали Ева. — Мы с Роберто однажды навестили его. У Фернандо домик на пляже. Он стал другим человеком, — сказала Ева, вспомнив мрачного молодого мужчину, который жил, как хиппи, зарабатывая на жизнь тем, что писал статьи для уругвайских газет.

— А Санти? С ним все в порядке? — взволнованно спросила София, представляя, как все это должно было повлиять на него.

— Он женился. Я встречала его — он по-прежнему необыкновенно красив.

Ева вспыхнула. Она помнила его поцелуи. София рассеянно провела рукой по губам.

— Его хромота стала заметнее, но это идет ему. Он все тот же Санти, — добавила Ева.

— А на ком он женился? — поинтересовалась София, пытаясь скрыть дрожь в голосе.

Она отвела взгляд, всматриваясь в какую-то далекую точку.

— На Клаудии Калис, — ответила Ева, и ее ответ прозвучал как вопрос.

— Нет, я ее не знаю. А какая она? — спросила София, борясь с пустотой, катастрофически быстро заполнявшей ее изнутри.

Она была потрясена тем, что Санти нашел себе жену, после того как клялся под деревом омбу в вечной любви, просил убежать вместе с ним и жениться вопреки всему. Его голос отдавался гулким эхом в ее памяти.

— Она очень элегантная. Темные волосы, блестящие, красивые. Очень ухоженная. Настоящая аргентинка, — ответила Ева, не подозревая, какую бурю эмоций вызывают ее слова. — Она очень общительная и основную часть времени проводит в городе, потому что, как мне кажется, ей больше нравится шум, чем тишина и покой ранчо. Однажды она призналась мне, что терпеть не может лошадей. Сказала, что ей пришлось притворяться, будто она от них без ума, чтобы найти с Санти общий интерес. Ты ведь знаешь Санти — он бредит животными.

Ева сделала паузу и добавила:

— А ты не знала, что он женился?

— Конечно, нет. Я не разговаривала с ним с тех пор, как... уехала, — проговорила София хриплым голосом и опустила глаза.

— Но я не думаю, что Санти и есть причина твоего упорного отказа возвращаться?

— Нет, конечно, нет, — слишком поспешно ответила София.

— Ты совсем не поддерживаешь с ними связи?

— Нет.

— Даже с родителями?

— Особенно с родителями.

Ева отстранилась и всмотрелась в лицо Софии, не скрывая изумления.

— Разве ты не скучаешь по ним? — В голосе Евы прозвучала нотка возмущения. — Разве тебе хорошо без них?

— Я очень страдала в самом начале. Но ты и представить себе не можешь, что творят с человеческой памятью время и расстояние... — солгала София, но затем остановилась. — Я заставила себя забыть их, — добавила она.

Они погрузились в молчание. Ева пыталась догадаться об истинных причинах изгнания Софии из родного дома, а София не могла выкинуть из головы мыслей о Санти и о его женитьбе на Клаудии. Она хотела представить его повзрослевшим, с более заметной хромотой, но не могла. В ее памяти он так и остался юношей — таким, каким она оставила его под деревом омбу.

— А ты знаешь, что Августин живет в Вашингтоне? Он женился на американке, — сообщила Ева.

— Неужели? А Рафа? — София пыталась сделать вид, что ее интересуют все члены семьи, но она могла думать только о Санти.

Ей очень хотелось, чтобы Ева снова заговорила о нем.

— Он женился на Жасмин Пенье много лет назад, почти сразу после твоего отъезда. Я их почти не вижу, но знаю, что они счастливы в браке. Они проводят все время в Санта-Каталине. Рафа следит за делами на ферме. Я всегда относилась к нему с большой симпатией. На него можно положиться, он совсем не похож на Августина, — сказала Ева, вспомнив его навязчивые знаки внимания.

Когда Августин жил в Буэнос-Айресе, он заработал себе славу ловеласа и кутилы. Он встречался с несколькими девушками одновременно и приобрел дурную репутацию, став одним из тех мужчин, о недопустимости связи с которыми предупреждают дочерей обеспокоенные мамы и о которых с пренебрежением отзываются подруги на девичниках. Поэтому неудивительно, что Августин женился на американке, подумала Ева. Начал осваивать новую территорию.

— А Санти счастлив в браке? — вдруг спросила София, закусив нижнюю губу.

— Думаю, что да. Но ты же знаешь, как это происходит: люди женятся, обзаводятся детьми, а потом уже не так часто общаются с друзьями. Я вижусь с ними время от времени, но мы с Роберто много путешествуем. Я редко бываю в Буэнос-Айресе, а в Санта-Каталине гостила последний раз, еще когда с Фернандо было все в порядке. Они с Роберто были очень близкими друзьями, но сейчас трудно выкроить время для встреч. Хотя я вспоминаю, что видела Санти в городе на свадьбе.

— Расскажешь мне об этом? — рискуя раскрыть свои истинные чувства, сказала София.

Ева с любопытством посмотрела на нее. Она знала, что Софию выслали из родного дома, чтобы она смогла выбросить из головы своего кузена, но Ева не знала, насколько серьезным было это увлечение. Как она могла знать, что София все еще плачет при одном упоминании имени Санти, которого она давно выкинула из памяти, но не из сердца.

— Это была свадьба кузины Роберто. У них прекрасное поместье неподалеку от Санта-Каталины и в двух часах езды от Буэнос-Айреса. Они приехали с Клаудией, с которой я не была знакома до этого. Они были женаты к тому времени года два. О да, именно так, потому что они поженились в 1983 году. Значит, это было прошлым летом. Санти был немного напряжен, так как они почти не разговаривали. Очевидно, между ними произошла какая-то ссора. Клаудия все время была с детьми. Она так хорошо находит с ними общий язык! Я заметила, что дети готовы идти за ней следом, как за Крысоловом, и слушаются ее во всем. Я тоже очень люблю малышей. Мы с Роберто тогда еще мечтали о ребенке. Думаю, что и они переживали похожее время. Клаудия совершенно точно бредила детьми. Я поговорила с Санти. Он все еще играл в поло, не то, что Роберто. Санти не профессионал, конечно. Честно говоря, я думаю, что они с Роберто недолюбливают друг друга.

Ева улыбнулась, уверенная, что причиной взаимной антипатии мужчин была именно она. Она снова вспомнила, как Санти целовался с ней, и на ее щеках заиграл румянец.

— Я не думаю, что можно судить по этому дню, потому что уверена: они счастливы. Санти доволен браком с Клаудией. Просто выдался плохой день. Санти был немного отстраненным, но, как всегда, очаровательным. Они красивая пара. Твои родители тоже были среди гостей. Я всегда относилась к ним с огромной теплотой, особенно к твоей маме. Она мне кажется такой доброй и отзывчивой.

Если бы София внимательно слушала рассказ Евы, то невольно нахмурилась бы, ибо такое описание ни за что не пришло бы ей в голову, но София отвлеклась, думая о Санти.

— Я просто не могу понять, почему тебе не навестить их, — с жаром вымолвила Ева. — Самое сложное в том, чтобы сказать друг другу «привет» после долгой разлуки, — это решиться на такой шаг. После этого все снова вернется на свои места, и все будут счастливы.

— О, а вот и Роберто! — воскликнула София.

Роберто направлялся к ним: он мало изменился, почти не постарел. Правда, его красивую внешность стал немного портить слишком тяжелый подбородок, который словно «съедал» линию рта, но он все еще был привлекательным.

— Я вижу, что ты уже познакомилась с моей женой, — сказал он, проводя рукой по светлым волосам Евы.

— Мы встречались до этого однажды.

— Я никого не любил так, как люблю свою жену, — четко выговаривая слова, произнес он. — Я чувствую себя на седьмом небе от счастья.

София улыбнулась. Он никогда не был особенно сложным человеком, и его мотивы было легко разгадать. Роберто хотел намекнуть ей на тот давний роман и сказать, что он для него ничего не значит. Напрасно Роберто волновался. Он ничего не значил и для нее. Прошло несколько минут, разговор иссяк сам собой.

Ева и Роберто смотрели вслед удаляющейся в сторону шатра Софии.

— Она по-прежнему очень красива, — проговорила Ева. — Она очень странная, скажу я тебе. Оставить родной дом, оборвать такую крепкую связь. Кто мог бы так поступить?

— Она всегда была упрямой как мул, — пожал плечами Роберто. — София была строптивой и избалованной. Фернандо терпеть не мог ее.

— Но со мной она была весьма мила. Когда я гостила в Санта-Каталине, она очень тепло приняла меня. Я не смогу забыть ее гостеприимства. Я с благодарностью вспоминаю и Софию, и ее семью.

— Ты расскажешь им о том, что встретила ее? — спросил он.

— Конечно, расскажу. Анне точно. Я не хочу ворошить прошлое, похоже, это очень деликатная тема.

Помолчав, она добавила:

— Я могу ошибаться, но мне кажется, что она все еще неравнодушна к Санти. Она расспрашивала меня о нем.

— После стольких лет? Не могу поверить, что такое возможно.

— Вполне. Как ты думаешь, она из-за него отказывается возвращаться домой?

— Нет. Фернандо сказал, что София поссорилась с Анной и Пако потому, что они отправили ее в Женеву. Она собиралась вернуться, но наверняка снова устроила бы родителям несносную жизнь. Поверь, Ева, я знаю Софию. Она только и делает, что затевает скандалы. Каким бы прекрасным ни был ее муж, она осталась такой же, как прежде.

— Роберто, ты относишься к ней предвзято, — покачала головой Ева. — Я собираюсь сказать Анне, что ее дочь хорошо устроена, что она выглядит очень счастливой. Думаю, Заза даст мне ее адрес, и Анна, по крайней мере, сможет написать дочери. Все это притянуто за уши: ссоры, разногласия... — Она вздохнула и добавила, обняв мужа за шею: — Я бы не оставила тебя ни за что на свете.

— Любимая моя, ты не оставила бы меня, потому что я бы тебя ни за что не отпустил, — сказал Роберто и поцеловал ее.

Ева заметила Софию, идущую под руку с мужчиной, очевидно мужем. Они несли в руках тарелки с салатом и курицей. И Ева вдруг подумала о том, как, должно быть, страдает София из-за вынужденной разлуки с домом. Ева намерена была положить конец этой нелепой ситуации.

Решение, которое приняла Ева, было продиктовано исключительно благородными побуждениями, однако она недооценила участников этой драмы. Получив от Евы письмо, в котором она пересказала свой разговор с Софией и высказала суждение о том, как та устроилась в Англии, Анна долго вертела письмо в руках, вглядываясь в адрес в конце письма.

Анна была глубоко оскорблена тем, что дочь отвергла ее. С какой стати она должна выбрасывать белый флаг первой? София не связалась с ними, даже когда разразилась война между Аргентиной и Англией. Она не стала сообщать им о том, что у нее родилась дочь. Она знала все их координаты, но ни разу не позвонила, ни разу не написала. Ни разу. Теперь она ждала, что они протянут ей руку. Нет, жизнь не так легка, как кажется на первый взгляд.

Она думала, что они бессердечные? Она думала, что им на нее плевать? Она всегда была трудной и упрямой. Но в том, что она уехала на край света и ни разу не вспомнила о родном доме, проявилась еще одна ее черта — жестокость. Пако так и не смог пережить этой истории, она его просто подкосила. Он постарел, стал замкнутым и вел себя так, как будто София умерла. Но даже смерть была бы предпочтительнее, менее болезненной, так как она не делала бы ситуацию такой неопределенной. Они бы оплакали ее и смирились с потерей.

Смерть не так страшна, как жестокость. София продемонстрировала им, что ее не волнует судьба семьи. Она нанесла им удар в спину, она пренебрегла всеми устоями. То чувство единства, которым был силен их клан, словно испарилось в воздухе, словно его размело ветром по равнине. Нет, Анна не намерена была первой идти на уступку. София должна была осознать свою вину. Она сложила письмо и положила в шкатулку с теми вещами, дорогими ее сердцу, которые дарил ей Пако. Анна решила, что не станет рассказывать о письме мужу. Он будет пытаться убедить ее пойти на перемирие. Она не хотела, чтобы София снова стала причиной ссоры.

Глава 36

Ноябрь, 1997 год

Как странно, что один человек может любить другого всю жизнь. Какие бы расстояния ни разделяли любящих, сколько бы времени ни прошло, память живет в сердце. Именно так случилось с Софией. Она не забыла ни Санти, ни своего малыша Сантьягито. Она знала, сколь безнадежно все это, знала, что следует закрыть книгу прошлого. Она должна отпустить их. Память о них покоилась в ее сердце, как сундук с сокровищами, брошенный на дно океана. Однако оказалось, что некоторые чувства не подвластны ни времени, ни уговорам разума. Тишина в сердце еще не означает пустоты.

София, пристыженная, обесчещенная, уехала из Аргентины осенью 1974 года. Она и представить себе не могла, что пройдет двадцать четыре года, и она все-таки вернется на родину. Она не думала, что все произойдет именно так. Она не так хотела, не так мечтала вернуться. Но месяцы сменились годами, а года десятилетиями, и однажды произошло событие, которое повернуло время вспять.

«Буэнос-Айрес, 14 октября 1997 года

Дорогая моя София,

Я полагаю, что ты с Марией прекратила общаться много лет назад, именно поэтому я и пишу тебе. Мне трудно даже говорить об этом, но Мария умирает от рака. Я наблюдаю, как она угасает день за днем. Ты не можешь себе представить, как невыносимо видеть любимого человека, которого по крупице отнимает у тебя страшная болезнь, а ты бессилен перед ней. Я ощущаю себя бесполезной.

Я знаю, что ваши жизненные пути разошлись, но знаю и то, как сильно она тебя любит. Твое присутствие здесь было бы для нее если не исцелением, то утешением. Когда ты уехала, в доме поселилась грусть. Никто не ожидал, что ты так решительно откажешься от возвращения. Мне очень жаль, что мы не смогли убедить тебя снова увидеть берег Аргентины. Я не могу найти этому объяснения. Мы обязаны были это сделать... Я виню во всем только себя. Мне известно, что ты тоже страдала в изгнании.

Прошу тебя, милая, дорогая София, приезжай, потому что ты так нужна Марии. Жизнь бесценна. Мария научила меня ценить каждую секунду, дарованную нам, и я сожалею о том, что у меня ушло столько времени, чтобы понять эту простую истину.

С любовью и нежностью,

Чикита».

Письмо Чикиты разбудило давно забытые воспоминания. Образы прошлого представали перед Софией, сначала неясные, а потом все более отчетливые, терзая душу горечью и сожалением. Мария умирала, Мария умирала. Она произносила про себя эти слова, прокручивая их в сознании до тех пор, пока они не превратились в пустой звук, лишенный смысла. Но за ним стояла смерть. Смерть. Дедушка О'Двайер говорил, что жизнь слишком коротка, чтобы тратить время на сожаление и ненависть. «Что было, то было, и прошлое лучше оставлять в прошлом». София очень скучала по нему, и его совет весьма пригодился бы ей именно сейчас. Но в данный момент она не могла заставить себя отбросить прошлое — оно затмило картину настоящего, притупив все чувства. Она с сожалением думала о том, что не набралась мужества вернуться домой много лет назад. Ева оказалась права — не надо было откладывать на столь долгий срок примирение с прошлым. Ей сейчас сорок один год. Сорок один! Как могло пройти столько лет?! Мария казалась ей тенью из другой жизни.

София перечитала письмо со смятением в душе. Ей было трудно понять, как могла найти ее Чикита. Она посмотрела на адрес: все верно, даже индекс указан правильно. София подумала об оставленной семье, и лист бумаги задрожал в ее руках. Затем ее словно озарило: Ева, должно быть, взяла адрес у Зазы. Минуло столь лет, и Аргентина все же настигла ее. Ей больше не было нужды прятаться, и от этой мысли она испытала несказанное облегчение.

Прошло одиннадцать лет, с тех пор как она сидела с Евой под кедровым деревом. Одиннадцать лет. Все могло сложиться иначе, вернись она тогда домой, как советовала Ева, если бы она простилась с прошлым и избавилась от мучивших ее призраков. А теперь одиннадцать лет прибавились к двенадцати годам отчуждения, когда София пыталась найти себя и свое место в жизни за океаном. Получается двадцать три года. Это же целая жизнь. Можно ли представить, что прошлые обиды забыты навсегда и отношения, разрушенные когда-то, снова будут восстановлены? Там, на далекой родине, хотя бы помнят о ней?

София скакала по обледенелым холмам. Все вокруг выглядело так, будто кто-то невидимой рукой посеребрил пейзаж. Солнце медленно поднималось над лесом, чтобы согреть скованную морозом землю. Она всматривалась в далекий горизонт: на небе цвета аквамарина не было ни облачка, словно природа приготовилась к тому, что с нее будут писать идиллическую картину. София вспомнила, как складывалась в последние десять лет ее жизнь. Индия родилась зимой 1986 года. У Оноры появилась сестра для игр, хотя в самом начале она не проявила к ней никакого интереса. Зато теперь они стали лучшими подругами и все делали вместе, несмотря на разницу в возрасте. Онора была независимой и смелой, могла ответить любому, а Индия демонстрировала более спокойный нрав, предпочитая больше сидеть дома.

Годы пролетели. Это были годы, наполненные счастьем. Солнечное время. Однако под хрупким стеклянным колпаком покоилась память о Санти. Не проходило и дня, чтобы София не вспомнила о том, что он был частью ее жизни. Даже чей-то неуловимый жест мог заново всколыхнуть ее чувства. Она хранила обрывок муслиновой ткани, который напоминал ей о малыше Сантьягито. Больше по привычке, а не из чувства привязанности. Теперь ее сердце полностью занимали две дочери, и маленький сын был для нее безвозвратно потерян: она даже не представляла, в какой точке мира можно отыскать его, и стоило ли это делать. Муслиновый лоскуток остался единственным доказательством того, что рождение Сантьягито не было сном. Этот лоскут, как и прежде, всегда лежал под матрацем, несмотря на то, что она редко доставала его.

София продолжила путь. Она ощущала, что навсегда прикипела душой к новому месту. София задумалась о том, что такое жизнь. Жизнь, наполненная энергией, эмоциями и событиями. Она больше не будет радовать Марию. Прошлое вдруг приобрело для Софии особый смысл, потому что она не могла рассчитывать на будущее, в котором была бы Мария, ее лучшая подруга. Ей хотелось удержать это ощущение, но, как песок просыпается сквозь пальцы, так и прошлое мстило Софии своей эфемерностью. Она поняла, что у нее есть только один выход: ей надо двигаться вперед, а для этого она должна вернуться на родину.

— Мне очень жаль, что твоя кузина заболела, но я втайне рад тому, что ты осознала необходимость вернуться и прояснить для себя картину прошлого, — отреагировал Давид на сообщенную ему новость.

София не хотела оставлять детей, но Давид сказал, что эта поездка слишком важна, чтобы она беспокоилась еще и о девочках, о которых он прекрасно позаботится сам. София хотела поехать, но ее одолевали сомнения. Что готовила ей эта встреча? Давид знал лишь половину истории. Если бы ему было известно о том, что он фактически сам посылает Софию к человеку, которого она когда-то горячо любила, то не смог бы так легко отпустить ее. Но он и понятия не имел, что в Санта-Каталине все еще живет человек, который был для его жены смыслом жизни и единственной надеждой на счастье. София поняла, что скрывала всю правду именно потому, что подсознательно хотела дать себе еще один шанс. По этой же причине она ничего не стала говорить Доминик.

Давид настоял на том, чтобы она сразу же собрала вещи. На раздумья не было времени. Он сказал, что иногда достаточно совершить в жизни один главный поступок. Она отправляется навестить Марию, которая тяжело заболела, и обо всем остальном она может подумать позже. Он проводил ее до аэропорта вместе с Онорой и Индией, купил ей кучу журналов, чтобы было чем заняться во время длительного перелета. София видела, что Давида переполняют эмоции. Она всегда могла определить это по тому, что он начинал говорить слишком быстро, лихорадочно жестикулируя и беспокоясь о мелочах.

— Дорогая, если хочешь, я куплю тебе еще какой-нибудь роман, чтобы ты могла почитать в дороге, — вертя в руках книгу Джилли Купер, проговорил он.

— Нет, мне вполне хватит тех журналов, что ты уже купил.

Она поблагодарила Индию за большую упаковку шоколадных драже.

— Милая моя, но я не съем столько! Если вы попросите папу, он разрешит вам оставить что-нибудь и себе, — добавила она, когда заметила, что Онора держит в руках пачку изюма в шоколаде.

Разлука далась ей нелегко. Сцена прощания слишком затянулась, так что Индия разразилась слезами. В одиннадцать лет она все еще была очень привязана к матери и не расставалась с ней больше чем на пару дней. Онора была совершенно другой, независимой и уверенной в себе. Она обняла Индию за плечи и пообещала матери успокоить сестру в машине.

— Я уезжаю ненадолго, — сказала София. — Я вернусь до того, как ты успеешь соскучиться. — Она привлекла плачущую девочку к себе. — О, я так тебя люблю, — проговорила она, утыкаясь в ее мокрую щеку.

— Я тоже тебя люблю, мамочка, — прорыдала Индия, не отпуская Софию.

В этот момент она была похожа на медвежонка коалу.

— Я не хочу, чтобы ты уезжала.

— Папа присмотрит за вами, и скоро каникулы, разве ты не помнишь? Столько всего впереди, — ответила она, вытирая слезы на лице дочери подушечками больших пальцев.

Индия кивнула и придала лицу храброе выражение.

Онора широко улыбнулась, поцеловала маму и пожелала ей удачного перелета. Она вела себя, как и подобает взрослой, снисходительно похлопав сестру. У Индии дрожали плечи. Давид обнял и поцеловал Софию, сказав, что надеется на хороший исход ее поездки.

Только уже подлетая к Буэнос-Айресу, София осознала всю сложность ситуации. Прошло двадцать три года, с тех пор как ее нога ступала на аргентинскую землю. Столько же лет она не видела никого из своих родных, хотя Доминик и сообщила ей, что в самом начале они предпринимали отчаянные попытки найти ее. Однако София приняла решение о полном разрыве отношений. Она заставила их страдать, за то, что они не приняли ее романа с Санти и выгнали из дома. Доминик встала на ее сторону. Однако как бы София ни старалась, она не могла долго противиться тоске по родине и любимым людям, и, в конце концов, вынуждена была признать, что на пути к возвращению есть только одно препятствие — ее собственная гордыня.

Давид поощрял ее «миролюбивое» настроение, настаивая на том, чтобы она поехала на родину.

— Я буду рядом с тобой, и ты сможешь рассчитывать на мою поддержку. Эта встреча больше нужна тебе, потому что только так ты избавишься от горечи и тоски, снедавших твою душу.

София слушала его, но не могла преодолеть отторжение, пережитое давным-давно. Теперь ей было любопытно, как семья отреагирует на неожиданное появление дочери.

Она все еще помнила ту Аргентину, которую покинула много лет назад, помнила ее запах, ее краски. Она и думать не хотела о том, что там могло что-то измениться. Когда самолет шел на посадку, она наблюдала, как восходящее солнце окрашивает небо в цвет фламинго, и ощутила, как ее захлестывают эмоции. Она возвращалась домой.

Никто не встречал ее в аэропорту, но иначе и быть не могло. Она не сообщила о своем приезде. София знала, что должна была позвонить, но кому? Она решила, что не станет никого обременять, никого. В былые времена она обратилась бы к Санти, но те времена остались в далеком прошлом.

Она вышла из самолета и жадно вдохнула влажный, насыщенный карамельным запахом аромат города. Ей стало жарко, и волна воспоминаний с новой силой нахлынула на нее. Она огляделась. Повсюду в накрахмаленных униформах с важным видом стояли смуглые таможенники и работники аэропорта. В ожидании досмотра багажа, София слушала разговоры пассажиров, упиваясь звуками знакомой испанской речи. Она черпала энергию из родного источника. Все быйо родным, близким. София, словно змея, сменила кожу, оставив все английское далеко позади.

По ту сторону ее встретило море людей, многие из которых держали таблички с именами пассажиров, которых они встречали. Ей показалось, что дети кричали необыкновенно громко, а собаки лаяли как-то особенно заливисто. Люди ждали прибывших из-за рубежа родных и близких. Их темные глаза скользнули по лицу Софии, и люди расступались перед ней, как море, чтобы она успела проскочить, до того как оно снова поглотит ее.

— Такси, сеньора? — спросил ее черноволосый водитель, лениво подкручивая усы.

София кивнула.

— В больницу Алеман, — попросила она.

— Откуда вы прибыли? — поинтересовался мужчина, толкая впереди себя тележку с багажом Софии.

Она невольно вздрогнула, сама не зная, оттого ли, что они вышли на яркий солнечный свет, или потому, что ей задали такой вопрос.

— Из Лондона, — ответила она с колебанием.

Очевидно, ее испанский звучал с иностранным акцентом.

Сидя на заднем сиденье черно-желтого авто, она повернулась к открытому окну. Водитель закурил и включил радио. Его грубые сухие руки пробежали по фигурке Мадонны, которая висела под зеркалом, а потом он завел мотор.

— Вы следите за футболом? — крикнул он в сторону пассажирки. — Аргентина победила Англию в 1986 году на чемпионате мира. Вы ведь слышали о Диего Марадоне?

— Послушайте, я аргентинка, но последние двадцать три года жила в Англии, — взволнованно ответила она.

— О нет! — воскликнул он, гортанно протягивая звук «о».

— Да, — твердо произнесла она.

— О нет! — снова повторил он, не понимая, как можно было добровольно провести столько лет вдали от родины. — Как вам было там во время войны между Аргентиной и Англией? — спросил он, глядя в зеркало, чтобы увидеть ее реакцию.

Софии хотелось, чтобы водитель лучше следил за дорогой, но годы, проведенные в Англии, сделали ее более воспитанной. Если бы она была настоящей аргентинкой, то грубо прикрикнула бы на него. В это мгновение таксист громко посигналил идущей навстречу машине, обогнал справа едущую впереди и, проезжая мимо рассерженного водителя, показал ему кулак, а второй яростно начал махать ему руками.

— Идиот! — вздохнул таксист и затянулся сигаретой, которая свисала у него с уголка рта. — Так как вы себя чувствовали?

— Это было очень трудное для нас время. Мой муж англичанин. То время было сложным для нас обоих. Никто не хотел этой войны.

— Я знаю, что ее затеяли правительства. Галтиери просто сволочь. Я был на площади Майя в 1982 году, аплодировал ему вместе с тысячами других, за то, что он решил захватить острова. Спустя несколько месяцев я проклинал его, как и все остальные, за то, что он позволил случиться кровопролитию. Это была ненужная война. Ради чего он все это затеял? Ради того, чтобы отвлечь народ. Только ради того, чтобы отвлечь людей от его бездарной политики.

Они петляли, пробираясь в сторону шоссе, которое вело прямо к центру города, и София не могла не удивиться тому, как изменился Буэнос-Айрес. Словно перед ней был старый друг, которого она не может узнать. София вспоминала картинки прошлого, но казалось, будто кто-то стер омрачавшие их черные линии. Она увидела парки — чистые, украшенные аккуратными клумбами цветов. В витринах магазинов были выставлены последние европейские коллекции одежды. Эта часть столицы напоминала Париж, а не южноамериканский город.

— Город выглядит великолепно, — сказала она. — Я не могу подобрать слово. Процветающим, что ли?

— Вы сказали, что не были здесь двадцать три года? Значит, вы пропустили годы правления Альфонсина, когда инфляция чуть не съела страну. Мне приходилось иногда менять цену за проезд два раза в день. Я дошел до того, что брал только доллары, иначе все мои заработки обесценивались. Люди теряли все свои сбережения в считанные часы. Это было ужасно. Но дела пошли в гору, когда пришел Менем. Он хороший президент, — кивая в знак одобрения, заключил таксист. — Он заменил астралы на песо, и новый курс теперь один песо к одному доллару. Мы снова поверили в свою валюту, и это дает нам повод гордиться страной. Один песо к одному доллару, только представить себе!

— Улицы выглядят потрясающе! Вокруг столько бутиков.

— О, вы бы только посмотрели, какие у нас красивые торговые центры. «Бульрич» и «Алькорта». Можно подумать, что мы в Нью- Йорке. Фонтаны, кафе, магазины... все потому, что в них вложены иностранные деньги.

София снова выглянула из окна, когда они приезжали мимо ухоженного парка.

— Большие компании присматривают за парками, так как для них это отличная реклама. Означает, что наши дети могут в них играть, разве плохо? — С гордостью сказал он.

У Софии голова пошла кругом. Она вдыхала запах города — смесь бензина, цветов и шоколада. Она заметила, как по дороге шествовал мальчик, ведя на поводке двадцать породистых собачек. Водитель включил трансляцию футбольного матча, и София поняла, что утратила собеседника. Когда команда, болельщиком которой он являлся, забила гол, таксист так резко выкрутил руль, что наверняка врезался бы в другую машину, если бы ее водитель не поступил точно так же. Он снова высунул в окно кулак и просигналил в знак восхищения своей командой. София наблюдала, как фарфоровая Мадонна раскачивалась из стороны в сторону, и ощутила, как ее невольно завораживает это мерное раскачивание.

Машина остановилась у больницы, и София рассчиталась незнакомыми ей деньгами. Было время, когда она и шагу не ступила бы из машины из опасения, что водитель сорвется с места с ее вещами в багажнике, но на этот раз София горела нетерпением. Ей надоела езда. Водитель выставил две ее дорожные сумки на тротуар и снова вернулся к радио. Она проследила, как такси исчезло за поворотом в шумном потоке других машин.

Уставшая после тринадцатичасового перелета и взволнованная ожиданием судьбоносной встречи, София сразу направилась к столику администратора и спросила, где может найти Марию Соланас. Когда она произнесла ее имя, медсестра нахмурилась, а потом понимающе кивнула.

— О да, — проговорила она.

Она не привыкла к тому, что называют Марию ее девичьей фамилией.

— Наверное, вы ее кузина, она так много о вас рассказывала.

София почувствовала, как ее щеки залило румянцем. Она подумала о том, что именно могла рассказать Мария.

— Ее сегодня отправляют домой, так что вы приехали вовремя. Могли бы с ней разминуться.

— О, неужели, — равнодушно протянула София.

Она не знала, что сказать.

— Вы пришли очень рано. В такое время мы еще не пускаем посетителей.

— Я приехала из самого Лондона, — ответила она устало. — Мария не ждет меня, но мне хотелось бы, чтобы вы позволили мне побыть с ней наедине, до того как приедут члены ее семьи. Я уверена, что вы поймете меня.

— Конечно, — кивнула медсестра с сочувствием. — Я видела ваши фотографии. Мария их показывала. Вы выглядите...

Она заколебалась, понимая, что может оказаться в неприятном положении.

— Старше? — помогла ей София.

— Возможно, — пробормотала медсестра. Ее щеки порозовели. — Я знаю, что она будет очень рада встретить вас. Можете пройти на второй этаж. Она в 207-й палате.

— А как она себя чувствует? — решилась спросить София, ибо не знала, к чему ей надо готовиться.

— Она очень храбрая и мужественная леди. И она стала здесь настоящей героиней. Все полюбили сеньору Маральди.

София направилась к лифту. Сеньора Маральди... Это имя звучало как пустой звук, как имя постороннего человека. Мария вдруг стала еще более недосягаемой. Как кораблик исчезает в тумане, так и прежняя Мария, ее милый образ, таяли в волнах времени. В Англии София пыталась осознать тот факт, что ее кузине грозит смерть от страшной болезни. Но только теперь до нее дошел истинный смысл происходящего. Запах дезинфектора, звук ее шагов по больничному коридору, спешащие куда-то медсестры с подносами, на которых стояли лекарства, мрачная обстановка, которую улавливал любой посетитель — все это вдруг напугало Софию. Она боялась, что Мария не узнает ее, не примет возвращения подруги, что она стала для Марии чужой.

София помедлила у двери, не зная, что ее ждет. Потом собрала волю в кулак и шагнула вперед. В неясном утреннем свете на белых простынях она увидела незнакомую женщину и подумала, что по дурацкой ошибке потревожила сон какой-то несчастной. Смутившись, София быстро пробормотала слова извинения и повернулась к выходу. Но в этот момент до нее донесся тихий голос. Ее называли по имени.

— София?

София повернулась. На кровати лежала ее Мария, посеревшая, осунувшаяся, но улыбающаяся ей. Мария была ошеломлена и не могла вымолвить больше ни слова. София была тронута настолько, что не могла поднять глаза на Марию. Она стояла, потрясенная тем, как изменила болезнь ее кузину. София даже не узнала ее.

Прошло несколько минут, прежде чем она пришла в себя. Упав на колени возле кровати Марии, София уткнулась лицом в ее протянутую руку. Она заставила себя взглянуть на Марию снова, но это только привело к тому, что она разрыдалась снова. Мария оставалась спокойной и сдержанной. Мария лежала с улыбкой на лице, хотя злая судьба лишила ее тело сил.

— Я так надеялась на то, что увижу тебя снова, что ты вернешься, — произнесла Мария шепотом, но не потому, что ей трудно было говорить, а из боязни нарушить торжественность момента.

— Я так скучала, Мария. Ты себе этого не представляешь, — заплаканным голосом отозвалась София.

— О, как странно. Ты говоришь по-испански с акцентом! — воскликнула она.

— Правда? — грустно проговорила София.

Еще одно напоминание о том, что ее не было на родине слишком долго.

— Кто рассказал тебе? — вглядываясь в живые глаза своей любимой кузины, спросила Мария.

— Твоя мама. Она написала мне.

— Моя мама? Я и не знала, что ей известен твой адрес. Наверное, она хотела сделать мне сюрприз. Это же настоящее чудо, — улыбнулась она снова.

В ее улыбке были и благодарность, и доброта. Она оказалась на грани смерти, поэтому как никто ценила любовь и дружбу, которые только и приносят облегчение.

— Ты такая красивая, — погладив Софию по щеке и утирая ей слезы, произнесла Мария. — Не стоит так печалиться. Я сильнее, чем кажусь. Я выгляжу так потому, что у меня выпали волосы.

Она широко улыбнулась.

— Теперь мне не надо тратить время на то, чтобы ухаживать за ними. Хоть какое-то утешение.

— Ты поправишься! — убежденно произнесла София.

Мария покачала головой.

— Я не поправлюсь, и ты должна знать, что мой случай безнадежен, поэтому меня и отправляют домой, в Санта-Каталину.

— Неужели ничего нельзя сделать? Не может быть, чтобы врачи отказались от тебя. Тебе есть ради чего жить.

— Я знаю. Ради детей. Я все время беспокоюсь о них. Но они вырастут и найдут свои половинки. Они будут счастливы. Эдуардо — очень хороший человек. Не надо думать только о плохом, в этом нет никакого смысла. Ты приехала домой, и это самое главное. Я сейчас счастлива, как никогда.

В ее больших глазах заблестели слезы.

— Расскажи мне о своем муже. Я чувствую, что мне надо наверстать упущенное. Прошу тебя, расскажи о нем.

— Он врач. Высокий и худощавый. Очень добрый. Я не представляю, что могла бы полюбить кого-то, кроме Эдуардо. Когда я его вижу, мое сердце начинает ликовать. Он проявил себя как очень сильный и мудрый мужчина.

— А твои дети?

— У меня их четверо.

— Четверо! — воскликнула София, пораженная.

— Разве ты не помнишь, что в Аргентине это не исключение, а норма?

— Просто не могу себе представить, что твое маленькое тело могло произвести на свет четверых детей!

— Я тогда не была маленькой, уверяю тебя. Я никогда не была маленькой.

Она рассмеялась.

— Я хочу, чтобы ты познакомила меня со всеми. Я хочу узнать их всех. Они же мне кузены!

— Ты всех увидишь. Когда приедешь в Санта-Каталину, я познакомлю тебя со всеми. Они сегодня заберут меня. Эдуардо приезжает ко мне по утрам и после обеда. Он и вечера проводит здесь. Иногда я приказываю ему отправляться домой или на работу. Он выглядит таким уставшим! Я очень беспокоюсь за него. Как он будет справляться без меня? В самом начале он был для меня надежной опорой. Несмотря на болезнь, сейчас я чувствую, что он нуждается во мне больше, чем я в нем. Я не могу вынести мысль о том, что покину его.

— Я не верю своим глазам, Мария. Ты так спокойно говоришь об этом, — произнесла София тихим голосом, и сердце ее наполнилось грустью.

Она была принижена мужеством Марии. София подумала о том, как гордость помешала ее примирению с семьей. Ее проблемы вдруг померкли перед величием Марии. Она поняла, как мелко прозвучат все ее жалобы. Только теперь, оглядываясь назад, София видела свои ошибки. Она боялась, что уже слишком поздно исправить ситуацию, и ощутила себя самой несчастной на свете. Они не смели заводить разговор о Санти.

— Что стало с Софией, с которой я росла? Кто сумел лишить тебя привычного куража?

— Мария, ты никогда не была такой сильной. Бог ты мой, я всегда была сильной.

— Нет, София, ты всегда притворялась сильной. Ты была капризной, взбалмошной, потому что ты нуждалась в материнском внимании. Она же всю себя отдавала сыновьям.

— Вполне возможно.

— Поверь мне, я прошла через отчаяние, через страх. Я спрашивала: «Почему я? Что я сделала плохого? Чем заслужила такой печальный конец?» Но жизнь продолжается. Нужно принять свою судьбу. Надо постараться извлечь максимум из того, что нам отпущено. Я полагаюсь на Бога. Смерть — это лишь ворота в другую жизнь. Это не прощание навеки. Я верю, и это меня спасает, — сурово произнесла она, и София поняла, что Мария достигла душевной гармонии с миром.

— Итак, ты вышла замуж за театрального продюсера? — бодрым голосом спросила Мария.

— Откуда ты знаешь? — удивилась София.

— Когда была война на Фолклендских островах, в газетах поместили твою фотографию.

— Неужели?

— Там написали, что аргентинка оказалась по ту сторону океана во время конфликта двух стран, и я увидела эту газету.

— Как странно. Я так часто думала о вас, я ощущала себя предательницей, — призналась София, вспомнив то время, когда она разрывалась между родиной и страной, ставшей для нее вторым домом.

— Ты стала настоящей британкой. Кто бы мог подумать? Расскажи о своем муже.

— Он намного старше меня. Он очень добрый, смелый, прекрасный отец. Он относится ко мне, как к принцессе.

София не скрывала того, как гордится Давидом.

— Как хорошо. А сколько у вас детей?

— Две девочки. Онора и Индия.

— Прекрасные имена. Онора и Индия, — повторила Мария. — Очень по-английски.

— Так и есть, — ответила София, вызывая в памяти заплаканное лицо Индии в аэропорту.

Ее пронзила тревога: вопросы Марии вызвали у нее беспокойство о детях.

— Я знала, что ты непременно будешь иметь отношение к театру. Ты всегда была примадонной, с самого рождения. Помнишь, какие мы ставили пьесы, когда были маленькими?

— Я всегда играла мальчиков, — рассмеялась София.

— А мальчики не хотели к нам присоединяться. Помнишь, как мы заставляли взрослых платить за представления?

— Да, помню. Только не могу вспомнить, куда мы тратили эти деньги.

— Сначала мы хотели отдать их на благотворительность. Но мне кажется, что они были потрачены у первого же киоска со сладостями.

— Ты помнишь, как Фернандо уговорил Августина — или подкупил его? — чтобы тот появился голым во время нашего финального танца?

— Я помню, да. Бедняга Ферчо. Он в Уругвае, ты знала? — вздохнула Мария.

— Да, я видела Еву Аларкон, помнишь ее?

— Конечно. Она же вышла замуж за твоего Роберто.

— Он никогда не был моим Роберто, — сердито вымолвила София. — В общем, они были в Англии, поэтому мне известны некоторые новости.

— Августин все еще в Вашингтоне. Он приезжает раз в год, один, так как его жене эти посещения не по нраву. Бедняжка Августин, ему не очень-то повезло с женой. Но Рафа здесь. Он женат на Жасмин. У него чудесные дети, и Жасмин тебе понравится.

Мария и София долго говорили о прошлом. Обеим этого очень хотелось. София решила, что так она сможет ощутить свою причастность к тому, чего уже не вернуть. Возможно, беседа с кузиной поможет ей наверстать упущенное за долгие годы разлуки. София слушала как зачарованная, иногда искренне удивляясь услышанному, иногда смеясь, когда Мария рассказывала о том, как жила ее семья все эти годы. София, как и прежде, стояла на коленях, держа невесомую руку Марии. Раньше тело Марии было таким роскошным — Пако называл ее формы женственными. Сейчас от нее осталась лишь тень. Без волос она казалась абсолютно беззащитной. Ее улыбка трогала Софию — она отдала бы все, лишь бы повернуть время вспять.

— София, все эти годы... — с грустью в голосе начала Мария и вздохнула.

— О Мария, лучше не вспоминать того, чего не изменишь, — ответила София, взмахнув рукой.

— София, мне очень жаль.

— Мне тоже. Я не должна была так долго не давать о себе знать. Мне надо было...

Лицо Марии исказилось гримасой боли.

— Позволь мне сказать, ведь ты не знаешь всей правды.

— Что ты имеешь в виду? Мария, о какой правде ты говоришь?

Мария подняла на нее свои глаза цвета каштана. Они казались бездонными на ее изможденном лице. Последние двадцать с лишним лет ее отравляла мысль о том постыдном поступке, который она совершила. Она снова поддалась эмоциям и долго собиралась с духом, чтобы признаться во всем Софии.

— Я соврала тебе, София. Я солгала и тебе, и Санти.

Мария отвернулась, не в состоянии продолжать дальше. Пристыженная, она погрузилась в молчание.

— Но о чем ты говоришь?

София вдруг ощутила, как у нее на лбу выступил холодный пот. «Только не ты, Мария!» — молила она про себя.

— Когда я узнала, что вы с братом были любовниками, я страшно рассердилась. Раньше ты все рассказывала мне, а на этот раз даже не намекнула на истинное положение дел. Я узнала обо всем последней, когда ты уже уехала. А ведь я была уверена, что так не поступают с лучшей подругой.

Крупные слезы катились по ее щекам, оставляя мокрые пятна на подушке.

— Мария, я не могла тебе рассказать. Я никому ничего не сообщила. Никто бы мне не разрешил выйти замуж за двоюродного брата. Это же был позор!

— Я знаю, но я ощущала себя такой обделенной! Ты не написала. Ты писала только Санти. Ты не стала утруждать себя мыслями обо мне. Как будто я ничего не значила в твоей жизни. Ничего. Пустое место.

София вдруг догадалась, к чему ведет Мария.

— Ты сделала так, что он не получал моих писем?

Она не верила в то, что произносит эти слова. Мария никогда не поступила бы с ней подобным образом. Она никогда не была мстительной. Но София не имела права на чувства. Мария умирала. София не могла выразить боль, которую только что испытала.

— Я знала, что мама безутешна. Она перестала улыбаться, ей не хотелось жить. Наша семья была развалена изнутри. Мама и Анна не разговаривали почти год, и прошло много лет, прежде чем они хоть в чем-то нашли общий язык, но все равно того, что было, вернуть не удалось! Перед Санти открывалось блестящее будущее. Папа был в отчаянии, он не мог видеть, как из-за тебя все рушится. Я написала и...

— И сказала, что он встречается с Максимой Маргулис, — закончила София.

Она вспомнила, что то письмо разбило все ее надежды. Они отражались сотнями огней в огромном зеркале, и это зеркало рухнуло наземь, рассыпавшись на мелкие осколки. Следующий год она провела в Лондоне — ей было страшно вспоминать, каким пустым и безрадостным он был. Санти не написал, потому что так и не получил от нее вестей. Он не знал, где ее искать. Он ждал письма, как и она. Он никогда не прекращал любить ее.

Груз этого признания раздавил ее. София опустилась на пол, не веря тому, что только что узнала. Она отдала своего ребенка, потому что решила, что он не нужен Санти. Но все оказалось ложью. Санти любил ее по-прежнему. Последние двадцать три года прошли перед ней, как вспышка. Она стала жертвой недоразумения, поддалась обману. Мария никогда не узнает, что натворила.

— Прошу тебя, София, прости меня! Попытайся понять, почему я так поступила. Санти даже не знал Максиму Маргулис. Он чуть не умер без тебя.

Мария глубоко вздохнула и закрыла глаза. Она выглядела сейчас такой хрупкой и уставшей. Ее кожа стала желтоватой, лишенной румянца. С прикрытыми глазами ее можно было принять за умершую, если бы не легкие вздохи, едва слышные, едва заметные.

София уперлась руками в линолеум, которым был покрыт больничный пол. Она вспоминала все те дни, когда ее мысли были только о Санти, только о будущем. Теперь все стало на свои места. Нет ничего удивительного в том, что он не нашел ее.

— Но, София, ты могла вернуться. Тебе незачем было исчезать из нашей жизни навсегда.

— Я не убегала, Мария, меня выслали.

София кричала, не скрывая того, как рассержена.

— Ты не вернулась! Прошло столько времени. Прошу тебя, скажи, что это произошло не только из-за меня!

Мария умоляюще смотрела на свою кузину.

— Пожалуйста, облегчи мне душу, скажи, что ты не возвращалась не только из-за этого!

— Я не вернулась, потому что...

— Здесь тебя ждал дом, полный любящих людей, родина, так почему ты решила со всем этим добровольно расстаться?

— Потому что... — София задохнулась в отчаянии.

— Только потому, что вы когда-то испытывали друг к другу? Я чувствовала себя виновной во всем. Прошу тебя, скажи мне, что не станешь презирать меня. Почему так получилось, София?

— Я не вернулась, потому что мне не нужна была Аргентина без Санти. Я бы не смогла жить в Санта-Каталине, если бы моя жизнь не была связана с ним. Без него я бы пропала здесь.

София удивила Марию — она прекратила бичевать себя и замолчала.

— Ты любила моего брата настолько сильно? Мне очень жаль, — сказала она упавшим голосом.

София не могла говорить. Она не ощущала боли, лишь какое-то отчуждение, словно наблюдала за происходящим со стороны. Мария посмотрела на кузину.

— Это все моя вина, — грустно проговорила она. — Я была не права. Мне не следовало вмешиваться в вашу жизнь. Я не имела права отнимать у тебя любовь.

София покачала головой и горько улыбнулась.

— Никто ничего не отнял, Мария, потому что я буду любить Санти, пока не умру.

Едва она произнесла эти слова, как дверь распахнулась и в палату вошел Санти. София все еще сидела на полу. Солнечный свет затопил комнату. Она моргнула, не в силах выдержать его яркого напора. Сначала Санти не узнал ее. Он вежливо улыбнулся, и она заметила в его зеленых глазах глубокую печаль, которой не было прежде. Время не слишком изменило его лицо, морщины только усилили природное обаяние Санти, придав лицу некую мудрость.

Сияние юности осталось в прошлом, и он показался Софии слегка отяжелевшим. Но, всматриваясь в него, она понимала, что перед ней все тот же Санти, любимый, родной Санти.

Санти узнал ее, и его словно пронзило молнией. Сначала он покраснел, а потом кровь отхлынула от его лица.

— София? — воскликнул он.

— Санти.

Она хотела броситься ему в объятия и вдохнуть знакомый запах, но в этот момент в дверях показалась миниатюрная темноволосая женщина, следом за которой шел высокий худощавый мужчина — очевидно, это был муж Марии.

— София, я хочу познакомить тебя с Клаудией, женой Санти, и Эдуардо, моим мужем, — сказала Мария, заметив, как неловко на мгновение стало Софии.

Она не была готова к такому повороту событий. Конечно, София знала, что он был связан брачными узами, как и она сама, но в своих мечтах представляла его принадлежащим ей безраздельно. Она разочарованно поднялась на ноги. Обменявшись с ними рукопожатиями, она намеренно проигнорировала аргентинский обычай целоваться при знакомстве. София не могла себя заставить поцеловать женщину, которая заняла в сердце Санти ее место.

— Я должна уйти, Мария, — произнесла она, торопясь поскорее покинуть палату.

Ей надо было выйти на воздух, прочь отсюда. Ей надо было побыть одной, чтобы осознать все услышанное.

— А где ты остановилась? — взволнованно спросила ее Мария.

— В Алвеар Палац-отеле.

— Может, Санти привезет тебя в Санта-Каталину? Как, Санти?

Он ограничился тем, что кивнул, не сводя с Софии удивленно-восхищенных глаз.

— Конечно, — пробормотал он.

София направилась к выходу и на мгновение их взгляды встретились. Так было много раз в прошлом, и она сразу узнала своего Санти, того Санти, с которым выросла и которого любила. Она поняла за этот короткий миг, что ее возвращение принесет ей намного больше боли, чем разлука, которую им довелось пережить двадцать три года назад.

Глава 37

Четверг, 6 ноября 1997 года

София вернулась в Алвеар Палац-отель эмоционально опустошенной. Оказавшись в своем номере, она первым делом сбросила одежду, помятую и несвежую после долгой поездки, и отправилась в душ. Она позволила воде обрушиться на ее тело потоком. Ей хотелось затеряться в лабиринтах памяти. Ей хотелось, чтобы лицо Санти исчезло, как в тумане. Но как только в ее сознании возникал знакомый образ, она намеренно задерживала его. София знала, что ей будет труднее потом, но сейчас она могла позволить себе роскошь предаться воспоминаниям о первой любви. Она рыдала, не зная, что ее огорчило больше: болезнь кузины или ее страшное признание. Когда она вышла из ванной, кожа на подушечках ее пальцев сморщилась, как у носорога, а глаза были красными от слез.

София не ожидала так скоро встретить Санти. Она не думала о том, что увидит его сразу после прибытия на родину. Она пережила двойной шок. Ее подруга умирала — уже одного этого было достаточно, чтобы вызвать депрессию. Встреча же с мужчиной, которого она никогда не прекращала любить, окончательно выбила ее из колеи. София предполагала, что они встретятся позже, когда она успеет приготовиться к свиданию. Наверное, она выглядела ужасно. София внутренне сжалась. О, она всегда была тщеславна, и, хотя их жизненные пути разошлись, она не могла не признаться себе в том, что мечтала быть в его глазах самой желанной.

Из рассказа Марии София поняла, что каждый из них считал другого предателем. Теперь, когда правда вышла наружу, о чем он думал? Он ждал, пока не поверил в то, что она забыла его? Он ждал ее приезда? София не могла даже представить, как сложились бы их жизни, не произойди это недоразумение. Ей хотелось обнять его, сказать о том, что ее письма летели к нему каждый день, и она томилась в тщетном ожидании ответа. Прошли годы, потраченные впустую. Что теперь?

София потянулась к телефону — ей необходимо было услышать голос Давида. Она знала, что встреча с Санти таит опасность. Она не могла доверять себе. София уже собиралась снять трубку и набрать номер, как телефон зазвонил ей в лицо. Она вздохнула и взяла трубку.

— Сеньор Рафаэль Соланас просит разрешения подняться к вам в номер, — сказал консьерж.

— Подняться? — Она искренне удивилась.

Как быстро разносятся новости по Буэнос-Айресу. Вот ее разыскал брат.

— Да, пусть поднимется, — ответила она.

София набросила на себя белый пушистый халат и отбросила от лица мокрые волосы. Она посмотрела на себя в зеркало. Глаза припухшие. Неужели она думает, что Рафаэль узнает ее, если сама она не узнает своего отражения? Что она скажет ему? Что он скажет ей? Они не виделись столько лет... Они не виделись целую жизнь.

Он постучал, она подождала немного, глядя на дверь так, словно она должна была распахнуться сама собой. Когда постучали снова, на этот раз нетерпеливо, она все же решилась. Когда он вошел, они замерли, не отрывая друг от друга глаз. Годы не изменили ее брата. Можно было даже сказать, что он стал выглядеть лучше, чем прежде. Он был счастлив, и это ощущение отражалось в его взгляде, в его уверенной походке. Рафу как будто окутывало воздушное облако, защищая от ударов судьбы. Он улыбнулся и раскрыл ей объятия. Они обнялись, и он даже слегка приподнял ее, оторвав от пола. Она ощутила себя маленькой девочкой и ответила брату с такой же страстностью. Та пропасть между ними, которую она себе рисовала, похоже, существовала лишь в ее воображении.

Спустя какое-то время они уже смеялись.

— Как хорошо видеть тебя снова, — в один голос произнесли они и снова рассмеялись.

Он взял ее за руку и подвел к дивану. Следующие два часа они провели за разговорами, ведь за двадцать с лишним лет у них накопилось много новостей. Рафаэль был очень доволен своим браком с Жасмин, в которую влюбился еще в семидесятых, когда София жила в Санта-Каталине. Он напомнил ей, что она была дочерью известного адвоката Игнасио Пеньи.

— Мама была на седьмом небе от счастья, — сказал он. — Она всегда с восхищением относилась к Алисии Пенье.

София вспомнила о том, что ее мать отличалась снобизмом, и содрогнулась. Рафаэль, похоже, был выше всех этих предрассудков. Он был искренне счастлив со своей женой и пятью детьми: его старшей девочке уже исполнилось четырнадцать, а младшему было всего два месяца. София подумала о том, что он не выглядит как отец взрослой дочери.

— Ты знаешь, что Марию перевезут в Санта-Каталину сегодня вечером? — спросил он.

Они старались обсуждать лишь прошлое, чтобы жестокое настоящее не омрачало их настроения, и вот оно снова дало о себе знать, стоило Рафаэлю задать ей вопрос.

— Я знаю, — ответила она, ощущая, как радость их встречи омрачается грустным напоминанием об утреннем визите в больницу.

— Я боюсь, что она умрет, София, но это станет для нее облегчением, потому что она так страдала, бедняжка. Ее мучили ужасные боли.

— Рафа, я чувствую себя-очень виноватой. Если бы я знала, что она в таком страшном состоянии, я бы немедленно приехала. О, как мне жаль, что я не прибыла раньше!

— У тебя были на то свои причины, — спокойно проговорил он.

— Мне жаль, что я не была рядом, чтобы разделить с ней радости и горести. Мы же были самыми близкими, самыми родными людьми. Я чувствую боль утраты.

— Жизнь слишком коротка, чтобы тратить время на сожаления, как говорил наш дедушка, помнишь? — София кивнула. — Ты здесь, и это самое главное. Тебе не надо возвращаться в Англию. Твой дом здесь.

— Увы, мне придется когда-нибудь вернуться. Девочки доведут Давида до белого каления, если я не появлюсь в скором времени.

— Они мои племянницы, моя семья, и они обязательно должны приехать сюда, София. Ты принадлежишь Санта-Каталине. Вам надо приехать и поселиться здесь.

Он говорил точно так, как их отец, подумала София.

— Рафа, это невозможно, моя семья будет жить в Англии. Ты знаешь это.

— Совсем не так уж обязательно. Ты уже видела Санти?

София ощутила, что ее как будто ужалили при одном лишь упоминании его имени. Она попыталась вести себя естественно.

— Да, мы виделись мельком в больнице, — небрежно бросила она.

— Познакомилась с Клаудией?

— С его женой? Да. Она выглядит... такой милой.

Ее брат не заметил, как тяжело дается ей разговор о Санти и его семье. Для Рафаэля роман Санти и Софии был делом далекого прошлого. Он даже не подозревал, что их чувства друг к другу не пропали. Он посчитал, что через столько лет иллюзорные мечты должны были развеяться.

— Я еду в Санта-Каталину сегодня днем. Поедешь со мной? — спросил он.

София была рада, что ей не придется ехать вместе с Санти. Она не была готова к тому, чтобы пережить еще и это.

— Я не знаю, ведь я не видела маму и папу уже много лет. Они не знают, что я приехала.

— Пусть это станет для них сюрпризом.

— Не думаю, что самым приятным, — нахмурилась София. — Но я поеду. Ради Марии.

— Хорошо. Мы устраиваем поздний ланч. Жасмин и дети уже на ранчо. Так как сегодня четверг, нам пришлось раньше забрать их из школы, чтобы они могли встретить Марию.

— Я с удовольствием познакомлюсь с ними, — стараясь придать своему голосу немного бодрости, вымолвила она.

— Они полюбят тебя, обещаю. Они знают о том, что у них есть тетя за океаном.

София подумала о том, что именно они могут знать. Перед отъездом в Санта-Каталину она набрала номер Давида, сказала, что скучает, и это было правдой, а потом призналась, что ей очень не хватает его здесь.

— Но, дорогая, это даже лучше. Тебе потребуется какое-то время, чтобы вновь познакомиться со своей семьей, — сказал он, тронутый тем, что она так нуждается в нем. Но он не мог представить, насколько сильно.

— Я не знаю, хочу ли я этого, — сказала она, от волнения покусывая ноготь большого пальца.

— Дорогая, я все понимаю, но ты просто напугана.

— Ты так далеко от меня! Мне так жаль, что тебя нет рядом.

— Все будет в порядке. И потом, если все сложится не так хорошо, как тебе бы хотелось, ты можешь просто взять билет и приехать домой.

— О, ты прав. Я могу это сделать в любой момент.

София испытала облегчение. Если ей станет совсем невмоготу, она может взять и исчезнуть, ведь она уже поступала так раньше.

Давид передал трубку девочкам. Они болтали без умолку, не понимая, как дорого обойдется разговор. Девочки сообщили, что у них новый щенок спаниеля по кличке Дугал, который уже сгрыз папины носки и половину телефонного провода.

— Это чудо, что ты дозвонилась! — захихикала Онора.

Когда София положила трубку, она чувствовала себя намного увереннее.

Буэнос-Айрес взволновал ее. Она чувствовала себя туристкой, хотя раньше была частью этого живого города.

Она ведь знала здесь каждую улочку. София вспоминала знакомые площади, и в ее сознании тени прошлого становились все менее заметными. Ей было любопытно, испытает ли она такие же сильные эмоции, когда приедет в Санта-Каталину. Это очень беспокоило ее, и она еще раз пожалела о том, что решилась вернуться.

Однако, к ее удовольствию, поездка за город успокоила. Все казалось родным и до боли знакомым. Огромный город остался позади, по пути попадалось все меньше домов. Наконец они достигли прямой, как стрела, дороги, которая пересекала равнину подобно шраму. София помнила эту дорогу с детства. Она вдохнула пьянящий аромат сладкой травы и волнующий запах эвкалипта.

Когда они доехали до ворот Санта-Каталины, двадцать три года, проведенные в разлуке с родиной, стали казаться сном. Ничего не изменилось. Пробивающиеся сквозь кленовые листья на аллее у дома солнечные лучи, бегающие вокруг тощие псы, поля с пасущимися на них пони — все напоминало ей о доме, который она так старательно пыталась забыть. Все было прежним.

Они остановились под высоким эвкалиптовым деревом. София заметила детей, которые катались на качелях в парке. Они узнали машину и бросились к ним, чуть не сбив с ног Рафаэля, желая обнять его. София безошибочно определила, что двое из этих детей были ее племянниками. Девочка с капризным выражением лица была светловолосой, как Рафаэль, а у мальчика были такие же каштаново-рыжие волосы, как у его бабушки.

— Клара, Феликс, поздоровайтесь с тетей Софией.

Мальчик, смущенный неожиданной встречей, уцепился за папины ноги, поэтому София лишь улыбнулась ему. Девочка, напротив, смело шагнула вперед и поцеловала Софию, как того требовал обычай.

— Если ты моя тетя, то, как же получилось так, что я тебя до этого никогда не встречала? — глядя ей прямо в глаза, спросила Клара.

— Я живу в Англии, — ответила София.

— Бабушка жила в Ирландии. Ты знаешь нашу бабушку?

— Я знаю бабушку, потому что она моя мама. Мы с твоим папой, как ты с Феликсом, — брат и сестра.

Клара прищурила глаза и внимательно посмотрела на Софию.

— Но как же так вышло, что никто ничего не говорил о тебе?

София перевела взгляд на Рафаэля, который закатил глаза от усталости, и София поняла, что Клара умеет поставить взрослых в тупик.

— Я не знаю, Клара, но могу тебе обещать, что с сегодняшнего дня они только и будут, что говорить обо мне.

Ребенок потянул носом воздух в предвкушении скандала, а потом Клара с энтузиазмом схватила Софию за руку, объявив, что бабушка и дедушка пьют чай на террасе.

Странно, но общество десятилетней девочки приободрило Софию, придало ей уверенности. Клара напоминала ей ту десятилетнюю Софию, которую любили все за ее проделки и шалости. Ее поразило, что детство этих малышей было словно отзвуком ее собственного детства. Она вспомнила, как они катались на качелях, бегали группами, замышляя очередную шалость. Санта-Каталина ничуть не изменилась, лишь ее обитатели стали другими. Выросло новое поколение, которое питало силы в жизни на родном ранчо. Софии это напоминало пьесу со сложным сюжетом и многочисленными реминисценциями.

Она проследовала за Кларой к центральному входу. Позже они будут со смехом вспоминать выражение лица родителей Софии, которые спокойно сидели в тени террасы и наслаждались погожим днем, глядя на бескрайние равнины. Спокойствие обычного дня в загородном поместье, как они думали, не может быть нарушено никаким экстраординарным событием. Она увидела их, и в ее душе всколыхнулись противоречивые чувства. Был только один способ справиться с ними — сделать шаг навстречу.

Увидев Софию, Анна уронила чайную чашку на терракотовые плиты, и тонкий фарфор разбился на куски. Ее длинные белые пальцы невольно коснулись ожерелья и начали нервно теребить его. Анна перевела взгляд на Пако, желая понять, как им надо поступить. Пако изменился в лице, покраснел и вскочил на ноги, но пошатнулся. София заметила такую тоску в его взгляде, что забыла все свои былые обиды и готова была броситься к отцу со словами о прощении.

— София, я не верю своим глазам, это ты? — хрипло вымолвил он и рванулся вперед.

Как и с Рафаэлем, София не думала, что должна сделать, — она просто поддалась первому порыву и ответила отцу с нежностью любящей дочери.

— Ты не знаешь, как мы ждали этого момента! Мы так скучали по тебе! Как же мы рады, что ты приехала домой, — сказал он с искренней радостью.

Ее отец очень постарел за то время, что они не виделись, и в сердце Софии прежние горечь и разочарование сменились жалостью.

Анна не двинулась с места. Ей хотелось обнять свою девочку, как и положено матери, которая не виделась с дочерью много лет, но теперь, когда она стояла перед ней, Анна вдруг растерялась и не знала, как быть.

— Привет, мама, — обратилась София к матери по-английски.

Анна не поднялась, и София решила, что не станет приближаться к ней.

— София, это такая неожиданность. Тебе надо было дать нам знать о своем приезде, — смущенно проговорила она и тут же пожалела о своих словах.

Она хотела, чтобы в ее обращении к дочери больше не звучал менторский тон. Анна пригладила свои рыжие волосы, туго завязанные в узел сзади, и София невольно вспомнила обо всем, что пугало ее в матери. Она уже успела забыть, какие у нее холодные голубые глаза, как сурово они умеют смотреть. Она призналась себе, что не скучала по матери — та была ей чужой. Перед ней сидела незнакомка, напоминавшая ей о прошлом, которое София предпочла бы забыть.

— Я знаю, но у меня не было времени, — холодно произнесла она, не зная, как истолковать очевидное равнодушие матери. — Так или иначе, но я приехала ради Марии, — добавила она.

— О, конечно, — приходя в себя, ответила Анна.

София могла бы поклясться, что заметила разочарование в глазах матери, а потом щеки Анны залились густым румянцем.

— Ты уже видела ее? Она так изменилась, — грустно проговорила Анна, переводя взгляд на равнины, словно хотела оказаться как можно дальше от дома. Ей хотелось быть подальше от страданий.

— Да, — только и сказала София.

Она вдруг ощутила небывалую утрату. Ее сердце сжалось от боли. Мария показала ей, что человеческая жизнь измеряется одним мигом, что она драгоценна сама по себе. Она снова взглянула на мать, и ее неприязненность немного смягчилась.

В этот момент из дома выбежала Соледад, чтобы подобрать осколки чашки, а за ней прибежала возбужденная Клара.

— Ты бы видела лицо бабушки. Она побелела как мел, а потом уронила чашку. Только представь себе...

Соледад не постарела, лишь раздалась шире. Когда она увидела Софию, из ее карих глаз ручьем потекли слезы. Она открыла от изумления рот. Придя немного в себя, Соледад одарила Софию широкой улыбкой, привлекла к себе свою любимицу и начала громко рыдать.

— Я не верю, что это вы. Благодарение Богу, он услышал мои молитвы. Моя София вернулась.

Она плакала без остановки.

Клара подпрыгивала от нетерпения. Все остальные дети бросили качели и игры, окружили сцену кольцом и в изумлении наблюдали за происходящим.

— Клара, пойди и сообщи всем, что София вернулась, — сказал Рафаэль. Девочка разослала своих кузенов и кузин выполнять поручение отца. Дети неохотно покинули место событий. Собаки побежали следом за ними.

— Тетя София, все так рады встрече с вами, — с улыбкой сообщила Клара, пока Соледад подметала осколки разбитой чашки.

София присела за стол, тот же самый, что стоял здесь много лет назад. Она усадила девочку к себе на колени. Анна следила за тем, как Пако не отпускал руку дочери, но она не доверяла больше словам, поэтому молча ждала продолжения. Пако не скрывал слез, которые сказали Софии больше, чем тысяча слов. Рафаэль невозмутимо отрезал себе кусок торта.

— Почему дедушка плачет? — прошептала Клара отцу.

— Это слезы радости, Клара. Тетя София не была дома очень много лет.

— А почему она не приезжала?

София заметила, что девочка внимательно смотрит на нее.

— Это долгая история, красавица. Возможно, однажды я тебе ее расскажу, — ответила она, перехватив взгляд матери.

— Это будет очень неподходящая для ушей девочки история, как ты считаешь? — обратилась она к Анне по-английски.

София хотела разрядить обстановку.

— Я все поняла, — заключила Клара, которая купалась в лучах славы Софии.

Ей все больше нравилась эта смелая и красивая тетушка.

Разговор мог перейти на опасные для всех темы, но в этот момент положение было спасено прибытием многочисленных родственников. Дети с любопытством направлялись в сторону дома Анны и Пако. София получила возможность познакомиться со своими племянниками и племянницами. Среди прибывших она заметила Чикиту с Мигелем и Панчито, которого было не узнать, таким он стал высоким и красивым. К ее ужасу, Клаудия, ухоженная, сияющая, тоже направлялась к ним. София была тронута теплым приемом. Тетя Чикита не хотела выпускать ее из объятий. София не смела и надеяться, что ее так встретят. Чикита была очень благодарна Софии, за то, что та пересекла океан, чтобы поддержать Марию. Она осунулась и выглядела уставшей. Болезнь Марии подкосила ее.

София не могла не обратить внимания на грацию Клаудии. Она была полной противоположностью самой Софии. Женственная, одетая в платье, похожее на то, в котором София встречала Санти после его возвращения из Америки, и которое тогда ему не понравилось на ней. Длинные темные волосы Клаудии свободно падали на плечи. Она была безупречно накрашена. Если Санти искал женщину, которая никоим образом не была бы похожа на Софию, то ему не удалось бы найти лучшей кандидатуры, чем Клаудия. София очень пожалела, что не привела себя в идеальную форму после рождения Индии.

Клаудия держалась очень отстраненно, и София следила за ней, так же как она за Софией. Она не знала, рассказал ли ей Санти всю историю, но ощутила, как ее захлестывает ревность. Софии хотелось, чтобы Клаудии было известно о том, какое место она всегда занимала в сердце Санти. Ей хотелось, чтобы Клаудия не сомневалась в том, что была лишь жалкой заменой, выбором поневоле. Она не могла заставить себя разговаривать с ней, поэтому переключила свое внимание на детей. Клаудия вела себя, словно львица, которая не желает, чтобы на ее территорию вторгались чужие. Она наблюдала за Софией с холодным недоверием.

София сразу узнала одного из сыновей Санти по тому, как он шел — медленно, уверенной поступью, слегка откинувшись назад. Ему было около десяти лет. Она прошептала что-то на ухо Кларе, и та покровительственно подозвала его.

— Ты, должно быть, сын Санти, — сказала ему София, стараясь подавить боль, так как этот ребенок напомнил ей о ее несбывшихся надеждах.

— Да, а кто ты? — высокомерно спросил он, убирая со лба светлые волосы.

— Я твоя кузина София.

— Как так вышло, что у меня есть еще одна кузина?

— Она моя тетя! Тетя София!

Клара со смехом сжала руку Софии.

Мальчик прищурил свои большие зеленые глаза и недоверчиво уставился на парочку.

— Ага, ты та, которая живет в Англии, — заметил он после долгой паузы.

— Точно, — ответила она. — Ты обо мне все знаешь, а я не знаю даже твоего имени.

— Сантьяго.

— Можно запутаться, — вымолвила София, и кровь отлила у нее от лица.

— Наверное, так.

— А как тебя называют родители?

— Сантьягито.

София не могла сдержать эмоций.

— Сантьягито, — повторила она. — Ты так же хорошо играешь в поло, как и твой отец? — спросила она, заметив, что он переступает с ноги на ногу.

— Я играю с папой завтра днем, так что можешь прийти и посмотреть.

— С удовольствием, — ответила она, и он, смущенно опустив глаза, улыбнулся. — А что вы еще делаете, ребята? Вы знаете, когда я была ребенком, мы ходили к дереву омбу, которое умело выполнять все желания. Вы ходите туда?

— Нет, папа не любит отпускать нас туда. Это за пределами королевства, — сказал он.

— Почему? — полюбопытствовала София.

— Я все равно туда ходила, — с гордостью вымолвила Клара. — Папа говорит, что дядя Санти злится на дерево омбу, за то, что однажды он загадал желание, а оно так и не исполнилось. Поэтому он и не разрешает нам ходить туда. Наверное, это было очень важное для него желание, раз он так разозлился.

София вдруг ощутила приступ тошноты. Она тихонько спустила Клару с колен и быстро направилась в сторону кухни и по дороге столкнулась с Санти.

Глава 38

— Санти! — воскликнула она, смахивая навернувшиеся на глаза слезы.

— София, с тобой все в порядке? — забеспокоился он.

Он схватил ее руку и слишком долго держал, не отрывая взгляда от своей бывшей возлюбленной.

— О, со мной все в порядке, — пробормотала она, стараясь побороть искушение броситься ему в объятия, чтобы стереть из памяти последние двадцать три года тщетного ожидания.

— Я понял, что ты ехала с Рафой. Я позвонил в отель, но там сказали, что тебя уже нет в номере, — произнес он, не в силах скрыть разочарование в голосе.

— О да, прости, я не подумала...

— Не волнуйся, — успокоил он ее.

Они помолчали, ощущая неловкость оттого, что им нечего было сказать друг другу. София всматривалась в знакомые черты, а он лишь смущенно улыбался ей.

— Куда это ты так бежала? — вымолвил он, наконец.

— Я хотела повидаться с Соледад, у меня не было до сих пор возможности побеседовать с ней. Ты ведь помнишь, что я всегда считала ее близким человеком.

— Да, я очень хорошо это помню, — ответил он, задерживая на ней взгляд своих зеленых, как океан, глаз.

Они позволили себе впервые упомянуть о прошлом. София ощутила, как у нее кружится голова. Она вспомнила, что именно Соледад передала Санти ее отчаянную записку в ту ночь, когда им предстояла разлука. Она почувствовала, как тонет в его взгляде. Санти хотел напомнить ей о том, что было самым важным в его жизни: своей любви к ней. Было так много всего, о чем им предстояло поговорить, но в это мгновение слова были излишни. София увидела в его глазах боль разлуки, разочарование от несбывшихся надежд и вдруг сообразила, что за ними с террасы наблюдают двадцать пар глаз. Но ей было все равно — она готова была стереть с лица земли все, что мешало повториться ее счастью. Ей хотелось, чтобы Санти понял, как сильно она страдала.

— Я познакомилась с твоим сыном Сантьягито, — проговорила она. — Он очень похож на тебя.

Он понуро опустил плечи, оттого что их разговор снова вернулся к напоминанию о безвозвратности прошлого, но постарался казаться равнодушным. Когда-то между ним и Софией выросла стена, и она разделила их навсегда.

— Он очень хороший мальчик, чудесно играет в поло, — бесстрастным голосом произнес он.

— Он сказал, что вы с ним собираетесь играть завтра?

— Это зависит от состояния Марии.

София так была занята мыслями о первой любви, что чуть не забыла о Марии. А ведь именно из-за нее она приехала из Англии.

— Когда ты привезешь ее домой?

— Сегодня вечером. Ты придешь? Я знаю, что она захочет увидеть тебя.

— О, конечно.

Он переступил с ноги на ногу, уставившись в пол.

— Ты задержишься здесь надолго?

— Не знаю. Я приехала к Марии, чтобы... провести с ней время. Я не загадываю надолго вперед. Прости меня, — вдруг сказала она. — Я представляю, как ты ужасно себя чувствуешь.

Он отступил и окинул ее взглядом с головы до ног. Она вся подалась к нему.

— Хорошо, София, увидимся позже, — вымолвил он и направился к террасе.

София заметила, что его хромота стала заметнее. Ей вдруг стало ужасно одиноко. Она не сразу прошла в кухню, а заглянула в комнату, которая когда-то была ее спальней, и обнаружила, что комната осталась нетронутой. Все было так же, как и двадцать три года назад.

Ее сердце начало бешено колотиться в груди. Ей показалось, что она открыла дверь в прошлое. София прохаживалась по комнате, касаясь вещей, открывая дверцы и выдвигая ящички. Даже духи, которыми она пользовалась давным-давно, стояли на столике у кровати. Что поразило ее больше всего, так это корзинка, где лежали красные ленты, которыми она любила повязывать волосы. Она сидела перед зеркалом и пропускала одну из лент сквозь пальцы. Потом медленно распустила волосы и вплела в них красную ленточку, подняв взгляд и всматриваясь в свое отражение в зеркале.

Ее лицо когда-то было даром юности и природной красоты. Она провела пальцем по щеке. Теперь кожа вокруг глаз была покрыта сеточкой морщин. Это были следы пережитых страданий, радости и горя. Кожа стала тоньше, суше, а черты лица словно хранили отпечаток ее нелегкой жизни. Она знала и мучение, и восторг. Она любила смеяться, но и легко поддавалась грусти. Время не щадило ее, но она все еще была очень хороша собой. Юность прекрасна сама по себе, и ее особенно ценишь, когда она уходит безвозвратно. Раньше она была смелой и упрямой. О, она хотела бы, чтобы зеркало перед ней оказалось волшебным, чтобы она могла войти в него и снова стать той юной девочкой, которая сможет самостоятельно выбирать свой путь.

Все в комнате напоминало о тех неспешных днях в Санта-Каталине, когда она купалась в удовольствиях и наслаждалась жизнью. В шкафах висела ее одежда. Это был словно музей ее жизни. София рассмеялась, увидев белое платье, которое она надела в тот день, когда Санти вернулся из Америки. Оно по-прежнему лежало скомканным в дальнем углу шкафа, а на виду были джинсы, из которых она тогда не вылезала. Конечно, сейчас она не смогла бы натянуть их — она уже не носила одежду для миниатюрных. Но свитера и футболки все еще будут ей впору. Ей так хотелось поскорее переодеться в одну из своих старых вещей и появиться в таком виде на террасе.

— Когда мы услали тебя, мы еще не знали, что ты не вернешься, однако продолжали надеяться, — услышала София голос матери за спиной. — Поэтому я сохранила все, как есть.

Она говорила по-английски, словно родной язык был для нее спасением в такой волнующий момент. Она прошла к окну и провела рукой по занавескам.

— Когда стало понятно, что ты можешь никогда не вернуться, я не смогла заставить себя вынести эти вещи из комнаты. Как будто я давала себе еще один шанс. Думала: а вдруг она передумает? Я не знала, что делать с вещами. Мне было страшно их выбрасывать...

Ее голос оборвался.

— Все сложено так, словно я никуда и не уезжала, — садясь на кровать, произнесла София.

— О да, я не могла смириться с тем, что ты покинула нас навсегда. Рафаэль построил себе дом, Августин уехал в Штаты, а мы с Пако остались одни. Ты можешь жить здесь, сколько тебе заблагорассудится. Хотя, может, ты хочешь остановиться где-нибудь в другом месте?

— Я еще об этом не думала, но мне кажется, что снова поселиться в своей комнате было бы здорово.

Она не смогла удержаться от того, чтобы поддразнить мать, и добавила:

— Все, как в старые недобрые времена!

К ее изумлению, Анна отреагировала спокойно, и на ее лице на мгновение мелькнула улыбка.

— Давай надеяться, что нет, — ответила она.

Закрыв дверь своей комнаты, София позже вечером направилась к дому Чикиты. Она вспоминала подробности своего романа с Санти: ее мама и Чикита все еще были близкими подругами. То лето было самым счастливым в ее жизни, пока об их отношениях с Санти не узнали родители. Она погружалась мыслями в прошлое, ощущая, как в душе зарождается надежда на то, что ей снова выпадет удача.

Мария сидела в кровати в бледно-голубой ночной рубашке. У нее не было волос, но кожа была прозрачной и чистой, а глаза цвета шерри сияли от удовольствия.

— Наверное, дома и вправду стены помогают, — произнесла она, прижимая к себе двух младших детей и любовно целуя их загоревшие мордашки. — Эдуардо, принеси наш альбом. Я хочу, чтобы София наверстала те годы, которые пропустила.

В доме Чикиты, в отличие от больницы, была оживленная обстановка. Здесь и раньше всегда звучал смех, играла музыка, а вечером комнаты наполнялись благоуханием жасмина и ароматной травы. У Санти и Клаудии не было собственного загородного дома, поэтому в выходные и на каникулы они тоже приезжали сюда. София понимала, почему Санти не хотел уезжать отсюда. Этот дом напоминал ему о беззаботных и счастливых временах, о тех днях, когда ему сопутствовала удача.

Санти и София не обмолвились ни словом, пока сидели у кровати Марии, давая возможность поговорить ей и Чиките, но, тем не менее, осознавали свою близость. Женщины смеялись, вспоминая приключения юности, одна история сменялась другой. Годы, проведенные в разлуке, как будто растворились в тумане. Когда они вышли от Марии, уснувшей в уставленной цветами своей комнате, София вдруг ощутила себя так, словно никуда и не уезжала.

— Знаешь, Чикита, так здорово снова увидеть Марию, — призналась она, когда они вошли в гостиную. — Я рада, что приехала.

— Ты доставила ей огромную радость. Она очень скучала о тебе. Я знаю, что встреча с тобой не продлит ее дни, но хоть немного укрепит волю к жизни.

София обняла тетю. Страх последних месяцев едва не сломил дух Чикиты, и София ощутила, какой хрупкой и тоненькой, как веточка, стала ее тетя.

— Ты и семья — вот и все, чем живет моя Мария, поэтому силу ей дает прежде всего то, что у нее такая мама. Она преобразилась, когда попала домой. Ее последние дни будут наполнены миром и радостью.

— Ты права, София, — сквозь слезы промолвила Чикита. — А что мы будем делать с тобой, дорогая?

— Я вернусь к своей семье, конечно. Что ты имеешь в виду?

Никита кивнула в знак понимания.

— О да, — мягко заметила она и внимательно посмотрела на свою племянницу, чтобы убедиться в искренности ее слов.

Санти и Клаудия сидели, листая журналы. Панчито, которому было уже тридцать лет, лежал на софе и смотрел телевизор. Он напоминал Софии молодого Санти: такие же длинные ноги и руки, изящество и худощавость. София заметила, что он обладает обаянием брата. Словно повторение истории Дориана Грея, Панчито был портретом брата в молодости. У него были сине-зеленые глаза, однако им не хватало глубины глаз Санти. Его лицо было гладким и чистым. На лице Санти отражались и страдание, и печаль, которые ему пришлось пережить.

София посмотрела на Санти. Его меланхоличный взгляд и морщины были ей особенно милы. Когда-то он излучал уверенность, но теперь она не заметила этого. Судьба научила его не доверять сиюминутному, не стремиться к покорению недосягаемых вершин. Ключ к успеху — это поиск гармонии. Санти получил хороший урок, за то, что когда-то демонстрировал и высокомерие, и гордыню.

— Санти, принеси Софии вина. София, ты предпочитаешь белое или красное? — спросила Чикита.

— Красное, — машинально ответил Санти.

Красный всегда был ее любимым цветом.

— О да, благодарю, — удивившись, подтвердила она.

Клаудия, оторвав взгляд от журнала, наблюдала за тем, как ее муж наливает Софии вино. София ожидала, что на ее лице сейчас отразится тревога, однако ничего подобного не произошло. Если Клаудия и встревожилась, то не подала виду.

— София, а надолго ты планируешь остаться? — спросила она, и в ее холодных голубых глазах вспыхнул страх, который она тщетно пыталась скрыть, — София его заметила.

— Я не знаю, у меня нет никаких особых планов, — улыбнулась София.

— Разве тебя не ждут муж, дети?

— Конечно, ждут. Давид занят постановкой пьесы, поэтому он не смог приехать со мной. Кроме того, ему было бы очень неудобно оказаться в компании незнакомых людей, да еще не зная испанского языка. Он не возражает, если я пробуду здесь столько, сколько сочту нужным.

— Мы читали о вас в газетах, — с энтузиазмом произнесла тетя. — Такая красивая картинка. Ты выглядела прекрасно. Я где-то сохранила ее. Обязательно вам покажу.

Санти принес ей вина.

— Тебе надо было стать актрисой. Ты всегда обладала артистизмом, — пустилась в воспоминания Чикита. — Ты любила быть в центре внимания. Знаешь, Клаудия, ей всегда нравилось придумывать что-то новое. Удивляюсь, почему твой муж не настоял на том, чтобы ты блеснула в одной из его пьес. Помню, что ты однажды отказалась участвовать в постановке, потому что тебе не досталась главная роль. Санти, ты помнишь? София, как мне кажется, ты плакала целую неделю. Ты сказала, что сыграла бы эту роль лучше всех.

— Да, я помню, — ответила она.

— Она всегда добивалась своего, Клаудия. Бедный Пако не мог отказать ей ни в чем.

— Как и дедушка, — робко призналась София, тихонько рассмеявшись. — Моя мама доходила до бешенства.

— О, твой дедушка был великим человеком!

— Знаете, я до сих пор скучаю по нему. Мне не хватает его чувства юмора, — сказала София. — Я никогда не забуду, как он попал в реанимацию — у него обнаружилась какая-то инфекционная болезнь. Так вот, врачи этой больницы в Буэнос-Айресе пришли в ужас. Ты помнишь, Чикита?

Чикита вздохнула и нахмурилась.

— Боюсь, что нет.

— Доктор сказал, что дедушке не разрешается покидать палату. Дедушка как-то позвонил, чтобы выйти в ванную, но никто из персонала не явился, и тогда он встал и начал бродить по всему этажу. Когда он вернулся, на его палате было написано: «Не входить, очень опасно, пациент заражен инфекционной болезнью». Дедушка решил, что не станет нарушать этот приказ, и отправился по другим палатам, пока его не нашла медсестра. Мне кажется, что эта его выходка поставила на уши всю больницу. Если я правильно понимаю, он сделал это нарочно. После этого случая персонал всегда отвечал на звонок сеньора О'Двайера.

— Думаю, они благодарили небо, когда настал день его выписки, — хмыкнул Санти, качая головой. — А я помню, как однажды ты поссорилась с Анной, пришла к нам с вещами и заявила, что хочешь, чтобы моя мама удочерила тебя. София, ты помнишь это? — Он смеялся, так как вино позволило ему расслабиться и отвлечься от переполнявших его эмоций.

— Не думаю, что это самое приятное воспоминание, Санти, я так смущена, честно говоря, — потупившись, сказала София.

— Ничего страшного. Санти и Мария, как я помню, были в восторге. Они просили меня выполнить твою просьбу, — ответила Чикита.

— А как отреагировали мои родители? — решила выяснить София спустя много лет.

— Дай-ка мне подумать, — Чикита прищурилась. — Пришел Пако и забрал тебя. Он сказал, что подыщет для тебя хороший приют, потому что не может преподнести своему брату такой шикарный подарок.

— Неужели? — захихикала София.

— Ты всегда была подарком судьбы, и я рада, что твоя жизнь сложилась так счастливо, — сказала Чикита с любовью.

Клаудия не проронила ни звука. Она лишь внимательно слушала.

— Она любила играть с мальчиками в поло, — продолжила Чикита.

— Бог ты мой, да это было сто лет назад. Я бы сейчас и не вспомнила, как надо играть.

— Ты могла соперничать в мастерстве с мальчиками? — подала голос Клаудия, желая показаться вежливой.

— Не так хорошо, как Санти, но, во всяком случае, лучше, чем Августин, — ответила за нее Никита.

— Мне нравилось делать то, что делали мальчики, потому что мне казалось, что их жизнь намного интереснее и веселее, — произнесла София.

— Ты была настоящим сорванцом, Софи, — вмешался Санти.

Он впервые после их встречи назвал ее «Софи». Чикита сделала вид, что ничего не заметила, но София видела, что это взволновало всех, ибо взгляды присутствовавших метнулись от него к ней. Клаудия с невозмутимым выражением лица потягивала вино, как будто муж не сказал ничего особенного.

— София нашла мужа, родила детей, что еще можно желать женщине? Я знала, что так и будет, — начала заполнять образовавшуюся паузу Чикита, явно нервничая.

Клаудия посмотрела на часы.

— Санти, пора сказать нашим малышам спокойной ночи, — жестко произнесла она.

— Прямо сейчас?

— Они будет очень разочарованы, если ты забудешь об этом.

— О, мне пора возвращаться к родителям. Я так устала. Мы увидимся завтра.

София встала.

Следом за ней поднялись Санти и Клаудия. Санти не поцеловал ее, а лишь проводил грустным взглядом. Никита с нежностью потянулась к Софии.

— Поговори с Анной, — сказала она.

— О чем ты? — отозвалась София.

— Просто поговори с ней. Между вами все складывалось не так-то просто, пора дать друг другу шанс.

Глава 39

София медленно брела к дому и вспоминала, сколько раз ей приходилось в свое время пересекать эту полоску земли. Раньше это был ее дом. Во влажном воздухе висел запах эвкалиптов, и она слышала, как пофыркивают пасущиеся на полях пони. Мерное стрекотание сверчков завораживало ее. Они были такой же частью аргентинского пейзажа, как и дерево омбу. Она не могла бы представить себе без них жизнь на ранчо. София вдыхала сладкий аромат пампы, и горькие воспоминания развеивались, оставляя в памяти лишь радостные образы детства.

Софию охватила ностальгия. Ей хотелось побыть одной. Она ожидала, что Санта-Каталина очень изменится. Увидев, что этого не произошло, София погрузилась в печаль. Она могла перенестись мыслями в то далекое время, но она стала взрослой женщиной, которая провела большую часть своей жизни в другой стране. Оглянувшись вокруг, София с удивлением отметила, что Санта-Каталина словно выпала из времени — ее не коснулись никакие перемены. София прошла к бассейну, и воспоминания водопадом обрушились на нее. Настоящее настойчиво вызывало к жизни прошлое. На этом теннисном корте они с Санти часто играли. Ей вдруг померещилось, что она видит в темноте неясные фигуры, слышит задорные голоса и смех.

София присела у края бассейна и подумала о Давиде. Она представляла себе выражение лица, его голубые глаза, его прямой аристократический нос, который так любила целовать. Она любила его черты. Она любила своего мужа, но не так, как любила Санти. Она знала, что так нельзя. Она знала, что не должна желать объятий и ласк чужого мужа, прикосновений его губ, но она никогда не переставала любить этого человека, который был ее второй половинкой. София мечтала о Санти, и это желание душило ее. После двадцати трех лет ее желание все еще было таким же сильным, как и в далеком прошлом.

Когда она дошла до дома, стало уже совсем темно. София успокоилась, немного прошлась, начала глубоко дышать и повторять про себя «утихомиривающие» слова, как учил ее дедушка О'Двайер, когда она становилась объектом насмешек братьев. Она прошествовала на кухню, где ее встретила Соледад, которая готовила соус. Присев на свое обычное место у кухонного стола, София стала болтать со служанкой, как со старой подругой. София решила, что это отвлечет ее от мрачных мыслей.

— Сеньорита, как вы могли провести столько времени вдали от родины? О чем вы думали? Неужели вы считали, что я не скучаю по вас? Наверное, вы решили, что мне все равно? Я чувствовала себя отвергнутой. Я несколько лет плакала. Мне следовало бы рассердиться на вас. Но как я могу? Я так счастлива видеть вас снова, — с укоризной закончила она, повернувшись к плите, у которой колдовала над соусом.

София почувствовала укол совести. Она знала, что всегда была для Соледад любимицей, что служанка относилась к ней как к родной дочери, а София почти не вспоминала о ней.

— О Соледад, я никогда не забывала тебя. Но возвратиться не могла. Я решила начать с чистого листа, и теперь моя жизнь связана с Англией.

— Сеньор Пако и сеньора Анна так и не смогли оправиться после вашего отъезда. Не спрашивайте, в чем это выражалось. Я не люблю влезать в чужие дела, но они не сумели преодолеть это. Вы уехали, и все разительно изменилось. Они стали жить каждый своей жизнью. Изменилось все: обстановка, разговоры, настроение, — и эти перемены мне были не по душе. Я так мечтала о вашем возвращении, но вы не написали ни строчки. Ничего!

— Мне очень жаль, Соледад, это было так бесчувственно с моей стороны. Но я буду с тобой откровенна, потому что ты знаешь все мои секреты... Хотя я очень скучала по Санта-Каталине, я не могла написать. Знаю, что должна была, но мне легче было начать новую жизнь, забыв старую.

— Но как можно забыть о своих корнях, София? Как можно было так поступить? — покачав своей седой головой, сказала она.

— Поверь мне, когда ты оказываешься на другом конце земли, то начинаешь думать о родине все меньше. Аргентина была так далеко, поэтому я просто заставляла себя жить дальше. Я приехала слишком поздно.

— Вы такая же упрямая, как ваш дедушка.

— Но я здесь, — возразила София, словно это могло утешить Соледад.

— Но вы здесь не задержитесь. Здесь для вас ничего не осталось. Сеньор Сантьяго женат, а я вас хорошо знаю.

— Я тоже замужем, Соледад. У меня есть семья, которая ждет моего возвращения, у меня есть муж, которого я обожаю.

— Ваше сердце принадлежит Санта-Каталине. Я знаю вас. Разве вы забыли, что я вырастила вас?

— А Клаудия — какая? — вдруг спросила София.

— Мне не хотелось бы плохо отзываться о людях, тем более, если они носят фамилию Соланас, ведь вы знаете, что я душой и телом преданна вашей семье. Нет другого такого человека, который бы был так предан своим господам, иначе я покинула бы вас много лет назад. Но я говорю с вами, поэтому не стану скрывать того, что думаю. Она не Соланас. Думаю, что он ее не любит. В мире есть всего одна женщина, которой он отдал свое сердце. Я не стану хитрить или выпытывать детали. После того как вы уехали, сеньор Сантьяго бродил по ранчо, словно призрак. Местная колдунья сказала, что его аура затуманилась. Она заверила, что может помочь ему, но он никогда не верил в магию. После того ужасного случая с сеньором Фернандо Санти начал приглашать сеньориту Клаудию в Санта-Каталину. На его лице снова появилась улыбка. А затем они поженились. Думаю, что, если бы она ему не встретилась, он бы поставил на себе крест. Но, по-моему, он так и не полюбил ее. Я все замечаю. Конечно, это не мое дело. Он ее уважает, она мать его детей. Но она не единомышленница, не родственная душа и не вторая его половинка. Колдунья сказала, что человеку суждено встретить свою вторую половинку только один раз.

София слушала ее рассуждения. Чем больше она вслушивалась в слова старой служанки, тем сильнее становилось ее желание освободить его от страданий. Ее удивило то, что Соледад так много знает. Наверное, она слушает сплетни других горничных и гаучо, но в данном случае речь шла не о досужих вымыслах, а об истинной правде.

Рафаэль с женой, Анна с Пако и София ужинали на террасе. София была рада составить им компанию. Жасмин была приятной, чувственной женщиной, которая, выносив стольких детей, сохранила хорошую форму. Клаудии явно не хватало того, чем Жасмин обладала в избытке, — теплоты и чувства юмора. Жена Рафы принесла их двухмесячную дочь и кормила ее грудью, присев за самый дальний угол стола. София видела, что Анна смотрит на невестку неодобрительно, но пытается скрыть свое недовольство. Жасмин прекрасно знала свою свекровь, поэтому распознавала скрытые знаки, но, обладая природным умом, игнорировала их.

— Рафа больше не желает иметь детей. Говорит, что пятерых вполне достаточно. У меня двенадцать братьев и сестер, только представьте!

Она широко улыбнулась, и ее зеленые глаза блеснули озорным огоньком.

— Но, дорогая моя, тринадцать детей в наше время — это перебор, ведь мне надо будет всем им дать образование, — с любовью глядя на жену, произнес Рафаэль.

— Я не вижу причин останавливаться, — засмеялась она, приглядываясь к тому, как малышка сосет грудь. — Когда я вижу новорожденных, мое сердце тает. Становясь старше, они уже не нуждаются так в тебе.

— Я не согласен, — ответил Пако, накрывая рукой ладонь Софии. — Если в доме царит любовь, дети всегда вернутся на свет домашнего очага.

— София, у тебя есть дети?

— Да, две дочери, — ответила она, ощущая волнение от прикосновения отцовской руки.

— Как жаль, что ты не привезла их с собой. Клара и Елена были бы счастливы познакомиться с ними. Они ведь примерно такого же возраста, что и мои девочки? Я бы очень обрадовалась, если бы у них появилась возможность попрактиковаться в английском.

— Они могут попрактиковаться со мной, Жасмин, — вмешалась Анна.

— Но ты же знаешь детей. Ты не можешь заставить их делать то, чего они не хотят.

— Вероятно, надо немного их дисциплинировать. Дети не знают, что для них лучше.

— О нет. Я бы не стала их так расстраивать. После школы они приедут домой, а дома они любят играть.

София увидела, что в этом конфликте матери ни за что не выйти победительницей, и это привело ее в восторг. Под покладистостью Жасмин скрывался жесткий и настойчивый характер.

Соледад пользовалась любым предлогом, чтобы выйти на террасу: то чтобы подать еду, то чтобы сменить блюда, то чтобы вынести сладкий мусс или кувшин с водой. Она дважды выглядывала в дверь, сделав вид, будто услышала колокольчик сеньоры Анны. Каждый раз она улыбалась, и, в конце концов, София начала смеяться, прикрыв рот салфеткой. Соледад было очень любопытно посмотреть, как пройдет первый после такой долгой разлуки ужин в кругу семьи. Она должна была «вооружиться информацией», чтобы потом пересказать все другим горничным на ранчо.

В одиннадцать часов Жасмин поднялась из-за стола с малюткой на руках и пошла по аллее, исчезая вдали, подобно сошедшему с небес ангелу. Пако и Рафаэль продолжали разговаривать. Вокруг ламп роились мошки. Анна отправилась спать, сказав, что уже не в том возрасте, чтобы полуночничать. София была втайне рада тому, что она ушла, так как ей не о чем было говорить с Анной. Она до сих пор испытывала на мать сильную обиду, поэтому старалась держать ее на расстоянии. Как только Анна скрылась из виду, София ощутила необыкновенный душевный подъем. Она присела к брату и отцу, и они начали шутить, как в старые добрые времена. София была счастлива. В половину двенадцатого она ушла в свою комнату.

На следующий день София проснулась очень рано из-за разницы во времени. Она не видела снов, и даже мысли о Санти не смогли нарушить ее ночного покоя. Она испытала облегчение. Ее одолевало легкое головокружение, но не вследствие перелета, а из-за эмоциональной опустошенности. Однако как только она проснулась, то уже не смогла уснуть снова. Она прошла в кухню, в окно которой проникал рассвет, освещая стол и кафельный пол. Она вспомнила, как в былые времена хватала что-нибудь в забитом едой холодильнике и выскакивала на улицу, чтобы найти Жозе, который учил ее играть в поло. Рафаэль сообщил ей, что Жозе умер десять лет назад. А она даже не смогла проводить его в последний путь... Без Жозе Санта-Каталина выглядела, как безобразная улыбка.

Взяв из холодильника яблоко, София начала заглядывать в кастрюли. О, никто не мог сравниться с Соледад в искусстве делать сладкие муссы, которые она готовила из молока и сахара, подогревая на медленном огне. София тщетно пыталась повторить этот рецепт, готовя десерт своим детям, но у нее никогда не получалось. Она положила столовую ложку мусса на яблоко и отправилась через гостиную на террасу. В это время, когда лучи солнца еще не залили землю своим жаром, терраса была пустынна. София откусила лакомство. Взглянув в сторону раскинувшейся перед ней бескрайней пампы, она вдруг ощутила желание взять пони и помчаться галопом. Она решительно направилась к старым конюшням, где Жозе раньше ухаживал за лошадьми.

Ее встретил Пабло — он вытер руки и улыбнулся, обнажив искривленные черные зубы. София покачала головой и выразила запоздалые соболезнования по поводу смерти его отца. Он мрачно кивнул в ответ и застенчиво поблагодарил ее.

— Мой отец очень любил вас, сеньора София.

Она заметила, что обращаясь к ней, он назвал ее «сеньорой», а не «сеньоритой», как раньше. Время развело их в разные стороны, и она уже не могла вспомнить, что перед ней тот самый парень, с которым она играла много лет назад в поло.

— Я тоже очень любила его, и поместье без него опустело.

Она огляделась, заметив, что в окошках мелькают незнакомые загорелые лица.

— Вам хочется покататься, сеньора София? — спросил Пабло.

— Я не стану играть, просто прогуляюсь. Хочется снова ощутить ветер в лицо, ведь я так давно не была на родине.

— Хавьер! — закричал он.

Из домика показался молодой человек, и монеты на его ремне блестели особенно ярко в лучах утреннего солнца. Пабло отдал Хавьеру приказ оседлать для сеньоры Софии лошадку, но, когда Хавьер направился к темной кобыле, остановил его.

— Нет, возьми Пуру! Для сеньоры Софии мы должны выбрать самую хорошую, а Пура не сравнится ни с кем! — широко улыбнулся он.

Хавьер подвел к Софии светло-каштановую лошадку. София погладила ее бархатистый нос. Как только Хавьер был готов, она села в седло, поблагодарив его, и помчалась к полю. О, она снова могла дышать. Так хорошо. Напряжение, которое все время держало ее, исчезало, и ее тело расслаблялось в такт движению пони. Она взглянула на дом Чикиты и представила себе, как Санти спит сейчас со своей женой. Она тогда не знала этого, но позже он рассказал ей, что видел ее, скачущую по полю. Он стоял у окна и не сводил глаз с ее фигуры. Ему было невыносимо думать, что впереди день без Софии. С ее приездом все изменилось.

София не видела Санти целый день. Когда она прибыла к ним в дом навестить Марию, он уже отправился с детьми в город, а вернулся, когда она уже ушла. София вслушивалась в гул мотора каждой подъезжающей машины. Ей хотелось прикинуться равнодушной, но себя-то она не могла обмануть; Она знала, что скоро вернется в Англию, и ей до смерти хотелось поговорить с ним, до того как печаль очередной разлуки снова затопит сердце. Ей хотелось поговорить с ним о прошлом — том прошлом, которое связывало их неразрывно. Ей хотелось похоронить призраков навсегда.

Глава 40

Чикита попросила Софию остаться на ужин. Хотя Мария не смогла бы присоединиться к ним, она желала, чтобы София была поближе к ней. Чикита сказала:

— Ты скоро уедешь, и хотя бы сейчас побудем вместе. Кто знает, когда нам доведется увидеться вновь?

Поскольку накануне София ужинала со своими родителями, она решила, что они не будут возражать, если она останется в доме тети.

Ужинали на террасе, под стрекотание сверчков и лай собак. Эдуард выглядел очень уставшим в мерцающих бликах свечей. Он говорил очень мало, а его глаза были скрыты толстыми стеклами круглых очков. Он осунулся, и его печаль была видна всем. Санти и София предавались воспоминаниям, а Чикита и Мигель охотно слушали их. Клаудия пыталась изобразить на лице вежливую улыбку, но было очевидно, что тема обсуждения далека от нее. Она изредка промокала рот белой салфеткой, лениво накалывая на вилку макароны.

София почти не пользовалась салфеткой, хотя Анна всячески побуждала ее «быть, как леди». Дедушка О'Двайер всегда становился на сторону внучки.

— Анна Мелоди, скажи, какой прок от салфетки, которая всегда падает на пол. Рукав — другое дело. Надежно и чисто.

София взглянула вниз. Дедушка был прав. Ее салфетка упала на пол. Она нагнулась за ней, но Панчито с озорным выражением лица подхватил ее ногой. Чикита и Мигель очень гордились своим сыном. Он был высоким и обаятельным, в точности как Санти. Панчито походил на него даже улыбкой. Жизнь старших братьев очень повлияла на него. Он вырос покладистым и спокойным ребенком. Когда его мама буквально превратилась в тень после скандального романа Санти с кузиной, Панчито всеми силами пытался утешить ее.

Отъезд старшего брата в Уругвай стал для родителей еще одним ударом, но и здесь Панчито не подвел. Он был очень близок с матерью. Чикита волновалась о нем, баловала его, зная, что может доверять сыну. В детях был смысл ее жизни.

Панчито прекрасно играл в поло, и, хотя никто не одобрял того, чтобы он стал профессиональным игроком, родители не стали препятствовать сыну, так как его талант был очевиден. Мать Панчито полностью посвятила свою жизнь сыну, и сразу становилось ясно, что ей меньше всего хочется, чтобы ее «малыш» вырос. Все уже называли его Панчо, и только для Чикиты он по-прежнему оставался Панчито. Он был для нее мальчиком, который прятался за ее юбкой. Она очень боялась посмотреть правде в глаза, так как это сулило ей лишь ощущение пустоты. Панчито давным-давно улетел из гнезда.

Соледад сказала Софии, что у Панчито роман с дочерью Энкарнасион. У Марии (названной в честь Марии Соланас) росла дочь. Кто был ее отцом, установить было трудно.

— Он такой приличный молодой человек: Не пойдет же он в бордель. Вот и учится, как обращаться с женщинами, — сказала в его защиту Соледад.

Посмотрев на «юного» Панчито, София подумала, что он учится, как обращаться с женщинами, с того самого момента, как он осознал назначение своего пениса.

В течение всего ужина Санти и София разговаривали. Никто и не догадался бы, что они делают над собой усилие. Они как будто не ощущали ничего, кроме теплоты связывающей их дружбы. Смеялись, когда им хотелось плакать. Говорили спокойно, когда им хотелось кричать.

София поцеловала всех на прощание. Клаудия стояла напряженно, всем своим видом показывая, что мечтает о том, чтобы поскорее зайти в дом и остаться наедине со своим мужем.

— Увидимся завтра, — с натянутой улыбкой сказала она, хотя во взгляде сквозил холод.

В этот момент Санти вложил в руку Софии клочок бумаги. Он посмотрел на нее с тоской и запечатлел на ее щеке долгий поцелуй. Клаудия ничего не заметила, поскольку он стоял к ней спиной, а она все еще ждала его.

София шагнула в ночь, прижимая к груди заветную записку. Ей хотелось прочесть ее в ту самую минуту, как только она попала ей в руки. Она вдруг вспомнила, как двадцать три года назад они точно так же встретились в последний раз потому, что Соледад согласилась передать Санти записку. София вздохнула и развернула смятый листок: «Приходи к дереву омбу. Я буду ждать тебя в полночь». Она почувствовала жалость к себе, к Санти, но поняла, что сделать ничего уже нельзя. Она продолжила путь. Слишком взволнованная, София не могла сидеть на месте. Она все шла и шла.

Чувства Санти к ней остались прежними. Он сохранил ее записку, берег ее столько лет. Теперь пришло время отдать ее, и он с радостью воспользовался этой возможностью. Она вспомнила ту ужасную ночь. Санти хотел ее. София не могла противиться своему чувству. Она знала, что поступает неправильно, но была не в состоянии противостоять судьбе. Особенно той судьбе, которая была бы ей уготована, окажись они вместе.

* * *

София почувствовала себя ребенком, который снова идет против правил. Она расчесала волосы и заплела их в косы, как сделала бы восемнадцатилетняя София. От того мира, где были ее муж и девочки, Софию отделяли тысячи миль, и у нее создалось ощущение, что она живет в мире фантазии, где нет места никому, кроме нее и Санти. Ничего не имело большего значения, чем его любовь. Он был частью ее души. Он принадлежал ей. Она ждала этого момента двадцать три года.

София уже хотела выйти из комнаты, как вдруг услышала робкий стук в дверь. Она посмотрела на часы. Было без четверти двенадцать.

— Входите, — раздраженно вымолвила она.

Дверь медленно открылась.

— Папа.

Пако в нерешительности стоял на пороге. Она не хотела приглашать его войти: ей не терпелось уйти. Она и допустить не могла, что опоздает. Они с Санти и так ждали слишком долго.

— Я хотел лишь убедиться, что с тобой все в порядке, — сказал он.

Пако нервно обвел глазами комнату, словно боялся, что увидит что-то пугающее.

— Со мной все в порядке, папа. Спасибо.

— Ты знаешь, что мы с мамой очень рады твоему приезду. Ты часть всего, что здесь было прекрасного.

Он говорил, преодолевая неловкость. София подумала, что отец выглядит каким-то хрупким.

— Папа, мое сердце всегда будет принадлежать Санта-Каталине. Она пожалела, что между ними лежит такая пропасть. Как легко изменить судьбу! Она подошла и обняла его. София удержала отца в объятиях, а глаза ее не отрывались от циферблата часов. А ведь было время, когда ничто не могло отвлечь ее от разговора с отцом.

— А теперь отправляйся спать. У нас еще много времени впереди. Мы успеем обо всем поговорить. Я так устала. Давай обсудим все завтра, — сказала она заботливо, но жестко направляя его к двери.

— Хорошо, София, желаю тебе спокойной ночи, — прошептал он разочарованно.

Он пришел к дочери, чтобы поговорить о самом сокровенном. То, что он хотел ей рассказать, вот уже много лет тенью лежало у него на сердце. Ну что ж, он подождет. Пако неохотно направился к выходу. Целуя его в щеку, София ощутила вкус соленых слез.

Софии не нужен был фонарик в эту ночь. Луна словно специально светила над полями, серебря траву. Все казалось каким-то нереальным. Она вспоминала, как шла на свое последнее свидание с Санти. Тогда ночь выдалась темной и зловещей. Она услышала, как вдалеке лаяли собаки и заплакал ребенок. Только когда она начала различать силуэт дерева на фоне серого неба, ее охватил страх.

Приближаясь, она замедлила шаг. София вглядывалась в темноту, но не замечала Санти. Она думала, что увидит его фонарик, как в тот раз. Та ночь запечатлелась в ее памяти навсегда. Но сегодня ей не требовался фонарик, потому что луна ярко освещала землю. София посмотрела на часы. Она опаздывала. Неужели он не подождал ее? Ей стало холодно. Ее охватывало нетерпение. И вдруг из-за дерева показалась черная тень. Они с Санти посмотрели друг на друга, но она тщетно пыталась заметить выражение его лица. Он делал то же самое. Затем они в одном порыве бросились друг к другу в объятия. Они не могли надышаться от счастья. Они плакали и смеялись, не говоря друг другу ни слова. Годы тоски и сожалений переполнили их сердца. Теперь София почувствовала, что она дома.

Они лежали в высокой траве, потеряв ощущение времени. Софии было все равно. Она осознавала только то, что его рука играет прядью ее волос, выбившейся из косы. Она вдыхала пряный запах его одеколона, прильнув к его груди. Он с любовью смотрел на нее. Его щетинистый подбородок слегка царапал ей кожу. Ради этого момента можно было поступиться чем угодно. Чувственность была разлита в самом воздухе. В мире не существовало ничего, кроме них и их любви.

— Поговори со мной, Софи. Что произошло, когда ты уехала? — спросил он, первым нарушив молчание.

— Бог ты мой, да я не знаю, с чего и начать.

— Я так часто спрашивал себя: что мы сделали не так?

— Не мучай себя, Санти, не надо. Я чуть не довела себя до безумия, задавая этот вопрос снова и снова. Я до сих пор не знаю ответа.

Она приподнялась на локте, протянула руку к своему возлюбленному и приложила палец к его губам. Он взял ее руку и поцеловал пальцы.

— Почему им пришло в голову отослать тебя прочь? — воскликнул он. — Они могли бы отправить тебя в закрытую школу, но отсылать в Швейцарию... Это слишком. Я не знал, где искать тебя...

София всматривалась в его взволнованное лицо, и его зеленые глаза умоляли ее сказать правду. Санти выглядел беспомощным, как ребенок. Ее сердце отзывалось на его боль.

— Они услали меня, Санти, потому что я ждала от тебя ребенка.

Она говорила тихо, голос ее дрожал. Он смотрел на нее с изумлением.

— Помнишь, я была больна? Доктор Хиггинс осмотрел меня и сказал, что я беременна. Мама пришла в ужас. Папа проявил больше понимания, но тоже был в бешенстве. Я не могла сохранить ребенка. Наш роман был против всех правил. Никто не принял бы наш брак. Мама, конечно, беспокоилась, прежде всего, о том, что я навлекла позор на семью, а уж потом ее волновали мои чувства. Как мне кажется, в тот момент она считала меня исчадием ада. Я никогда не забуду ее слов, пока живу.

— Тихо, София, тихо. Вернемся к главному. Что ты сказала?

— Дорогой Санти, я была беременна.

— Ты была беременна от меня? — пробормотал он, запинаясь.

Он был не в состоянии этого понять. Санти резко встал и потер лоб.

— О да, — грустно ответила она, привлекая его к себе.

— Но, Софи, почему ты не сказала мне?

— Мама и папа заставили меня молчать. Они отправили меня в Женеву, чтобы я прервала беременность. Они не хотели, чтобы об этом стало известно. Если бы ты узнал, то начал бы протестовать, претендовал бы на ребенка как отец, а они не стали бы с нами церемониться. В тот день я увидела, что мои родители могут быть жестокими. Я боялась идти против их воли. Я была напугана и решила, что напишу тебе, как только приеду на место. Там они были не властны над нами...

София не рискнула рассказать ему о том, что родила ребенка, которого оставила. Ей было слишком стыдно. Как она могла сказать, что пожалела о том, что случилось? Что она не спала и не ела, пока не приехала в Лондон, а там провела самую темную в своей жизни зиму? Разве он поверил бы ей? Она постоянно думала о малыше Сантьягито, терзая сердце мыслями о том, что он сейчас делает, где он и с кем? Санти сочтет ее легкомысленной и безответственной. Но она не была такой. Она решила, что правда ничего не изменит, поэтому оставила его думать, что сделала аборт. Она подавила боль и продолжила путь одна.

— Мария, — ровным голосом проговорил он.

— Это было давным-давно, — тихо вымолвила София, чувствуя, что было бы неправильно критиковать кузину, с которой судьба и так обошлась жестоко.

Санти обнял ее и крепко прижал к себе. Она поняла, что известие о том, что она носила под сердцем его дитя, еще сильнее сблизило их. Его сожаления были отражением того, что чувствовала она сама.

— Именно поэтому ты не вернулась? Потому что не могла перенести потерю ребенка? — спросил он, зарываясь в ее волосы.

— Нет, я не вернулась, так как решила, что больше не нужна тебе. А без тебя мне не нужна была Аргентина. Я подумала, что ты полюбил другую. Моя гордость была уязвлена. Я поступила опрометчиво.

— Но как ты могла сомневаться во мне?

— Мне хотелось верить, но я потеряла надежду. Ты был так далеко, и я не знала, что думать. Я ждала. Долгие годы я верила, что мы увидимся вновь!

— О Софи, почему ты не вернулась? Если бы только ты нашла в себе мужество приехать домой, все повернулось бы иначе. Ты бы увидела, что я схожу с ума от тоски по тебе. Я не знал, где искать тебя. Я бы написал, обязательно написал!

— Теперь я это знаю, но тогда... Я бы ни за что не подумала, что Марии придет в голову уничтожить мои письма.

— Я знаю. Я их не получал, поэтому и ответить не смог. Я понятия не имел, ни где ты, ни с кем. Мария призналась мне в том, что совершила этот безумный поступок, много лет назад. В тот момент она была уверена в правильности своего решения. Она долго мучила себя и потому не стала писать тебе, не могла заставить себя преодолеть стыд. — Он горько улыбнулся. — Я сдался. Мне пришлось это сделать, иначе я довел бы себя до безумия. Я думал, что ты нашла другого. Иначе, почему ты не возвращалась? Затем я увидел Клаудию. У меня был выбор: ждать тебя или начать жизнь заново. С ней.

— Ты счастлив? — медленно вымолвила София.

— Счастье относительно. Я был счастлив до вчерашнего дня, пока не увиделся с тобой в больнице.

— Санти, мне очень жаль.

— Зато я счастлив теперь, как никогда.

— Ты уверен?

— Абсолютно.

Он взял в руки ее лицо и поцеловал в лоб.

— Мне больно думать, что ты была в Швейцарии совсем одна. Я хочу знать, что ты делала все эти дни. Я хочу наверстать упущенное. Расскажи мне так, чтобы я прочувствовал, как если бы находился рядом с тобой.

— Я все расскажу, Санти. Ты узнаешь о Швейцарии все.

— Тебе надо отдохнуть.

— Я хотела бы провести с тобой всю ночь.

— Знаю. Но ты вернулась. Я мечтал о том, что ты вернешься, каждый день.

— Ты все именно так себе и представлял?

— Нет, я думал, что приду в бешенство, но, когда увидел тебя, мне показалось, будто мы расстались с тобой только накануне. Ты совсем не изменилась. Ничуть, моя королева.

Он посмотрел на нее с такой нежностью, что у нее на глазах выступили слезы.

— Я люблю это старое дерево, — проговорила она, отворачиваясь, чтобы скрыть свои чувства. — Оно видело, как мы росли, как страдали, как любили. Никто не знает нас так хорошо, как дерево омбу.

Санти глубоко вздохнул и сжал ей руку.

— Я никогда не позволяю детям приходить сюда.

— Я знаю. Твой сын рассказал мне.

— Как глупо, на самом деле. Я не хотел, чтобы мои дети жили в мире фантазий. Загадывали желания, как мы.

Она в ответ тоже сжала его руку.

— Я знаю, но для меня это дерево всегда значило очень много. Это наше маленькое королевство. Для меня омбу всегда будет ассоциироваться с детством, безоблачным и светлым. Оно во всех моих воспоминаниях. И потом, мое главное желание оно все же исполнило.

Он рассмеялся. Его печаль развеялась сама собой.

— Наверное, я вел себя глупо.

— Думаю, не будет никакого вреда разрешать детям приходить сюда. Помнишь, как мы карабкались на его ветки?

— Ну, тогда ты была еще довольно спортивной девушкой!

— Тогда?! Да я за несколько песо залезу на самую верхушку.

Они начали подниматься наверх вместе. Когда они нащупали, наконец, под ногами толстую ветку и встали на нее, перед ними открылся божественный пейзаж: солнце, в очередной раз побеждая ночь, собиралось взойти, окрасив кромку горизонта в золотисто-розовый цвет.

Глава 41

Суббота, 8 ноября 1997

София проснулась около полудня от пения птиц, и у нее возникло какое-то странное ощущение, словно последние двадцать три года жизни прошли во сне. Комнату наполняли запахи пампы и эвкалиптовых деревьев. Она пыталась продлить очарование момента. Перенесясь в детство, она почувствовала небывалую легкость во всем теле. София так боялась встретиться с прошлым, так противилась ностальгии, которая могла разбить ей сердце! Но оказалось, что страхи ее были напрасны. Она лежала, как завороженная. Перед ней словно переворачивались страницы ее жизни, но так быстро, что она не успевала, как следует задержаться хотя бы на одной из них. Ей не хотелось вставать с постели. Она так долго отгоняла воспоминания, что теперь, когда у нее появилась возможность пережить детство и юность заново, она с радостью это делала. Сердце Софии просило повернуть время вспять, когда она юной девчонкой вскакивала с постели и мчалась на встречу со своим наставником по игре в поло, Жозе.

Когда она все же заставила себя открыть глаза, то увидела чемодан. Но тут же она ощутила на своей коже запах Санти, а на губах следы его поцелуев и прикоснулась к своему лицу, вдыхая этот знакомый пряный запах снова и снова, как драгоценную эссенцию. Она вернулась. И Санти любил ее, как прежде. Но Мария умирает, и эта мысль вдруг вернула ее к жестокой реальности.

Время завтрака миновало, и Софии даже не пришло в голову, что отец может ждать ее на террасе. Об этом позже сказала ей Соледад. Все помыслы Софии были только о Санти. Она скучала по отцу, хотела его видеть, но, быстро преодолев сомнения, направилась в сторону дома Чикиты. Она прошла мимо Анны, которая сидела, спрятав лицо под широкими полями шляпы, и читала журнал. «Как мало меняются привычки», — подумала София, и в этот момент Анна подняла глаза и улыбнулась дочери. Она ответила ей улыбкой, хотя и немного натянутой. Ее мать знала, куда она направляется, поэтому не было нужды объяснять ей.

Еще не войдя в дом, София услышала звуки вальса Штрауса. Музыка наполнила ее сердце радостью. Мария сидела на террасе. Ее ноги были укутаны одеялом, а голова прикрыта шляпой с цветком. София заметила, что на щеках кузины появился румянец, а глаза наконец-то заблестели, как в былые времена. София протянула ей руку.

— София, — нежно улыбнулась ей Мария.

— Ты выглядишь намного лучше, — заметила София.

— И чувствую себя тоже лучше.

Гладя на ее худенькое лицо, Софии хотелось верить, что она пошла на поправку. Она не могла представить себе, чтобы такой хороший человек, как Мария, мог умереть. Только не теперь, когда они заново открыли для себя ценность дружбы.

Чикита поливала цветы в доме, а дети Марии играли по дворе и катались на качелях.

— Все остальные пошли на теннисный корт. Или позагорать возле бассейна, — добавила Мария. — Ты тоже можешь пойти к ним, если хочешь.

— Ты утомилась оттого, что все суетятся вокруг тебя? — спросила София.

Она не хотела, чтобы Мария подумала, что находиться с ней — это обременительная обязанность.

— Честно говоря, да. Мне бы не хотелось, чтобы все волновались только из-за того, что я умру.

Она грустно взглянула на кузину и опустила глаза.

— Надо верить даже в чудо. Вдруг все обойдется? — сказала София с надеждой в голосе.

— Я бы очень этого хотела. Это был бы приятный сюрприз, — вздохнула Мария. — В больнице у тебя такое ощущение, будто ты уже умер.

— Не будем говорить о плохом. Давай вспоминать старые времена, — предложила София.

— Нет, я лучше послушаю, как ты прожила эти двадцать три года. Я закрою глаза, чтобы лучше все представить.

София откинулась на спинку стула. Мария погрузилась в дремоту. София представила себе, как было бы здорово, если бы обстоятельства не развели их в разные стороны.

Как всегда, по субботам устраивались пикники. Запах готовящейся на открытом огне говядины разливался в воздухе, и София наблюдала, как вся семья собиралась под высокими эвкалиптовыми деревьями. Мария зашла в дом, поддерживаемая своей сиделкой, так как не могла есть вместе со всеми остальными: шум за столом слишком утомлял ее. София уже успела забыть, как весело, с криком и смехом, проходят семейные сборища.

Ничего не изменилось, за исключением того, что лица родных ей людей немного постарели. Появились новые, незнакомые — София думала о детях. Клара потребовала, чтобы ее усадили рядом с тетей. Взяв ее за руку, она повела ее к столам, уставленным разными блюдами. Она получала огромное удовольствие, рассказывая Софии, из чего и как они приготовлены. Прежде всего, она решила выбрать аппетитный кусочек мяса для тети, и София благосклонно кивнула, а потом пришла очередь салата и картофеля. София посмотрела на серьезную мордочку племянницы, и ей вдруг захотелось обнять своих девочек. Клара заметила, как изменилось выражение лица тети, и вопросительно взглянула на нее с улыбкой, после чего начала подкладывать вкусные кусочки и на свою тарелку.

Если бы София заставила себя задержаться на мысли о доме чуть подольше, то она наверняка услышала бы, как взывает к ней совесть, просит остановиться и подумать о будущем. Но Софии было не до того. В это время появились Санти с Панчито и сели рядом с ней. Она внимательно следила за каждым движением своего возлюбленного, который перебрасывался с ней и с братом ничего не значащими фразами. София не могла бы повторить, о чем они говорили, настолько ее захлестнули эмоции.

Санти и София всегда умели общаться без слов, для этого у них был свой секретный код. Они разговаривали взглядами, а жесты, на которые никто не обратил бы внимания, были исполнены для влюбленных особого смысла. София заново переживала свою юность, не замечая того, что декорации вокруг них давно изменились. Ей казалось, что она осталась такой же, как прежде, что Санта-Каталина приняла, наконец, свою блудную дочь, что ей даровано это за пережитые муки и боль. Умом она понимала, что нельзя дважды войти в одну и ту же реку, но сердцем пока не готова была это признать. Если Санти был рядом, все в этом мире было наполнено гармонией и высшим смыслом.

Клара была в восторге от Софии. Но, как и все дети, она желала говорить только о себе. Ей хотелось поведать тете все свои секреты. Ей хотелось произвести на нее впечатление, вплоть до того, чтобы прыгнуть на стол и пройтись по нему на руках. Ее мама смеялась и говорила ей, чтобы она умерила свой пыл. София с восхищением наблюдала за Жасмин, которая умела с юмором, спокойно управлять таким большим семейством. Конечно, София не удержалась и рассказала Кларе несколько историй из своего детства, так что девочка открыла от удивления рот. Она и подумать не могла, что София, такая взрослая, в свое время была способна на подобные шалости. Но пауза длилась всего минуту, и вот Клара уже снова оседлала любимого конька, рассказывая тете о том, чего она мечтает добиться в жизни и, тараторя так быстро, что Софии с трудом удавалось разобрать.

София обращала внимание не только на Клару. Она беседовала и с другими детьми, кивая, когда нужно, и делая замечания. Она не могла не заметить Клаудию, сидевшую за столом в накрахмаленной небесно-голубой рубашке и в джинсах. Клаудия тоже время от времени задумчиво поглядывала на нее. Пару раз София перехватила ее взгляд, но Клаудия в ту же секунду отвела его, как будто это приводило ее в сильное смущение.

Темой разговора была Мария. Чикита рассказала всем о том, насколько лучше стало ее дочери дома. Она верила, что Санта-Каталина возродит Марию к жизни. Хотя Никита говорила с большим энтузиазмом, София поняла, что на самом деле она в отчаянии и сама не верит в свои слова. Все пустились в воспоминания. Софии было неловко осознавать, что они говорят о событиях, свидетельницей которых она не была. Она искренне смеялась, слушая некоторые истории — конечно, когда Клара давала ей такую возможность, — но еще раз ощутила себя чужой: речь шла о том времени, когда она была за океаном. Ее охватило странное ощущение, как будто она вторглась на запретную территорию. С одной стороны, все вокруг было родным и знакомым, но, с другой — она пропустила так много, что не в силах была наверстать путь, измерявшийся более чем двумя десятками лет. Ее кузены спрашивали о том, как сложилась ее жизнь в Англии, но, когда София в нескольких фразах описала, как обстоят дела, они утратили к этой теме всякий интерес, а больше им нечего было сказать друг другу. Только Санти не изменился для Софии. Их чувства друг к другу за эти годы не остыли. Когда он предложил поиграть в поло после обеда, она ощутила облегчение. Клаудия могла лишь со стороны безучастно смотреть на происходящее. Санти объявил, что не пойдет на мессу, так как хочет больше времени провести с сестрой. Но София знала, что у него на то были и другие причины. Она заметила, как нахмурилась Чикита, отчего ее бледное лицо показалось еще более усталым. София поняла, что, должно быть, она догадывается о том, что их роман с Санти разгорелся с новой силой. В отличие от Рафаэля, Чикита не верила в то, что прежние отношения Софии и Санти уже давно забылись.

София решила не обращать внимания на подозрительные взгляды и ушла на сиесту в прохладу своей комнаты. Она увидела из окна, что дети постарше отправляются к бассейну. Но ей было слишком жарко, чтобы присоединиться к ним, она вдруг ощутила себя так, будто состарилась в один миг, и это было довольно больно, ведь Санта-Каталина всегда ассоциировалась у нее с беззаботным детством.

* * *

— Сантьягито играет очень прилично, как ты находишь? — с гордостью вымолвил Санти, наблюдая, как его сын мчится по полю.

— Он вылитый отец, — ответила София.

— Это напоминает тебе о старых временах, не так ли?

— Еще бы, — сказала она, следя за тем, как напрягаются мышцы обнаженной смуглой спины Сантьягито, когда он принимал удар.

Ей так хотелось снова оказаться той беспечной девушкой, которой она была много лет назад, и оседлать пони. Однако она понимала, что время не щадит никого, и была не уверена, что вспомнит даже правила игры.

София присела на траву с Чикитой. К ее удивлению, к ним присоединилась Анна. Сначала атмосфера была крайне напряженной, но, как только на горизонте появилась Клара, все их внимание обратилось на нее и на поле. Они весело смеялись, наблюдая, как маленькая девочка прыгает, словно обезьянка.

— Знаешь, София, ведь ты была в точности такой же, как она, — заметила Чикита, когда Клара пронеслась мимо них в очередной раз.

— Да, — согласилась Анна. — Ты была такой хвастушкой, что я часто просто не знала, что с тобой делать.

— Я была такой ужасной? — удивилась София, довольная тем, что мама присоединилась к разговору.

Анна кивнула, и София заметила, что она делает над собой огромное усилие, чтобы не показаться грубой.

— Ты была трудным ребенком, — добавила она.

Софии было довольно сложно вести беседы с матерью. Они не могли свободно говорить на многие темы и напоминали пару фигуристов, которые боятся, что лед под ними вот-вот треснет. Если бы они неосторожно упомянули прошлое, то наверняка выпустили бы на волю крайне опасных демонов. София по-прежнему считала свою мать ответственной за то, что ее выгнали из дома. Анна как будто обхитрила ее. София оглядывалась вокруг и видела, как бы могла сложиться ее жизнь, не вмешайся случай. Она не могла простить мать, поэтому они вежливо вели беседу, и Чикита выступала в роли рефери. Она тактично меняла тему, как только возникала опасность снова выйти на тонкий лед.

— Расскажи о своих детях, София, — попросила Чикита.

— О, они самые восхитительные на свете. Настоящие англичанки. Давид прекрасный отец, он их ужасно балует. Они его маленькие принцессы, которые не должны знать ни в чем отказа.

— А как ты сама к этому относишься? — спросила ее мать.

— Они бывают и врединами, и очаровашками, — с улыбкой произнесла София, вспоминая лица своих девочек. — Онора очень похожа на меня, настоящая дикарка. Иногда я не могу с ней справиться, а Индия больше предпочитает сидеть дома и пропадать на конюшнях.

— Теперь ты знаешь, с чем мне приходилось мириться, — улыбнувшись, произнесла Анна.

— Да, конечно. Невозможно вывести какую-то универсальную формулу общения с детьми. Надо помнить, что каждый из них обладает своим характером, который бесполезно, а иногда и вредно ломать.

— Ты очень хорошо сказала, — заметила Анна.

Они посмотрели друг на друга и вдруг поняли, что материнство объединило их спустя долгие годы.

— Бабушка, но ты же не смотришь на меня, — захныкала Клара, желавшая, чтобы на нее обращали внимание ежесекундно.

Снова разговор прервался. София была только рада, что они больше не обсуждают ее личную жизнь. Беседы об Англии вызывали у нее чувство вины, поэтому она старательно гнала прочь мысли о Давиде и дочерях.

Спустя некоторое время Анна отправилась отдыхать, а Клара прильнула к Софии и задремала на солнце. София снова вернулась к разговору о Марии. Чикита стала расспрашивать племянницу о том, как она устроила свою судьбу, но тут же по просьбе Софии перевела беседу на Марию. Она вспомнила, как они раньше собирались по выходным дням и болтали. То были дни, полные бесконечной неги, и София их с наслаждением переживала заново.

После окончания игры, неутомимый Санти подскакал к ним.

— Мама, очень-очень прошу тебя, отпусти со мной на минутку Софию.

Он опустил взгляд и сказал, широко улыбаясь:

— Надо подыскать для тебя пони.

— Ну что ж, Санти, хорошо, — проговорила Чикита вставая.

Она шумно вдохнула, как будто собиралась что-то добавить, но в ответ на вопросительный взгляд Софии лишь покачала головой и пробормотала:

— Нет-нет, ничего. Я пойду посмотрю, как там Мари. Увидимся позже.

Она забрала сонную Клару и скрылась за деревьями.

Санти проводил Софию, которую снова встретил Хавьер с Пурой. Она легко запрыгнула в седло. Хавьер вручил ей тако.

Санти помчался вперед, подгоняя перед собой мяч. София ощутила, как ветер треплет ее волосы, и давно забытое возбуждение от предвкушения игры охватило ее, словно прорвав какую-то плотину. Они с Санти смеялись, как в старые добрые времена, и мчались наперегонки друг с другом.

— О, это похоже на езду на велосипеде! — закричала София, увидев, что даже спустя столько лет она не разучилась играть в поло.

— Ну, конечно, тебе надо немного соскоблить ржавчину, красавица! — летя мимо нее, произнес он.

— Я покажу тебе, старик!

— Это я старик?! Ты за это ответишь, Софи!

Он изменил направление. Она решила спасаться бегством и рванула в сторону дерева омбу. Он понял ее уловку и с радостью последовал за ней. Поля сменялись одно за другим, они мчались галопом, растаптывая длинные вечерние тени и подминая росистую траву. Бескрайнее небо окуталось оранжевой дымкой, и солнце висело над горизонтом, как большой спелый персик. Санти нагнал ее, и они двинулись более спокойным шагом, на ходу обмениваясь улыбками. Они лучились счастьем.

Наконец они добрались до заветного места. Пони дрожали от быстрой езды и шумно дышали. Санти и София оставили их в тени. София услышала знакомое стрекотание и ощутила неземное блаженство. Ей словно преподносилось в дар все, что она так любила в Аргентине.

— Помнишь ту притчу о драгоценном настоящем, которую ты мне рассказывал? — спросила она, потягиваясь.

— Конечно.

— Сейчас я переживаю именно такой миг, когда я абсолютно счастлива.

— И я, — только и ответил он, обняв ее.

Они стояли рядом, наблюдая за игрой солнечного света над горизонтом.

— Ты знаешь, я теперь все подмечаю. Бескрайнее небо над головой, равнину, ее запахи, стрекотание сверчков. Только сейчас я понимаю, насколько соскучилась по Аргентине.

Он поцеловал ее в шею, зарываясь пальцами в ее волосы.

— Помню, как я вернулся из Америки, — произнес он. — Аргентина показалась мне другой. Вернее, она была такой же, но я замечал все мелочи. Я увидел все в новом свете.

— Я понимаю, о чем ты говоришь.

— Я рад, что разлука тебя хоть чему-то научила, — пошутил он, но они не рассмеялись.

Они замерли в молчании. София боялась приближения этого мгновения, и вот оно наступило — мгновение, когда она с ясностью поняла, что она когда-нибудь снова лишится этого великолепия.

Наконец Санти повернул ее к себе. Глядя в его ласковые зеленые глаза, она увидела, что в их глубине отражается ее собственная душа. Она знала, о чем он думает и как сильно любит ее. Санти выглядел грустным — любовь часто становится источником печали, — и они оба отдались этой внезапно охватившей их грусти. Когда он поцеловал ее, у нее подкосились ноги: не прислонись она к стволу дерева, она бы рухнула на землю от слабости. На лбу Санти выступили капельки пота. Он не смог стянуть с себя сапоги, поэтому остался в них. София подумала, что таким первобытным сексом занимаются, очевидно, те, кто решился на адюльтер. Возможно, на этот раз они могли потерять намного больше, и осознание того, что ставки очень высоки, придавало их запретным удовольствиям особую остроту. Наивность юности уступила место искушенности и знанию мира, и драматизм происходящего невероятно возбуждал Софию.

— Бог ты мой, я бы сейчас не отказался освежиться и поплавать, — сказал Санти, приводя себя в порядок.

— Какая хорошая мысль, — отметила она. — Ты думаешь, нас кто-нибудь заметит?

— Думаю, что нет.

Он взял ее ладонь и прижал к своей влажной щеке. Поцеловав ее снова, он с улыбкой сказал:

— Софи, ты вернула мне мою потерявшуюся душу.

Когда они шли назад, держа путь к бассейну, солнце уже скрылось за горизонтом. Воздух был таким влажным, что казался сладким, а запах эвкалипта и жасмина кружил голову. Они с облегчением обнаружили, что у бассейна никого не оказалось. Все было объято тишиной и покоем. Они тихо сбросили одежду, но, когда дело дошло до сапог Санти, им пришлось потрудиться. Подавляя смех, они скользнули в воду, благодарные за темноту и прохладу, подаренную этим великолепным вечером.

— А что ты скажешь дома? — обеспокоилась она спустя какое-то время.

Ни София, ни Санти понятия не имели, который теперь час.

— Маме и говорить ничего не придется. Она догадается. Только надо будет сделать вид, что вечер носил романтический характер, — хмыкнул он.

— А как же Клаудия? — засмеялась София, и в ее глазах блеснул озорной огонек.

Но он лишь покачал головой.

— Ты знаешь, мне очень не по душе то, что я ее обманываю. Она была для меня образцовой женой.

София пожалела, что завела разговор на эту тему.

— Я понимаю, о чем ты говоришь, потому что и сама не хотела бы обманывать Давида. Давай не будем об этом думать. Помнишь историю о драгоценном настоящем?

Она говорила бодрым голосом, но понимала, что волшебство момента уже нарушено.

Они еще немного поплавали, а потом уселись на краю бассейна, чтобы немного обсохнуть.

— Чувство вины — ужасная штука, не так ли? — сочувственно произнесла София.

— Точно, — ответил он, обнимая ее за плечи и привлекая к себе. — Но сожалеть о том, что сделано, я не желаю.

— Правда?

— Абсолютно. Завтра я жду тебя пораньше. Придешь?

— Конечно, ведь я хочу провести с Марией как можно больше времени. Она так хорошо выглядит по сравнению с тем, какой была в больнице.

— Да, Софи, но...

— Что?

— Она умрет.

Его голос дрогнул.

— Чудеса...

— Случаются, — задохнувшись, закончил он.

София прижалась к нему всем телом. Она не могла найти слов утешения. Да их и не могло быть в подобной ситуации. Она обняла Санти и позволила ему выплакаться, чтобы хоть как-то облегчить боль.

— Санти, любимый, поплачь, и тебе станет немного легче, — сказала она, замечая, что слезы помимо воли катятся по ее щекам. Она знала, что если позволит себе разрыдаться в его присутствии, он будет безутешен, так как поймет, что она плачет не только из-за бедной Марии.

Глава 42

Когда София вернулась в дом, было уже поздно, но родители все еще ждали ее на террасе вместе с Рафаэлем и Жасмин. Она попросила разрешения позвонить домой. Ей не хотелось бы этого делать, но она знала, что Давид будет волноваться, если не получит от нее никаких вестей.

— Как твоя кузина? — спросил он.

— Она не выздоровеет, — грустно отозвалась София. — Но, по крайней мере, я смогу провести с ней последние дни.

— Послушай, дорогая, ты можешь не беспокоиться. Оставайся там, сколько считаешь нужным. Девочки в порядке, у нас все хорошо.

— А лошади?

— Ничего нового. Но, конечно, дочки по тебе скучают.

— Я тоже очень соскучилась, — сказала она, пристыженная тем, что в любовном тумане иногда забывала о них.

— Оноре дали в этом году ведущую роль в школьной постановке. Она в восторге. Всем девочкам, которых допустили к участию, по семнадцать лет, а ей только четырнадцать, поэтому можешь себе представить, как она вознеслась.

— Еще бы, — ответила София.

— Вот она, выхватывает у меня трубку. — Давид передал трубку Оноре.

Когда София услышала знакомый голос дочери, ее горло сжалось от чувства вины и от внезапно охватившей ее тоски по дому.

— Привет, мама. Я исполняю главную роль в «Белой колдунье», — радостно воскликнула Онора.

— Знаю, папа мне уже сообщил. Ты молодчина.

— Мне надо учить текст. Очень много текста, больше, чем у всех других, вместе взятых, и костюм у меня будет особый. Мне его пошьет мисс Хайндлип. А еще мне поставят голос и интонацию. Специально для пьесы.

— Вижу, что ты будешь занята.

— Очень. Поэтому на уроки у меня времени совсем не остается.

— Ничего нового ты мне не сообщила, — хмыкнула София. — А как Индия?

— Папа говорит, что будет лучше, если она не станет с тобой разговаривать, а то совсем расклеится.

Онора не скрывала, что считает себя взрослой по сравнению с сестрой.

— Я поняла. Но ты поцелуешь ее от меня? Мне очень не хватает вас обеих.

— Но ты ведь скоро приедешь, разве не так?

— Конечно, моя милая. Очень скоро, — стараясь подавить свои чувства, произнесла София. — Ты не передашь трубку папе? Целую вас всех и очень люблю.

Онора чмокнула в трубку, и через мгновение Давид был снова на связи.

— Индия в порядке? — взволнованно спросила она.

— Она чувствует себя абсолютно нормально, только очень скучает. Но тебе не стоит так беспокоиться. Дорогая, у тебя такой встревоженный голос. Я понимаю, каково тебе там приходится. Мне жаль, что я не рядом с тобой.

В его голосе звучало искреннее сочувствие, и София ощутила укол совести. Она была на грани нервного срыва.

— Послушай, мне лучше идти. Звонить отсюда так дорого. Поцелуй наших девочек.

— Конечно, дорогая, береги себя.

Положив трубку, София поняла, что рискует запутаться. После звонка в ее душе остался неприятный осадок. Она чувствовала себя коварной и двуличной, особенно когда представляла доверчивые лица своих родных. Давид никогда не подводил ее. Его мягкий, утешающий голос заставил ее мучиться угрызениями совести. Но когда, переодевшись, спустя несколько минут она появилась на террасе, Англия снова отошла на задний план. София решила до конца исповедовать философию драгоценного настоящего, тем более что вечер, влажный и теплый, к этому располагал. Она дышала тем же воздухом, что и Санти, и этого ощущения было достаточно, чтобы сделать ее счастливой.

Ужин прошел в очень приятной обстановке. Стол освещали красивые лампы в виде свечей, а из открытых окон гостиной доносились звуки моцартовского «Реквиема». Софии очень нравилась Жасмин, они болтали с ней, как старинные подруги.

— Мы живем в подвешенном состоянии, — поделилась с Софией Жамин. — Для детей жизнь продолжается. Думаю, что они даже до конца не осознают всей трагичности происходящего. В понедельник они снова отправятся в школу. Но для нас это время невыносимо. Фактически мы застыли в ожидании момента, когда Марию у нас отнимут навсегда. Никто не знает, сколько это продлится.

— Но что же вы будете делать? — спросила София. — Вернетесь в Буэнос-Айрес, как обычно?

— Нет, дети отправятся с Ханом-Пабло, нашим водителем, завтра вечером. Мы останемся. Я думаю, что мы должны быть в ожидании.

— Когда уедет Клара, мне будет очень не хватать ее. Я так привязалась к ней!

— Она тоже будет грустить. Она просто без ума от тебя, — рассмеялась Жасмин. — В следующие выходные она вернется, так что, думаю, она успеет тебе надоесть.

— Нет, что ты? Она очаровательная.

— Рафа сказал, что она напоминает тебя в детстве.

— Я только надеюсь, что она проявит больше благоразумия в будущем, — невесело пошутила София.

— Думаю, что, если она станет похожей на тебя, этим можно будет только гордиться, — воскликнула Жасмин. — Знаешь, Мария так счастлива, оттого что ты приехала. Она тосковала по тебе, часто вспоминая старые времена.

— Мы были очень близки. Мне жаль, что судьба преподнесла столько сюрпризов.

— В жизни все всегда происходит неожиданно, и в этом ее прелесть. Не надо сожалеть о том, чего не изменишь. Надо радоваться тому, что есть.

В этот момент вошла сияющая гордостью Соледад, которая радовалась, что может снова побаловать свою молодую хозяйку ее любимым банановым десертом.

— Ты кудесница, Соледад, — сказала София, пытаясь подластиться к верной служанке. — Не знаю, как я жила без тебя целых двадцать три года.

— Сеньорита София, вам больше не придется идти на такие жертвы.

— Сколько ты собираешься еще пробыть здесь? — спросил Рафаэль, не дожидаясь, когда ему предложат десерт, и щедро угощаясь им.

— Я не знаю, — ответила София.

— Любовь моя, она ведь только приехала, а ты уже спрашиваешь об отъезде, — с мягкой укоризной произнесла Жасмин.

— Ты должна остаться с нами как можно дольше, — вмешался Пако. — Это твой дом, София, ты принадлежишь Санта-Каталине.

— Я с тобой согласен, папа. Я сказал ей, что она может привезти сюда и детей, и мужа.

— Рафа, но ты же знаешь, что это невозможно. Что здесь будет делать Давид? — с искренним изумлением воскликнула София.

— Дело не в этом. Ты же не можешь исчезнуть на годы, потом появиться на несколько дней и снова пропасть!

София взглянула на мать, сидевшую напротив. Анна перехватила ее взгляд. Софии было интересно узнать, что занимает ее мысли, но, в отличие от отца, Анна ничем не выдала своего настроения.

— Я польщена. Правда, — обронила она и принялась за десерт.

— Августин уехал в Америку. Я не знаю, но в наше время было принято держаться друг друга. А сейчас молодежь... — И Пако покачал убеленной сединами головой.

— В твои дни, папа, ничего не оставалось делать, как только держаться друг друга. Никто не знал, что будет с семьей, ведь людей могли выкрасть прямо на улице. — Рафаэль вспомнил о том, что случилось с Фернандо.

— Да, времена были тяжелые.

— Я помню, как вы всегда волновались за нас, когда мы были детьми, каждый час проверяя, где мы находимся, — добавил Рафаэль.

— Действительно, дети исчезали очень часто. Поэтому вы задавали нам работы, особенно София, которая любила надолго пропадать где-то вместе с Санти и с нашей дорогой Марией, — включилась в разговор Анна.

— Что изменилось? — спросил Рафаэль, и София не знала, говорит ли он о настоящем или о прошлом.

— Мама, ты чересчур волновалась, и я считала, что ты перегибаешь палку, — сказала София.

— Нет, София, ты считала, что я специально порчу тебе настроение, но это было не так. С тобой у нас всегда было полно хлопот.

Она говорила строгим тоном, хотя и старалась, чтобы в ее голосе не прорывалась горечь.

— Мама, мне очень жаль, — обронила София, сама удивившись тому, что говорит искренне.

Она никогда раньше не смотрела на себя со стороны, но теперь, когда сама стала матерью, могла понять мотивы некоторых поступков Анны. Она взглянула на нее через стол, и ей стало грустно.

В тот вечер София отправилась спать довольно рано, оставив родителей сидеть на террасе. Их лица освещал мерцающий свет, а приглушенные голоса звучали вместе со стрекотанием сверчков, нарушая тишину пампы. София направилась через внутренний дворик, освещенный луной, в комнату, украшенную геранями. Она легла, но сон не шел к ней. Ей хотелось увидеть Санти. Она не знала, сколько времени у них в запасе: день или неделя? Но она знала одно: так или иначе ей придется покинуть его. О, неужели у них есть шанс побыть вместе? Разве после перенесенных испытаний они не заслужили этого? Она не знала ответа, и это приводило ее в отчаяние.

Наконец она встала, раздраженно сбросив простыни. Ей необходимо было увидеть Санти. Ей надо было знать, чем закончатся их отношения теперь, когда они снова обрели друг друга. Она выскользнула в ночь, одетая только в одну ночную сорочку. Светила полная луна. София перебиралась от одной тени к другой, и ее босые ноги омывало росой. Она понятия не имела, как найти Санти, не могла же она разбудить его и не потревожить Клаудию.

Перед домом София задумалась. Потом двинулась вдоль стены, заглядывая в окна и пытаясь понять, где находится спальня Санти. В отличие от их дома, дом Чикиты был одноэтажным, так что Софии не пришлось карабкаться по лестницам, цепляясь за уступы. Большая часть окон была прикрыта ставнями, а она совсем забыла о том, как аргентинцы любят ставни. Сквозь них мало что можно было увидеть, а тем более понять, где чья комната. София прошла к террасе и остановилась, обдумывая дальнейший план действий, как вдруг ее внимание привлек мерцающий огонек. Кто-то курил у дома.

— Я бросил эту привычку много лет назад, — раздался голос.

— Санти! Что ты здесь делаешь? — с облегчением выдохнула она.

— Вообще-то это мой дом, и это я тебя должен спросить, что ты здесь делаешь?

— Я пришла, чтобы увидеть тебя, — громко прошептала она, на цыпочках проходя к нему и присаживаясь на скамейку.

— Ты сумасшедшая, — усмехнулся он. — Но именно за это я тебя и люблю.

— Я не могла уснуть.

— Я тоже.

— Что же нам делать?

— Не знаю.

Он вздохнул и потушил сигарету. Притянув Софию к себе, он прижался к ней небритой щекой.

— Я не могу представить, чтобы мы снова расстались, — пробормотала она.

— Я думал о том же. Мне так жаль, что мы с тобой не убежали много лет назад.

— О, если бы только...

— Нам выпал всего один шанс, но мы не сумели им воспользоваться.

— Не говори так, Санти! Мы хозяева своей судьбы, — сердито прошептала она.

— То, что ты пришла сюда, — это верх безумия, — еще крепче прижимая ее к себе, произнес он. — И я очень надеюсь, что в эту ночь больше никого не будет мучить бессонница.

— Ты же знаешь, что мы всегда чувствовали друг друга.

— И в этом-то и была главная проблема. Даже если мы снова окажемся по разные стороны океана, связь между нами сохранится.

— Сколько у нас времени, Санти? — спросила она с нарочитым спокойствием, не желая показывать, что на самом деле в отчаянии.

— Завтра вечером Клаудия увозит детей в Буэнос-Айрес, — сообщил он.

Она не знала, намеренно ли он не ответил прямо на вопрос.

— Значит, мы проведем это время вместе?

— Ей приходится довольно тяжело.

— Что?

— Ей трудно смириться с тем, что ты так внезапно появилась.

— Она знает о нас? — полюбопытствовала София, втайне желая услышать утвердительный ответ.

— Она знает, что мы когда-то были любовниками. Я ей все рассказал, чтобы она не подумала, что это была какая-то грязная история. Рано или поздно она услышала бы обо всем от других, ведь такой скандал, как этот, трудно удержать в стенах дома. Клаудия заслуживала того, чтобы я был с ней откровенен. Она заполнила пустоту в моей душе, Софи, когда тебя не было. Она сделала меня счастливым в то время, когда я думал, что жизнь моя закончена.

— О чем ты? — медленно вымолвила София, понимая, однако, что он хочет этим сказать.

Санти поцеловал ее в висок, и сердце ее учащенно забилось в груди.

— Не знаю, Софи, я просто не хотел бы причинять ей боль.

— Давай не будем сейчас думать об этом, — храбро проговорила она.

Она верила, что, пока не признано поражение, всегда остается надежда на победу.

— Нам нет необходимости принимать судьбоносное решение прямо сейчас. Давай просто наслаждаться тем, что дарит нам настоящее.

— Да, мы не должны принимать судьбоносных решений, — согласился он.

София не сомневалась, что неопределенность так же мучительна для него, как и для нее.

Когда она вернулась к себе в комнату, уже брезжил рассвет, окрашивая все вокруг в розово-голубые тона. Она решила не думать о будущем, ибо слишком боялась неизбежной разлуки.

София проснулась очень поздно, но на этот раз точно знала, что находится в родном доме. Она надела короткий сарафан и бодрым шагом направилась к террасе. Беспощадное аргентинское солнце палило немилосердно. Она вспомнила, как проводила большую часть таких дней у бассейна, наслаждаясь жарой. Как ей не хватало такой погоды в Англии! Прошло время, и она почти забыла, каким бескрайним бывает прозрачное синее небо.

Рафаэль и Жасмин читали, когда София вышла им навстречу. Анна и Пако сидели под зонтиками. Дети лежали на солнышке и занимались рисованием. Она бы тоже так жила, если бы вернулась тогда? Могли бы они с Санти расчитывать на совместное будущее на родине? Ее мысли вернулись к малышу Сантьягито. Она тут же ощутила острое желание обнять и его, и двух своих дочерей. Где сейчас был ее сын? Ему сейчас исполнилось двадцать три года, и он был уже не юношей, а молодым человеком. Он ни за что не узнал бы ее, даже если бы произошло чудо, и она встретила своего сына. Они были чужими, незнакомыми людьми.

Заглушая боль, она поздоровалась с семьей и села за стол. Вскоре Соледад принесла чай, тост и сыр. София заметила, что Жасмин держит малышку у груди, прикрыв ее красивой белой шалью. Ребенок спал, и Жасмин спокойно читала. Если бы София умела, то нарисовала бы Жасмин — прекрасную и полную достоинства, назвав картину «Мать и дитя».

Посидев немного с родителями, с братом и его женой, София ощутила горячее желание увидеть Санти. Она с нетерпением ждала вечера, когда Клаудия отправится в город и оставит их вдвоем. Все молчали, погруженные в свой маленький мир, где каждому была отведена определенная роль. Она вспомнила дни юности, когда и она была частью этого мира. Она следила за тем, как читает ее мама, спрятав лицо под широкополой шляпой. София всегда помнила ее в шляпе — это была визитная карточка матери. Она не могла припомнить, что носила Анна зимой. Казалось, здесь все время было лето. Пако просматривал воскресные газеты. На его крючковатом носу сидели маленькие очки с круглыми стеклами. Почувствовав взгляд дочери, он поднял глаза и улыбнулся ей. Пако искренне любил Софию. Но теперь она странным образом ощущала себя чужой. Они сидели в молчании, потому что настолько хорошо знали друг друга, что им не требовались слова. София не принадлежала этому миру; только в воспоминаниях о тех далеких днях сохранилась неясная, а от этого еще более притягательная картинка прошлого.

Она пила чай, не нарушая тишины. Прибежала Клара, чтобы показать ей свой рисунок. Для ребенка ее возраста он был очень хорошим. Девочка владела цветом, а на картинке изобразила счастливые лица. Она рисовала уверенными штрихами, смело экспериментируя с формой. София искренне изумилась.

— Ну, разве ты не настоящая маленькая художница? — воскликнула она горячо.

Клара вся засияла от гордости.

— Кто научил тебя рисовать?

— Никто. Но я рисую лучше всех в классе.

София с улыбкой всмотрелась в лицо эльфа.

— Ты станешь художницей, когда вырастешь.

— Нет, — уверенно ответила Клара. — Я стану актрисой.

Она широко усмехнулась.

— Думаю, что из тебя получится прекрасная актриса, Клара.

— Ты и вправду так думаешь? — крикнула девочка, подпрыгивая на одной ноге.

— А какой у тебя любимый фильм?

— «Мэри Поппинс».

— И кого бы ты хотела сыграть. Маленькую девочку?

— Нет, только Мэри Поппинс. Я знаю все слова.

И она начла петь. София рассмеялась.

— Мама говорит, что если учить песенки, то можно быстро научиться английскому.

— Она права.

— Я сегодня уезжаю в Буэнос-Айрес, — пожаловалась Клара.

— Но тебе же нравится школа, и потом... В выходные ты снова приедешь.

— Ты все еще будешь здесь?

— Конечно, буду, — ответила София, не желая разочаровывать девочку.

Она не знала, когда ей придется уехать, и ей не хотелось думать об этом.

— Папа сказал, что ты останешься навсегда.

София взглянула на Рафаэля. Тот оторвался от газеты и виновато улыбнулся.

— Я не думаю, что останусь навсегда, но ты обязательно приедешь в Англию, потому что лучшие театры находятся в Англии.

— О, я знаю. А еще Мэри Поппинс живет в Лондоне, — с серьезным видом добавила Клара.

— Точно.

— Смотрите, повозка!

Из-за деревьев показалась двуколка. Роль возницы выполнял Пабло. София вспомнила, как она с бабушкой каталась по ранчо, когда была еще совсем маленькой. Бабушка Соланас говорила, что самой большой радостью для нее было путешествовать по пампе. Каждый раз, когда они приближались к месту, где была плохая дорога, она тихим, но твердым голосом напоминала Жозе, что тот должен быть осторожным. Иногда она приказывала ему остановиться, если замечала какое-то интересное животное или птицу. Бабушка сказала, что когда была молодой, то ездила на этой двуколке в город. София ответила, что это, должно быть, отнимало у нее много часов, и бабушка заметила, что жизнь в то время двигалась не на такой бешеной скорости, как сейчас. «Ты состаришься, не успев насладиться вкусом юности, если будешь спешить», — неодобрительно говорила она, когда София просила Жозе ехать побыстрее. Она получала огромное удовольствие от окружающего пейзажа, от размеренного стука колес и церемонных приветствий встречных гаучо.

Пако направился к лошадям. Он похлопал их по лоснящимся шеям и обернулся к дочери.

— София, не хочешь прокатиться со мной?

— И я, и я! — закричала Клара и, бросив рисовать, побежала к дедушке.

— Я с удовольствием, — отозвалась София.

Пабло сошел на землю, и Пако легко поднял Клару, как если бы она была маленькой собачкой. Он сел в центре, а с двух сторон от него расположились София и Клара. Пако вручил вожжи Кларе и терпеливо начал учить ее, как правильно управлять лошадьми. София следила, как Пабло исчезает за деревьями. Они помахали Рафаэлю и Жасмин. Анна отложила книгу и улыбнулась им из-под шляпы.

— Они смотрят? Они смотрят на нас? — шептала Клара возбужденно.

Она, со сосредоточенным, лицом поворачивала лошадей.

— О, они не отводят от тебя глаз, — заверил ее Пако, и София вспомнила, как отец говорил ей то же самое, когда она была маленькой.

Они поехали по парку. София пожалела, что они направились в сторону, противоположную дому Чикиты. Ей так хотелось увидеть Санти, что она не могла заставить себя думать ни о чем другом. Ее отец внимательно слушал свою внучку, которая тараторила без умолку. Наконец наступила долгожданная пауза, и Пако обратился к Софии.

— Раньше ты тоже любила водить, — сказал он.

— Я хорошо это помню, папа.

— И в поло ты играла очень прилично.

— Поло я очень любила, — рассмеялась она.

— Ты помнишь кубок Санта-Каталины? — спросил он с улыбкой.

— Как я могу это забыть? Благодаря Августину, который упал, я вышла на поле вместе с мальчиками.

— Я с самого начала хотел разрешить тебе играть.

— Правда?

— Но я знал, как это расстроит твою мать. Ей не нравилось то, что ты легко находишь со всеми общий язык. Ей так и не удалось приспособиться к жизни в поместье.

Он помолчал, задержав на дочери внимательный взгляд. Она заметила в его глазах сожаление.

— Но она выбрала себе новую родину, — пробормотала она.

— Клара, посмотри-ка, вон освободились качели. А сколько там детей! — сказал Пако, заметив, что девочка, оставшись без внимания, начинает скучать. — Почему бы тебе не пойти поиграть?

— А можно?

Она соскочила с повозки и, весело подпрыгивая, помчалась через парк к своим кузенам.

София поняла, что отец хочет поговорить с ней. Она ждала этого разговора с тяжелым сердцем. Он тронул поводья, и в воздухе зазвучали колокольчики.

— Нам не так-то легко пришлось, — сказал Пако через некоторое время, глядя перед собой.

— О чем ты говоришь?

Он помолчал немного, раскачиваясь в такт движению повозки.

— Я люблю твою мать. Мы пережили с ней нелегкие времена. Ты уехала и пропала. Вычеркнула нас из жизни. Мама кажется такой холодной, но это обманчивое впечатление. Ей тоже нелегко. Ты заставила ее сильно страдать.

— Что ты имеешь в виду, папа? — удивленно спросила София.

— Она не вписалась в семью. А тебя все любили. Поэтому она с большим трудом находила в себе силы.

— Но раньше она разве любила меня?

— Она любит тебя и сейчас, но...

— Да?

Пако молчал. Она поняла, что он собирается выдать какую-то ужасную тайну.

— Боюсь, что я виноват в том, что все так получилось. Твои напряженные отношения с матерью объяснялись тем, что... Я давно хотел рассказать.

— Папа, но ты всегда был на моей стороне! Только ты и поддерживал меня. Баловал, пестовал, и благодаря тебе я узнала, что такое родительская любовь.

— София, когда мама была беременна тобой, у нас начались проблемы.

Он с трудом подбирал слова.

— Мы оба были несчастливы, и я не мог справиться с разочарованием.

— У тебя был роман? — прервала его София.

Он опустил плечи, но было очевидно, что он испытал облегчение. Ему не пришлось произносить слова ужасного признания.

— Да, — только и ответил он, и она увидела, что его до сих пор мучают угрызения совести.

Похоже, в этой семье все сначала совершают проступок, а потом раскаиваются. Что делать?

— Влюбившись в твою мать, я решил, что это навсегда, потому что никогда прежде не испытывал ничего подобного. Она была веселой и беззаботной девушкой. В ней была природная красота, которую трудно описать. Когда я привез ее в Аргентину, она сильно изменилась. Ее словно подменили. Я пытался достучаться до ее сердца, но она только еще больше отдалялась от меня. Я начал искать утраченную любовь и оказался в объятиях другой женщины. Твоя мама, узнав об измене, так и не сумела меня простить.

Повисла долгая пауза. София поняла, почему ее мать была так резка с ней, когда узнала, что дочь завязала скандальный роман с кузеном. Наказывая Софию, она наказывала отца за предательство. Ее бедный отец оказался, словно под ножом гильотины, не имея никакого выбора, как только подчиниться воле жены.

— Но как можно наказывать собственного ребенка только за то, что он родился в непростое для семьи время? — воскликнула София. — Я не верю, что она ненавидела меня только оттого, что я служила ей напоминанием о твоей неверности.

— Она не ненавидела тебя. София, этого никогда не было. Ей было нелегко с тобой. Она пыталась найти с тобой общий язык, но ревность к тому, как легко ты завоевываешь сердца, мешала ей. Я любил тебя, как и дедушка О'Двайер, сильнее всего на свете, и она почувствовала, что ты отняла у нее двух самых важных в ее жизни мужчин.

— Самыми важными мужчинами в ее жизни всегда были Рафа и Августин, — с горечью заметила София.

— Она очень сожалеет о прошлом.

— Неужели?

— Она так хотела, чтобы ты вернулась!

— Папа, я не понимаю. Я была почти ребенком, когда меня отправили из дому, и чувствовала себя отверженной. Я никак не ожидала, что все отвернутся от меня. Я чувствовала свою вину, за то, что подвела, разочаровала вас. Мне показалось, что будет лучше, если я исчезну из вашей жизни.

— Мне очень жаль, моя красавица, но мы не можем вернуть то время. Я отдал бы все сокровища мира за то, чтобы изменить прошлое, но нам приходится мириться со своими ошибками. Я заплатил за свои сомнения очень дорогую цену.

— А я за свои, — хрипло проговорила София, вглядываясь в бескрайние равнины.

— Мне высадить тебя возле дома Чикиты? Ты сможешь навестить Марию.

Он направил лошадей в сторону дома.

Когда они подъехали к дому Чикиты, София повернулась к отцу и, к своему удивлению, заметила в его глазах тот озорной огонек, который когда-то делал Пако неотразимым в глазах женского пола. Впервые после возвращения домой София ощутила, что между ней и отцом снова установилось полное взаимопонимание. Она думала, что ей уже не удастся вернуть отцовскую любовь, но она ошиблась. Он ласково улыбался ей, и София почувствовала, что не в силах сдержать слез. Когда отец коснулся ее руки, она поняла, что встреча с родиной подарила ей и родительскую нежность. Она наклонилась к отцу и обняла его, и он держал ее в своих объятиях, как бывало раньше.

Глава 43

София наблюдала за тем, как удаляется вдали двуколка, которую вел Пако. Будучи маленькой, она полагала, что родители связаны неразрывными узами, которые были сильнее их самих. Они обладали почетным правом воспитывать детей, рожденных в божественном союзе. Хотя ее отношения с матерью были довольно натянутыми, она никогда не подозревала, что между ней и отцом могут возникнуть трения. Честно говоря, София вообще не утруждала себя мыслями о других, поскольку была слишком занята собой.

Было очень жарко, солнце стояло в зените. Влажность разливалась в воздухе. Она вся взмокла, и ей стало неловко. Она с удовольствием окунулась бы в воду или приняла душ. София вспомнила, как в детстве такие знойные дни выстраивались в монотонный ряд. Но иногда жара достигала предела, и небо разражалось грозой. Грозы в пампе могут наводить ужас. Маленькой девочкой София верила, что небеса хотят поменяться местами с землей и пытаются сдвинуться, низвергая сотни серых чудовищ.

Она вошла в дом. Здесь было удивительно тихо. После уличной жары комнаты встретили ее освежающей прохладой. Она постояла несколько минут, привыкая к полумраку. В конце коридора послышались приглушенные голоса. Она направилась в сторону комнаты Марии. Дверь в комнату справа была распахнута, но София не обратила на это никакого внимания, пока чья-то рука не схватила ее и не втащила внутрь. София чуть не вскрикнула от испуга, но уже через секунду она ощутила на своих губах вкус губ Санти. Они стояли в темноте. Она не хотела принимать условия этой непонятной игры, но он снова поцеловал ее так страстно, что она едва не потеряла голову.

— Ты сказала, что придешь рано утром, где же ты была до сих пор? — прошептал он ей на ухо.

— Я ездила с папой кататься, — засмеялась София, когда Санти начал целовать ей шею. — Мне щекотно.

— Я тебя ждал все утро! — с жаром вымолвил он. — Ты умеешь завести мужчину!

— Санти, у меня такого и в мыслях не было. Я обрадовалась, что папа уговорил меня прокатиться.

Санти пробежал рукой по ее телу, нырнув под платье. Она затрепетала от наслаждения.

— Ты осталась довольна поездкой? — спросил он, зарываясь лицом в ее волосы.

— Я снова ощутила близость отца, его поддержку. Ты ведь знаешь папу, он немногословный, но очень эмоциональный.

Санти задрал ей платье выше талии и прижался к ней всем телом.

— О, я так хочу тебя, Софи, прямо сейчас.

Он прижал ее к стене. София ощутила, как по спине побежал холод.

— Но это невозможно, Санти. Мы не можем этим заниматься, когда в соседней комнате лежит Мария.

Он гладил ее кожу с нетерпением юного возлюбленного, и она не могла противиться его напору. Он находил ее тайные места, от прикосновения к которым София возносилась к небесам. Она теряла дар речи. Санти глубоко дышал, сминая ткань ее тонкого платья. Софию начала возбуждать его безудержность. Ей уже было безразлично, что их могут обнаружить. Санти заставлял ее переживать юность заново. Ей хотелось кричать от восторга. София давно забыла, какой была много лет назад. Она извивалась в его объятиях, пока он бесстыдно открывал ее тело, вел навстречу урагану наслаждения. Он не мог насытиться ею, ему хотелось ощущать ее вкус, запах, влить в нее свои силы и раствориться в ней. Когда они любили друг друга, ничего не существовало в этом мире, кроме маленькой комнаты и этой холодной стены.

— Я не могу появиться перед Марией в таком виде, — сказала София, когда все было позади.

Она едва дышала.

— Шшшш! — Он прижал палец к ее губам и прищурил глаза. Шаги. Санти прижал Софию к стене, не отрывая от нее взгляда. Шаги приблизились, но потом кто-то двинулся дальше по коридору. Воображение Софии рисовало ужасные картины. Оскорбленное лицо Чикиты. Разочарование в глазах отца. Еще одно позорное изгнание. Ее сердце стучало так, что готово было выскочить из груди. Но шаги затихли в конце коридора.

Она вся обмякла в объятиях Санти. Он глубоко дышал и наклонился, чтобы поцеловать ее влажный лоб.

— Нам повезло, — прошептал он.

— Бог ты мой, Санти, что мы делаем?

— То, чего не должны были бы делать ни при каких обстоятельствах, а теперь давай выбираться.

— Но я хочу увидеть Марию, — возразила она. — Я пришла сюда ради нее.

Он покачал головой:

— А увидела меня. Только посмотри на себя, — добавил он, глядя на нее с любовью. — Ты не можешь показаться ей на глаза в таком виде.

— Но куда же мне идти? Нас точно кто-нибудь увидит.

— Беги в ванную, — сказал он, немного подумав. — Твои волосы в полном беспорядке. Мария посмотрит на тебя и сразу обо всем догадается. Я буду ждать тебя в ее комнате.

— Хорошо.

— Сейчас я проверю, нет ли на горизонте вражеских кораблей.

Он немного постоял, не желая двинуться с места.

— Ну, иди же, — поторопила она его.

Он притянул ее лицо к себе и поцеловал снова.

— Я не хочу оставлять тебя, — прошептал он, направляя ее взгляд на оттопыривающуюся ткань своих брюк. — Посмотри, я мог бы повторить все сначала.

Она тихо рассмеялась.

— Какой же ты дурачок! Тебе тоже нельзя появляться сейчас на людях. Мы застряли здесь навсегда.

Они начали безудержно хохотать над нелепостью ситуации. Они были в опасности, могли все потерять в один миг, но их благоразумия хватило только на то, чтобы смеяться, как школьникам. Наконец они приблизились к двери и осторожно выглянули.

— Иди же, — прошептал он ей.

Они вместе прошли на цыпочках по коридору, затаив дыхание и с трудом сдерживая смех. Как только они дошли до следующей двери по коридору, София тут же скользнула в безопасное пространство ванной. Санти прошествовал вперед, к комнате своей сестры.

Закрывшись в ванной, София прислонилась к двери и глубоко вздохнула. Она все еще ощущала объятия Санти. По ее телу разлилось тепло. Когда она взглянула на себя в зеркало, то поняла, что имел в виду Санти, когда говорил, что ей нельзя появляться перед Марией. Ее щеки раскраснелись, а глаза сияли огнем. София выглядела порочной и желанной, но ей очень нравилось, что Санти сумел так преобразить ее. София умылась и, как могла, постаралась привести себя в порядок.

Мария была обрадована встрече с кузиной. Ее карие глаза загорелись, когда София переступила порог комнаты. Внезапно Софию охватил стыд, оттого что она позволила себе уступить слабости и забыть о том, что находится под одной крышей со своей умирающей кузиной. Ей все это казалось неправильным. Она будто увидела, как падре Джулио грозит ей костлявым пальцем со своего позолоченного трона на небесах.

Санти сидел, непринужденно развалившись на софе и попивая вино. На его лице не читалось никаких угрызений совести. Эдуардо был рядом с Марией. София с облегчением заметила, что Клаудии не было видно. София поздоровалась с Санти, как будто только что с ним встретилась. Когда она наклонилась, чтобы поцеловать его, он сжал ей руку, как было заведено между ними, и она с готовностью ответила на его пожатие.

Эдуардо выглядел осунувшимся. Он пытался держаться, но было очевидно, что он в отчаянии. Сердце Софии отозвалось на чужую боль. О, как она могла находить радость в любовных утехах, когда в воздухе словно разлилась печаль?

Мария очень ослабела, но выглядела счастливой. Они болтали на посторонние темы, всячески избегая касаться ее болезни. Им хотелось надеяться на чудо, на то, что Мария пойдет на поправку, хотя было очевидно, что ей становится все хуже. Они говорили о том, что дети отправятся в школу. Марии не хотелось бы их отпускать, но она понимала, что для них будет лучше продолжать жить в привычном режиме. Дети должны были уехать вместе с Клаудией. София перехватила взгляд Санти при упоминании имени его жены и увидела, что он с таким же нетерпением, как и она, ждет, когда они останутся вдвоем.

Мария быстро утомлялась. Когда ее глаза начали закрываться, все решили выйти на террасу, чтобы дать Марии отдохнуть. Клаудия сидела на скамейке, а ее дочь, свернувшись калачиком, прильнула к матери, как ласковый котенок. София натянуто улыбнулась, ожидая встретить ледяной прием. Но, к ее удивлению, в глазах соперницы София прочитала лишь страх, которого не замечала раньше. Клаудия выпрямилась и слегка подтолкнула дочь, показав ей жестом, чтобы она пошла поиграть. Остальные пили напитки в комнате, так что София и Клаудия оказались наедине. Софии пришлось начать разговор с Клаудией, которого в сложившейся ситуации было не избежать.

— Значит, — протянула она, — ты возвращаешься в Буэнос-Айрес?

— Да, — коротко ответила Клаудия, опустив глаза.

Наступила неловкая пауза. София не знала, что делать дальше.

— В какую школу ходят твои дети? В Сан-Андрэ?

— Да, — вымолвила Клаудия.

— Я тоже туда ходила.

— Я знаю, Санти мне рассказывал.

— Точно.

— У нас с Санти очень доверительные отношения. Он рассказывает мне абсолютно все.

— Я знаю. Он говорил, что ты сделала его очень счастливым, — сцепив зубы, произнесла София.

— Он всегда был мне и верным другом, и великолепным мужем, а теперь стал еще и прекрасным отцом. О большем я бы не могла и просить у судьбы.

Клаудия направила на Софию стальной взгляд.

— Он остается здесь ради Марии. Санти обожает ее. Думаю, что он будет безутешен, если страшный прогноз оправдается. Но жизнь продолжается, и все вернется на круги своя. Думаю, ты тоже вернешься к своей семье?

— Да, думаю, что вернусь, — сказала София, которая мечтала о том, чтобы навсегда остаться на родине.

— Как ты восприняла перемены вокруг? Все-таки тебя не было тут столько лет!

София заметила, что на губах другой женщины играет торжествующая улыбка.

— У меня такое впечатление, будто здесь ничего не изменилось. Удивительно, как можно снова включиться в ритм прежней жизни.

— Но неужели все произошло так быстро, как ты говоришь? — шелковым голосом проговорила Клаудия.

— Конечно.

— Но люди-то меняются. Если судить по внешним признакам, то кажется, что ничего не изменилось. Кажется, что ты дома, но на самом деле ты здесь чужая, так как тебя не было слишком долго.

— Не думаю, что все так драматично. Я не ощутила себя чужой, — солгала София.

— О, значит, тебе повезло. Это очень распространенная ситуация. Удивляюсь, что ты так быстро приспособилась. Ведь вокруг сплошь новые лица. Выросло новое поколение. А ты больше не принадлежишь клану Соланас. Санти сказал мне, что раньше ты была предметом всех разговоров, но теперь о тебе едва ли кто вспомнит.

София была неприятно поражена ее откровенной враждебностью.

— Клаудия, я не ставила себе целью стать центром внимания, — ответила она жестким тоном. — Я приехала сюда только ради Марии. Нас связывает долгая дружба, природу которой тебе не понять. Мои корни здесь гораздо глубже, чем твои.

— Но я живу здесь сейчас, София, ведь Санти— мой муж. В конце концов, ты уедешь и вернешься туда, где прошла твоя молодость. Здесь тебе уже не приспособиться.

В это мгновение на террасе появился Санти в сопровождении Мигеля, Панчито, Эдуардо и Чикиты. Он сразу заметил, как настороженно смотрит Клаудия, и с волнением перевел взгляд на Софию.

— Ты останешься с нами пообедать, София? — спросила Чикита. — Или, может, придешь на ужин?

— Я хочу пообедать с родителями, Чикита, но с удовольствием присоединюсь к вам за ужином.

Повернувшись к Клаудии, она добавила:

— Думаю, что мы больше сегодня не встретимся.

Клаудия вспыхнула от нахлынувшей злости. Она боялась Софию, что означало: в отношениях между мужем и женой давно назревали проблемы. Клаудия заполнила пустоту, которая образовалась у Санти с отъездом Софии.

София с торжеством произнесла про себя: «Но теперь я вернулась».

Когда машины начали выезжать из поместья, направляясь в Буэнос-Айрес, было около пяти часов пополудни. Дети Рафаэля и Жасмин уехали с водителем, а дети Клаудии и Санти, а также дети Марии отправились отдельно. Когда дорожная пыль рассеялась, София с победоносным видом направилась к дому Чикиты.

После ужина с семьей Санти София перешла на террасу. Воздух был тягучим, влажным, и на сердце Софии опустилась тень. Все расселись в темноте, под прицелом взглядов невидимых обитателей пампы, и открыто заговорили о Марии. София не могла вынести потерянного вида Эдуардо. Но разговор, даже такой тяжелый, как этот, очевидно, был крайне необходим. Они решили быть реалистами. Мария не выздоровеет. Мигель позвонил Фернандо, и тот впервые за много лет выразил готовность приехать в Санта-Каталину. Он должен был преодолеть страх, ради своих близких. Возможно, этот шаг поможет ему расстаться с преследовавшими его призраками прошлого.

Чикита и Мигель сидели, держась за руки. Они не могли осознать всего, что происходит, хотя уже много месяцев готовились к неизбежному финалу. Они не знали, сколько у них осталось времени.

Возможно, речь шла всего о нескольких днях. София ощущала их боль, как свою собственную, ведь они с Марией были очень близки. Общие впечатления детства соединили их крепкими нитями.

Позже, когда все разошлись по спальням, Санти и София уселись на скамейке, как и накануне ночью. Они хранили молчание, не ощущая необходимости о чем-то говорить. Их утешало осознание собственной близости. Санти привлек Софию к себе. Она не знала, сколько времени они так просидели, но почувствовала, что тело ее затекло.

— Мне надо идти, Санти, — сказала София и потянулась. — Надо отправляться спать. У меня уже слипаются глаза.

— Я хочу провести с тобой ночь, София. Мне необходимо, чтобы сегодня ты была со мной.

Она взглянула на его страдающее лицо. Он был большим и сильным, но сегодня выглядел беспомощным.

— Мы не можем остаться у тебя, — возразила она.

— Я знаю. Это не самый лучший вариант. Я пойду с тобой.

— Ты уверен?

— Конечно. Мне нужно ощущать твое тепло, Софи. Я самый несчастный на земле человек, разве ты не видишь?

Она обняла его, как ребенка. В том, как он сидел, было что-то невероятно трогательное. Ее сердце учащенно забилось.

— Мы ничего не можем поделать. Я чувствую себя таким бесполезным. А затем мне приходит в голову страшная мысль: что, если бы это случилось с моим ребенком? Как бы я пережил это? Справился бы? И как справляются мои родители?

— Ты держишься молодцом, потому что у тебя нет другого выхода. Это причиняет невыносимую боль, но нам надо быть сильными. Господь посылает нам испытания. Мы не можем знать причин, почему Господь забирает Марию к себе. Но мы должны быть благодарны Богу, за то, что он даровал нам счастье узнать ее.

Она смахнула слезы. Подумав о только что сказанном, София поняла, что ее слова прозвучали так, как если бы их произнесла Анна. Постоянно восставая против матери, она усвоила ее философию. Это не могло не удивить ее.

— Пойдем. Ты сегодня слишком расстроен. Утром почувствуешь себя гораздо лучше.

Они прошли по усаженной деревьями аллее, держась за руки. В другое время они ощутили бы необыкновенный подъем, от перспективы провести вместе целую ночь, но сегодня их сердца были полны печали.

— Никогда прежде я не думал о смерти. Мне не приходилось с ней сталкиваться, и она очень пугает меня. Как же мы все уязвимы!

— Я знаю, — ровным голосом произнесла София. — Придет время, и все мы покинем эту землю.

— Я смотрю на лица своих детей. Как мне объяснить им, что Мария уходит от нас навсегда? Не знаю, как мне верить после всего этого.

— Ты сердит на Бога... Я провела все свое детство, испытывая похожие чувства, потому что моя мать была фанатично предана мальчикам. Меня раздражала ее истовость, но теперь я пришла к вере. Я думаю, что у всего есть свой смысл.

— Мне приходится быть сильным, потому что мама зависит от меня, но я чувствую только собственную беспомощность, — признался он.

— Тебе не надо казаться сильным передо мной, Санти, — сказала София.

Он сжал ее руку.

— Я рад, что ты приехала. Ты мне сейчас нужна больше всего на свете.

Она закрыла дверь и прошла к окну, чтобы прикрыть ставни и задернуть шторы.

— Послушаем сверчков, — проговорила она.

София нервничала. Они уже любили друг друга не один раз, но сегодня это должно было произойти по-особенному. Они будет предаваться любви нежно и трепетно. Она услышала, как Санти подошел к ней сзади, обнял за талию и привлек ее к себе. София поцеловала его шею, прислонилась к нему и закрыла глаза, отдаваясь страсти. Его руки скользнули под ткань ее рубашки. Она ощутила его огрубевшие руки на бархатистой коже своего живота. Воздух был словно напоен влагой. И вот уже его руки покоились на ее груди, но так, что она едва ощущала их прикосновение. София подалась к нему, отвечая на его порыв. Повернувшись, она сразу почувствовала его губы. Он целовал ее с такой неистовостью, что ей стало больно. Ему хотелось забыться в объятиях любящей женщины. Они нырнули в темноту ночи, не отпуская друг друга ни на секунду, делясь секретами, которые останутся тайной до скончания веков.

— Я постарела? — спросила она позже, когда заметила, что он рассматривает ее тело.

— Нет, ты никогда не постареешь, — ласково ответил он. — Ты просто стала старше.

Глава 44

Понедельник, 10 ноября 1997 года

Фернандо ощутил, как пот крупными каплями скатывается по его спине, когда он покинул паром, который перевез его через мутные воды, отделяющие Уругвай от Аргентины. Он не ступал на родную землю почти двадцать лет. Двадцать лет назад он принимал участие в политических демонстрациях против военного правительства, пришедшего к власти 24 марта 1976 года. Хотя переворот был бескровным, в течение следующих пяти лет по тем или иным причинам в стране исчезли десять тысяч человек. Фернандо едва не стал одним из них.

Он оглянулся на мутные воды и вспомнил, как бежал из страны много лет назад. Фернандо был в ужасе и безропотно принял поражение, поклявшись больше никогда не ступать на землю Аргентины. Он видел слишком много жестокости, чтобы снова искушать судьбу и играть со смертью.

В течение этих лет он узнал себя. И то, что открылось ему в минуту грусти, принесло одно разочарование. Он оказался трусом. Он не был одним из тех храбрых людей, которые готовы рисковать жизнью ради блага своей родины, демократии и свободы. Он не разделял настроения тех, кто восставал против режима Виделы и его приспешников на площади Майя. То были безымянные герои Аргентины. Исчезнувшие, выдернутые из своих постелей посреди ночи. О них больше никто не слышал, их больше никто не видел. Возможно, думал он, было бы лучше, если бы и его не пощадила судьба, лучше бы и он покоился на дне моря, а не спасался бегством, уехав из родной страны в Уругвай. О, если бы только его каратели могли знать, насколько безобиден он был! Его желание присоединиться к протестующим было продиктовано только завистью к своему брату, в тени которого ему пришлось находиться почти всю сознательную жизнь. До знакомства с Карлосом Рибейрасом и оппозиционерами он ощущал свою никчемность. Заведя дружбу с партизанами, которые жили в подполье, Фернандо возвысился в собственных глазах.

Попав в Уругвай, он купил маленький заброшенный дом на пляже, отрастил волосы и перестал мыться, если не считать купания в море. Он утратил всякое уважение к себе, он ненавидел себя, пытаясь спастись от презрения к себе под новой маской. Его густые черные волосы росли теперь беспорядочной косматой гривой, напоминая дремучий лес. Он избегал женщин. Он не был достаточно хорош, так почему он должен был рассчитывать на чью-то любовь?

Фернандо писал статьи для различных уругвайских изданий, пытаясь продолжить борьбу с режимом из-за границы. Он не нуждался в деньгах, так как семья позаботилась о его материальном благополучии. Денег у него было даже больше, чем ему требовалось, и он раздавал их многочисленным бездомным и нищим, которые в пьяном угаре бродили по улицам, прижимая к груди бутылки с ликером, засунутые в коричневые бумажные пакеты. Но даже это не приносило ему облегчения. Он ощущал мертвенную пустоту внутри.

Затем однажды ночью он проснулся весь в поту, разбуженный, как обычно, привидевшимся ему кошмарным сном. Решив, что больше не в силах вынести этих пыток, он встал, сложил вещи в рюкзак и вышел, заперев за собой двери дома. Следующие пять лет он много путешествовал, исколесив всю Южную Америку. Был в Боливии, Эквадоре, Мексике, на Чилийских озерах и в горах Перу. Но куда бы он ни прибывал, следом являлись образы его мучителей.

Стоя на вершине горы, выше которой были только облака, а земля внизу казалась далекой и окутанной густым туманом, Фернандо понял, что достиг конечной цели своего странствия. Ему больше некуда было бежать. У него остался лишь один выбор: примкнуть к сонму богов или спуститься на землю и примириться с собой. Решение далось ему не так просто, как можно было ожидать. Туман внизу манил, завораживал, нашептывал ему скользнуть вниз и обрести вечный покой. Внизу была мертвая тишина. Он смотрел вниз и думал, что самоубийство станет продолжением трусости. Это дезертирство. Сделать всего один шаг к пропасти было бы так легко, но он решил, что в этом поступке не будет ничего заслуживающего уважения.

Фернандо бросился на траву и закрыл голову руками. Самым трудным в жизни было уметь выжить. Он смирился с тем, что впереди у него много лет, и, чтобы избавиться от страданий, надо изменить отношение к тому, что ему предстоит. Он мог бы превратиться в живой труп, а мог бы сбросить с себя груз вины и начать двигаться вперед.

Когда он приехал домой, ему позвонил отец, который пытался связаться с ним уже несколько недель. Мария умирала от рака. Настало время возвратиться домой.

Прибыв в Буэнос-Айрес, Фернандо попросил водителя, которого прислали родители, объехать центр города. Ему хотелось проверить свои ощущения: будут ли его по-прежнему преследовать тени прошлого. Вот стояло правительственное учреждение, выкрашенное в розовый цвет. Оно выделялось на фоне выстроенных неподалеку зданий банка, собора и мэрии. Он проехал мимо прекрасной площади, усаженной высокими экзотическими пальмами и цветистыми кустарниками. Но для Фернандо эта площадь ассоциировалась только с пережитым ужасом, поэтому он в очередной раз испытал разочарование.

Когда машина подъехала к площади вплотную, страх с новой силой захлестнул Фернандо. Ему показалось, что он сейчас задохнется. На лбу выступил холодный пот, а дыхание стало прерывистым и неровным. Но на площади, залитой солнцем, шла обычная жизнь, и Фернандо ощутил, как ужас перестал сковывать его. Страх улетучился, словно какая-то небесная сила взмахнула над головой мученика волшебным жезлом. В Аргентине была установлена демократия. Фернандо снова дышал воздухом родины, снова ощущал его сладкий аромат. Он видел вокруг беззаботные лица людей, замечал новшества, которых не было раньше в столице, он не мог не оценить того, каким процветающим выглядит его город. Тяжесть как будто была сброшена с его плеч, словно старое ненужное пальто, которое больше не понадобится, так как климат стал более теплым и мягким.

— Достаточно, — обратился он к водителю. — Теперь можно отправляться в Санта-Каталину.

Приезд Фернандо прошел почти так же, как прибытие его брата из Америки более двадцати лет назад, когда вся семья собралась на террасе. На этот раз все тоже с нетерпением ждали появления машины Фернандо, но с той лишь разницей, что лица родных были печальными.

— Он так сильно изменился, София, — сказала Чикита, — боюсь, что ты его даже не узнаешь.

София сочувственно улыбнулась тете.

— Он останется здесь навсегда?

Ей было все равно, но она хотела поддержать разговор. Она взглянула на Санти, который был занят беседой с Эдуардо. Приезда Фернандо все ожидали с нетерпением, но и с некоторым беспокойством. Мигель волновался, что сын не успеет застать Марию в живых, она таяла на глазах. Никто не мог оставаться спокойным. Родные мерили шагами террасу, выходили на лужайку, засеянную травой. Даже собакам передалось тревожное настроение хозяев — они застыли в тени, опустив свои тяжелые хвосты.

Когда машина Фернандо завернула за угол и медленно подкатила к дому, все вздохнули скорее с облегчением, чем с радостью. Фернандо выглянул из окна, и его сердце затопила волна нежности. Он приехал на родину, где прошли самые чудесные его годы. Он пожертвовал этим великолепием, и, хвала небесам, здесь ничего не изменилось.

Фернандо вышел из автомобиля и обнял мать, хрупкую, уставшую. Затем обнялся с отцом, с Панчито, с тетушками и дядюшками, которые не упустили случая сделать ему замечания относительно длинных волос и черной бороды. Его невозможно было узнать. Заметив Софию, он остановился в изумлении.

— Я думал, что мне уже не доведется увидеть тебя, — сказал он, глядя на женщину, которая когда-то была ненавистна ему.

Теперь они были совсем другими людьми. Детство, как растянутая пьеса, оборвалось, лишив их привычных ролей.

— Как приятно встретить тебя снова, Ферчо, как хорошо, что ты вернулся домой, — проговорила она, ибо больше ей нечего было ему ответить.

Она чувствовала себя неловко. Фернандо был для нее чужим человеком, почти незнакомцем.

Когда Фернандо увидел Санти, он совершенно неожиданно для обоих разрыдался. В Санти он узнал друга, который отправился с ним в холодную ночь, чтобы отомстить Факундо Хернандесу. Фернандо плакал не потому, что позже именно Факундо сохранил ему жизнь, и не оттого, что они вместе спасли Марию, — он плакал потому, что в зеленых глазах своего брата увидел потраченное впустую время, которое было отравлено ненавистью и завистью. Он разрыдался потому, что вновь обрел дом, который мог и не терять. Он оглянулся и увидел, что тени, пугавшие его, исчезли.

Чикита повела Фернандо в дом, чтобы он увиделся с Марией. Санти перехватил взгляд Софии, и они поняли, что их присутствие сейчас было бы неуместным. Фернандо надо было побыть с сестрой наедине.

— Давай поедем в город, — предложил Санти. — Никто не заметит, что нас нет, раз Ферчо приехал.

— Он так изменился. Как будто это другой человек. Я ни за что не узнала бы его, — сказала София, следуя за Санти.

— Я знаю. Он и вправду другой человек.

— У меня нет к нему никаких чувств, — призналась София, удивляясь тому, что разлука может разрушить отношения с одними людьми, но ничуть не ослабить связи с другими.

— Он прошел через большие испытания, Софи. Он стал другим. Ни я, ни ты не сможем заглянуть в его душу.

Увидев сестру, Фернандо поразился тому, что на ее лице сияла мужественная улыбка. Его ужаснули произошедшие в ней перемены. Она стала похожа на узника немецких концлагерей времен Второй мировой войны. Она потеряла волосы, отчего ее череп казался угловатым, а тонкая кожа сильно натянутой. Но оказалось, что Мария обладает духом воина. Ее присутствие освещало комнату. Она протянула ему прозрачную руку и поблагодарила брата, за то, что тот приехал ради нее. Фернандо еще раз ощутил, насколько ему не хватает храбрости.

— Только посмотрите на него! — засмеялась она, и в ее глазах появилась нежность. — Что ты с собой сделал, Ферчо?

Фернандо не смог найти в себе сил, вымолвить хоть слово. Его губы задрожали, а темные глаза наполнились слезами.

— О, я вечно всех довожу до слез!

Она хотела пошутить, но начала плакать сама.

— Ах ты, негодник, какой же ты негодник, — стала журить брата Мария. — Покинуть нас на столько лет! Почему ты не давал о себе знать людям, которые так любят тебя?! Ты хотя бы скучал о них? Ты останешься здесь?

— Я останусь... — хрипло проговорил он. — Мне так жаль...

— О, тихо, тихо, — произнесла она. — У меня есть одно правило. Никаких сожалений. Никаких угрызений совести. Никаких криков и стенаний. Я поговорила с Софией. В этом доме надо жить только настоящим. Разрешается говорить только о старых добрых днях. Ведь было все хорошо, Ферчо?

Он кивнул.

— О, помнишь мою подругу, по которой ты сох? Ты ее помнишь, не так ли? Ее звали Сильвия Диаз. Ты еще писал ей любовные письма. Мне интересно, что с ней случилось.

— Я ей никогда не нравился, — с улыбкой вспоминая те невинные дни, сказал он.

— О да. Но она была очень застенчивой. Она всегда перечитывала твои письма на занятиях. Она читала их мне. Они были очень романтическими.

— Не думаю.

— О, я тебя уверяю. Очень романтическими. Ты был темной лошадкой. Мы никогда не могли тебя раскусить. Однажды мы с Софией засекли тебя, когда ты целовался в бассейне с Романией Блекир.

— Я знал, что вы подсматриваете, — признался он ей и улыбнулся.

— Ты этого никак не показал.

— О, еще бы, я получил удовольствие от внимания к своей персоне, — засмеялся он.

— Это ведь лучше. Смех исцеляет, а слезы приносят печаль, — проговорила она, и они рассмеялись вместе.

Глава 45

— Ты помнишь, как мы отправлялись каждый субботний вечер на мессу? — Голос Софии эхом отразился от холодных каменных стен церкви Пресвятой Девы.

— Перед тем как пойти в ночной клуб, — уточнил Санти. — Хотя это и не очень уместно вспоминать.

— Я никогда не испытывала угрызений совести, — ответила она. — Честно говоря, я воспринимала мессу как обязанность.

— Ты все время сдерживала смех.

—- Но вообще-то очень сложно сдерживаться, когда слышишь, как падре Джулио заикается и путает слова.

— Он умер много лет назад.

— Я не могу сказать, чтобы у меня в сердце была рана.

— Ты в его церкви, поэтому должна выразить сожаление, — со смехом произнес Санти.

— Ты хочешь сказать, что он меня слышит? Интересно, на небесах люди тоже заикаются? Представляешь себе заикающегося ангела?

Они прошли между рядами, и их шаги гулко отдавались в тишине. Церковь была почти пустой и голой, в отличие от католических храмов в городе. Алтарь был украшен лишь несколькими увядающими цветами и накрыт простой белой скатертью. В воздухе разливался назойливый пряный запах, который не мог улетучиться, поскольку, как заметила София, в церкви не было ни одного окошка. За алтарем солнечные лучи пробивались сквозь запыленные витражи. Иконы Девы Марии и святых угодников висели на стенах, освещаемые десятками свечей, как пламя во мраке. Все было таким, как помнила София. Даже скамьи были все те же, жесткие и неудобные для тех, кому вздумалось бы поспать на проповеди.

— Ты помнишь свадьбу племянницы Соледад, Пилар? — спросила София с улыбкой.

— Как я могу забыть такое? — ответил Санти, хлопнув себя по лбу и засмеявшись.

— Падре Джулио перепутал невесту с ее сестрой и все время, обращаясь к ней, называл ее Лусия!

Они попытались подавить новый приступ смеха.

— Только в конце, когда он благословил пару Роберто и Лусию, все поняли, что бедняжка Пилар так и осталась невенчанной! Как ужасно. Она чуть не плакала, а мы не могли удержаться от смеха.

Когда они подошли к алтарю, от их веселья не осталось и следа. По обе стороны алтаря стояли два маленьких стола, по краям которых горели свечи. София и Санти обратили свои мысли к Марии. Санти зажег свечу и произнес:

— За мою сестру.

Он закрыл глаза в молчаливой молитве. София, тронутая, последовала примеру Санти. Она молила Бога избавить ее кузину от страданий и подарить ей жизнь. Она ощутила, как Санти сжимает ей руку, ища утешения. Они постояли некоторое время, храня молчание. София еще никогда не молилась столь истово. Но в ее просьбе был и личный мотив: пока Мария была жива, София могла оставаться на родине.

— Бог, наверное, возражает против того, чтобы о нем вспоминали только в горе, — сказал Санти тихо.

— Думаю, что Господь уже привык к этому.

— Хочется верить, что мы здесь не напрасно.

— Мне тоже.

— У меня нет той веры, какой положено быть у истинного католика. Хотя я бы хотел раскрыть свое сердце. Мне очень совестно, что я пришел сюда как к последнему прибежищу. Я не заслуживаю того, чтобы Господь явил мне чудо.

— Это не имеет значения, ведь ты пришел. Важно, чтобы ты следовал велению своей души, — ответила она.

— Наверное, ты права. Я не понимал людей, которые постоянно посещают храм. Теперь я понимаю, что они находят в этом огромное утешение.

— А тебе это дает утешение?

— Да, — сказал он и улыбнулся. — Ты знаешь, я хотел бы обвенчаться с тобой в этой маленькой церкви.

— Чтобы падре Джулио произнес: «Ввввозьмешшшшь ли тттты Сссссофию?»

Он усмехнулся тому, как точно она подражает речи падре.

— Да я бы даже не возражал, чтобы он перепутал меня с Ферчо!

Он привлек ее к себе и поцеловал в лоб.

Она ощущала себя с ним как за каменной стеной. Его запах заставил ее вспомнить все радости, которые дарило ей его тело. Она хотела бы остаться в его объятиях навсегда. Никто из них не имел сил говорить. Ей было и грустно, и радостно, оттого что она была с ним. Она знала, что такие моменты не повторяются, поэтому прильнула к нему всем телом, пытаясь запечатлеть его в памяти навсегда.

— Ты признавалась падре Джулио, что мы с тобой были любовниками? — спросил он, отстраняясь.

— Ты с ума сошел? Нет! А ты?

— Нет, а ты признавалась ему хоть в чем-то?

— Нет, я просто что-нибудь выдумывала. Он все время так ужасался, что я не могла противиться искушению.

— О, какая же ты испорченная девчонка! — с легкой грустью пошутил он.

— Я была не такая испорченная, какой оказалась сейчас. В этот раз я превзошла собственные ожидания.

— Я тоже испытывал чувство вины, но оно прошло. Мне кажется, что мы так любим друг друга, что у нас нет другого выхода, — сказал он, качая головой, как будто ситуация вышла из-под контроля, а значит, он перестал быть ответственным за нее.

— Но мы и вправду любим друг друга, — проговорила она, взяв его за руки. — Так должно было быть с самого начала.

— Я знаю. Теперь меня мучает чувство вины за то, что я не испытываю никаких угрызений совести. Это ужасно, что я так легко отодвинул все на задний план.

— Клаудию?

— Клаудию, детей. Когда я с тобой, я не думаю о них.

— Со мной все точно так, как ты описываешь, — согласилась София, хотя каждый раз, когда она вспоминала Давида, ей становилось страшно.

Она решила, что не станет больше о нем думать, но Давид умел быть настойчивым, являясь ей даже без «приглашения».

— Давай уходить, а то падре Джулио застукает нас на месте.

Он направился к выходу.

— Но мы не делаем ничего плохого. Мы ведь кузены, разве нет?

— Софи, даже если бы я хотел, то не смог бы забыть об этом. Я иногда думаю, что Бог сделал тебя моей кузиной, чтобы наказать за что-то, совершенное в прошлой жизни.

— О, тогда в этом черный юмор небес!

Когда они вышли из церкви, Софии пришлось прикрыть глаза от слепящего солнца. Она даже ощутила головокружение, пока не приспособилась к свету. Влажность достигла предела.

— Скоро будет гроза. Чувствуешь ее приближение?

— Я люблю грозу. Я прихожу в восторг от грозы.

— Мы с тобой впервые познали друг друга во время грозы. Ты помнишь?

— Как я могу забыть?

Они вышли на площадь. Дорога, как и прежде, была лишь грязной колеей. Все осталось, как во времена их дедушки и бабушки. Вдоль дороги стояли высокие деревья. София заметила, что их кора все так же выкрашена в белый цвет, чтобы отпугивать муравьев. Маленькие дома и магазинчики приветливо встречали прохожих. На углу стояло то же кафе, в котором ее отец любил читать субботние газеты. Поскольку Пако был человеком привычки, то София верила, что он не изменил этой традиции и по сей день. В этом кафе любили собираться гаучо, пить матэ и играть в карты.

Все удалились на сиесту, и магазины были закрыты. София и Санти прошли к стоявшей в тени скамейке. Они уже собирались расположиться на ней, как вдруг услышали чей-то голос. К их удивлению и ужасу, к ним обращалась местная колдунья.

— Доброго дня, сеньора Хофстета, — вежливо кивнул в ее сторону Санти.

— Я и не знала, что старая ведьма еще жива, — с улыбкой прошептала София.

— Я думаю, что ведьмы не умирают.

Колдунья сидела на другой скамейке, облаченная в длинное черное платье. Неудивительно, что ее за глаза называли старой ведьмой. Когда София была ребенком, эта женщина наводила на нее ужас. Лицо сеньоры Хофстеты было маленьким и сморщенным, как грецкий орех. Ее глаза походили на две черные дыры, такими же черными были и зубы, а почувствовать ее присутствие можно было за милю по исходящему от нее зловонию. Костлявыми пальцами она держала коричневый бумажный пакет.

Санти с Софией попытались не обращать на нее внимания, но София ощущала, что старуха не отрывает от нее взгляда.

— Она смотрит? — требовательно спросила она у Санти.

— О да. Но ты представь себе, что ее здесь нет.

— Я ее чувствую, и поэтому нам лучше уйти.

— Не волнуйся, она безобидная.

— Не верю. По сравнению с ней ведьмы в сказках могут считаться Белоснежками.

Они рассмеялись.

— Она знает, наверное, что мы говорим о ней.

— Если она ведьма, то, конечно, знает.

— Давай уйдем, я не могу этого вынести.

— Баааа! — закричала она им вслед.

Они поторопились, но услышали, как она произнесла:

— У вас был свой шанс.

Они остановились и посмотрели друг на друга, застыв от изумления.

Санти уже собирался повернуться и сделать ей замечание, но Софии удалось утянуть его за руку.

— Я вижу вашу ауру. Вы родственные души. Души-близнецы, но!

— О, как она меня напугала. Давай убежим отсюда, — настаивала София, убыстряя шаг.

— Как она смеет распускать сплетни! — рассердился Санти. — Это по милости таких вот людей у других случаются неприятности.

— Теперь я точно знаю, что она ведьма.

— Тогда пусть убирается на своей метле, — ответил он, и они рассмеялись.

Внезапно, когда они уже подумали, что им удалось избавиться от нее, она явилась перед ними, похожая на огромную летучую мышь, двинулась на Софию и всучила ей коричневый пакет. София взглянула на него, как на клубок со змеями, — пакет был влажным и таил в себе какую-то опасность. София испугалась, но колдунья успокаивающе кивнула ей и прижала пакет к ее груди. София отступила на шаг, словно придя в ужас от неизбежного, но ведунья в это мгновение широко усмехнулась, произнесла ее имя — «София Соланас», а потом исчезла из виду.

Уже сидя в машине, София открыла окно и обессиленно откинулась на спинку сиденья. Ее трясло.

— Что там, в пакете? — нетерпеливо спросил Санти, которого вся эта история только позабавила.

— Я не знаю, и не понимаю, что тебя так рассмешило. Хочешь — сам его открывай!

Она вручила пакет Санти.

Он медленно открыл его, как будто готовясь к любой неожиданности, но тут же с облегчением рассмеялся.

— Что там? — поинтересовалась София.

— Ты не поверишь! Это саженец дерева омбу.

— И что я должна с ним делать?

— Ну, в Англии он точно не приживется.

Он снова рассмеялся.

— Какая странная женщина. Сколько ей лет? Она уже давно должна покоиться в могиле, — отреагировала София.

— Зачем она отдала его тебе? — Санти нахмурился. — Я понятия не имел, что она знает тебя.

Он завел мотор, и София облегченно вздохнула, когда они направились в Санта-Каталину. Прочь из города.

— Она назвала нас душами-близнецами, — задумчиво проговорила она.

— Ничего не понимаю.

— Она права. Ну, это нетрудно было увидеть. Находятся такие, кто ей безоговорочно верит. Соледад, например.

— А ты нет? — усмехнулся Санти.

— Конечно, нет! — с негодованием воскликнула она.

— Тогда почему мы говорим о ней? Если бы она не заставила тебя задуматься, то ты и не вспоминала бы о ней.

— Она не должна так пугать людей. Она просто... Я не верю в ведьм.

— Но ты веришь в волшебство дерева омбу.

— Это другое дело.

— Почему же?

— Эта женщина безумная. Ее надо запереть. А омбу — это магия природы.

— Софи?

— Ну? — раздраженно отозвалась она.

Она взглянула на него, заметив, как он улыбнулся.

— Но разве омбу хотя бы раз выполнило твое желание?

Он смотрел на дорогу.

— Да.

— И какое же?

— Я загадала желание, чтобы ты влюбился в меня, — с торжествующим видом заявила она.

— Думаю, что омбу здесь ни при чем.

— Ты ничего не смыслишь в этом! — возразила она, горячась. — Заверяю тебя, этот саженец приживется в Англии.

Она повернулась к нему.

— Ты снова смеешься? — возмутилась она. — Останови машину.

— Что?

— Останови машину. Сейчас же!

Он съехал на обочину и остановился в небольшом пролеске, так чтобы открывался вид на поля. Он заглушил мотор и повернулся к ней. Его большие зеленые глаза горели озорным блеском. София не могла противиться его очарованию, но была слишком раздражена.

— Послушай, эта женщина очень напугала меня, — настойчиво произнесла она.

— Но какой вред в том, что она назвала нас душами-близнецами? — Санти поцеловал ее в шею.

— Она сказала, что мы упустили свой шанс.

— Да что она может знать? Старая ведьма, — хмыкнул он, принимаясь расстегивать на ней платье.

Как только его теплые губы коснулись ее лица, она закрыла глаза и отдалась своим чувствам, позабыв о том, что говорила им старуха на площади. Соленый привкус кожи Санти приводил ее в восторг. Он поднял вверх ее платье, пробегая пальцами по нежной коже бедер, а потом одним движением перенес ее, усадив себе на колени. Освободив ее от белья, он скользнул в нее. Прижав Софию к себе, Санти направлял ее движения. Полуодетые и распаленные, они предавались страсти, получая удовольствие от нарушения запретов.

Глава 46

Вернувшись в Санта-Каталину, они пошли к бассейну и упали в воду. Полуденное солнце низко висело на западе. В это мгновение оно было похоже на догорающий в раскаленном небе уголь. Москиты атаковали деревья, а аромат роз и жимолости, выращенных Антонио, густой пеленой окутывал водную гладь. Держась за край бассейна и глядя на бескрайние поля, они говорили о вещах, которые изменились за годы их вынужденной разлуки.

— Ты знаешь, я очень скучаю по Жозе, — сказала София. — Пабло очень милый, но Жозе был мне по-настоящему близок.

— Он был мудрецом.

— А кто этот Хавьер? Он очень симпатичный.

— Это сын Соледад и Антонио. Разве она тебе не говорила? — искренне удивился он.

— Сын Соледад? Ты уверен?

— Конечно, уверен. Не могу поверить, что она тебе ничего не рассказала. Наверное, решила, что тебе известно об этом.

— О, как это ужасно. Я только и делала, что говорила о себе с того самого момента, как приехала.

— Он у нас герой.

— Как так?

Санти рассказал, как Хавьер помогал его отцу высаживать растения возле бассейна несколько лет назад, пока вся семья загорала и болтала на террасе у воды. Клара и Феликс тихо играли на траве с другими своими маленькими кузенами. Никто не заметил, как Феликс подполз к краю бассейна. Хавьер обратил внимание на какой-то серый комок, лежавший на дне бассейна, и не стал терять ни секунды. Он вытащил малыша, который начал жадно хватать ртом воздух. Он спас ему жизнь. Если бы не Хавьер, Феликс утонул бы. В награду за спасение внука Пако подарил Хавьеру новое седло с его инициалами, выгравированными на серебряной табличке. Никто не забыл того, что сделал Хавьер. Пако всегда с любовью относился к нему и выделял среди остальных.

После того как они поплавали, София направилась к дому, разыскала в кухне Соледад, которая готовила ужин.

— Соледад, ты никогда не говорила мне, что у тебя есть сын! — горячо воскликнула она, желая загладить свою невнимательность. — Он очень красив.

— Как Антонио, — рассмеялась Соледад.

— Нет, скорее, как ты, Соледад, — ответила София. — Я чувствую себя просто ужасно: ведь я уже столько дней здесь, а ничего не замечала.

— Я думала, что вы знаете.

— Теперь знаю. Санти рассказал мне, как Хавьер спас жизнь Феликсу. Ты, наверное, очень гордишься сыном.

— Еще бы. Мы оба были тогда на седьмом небе от счастья. Хавьер натирает седло каждый день. Это для него самая ценная вещь. Сеньор Пако — щедрый человек, — уважительно произнесла она.

— Хавьер заслуживает и не такой награды, — сказала София.

Она вышла в свою комнату и набрала ванну прохладной воды.

Потом разделась и предалась размышлениям о Санти и о том, что им готовило будущее. Она вспоминала Давида, который помог ей в самый трудный период ее жизни. Он всегда был добр к ней и нежен. Ее размышления прервал стук в дверь. Она облегченно вздохнула, когда на пороге появилась Соледад. София хотела отвлечься от мыслей, терзавших ее душу всякий раз, когда она оставалась одна.

Соледад поспешно вошла. София с удивлением заметила, что ее лицо было бледным и встревоженным. София подвела ее к кровати, положила руки на ее широкие плечи и постаралась успокоить.

— Что случилось? — спросила она, глядя, как мощное тело Соледад начало вдруг сотрясаться от рыданий.

Несколько раз служанка пыталась заговорить, но тут же разражалась слезами. Наконец, собравшись с духом, она решилась выдать секрет, который поклялась унести с собой в могилу.

— Ты для меня как родная, София, — рыдала она. — Не могу я скрывать это от тебя.

Софии не очень-то интересно было выслушивать тайны Соледад. Она знала, что секреты ее старой служанки часто оказывались самым заурядным делом, не заслуживающим внимания. Но она не хотела расстраивать свою верную подругу, поэтому готова была внимательно ее выслушать.

— Это касается Хавьера, — слабым голосом проговорила Соледад.

— С ним все в порядке? Он не заболел? — в волнении спросила София.

— О нет, он здоров, сеньора София, и мы с Антонио так любим его. Мы гордимся им. Вам бы он тоже очень понравился.

— Так отчего же ты плачешь? Он хороший сын. Тебе повезло.

— Я знаю, сеньора София. Вы не понимаете...

Она остановилась, глубоко вздохнула и поежилась.

— Сеньор Пако приказал нам никому не рассказывать. И мы его послушались. Мы хранили этот секрет двадцать три года. Все мы думали, что вы вернетесь раньше. Мы ведь были только опекунами, как убеждали себя сами. Вы же оставались его матерью.

— О чем ты говоришь, Соледад? — прошептала София.

— Прошу вас, не вините меня. Я сделала то, что обещала сеньору Пако. Он привез вашего малыша из Швейцарии, так как хотел, чтобы у ребенка был дом. Сеньор Пако сказал, что вы обязательно вернетесь, так как пожалеете о том, что сделали. Он бы не вынес, если бы его внука воспитывали чужие люди.

— Хавьер — мой сын? — медленно проговорила София.

Ей показалось, что ее душа оторвалась от тела.

— Хавьер — ваш сын, — подтвердила Соледад и начала выть, как раненое животное.

София поднялась на ноги и стала у окна, глядя, как на пампу спускаются сумерки.

— Хавьер и есть Сантьягито? — спросила она, не веря и не желая верить.

Она вдруг увидела его маленькие ручки и ножки, его нос пуговичкой, тот, который она поцеловала в последний раз. У нее во рту разлился соленый вкус. Она смотрела на свое отражение в окне, пока боль не стала такой сильной, что все поплыло у нее перед глазами.

— Сеньор Пако и я — о, конечно, еще Антонио — единственные люди, которые знают правду. Ваш отец не хотел, чтобы об этом стало известно сеньоре Анне. Но вы имеете право знать правду. Вы его мать. Если вы захотите признаться во всем Хавьеру, я не остановлю вас. Возможно, ему надо знать, кто его родители. И то, что он Соланас.

Глава 47

София выбежала из парка, оставив рыдающую Соледад одну в спальне. Было уже почти темно. Она не знала, что собирается сказать ему при встрече. Однако ей было необходимо увидеть его и поговорить с ним. Разве это не святое право ребенка знать, кто выносил его? София уже видела, как раскрывает ему объятия и вдыхает запах его кожи.

— Мой сынок, Сантьягито, я потеряла тебя много лет назад. Я думала, что никогда не увижу тебя снова.

Слезы перестали литься у нее из глаз, и она ощутила небывалую легкость. Это было словно наваждение.

За конюшнями она различила свет костра. До нее донеслись звуки гитары, которые становились все громче по мере того, как она приближалась к сидевшей вокруг костра компании гаучо. Они смеялись и пели, и на их лицах играли отблески огня. Она резко остановилась, став за деревом, чтобы получше рассмотреть их. София напрягла зрение, выискивая сына. И она увидела его. Он сидел между Пабло и другим мужчиной, которого София не знала. Он пел вместе со всеми. Иногда на лице Хавьера появлялась улыбка, и его белые зубы блестели в темноте. Она не могла рассмотреть его как следует, поэтому ей трудно было решить, на кого он больше похож, на нее или на Санти. Она не помнила его, и в отчаянии напрягалась, восстанавливая его черты.

Вдруг из домика вышла худощавая женщина, которая несла на подносе еду. Под ее ногами путалась тощая собака. Почуяв присутствие чужого человека, собака начала лаять и направилась в ее сторону, став похожей на готового напасть дикого кабана. Женщина посмотрела туда, где стояла София, сказала что-то мужчинам, и те вскочили на ноги, хватаясь за кинжалы. У Софии не было выбора, и она вышла из укрытия, пристыженная тем, что ее застали врасплох. Все перестали петь.

Хавьер подошел к ней первым.

— Добрый вечер, сеньора София. С вами все в порядке? Вы что-то хотели? — вежливо обратился он к ней, с любопытством вглядываясь в ее лицо.

Она внимательно следила за его манерами и жестами. Он был темноволосым, как она, и широкоплечим, как его отец, с хорошей осанкой. Его колени были немного вывернуты, как у Санти, но он провел всю жизнь в седле, так что в этом не было ничего удивительного. Хавьер стоял и ждал, когда она заговорит. София уже собиралась сказать ему о том, что она его мать, но не могла вымолвить ни слова. Она взглянула ему через плечо, заметив, что он прекрасно чувствует себя в компании других гаучо. Он не знал правды, но ничего не терял. Он был частью этого поместья. Это ощущалось во всем. Она же утратила чувство принадлежности к нему, и это разделяло их больше, чем недоговоренность и время. Какая ирония судьбы! Он был в поместье, которое его мать навсегда вычеркнула из памяти. Она поняла, что было бы верхом эгоизма в одночасье разрушить его мир, который давал ему покой и уверенность в завтрашнем дне. София проглотила обиду и вымученно улыбнулась.

— Я так часто приходила сюда, когда еще был жив Жозе, — пытаясь завести непринужденный разговор, начала она.

— Моя мать говорит, что вы долго отсутствовали, сеньора София, — ответил он.

— Да, ты и представить себе не можешь, как я соскучилась по родине.

— Это правда, что в Англии все время идет дождь? — робко улыбнувшись, поинтересовался он.

— Не совсем так, некоторые дни выдаются ясными и погожими, как здесь, — проговорила она, надеясь, что он не заметит того, как пристально она рассматривает его.

— Я никогда не покидал Санта-Каталину.

— Будь я на твоем месте, то не жалела бы об этом. Я видела разные страны, и могу с уверенностью сказать тебе, что на земле нет второго такого места, как великолепная Санта-Каталина.

— А вы останетесь здесь? Моя мать очень надеется на это, — сказал он.

— Я не знаю, Хавьер! Твоя мать очень сентиментальна.

— О, это я знаю, — засмеялся он.

— Она была хорошей матерью, могу поклясться.

— Точно.

— Она почти заменила мне мать, когда я была еще крошкой. Она всегда покрывала мои шалости.

София заметила, что Хавьеру хочется вернуться к друзьям. Она была для него дочерью его хозяина. Они принадлежали к двум разным мирам. Он ни за что не станет говорить с ней на равных. Проявлять учтивость было частью его работы.

Она проследила за тем, как Хавьер возвращается к костру, а потом направилась домой. Он был ее сыном, в этом у нее уже не было сомнений. Хотя она так и не разобрала цвета его глаз, София подумала, что они должны быть карими. Будь они зелеными, она обязательно обратила бы на это внимание. В нем не было ничего выдающегося. Он был очень красив, но воспитан в традициях гаучо и хорошо вписался в свое окружение. Нет, было бы несправедливо посвятить его в перипетии его судьбы.

Когда она вернулась в свою комнату, Соледад все еще сидела там, ссутулившись и безвольно опустив руки на колени, словно осознавая свое поражение. Она посмотрела на Софию взглядом человека, которого только что лишили смысла всей жизни. Глаза Соледад покраснели и воспалились от слез. София чувствовала себя не лучше, но увидев, в каком состоянии находится ее служанка, только утвердилась в своем решении. Она совершила правильный поступок.

София сказала, что не смогла открыть сыну всю правду, и лицо Соледад, как по волшебству, прояснилось. Она успокоилась и облегченно вздохнула. Потом снова разрыдалась, но на этот раз это были слезы счастья. Она прижала Софию к груди, благодаря ее за то, что та дала ей сына. Соледад призналась, что не проходило и дня, чтобы она не напоминала себе о том, что Хавьер не принадлежит ей, что она лишь его опекун, поэтому ей надо воспитать его как следует, дать ему любовь и ласку, но быть готовой к возвращению настоящей матери, которая предъявит на него свои права. Но София с печалью в голосе ответила, что Соледад и есть его настоящая мать. Ведь не имеет значения, кто выносил ребенка, важно, кто его вырастил и воспитал.

— Хавьер даже похож на тебя, Соледад, — вымолвила она, садясь рядом с ней на кровать и позволяя обнять себя за плечи.

— Я не знаю, сеньорита София, ведь он такой красивый мальчик, — проговорила она, скрывая гордость, зная, что в этой комнате нет места для ее чувств.

— А как все произошло? — с любопытством спросила София. — Как могло случиться, что никто ничего не заметил?

— Сеньор Пако пришел к нам в дом и сказал, что мы самая подходящая пара, для того чтобы воспитать малыша. Наши семьи всегда были очень близки. Я же нянчила вас, вы помните?

София кивнула. Она подумала о Доминик и Антони, разработавших план отправить Сантьягито в Аргентину. Она не ощутила к ним неприязни. Они сделали все, чтобы у ребенка появился хороший дом, и были любящие родители. Она потеряла родной дом, а ее сын его обрел. София с горечью улыбнулась.

— Что он рассказал тебе?

— Он сказал, что вы однажды вернетесь, но сейчас не можете присматривать за сыном. Я не задавала вопросов. Сеньорита София, я не имею права вмешиваться. Я поверила его словам и сделала все, чтобы воспитать мальчика в лучших традициях.

Соледад остановилась, ее голос задрожал.

— Я знаю. Я не виню тебя. Мне просто надо знать, как все произошло, — успокоила ее София. Соледад глубоко вздохнула и продолжила.

— Мы выдумали историю о племяннице Антонио, которая умерла, оставив на наше попечение своего малыша. Никто не ставил под сомнение эту историю. Такое случается сплошь и рядом. Все были рады за нас, так как мы много лет хотели ребенка. Бог явил нам свою милость.

Она замолчала, по ее щеке скатилась крупная слеза.

— Спустя неделю сеньор Пако приехал в дом среди ночи. Маленький Хавьер был завернут в муслиновую пеленку. Он был таким красивым, как младенец Иисус, с большими карими глазами, как у вас, и мягкой оливковой кожей. Я полюбила его с первого взгляда и благодарила Господа за такой щедрый дар. Это было настоящее чудо. Чудо.

— Мой отец был единственным человеком, кроме тебя и Антонио, который знал об этом?

— Да.

— А как он отнесся ко всему этому? Ему было тяжело?

— Я не знаю, сеньорита София, но он был очень добр к Хавьеру. Ребенок бегал за ним по пятам. У них были очень хорошие отношения. Хавьер всегда был гаучо. Он был счастлив с нами, а не с вашей семьей. Мальчик чувствовал себя неуютно в больших домах. Он вырос, и между ним и господами возникла естественная дистанция. Но, как я и сказала, Хавьер всегда был любимцем сеньора Пако.

— А каким он был маленьким? — осмелилась задать вопрос София, хотя знала, что ей будет больно услышать рассказ о пропущенных ею годах.

— О, он был очень хитрым. От вас он унаследовал вспыльчивость, а от сеньора Сантьяго талант. Он всегда был лучшим во всем. Лучшим наездником и самым прилежным учеником.

— Я никогда не была прилежной ученицей, — возразила София. — В школе мне было слишком скучно.

— Но он ведь индивидуальность, сеньорита София, — напомнила ей Соледад.

— Я знаю, я это поняла. Мне казалось, что у него будет апломб и уверенность в себе, как у всех Соланас, но он показал мне свой уникальный характер. Я убедилась, что передо мной взрослый человек, чужой мне, и при этом я носила его под сердцем девять месяцев. Это так странно... А затем я оставила его, — сказала она упавшим голосом. — По крайней мере, меня больше не будут терзать мысли, где он, с кем он, каким он вырос. Я счастлива, что отец все устроил именно так. Соледад, ты была ему настоящей матерью, — закончила она и заплакала на груди своей верной служанки.

Она рыдала по тому, что потеряла и что обрела, и не знала, что из этого вызывало у нее больше грусти.

В ту ночь она почти не спала. Ее мучили разные видения. Ей представлялось, как она занимается любовью с Санти, как она потом всматривается в его лицо, а оно превращается в лицо Хавьера. Она очнулась в ужасе от увиденного, включила свет и попыталась прийти в себя. Ей было так одиноко, хотелось поделиться с Санти новостью о Хавьере, но она знала, что это принесет больше вреда, чем пользы. София не понимала, почему Доминик не поделилась с ней своим секретом. Она начала размышлять о том, как сложилась бы ее жизнь, если бы этот разговор состоялся. София вспомнила тот день, когда она позвонила домой Доминик, и там ей сообщили, что хозяева уехали и неизвестно, где их можно найти.

Позже София боялась открыться, так как Доминик и Антони напомнили бы ей о том, что предупреждали ее о последствиях такого неразумного шага. Она их не послушалась. Если бы она поговорила с ними, то они сказали бы, где находится ее сын. Она бы могла вернуться в Аргентину. Она могла бы даже рассчитывать на будущее с Санти. София знала теперь только одно: ее отец действовал из лучших побуждений, так как любил ее. Она была ему за это очень благодарна. Он дал ее сыну хороший дом и любящую семью. Наверное, он надеялся, что она приедет к ним, но теперь было слишком поздно. Слишком поздно начинать что-либо заново.

Глава 48

Вторник, 11 ноября 1997 года

На следующее утро, после того как она провела немного времени у Марии, София пошла на могилу дедушки О’Двайера. Она положила у надгробного камня цветы. Надгробие было зеленым от мха. Она поняла, что сюда приходят не слишком часто, могила выглядела неухоженной. На камне были вырезаны слова, и София провела по ним пальцами. Она подумала о том, как мало ее связывает теперь с Санта-Каталиной. Она словно слышала голос дедушки, который учил ее не останавливаться и не рассчитывать на то, что жизнь сложится легко и просто. Он был суровым человеком.

Уже повернувшись, чтобы уйти, она вдруг заметила фигуру матери. Анна была в широких белых брюках и в белой накрахмаленной рубашке. Волосы ее падали на плечи вдоль лица мягкими рыжими локонами. Она выглядела постаревшей.

— Ты когда-нибудь приходишь сюда, чтобы поговорить с дедушкой? — спросила она ее по-английски.

Держа руки в карманах, Анна медленно двинулась в сторону старого эвкалипта, под которым находилась могила.

— Нет, хотя раньше я это делала, — с печальной улыбкой проговорила она. — Наверное, ты собираешься отчитать меня, за то, что могила так заброшена.

— О нет, дедушке нравилось, чтобы все было как можно ближе к природе. Дикий и необузданный нрав...

— Ему бы понравились твои цветы, — неловко наклоняясь, чтобы понюхать их, сказала Анна.

— Нет, он их даже не заметил бы. — София смеялась.

— Я не знаю, от него всего можно было ждать. — Анна прижала к лицу цветы, а потом положила их у надгробия. — Хотя, конечно, он был совершенно равнодушен к цветам, — добавила она, вспомнив, как безжалостно ее отец срезал секатором головки цветов.

— Ты скучаешь по нему?

— Да, очень.

Анна вздохнула и посмотрела на дочь, словно решая, что ей сказать. Она стояла, снова засунув руки в карманы, немного поеживаясь, как будто ей было холодно.

— Я сожалею о многих вещах, — с сомнением в голосе вымолвила она. — И больше всего о том, что утратила связь с семьей.

— Но дедушка жил здесь.

— Нет, я не это имею в виду.

Она покачала головой.

— Я сожалею о том, что убежала от них, — сказала она, и София заметила, что мама избегает ее взгляда.

— Но разве ты убежала от них? — удивилась София.

Она никогда не думала о том, что мать способна на такой поступок.

— Как это вышло?

— Я хотела лучшей жизни, чем та, которую они могли мне дать. Я была эгоистичной и избалованной, уверенная, что заслуживаю большего. Самое смешное, что только с годами начинаешь понимать причину своих несчастий, и, хотя время проходит, многое остается неизменным. Я такая же, какой была сорок лет назад. Я изменилась только внешне.

— Когда ты начала жалеть?

— Сразу после твоего рождения, когда мои родители приехали навестить меня.

— Я помню, что ты рассказывала мне об этом.

— Я только тогда поняла, что не могу быть с людьми, на поддержку которых всегда рассчитывала. Я от них отдалилась. И думаю, что они не сумели это пережить. Я видела, что ты совершаешь те же ошибки, что и я, и хотела это предотвратить. Ты решила повернуться спиной к своей семье, как твой отец.

— О, мама, я не думала расставаться с родиной так надолго, — со слезами в голосе возразила София.

Как она могла объяснить, что произошло? Как она могла передать свои ощущения? Как она могла рассчитывать на понимание матери, если для этого ей потребовалось бы открыть страшную правду?

— Я знаю, что все дело в твоей чертовой гордости — и в моей тоже.

— Мы стоим друг друга?

— Я сожалею, что была такой строгой к тебе.

— Мама, не надо оправдываться, — прервала ее София, смущенная тем, что мама открывает перед ней душу. — Это не исповедь.

— Нет, мне это нужно. Мы не понимаем друг друга, но это не причина для вражды. Давай присядем? — предложила она.

София села на траву, и Анна расположилась напротив. София невольно подумала, что дедушка, словно незримо присутствует при их разговоре.

— Когда я выходила замуж за твоего отца, то думала, что быстро найду со всеми общий язык. Передо мной открывалась жизнь в новой прекрасной стране с мужчиной, которого я любила. Но я ошиблась. Я была сама для себя худшим из врагов, как понимаю это теперь. Только с годами нам удается увидеть все в ясном свете — так учил отец. Мудрость приходит с опытом. Как жаль, что я не обратила на слова отца должного внимания.

Анна помолчала и покачала головой. Она приняла решение. Ей нужно было наладить отношения с дочерью, и нечего было идти на попятную. Она глубоко вздохнула и отвела от лица непослушную прядь волос.

— О, София, думаю, что ты не поймешь меня до конца. Если человеку иногда трудно понять собственные поступки, то, как можно рассчитывать на понимание другого? Я не вписалась в эту семью, хотя пыталась. Я не была приспособлена для жизни среди лошадей, не могла свыкнуться с горячим аргентинским темпераментом. Хотя я старалась, я ощущала, как общество жестко реагирует на появление чужака. Мне трудно было признаться себе в том, что я скучаю по зеленым холмам Гленгариффа, по тете Дороти, с ее недовольным лицом, и по маме, которая любила меня больше всех на свете. А я ее просто бросила.

Анна запнулась, но заставила себя продолжить. Взгляд ее был устремлен куда-то вдаль. София чувствовала, что Анне требовалось открыть душу.

— Я так надеюсь на то, что мама простит меня. Она смотрит на меня с небес и радуется, — добавила она низким голосом, глядя на небо.

София сидела не шелохнувшись, боясь, что если она на миг закроет глаза, то очарование исчезнет. Она никогда не слышала, чтобы мама так говорила. Будь она такой же откровенной, когда София была еще девочкой, они смогли бы стать настоящими подругами. Анна удивила даже себя.

— Я завидовала тебе, София, — вдруг сказала она.

Она была с ней предельно честной. София почувствовала, как у нее запершило в горле.

— Завидовала? — отозвалась она надтреснутым голосом.

— Тебе все давалось легко. Я хотела подрезать тебе крылья, потому что сама я не умела летать.

— Но, мама, я так мечтала, чтобы ты заметила меня, и именно поэтому вела себя отвратительно. Ты принадлежала мальчикам, всецело и полностью, — почти выкрикнула София.

— Знаю, между нами не было душевной связи. Хотя я пыталась пересилить себя.

— Я хотела, чтобы ты была мне другом. Я видела, как относятся друг к другу Чикита и Мария. Мне так не хватало такой же дружбы, такой же доверительности, но ты не допускала меня к себе. Когда я отправилась в Лондон, я наказывала не себя, а тебя. Я знала, что, если не вернусь, ты расстроишься. Я желала, чтобы ты скучала по мне. Я желала, чтобы ты поняла, как сильно я тебе нужна.

Она не смогла больше вымолвить ни слова.

— София, иди ко мне. Я хочу загладить вину, я хочу, чтобы хотя бы сейчас ты увидела, как я люблю тебя.

София придвинулась к Анне, и та обняла дочь. София ощутила на своих щеках слезы матери.

— Я очень сильно тебя люблю, ведь ты моя маленькая девочка, — рассмеялась Анна. — Как можно не любить тебя?

— Мамочка, я тоже очень люблю тебя, — шмыгая носом, проговорила София.

— Самый большой дар — это умение прощать, поэтому мы должны простить друг друга.

— Я сделаю это, — ответила София. — А ты должна простить папу.

— Пако?

— Да, папу, — повторила она.

Анна привлекла к себе Софию и вздохнула.

— Ты права. Я должна попытаться простить его.

Позже София отправилась на лошадях с Санти и Фернандо. Она все время возвращалась мыслями к тому, что рассказала ей мама. Она оглядывалась вокруг и понимала, что та имела в виду. София осознавала, что ее жизнь больше не связана с Санта-Каталиной. Какая ирония судьбы! То, как гармонично София вписывалась в жизнь клана Соланас, стало причиной ее раздора с матерью, но теперь они словно поменялись местами. И отчуждение, которое испытала София, позволило ей понять чувства матери.

София смотрела на Санти, спокойным голосом отдававшего приказы Хавьеру. Для него и Пабло, и Хавьер были всего лишь прислугой. Санти был добрым и строгим, как и все остальные члены семьи, а Фернандо любил поворчать, как Мигель, но ни один из них не знал, что Хавьер и есть настоящий Соланас, их плоть и кровь. Она улыбнулась Хавьеру, когда садилась в седло, и он улыбнулся ей в ответ. Но в его улыбке была лишь учтивость. Наверное, он испытывал к ней даже меньшую привязанность, чем к остальным членам семьи, поскольку почти не знал ее. Он не замечал, что его глаза — глаза Софии, что его походка и осанка выдают его поразительное сходство с Санти. Ей так хотелось, чтобы в каком-нибудь чудесном видении он прозрел свое истинное происхождение, но она понимала, что это лишь сентиментальное желание, которому не суждено сбыться. Он вырос и стал похож на Соледад и Антонио. Она подумала о том, каким бы он вырос, если бы его окружала семья Соланас? Этого ей уже не узнать.

— Что ты сегодня делала? — спросила Мария вечером, когда они оказались вдвоем на террасе.

Она выглядела намного лучше, так что даже поужинала с ними на открытом воздухе под россыпью звезд. Влажность была невыносимой, на горизонте собиралась гроза.

— Я посетила могилу дедушки, — ответила София.

Мария улыбалась ей в темноте. София вдруг пожалела, что она напомнила кузине о смерти.

— Как ты себя чувствуешь? — проговорила она, желая сменить тему.

— Намного лучше, и я впервые забыла о болезни. Мне снова хорошо и легко. Может, ваши молитвы были услышаны?

Санти и София рассказали ей о том, как ходили молиться в храм.

— Это было бы чудесно, потому что мы молились от всего сердца, — ответила София.

Они помолчали. София поняла, что все остальные ушли, чтобы дать им возможность поговорить, и была искренне благодарна им.

— София, что ты намерена делать? — осторожно спросила Мария.

— Что ты имеешь в виду? — сделав вид, что не понимает кузину, ответила София вопросом на вопрос.

Но Мария была такой же проницательной, как и Санти.

— Ты знаешь, о чем я говорю. Тебе придется вернуться домой.

София замерла.

— Знаю, но не хочу сейчас думать об этом.

— Но тебе придется. У тебя есть муж и дети. Ты ведь их любишь?

— Я очень их люблю. Но они так далеко.

— У Санти тоже есть жена и дети, которых он тоже любит.

— Но не так, как меня, — уверенно произнесла она.

— Но он не может быть с тобой. Это просто невозможно.

София знала, что Мария права, но не хотела в это верить. Все было так идеально, и они с Санти были так счастливы вместе. Она не могла и помыслить о том, чтобы они снова расстались.

Мария сжала ее руку в своей.

— София, сейчас все кажется тебе таким безоблачным. Но вы живете неосуществленной мечтой. Что будет дальше? Санти уедет в город, ведь у него там работа. Все вернется на круги своя, и тебе придется подумать о встрече с родными в Англии. Чего вы бы хотели? Убежать? Бросить свои семьи?

— Да! Нет! Я не знаю, — растерянно ответила она.

— София, я согласна, что вы подходите друг другу, но уже слишком поздно что-то менять. Я люблю своего брата. Я бы все отдала, ради того чтобы вы были вместе, но для этого вам придется разрушить то, что вы приобрели с таким трудом, — покой, счастье других людей, которые от вас зависят. Неужели можно уважать человека, который бездумно оставит свой дом? А дети! На чужом несчастье своего счастья не построишь!

— Я люблю его, Мария. Мне наплевать на все остальное. Я просыпаюсь, думая о нем, и засыпаю с его именем на устах. Я дышу им, без него мне ничего не мило. Я так страдала, когда потеряла его много лет назад. Я не переживу этого снова.

— Делай, как считаешь нужным, — согласилась Мария. — Но подумай о том, что я сказала.

София обняла свою подругу, такую хрупкую и смелую. Она любила ее, как родную сестру. Когда она ушла, небеса разверзлись и на землю пролились первые капли дождя.

Глава 49

Среда, 12 ноября 1997 года

Гром ревел, как рассерженный лев, меряющий шагами небеса. София хотела помчаться к Санти и спрятаться в его объятиях. Потоки воды хлестали по стеклам окон. Она стояла в темноте, ощущая, что жара все еще не спала. Изредка небо освещалось вспышками серебристой молнии. Она не боялась грозы, а лишь ощущала грусть.

Слова Марии не выходили у Софии из головы. Она просто не могла избавиться от них. Неужели им с Санти не удастся снова быть вместе? Она хотела уснуть, но гром лишил ее покоя. Она ворочалась с боку на бок. Наконец она вышла на дождь, желая, чтобы его теплые струи омыли ее, унеся с собой и волнение, и печаль. Ей было все равно, что она промокла до нитки. Она была даже рада, что ночь выдалась такой влажной. Софии нравилась воцарившаяся тишина. Она слилась с природой, прислушиваясь к малейшему шороху. Она любила Санти, но хватит ли ее любви на то, чтобы отпустить его?

Она взглянула на часы в тот момент, когда их осветило молнией. Три часа ночи. Она поежилась. Внезапно ее охватила паника, и она поняла: минуту назад случилось нечто ужасное.

София бежала к дому Чикиты, не обращая внимания на дождь и ветер. Она не знала, что делать, но чувствовала, что должна быть там. Ее ночная сорочка прилипла к ее телу, как вторая кожа, а вода струилась по лицу. С каждым новым раскатом грома София все убыстряла бег. Добежав, наконец, до дома, она начала колотить в двери. Ей открыл Мигель, и она упала в его объятия.

— Что-то не так! — задыхаясь, еле выговорила она.

Он взглянул на нее, ничего не понимая, но она уже бежала мимо него, к комнате Марии. Откуда-то появился Санти, и уже через мгновение весь дом был на ногах. Когда она зашла в комнату Марии, ее страхи подтвердились. Мария была мертва.

Софию невозможно было утешить. Мигель и Чикита держались друг за друга, как будто от этого зависели их жизни. Панчито и Фернандо сидели в креслах и, закрыв лицо руками, рыдали, а Санти стоял на коленях у кровати Марии. Он держал сестру за руку, и на его лице читалось смирение. Эдуардо смотрел в окно: он оставался с Марией до ее последнего вздоха, и с ее уходом из него словно вытекли все силы. Софии казалось, что она видит кошмарный сон.

Она посмотрела на милое лицо в последний раз. Мария была еще прекраснее, чем при жизни. Лицо ее хранило умиротворенное выражение, а кожа казалась мраморной. Тело Марии уже начинало коченеть, и София вдруг поняла, что это лишь пустая оболочка, от которой освободилась ее душа. Она больше не будет испытывать боли. Она знала, что возвращение на небеса сулило ей радость обретения покоя. Но как же они, те, кого она покинула здесь?

Мигель поцеловал свою дочь в лоб. Все оставили комнату, чтобы Эдуардо побыл наедине с женой. Санти подошел к Софии, и она заметила, что он почернел от горя. Он притянул ее к себе, и они вышли из комнаты вместе. Они рыдали по утраченному, но, в конце концов, Санти посмотрел на нее с нежностью и подушечками больших пальцев смахнул капельки слез с ее лица.

— Что теперь? — прошептала София, когда ей, наконец, удалось справиться со своим голосом.

Он покачал головой и тяжело вздохнул.

— Я не знаю, Софи. Я не знаю.

Но она уже приняла решение. Мария была права.

События сменялись одно за другим, как неясные картинки. На похоронах Санти и София почти не смотрели друг на друга. Клаудия и дети вернулись вместе с Эдуардо и детьми Марии. Дождь закончился, но солнце не принесло ожидаемой радости, ибо все скорбели об утрате.

София сидела в храме на неудобной скамейке и слушала трогательную речь падре Хуана. Снова слезы. Она заметила, что ее родители держались за руки, а однажды даже обменялись нежными взглядами. Они с тяжелым сердцем мирились с тем, что от них ушла молодая женщина, чье сердце было открыто добру. София не могла заставить себя посмотреть на родителей Марии, так как не представляла себе их состояния. Дети Марии даже не успели с ней попрощаться.

Марию похоронили в маленьком склепе рядом с ее бабушкой, дедушкой и другими давно умершими родственниками. София положила цветы и произнесла короткую молитву. Когда-то она знала, что и ее похоронят здесь, но судьба распорядилась иначе, и теперь местом ее упокоения станет земля за океаном. Другие люди проводят ее в последний путь, все будет по-другому.

Клаудия взглянула на Софию сквозь слезы, и та поняла, о чем она думает. Все пришло к закономерному финалу. У нее больше нет причины оставаться здесь.

Она обняла Чикиту и поблагодарила ее за письмо.

— Я рада, что вы нашли меня, — сказала она.

— София, я больше всех рада твоему возвращению, но я не посылала тебе письма.

— Но кто тогда?

Когда все вернулись к машинам, из такси вышел мужчина, в котором София узнала своего брата Августина. Он направился к Мигелю и Никите и сказал, что его сердце разрывается на части при мысли о том, что Марии больше нет с ними.

Повернувшись к Пако и Анне, он, как ни в чем не бывало, сообщил:

— Мама, папа, я вернулся домой. Я оставил Марианну и детей. Теперь я буду с вами.

Заметив Софию, он поздоровался с ней вежливо, но отчужденно. И только тогда она осознала, чего лишилась за годы разлуки. Своей принадлежности к родине. София изменилась.

Вернувшись в Санта-Каталину, она позвонила Давиду.

— Ее больше нет, Давид, — грустно вымолвила она.

— Дорогая, мне так жаль, — сочувственно проговорил он.

— Я больше не останусь здесь. Я еду домой.

— Позвонишь мне, когда будешь знать время прибытия, и я привезу девочек, — мягко сказал он.

— О, прошу тебя, привези девочек обязательно! — попросила она, вдруг ощутив горячее желание поскорее очутиться дома.

София упаковала вещи и приготовилась к долгому перелету. Санта-Каталина стала казаться уже далекой, как будто для того, чтобы облегчить боль Софии. В пять часов наступил вечер, прохладный и освежающий, и ее машина подъехала, остановившись под эвкалиптовым деревом. София стояла в его тени и прощалась с отцом.

— Все так неожиданно. Когда мы увидимся снова? — спросил он ее, пытаясь скрыть, как расстроен.

Он не мог вынести того, что им снова предстоит разлука.

— Я не знаю, папа. Это больше не мой дом, и в Англии меня ждет семья: муж и две дочери, — ответила она, борясь со слезами.

— Но ты ведь ни с кем не попрощалась.

— Я не смогу. Лучше уехать тихо. Я ведь никогда так не поступала! — Она хотела пошутить, но отец даже не улыбнулся.

— Ты часть этой земли, — твердо произнес он.

— Я была ее частью раньше. И мое сердце навсегда будет связано с Санта-Каталиной.

Она взглянула на поля для игры в поло. Отец кивнул и глубоко вздохнул.

— Спасибо тебе, папа, — София коснулась руки отца. Он повернулся, уловив в ее тоне подтекст.

— Ты дал моему ребенку дом и любовь, — сказала она. — Он принадлежит родине, которую я так бездумно бросила однажды.

Пако едва сдерживал слезы.

— Я знаю, что ты поступил правильно, — поспешно добавила она. — Я жалею только о том, что не вернулась вместе с ним, — тогда я не чувствовала бы себя чужой среди своих.

Пако привлек ее к себе, прижав так крепко, что София поняла: он не хочет, чтобы она видела его слезы.

В этот момент в дверях появилась Анна. Вокруг ее усталых глаз лежали темные круги. Она словно смирилась с поражением.

— Мама! — воскликнула София.

Она отстранилась от отца, и тот вытер мокрые от слез глаза.

— Как жаль, что ты едешь, — тихо проговорила Анна.

Она вышла из тени на солнце и протянула дочери руки.

— Мария покоится у Господа, — произнесла она.

София сжала матери руку.

— Я знаю, что она сейчас с дедушкой.

— Ты позвонишь нам? — спросила Анна, и София заметила, что ее голубые глаза наполнились слезами.

— Да. Я хочу, чтобы вы узнали, какие у вас растут внучки.

— Твоя комната всегда будет готова принять тебя, — сказала Анна. — Хотя пора бы там убраться, да?

София кивнула и улыбнулась. В глазах матери она заметила боль и неискупленную вину. Анна хотела бы выразить свои чувства, но ее сдерживала природная холодность. София решила, что должна сама сделать первый шаг. Она обняла ее и поцеловала. Анна не сопротивлялась. От мамы исходило тепло — это ощущение уже забылось за долгие годы. Софии вспомнилось, как мать ласкала ее в детстве. Она вдохнула знакомый запах ее духов. Наверное, ей тоже пришлось несладко? Тяжесть, которая так давила ее, постепенно уходила, освобождая душу для встречи нового дня. Возможно, им надо простить друг друга?

— Я рада, что ты приезжала, — улыбнулась дочери Анна.

Вдруг София вспомнила о письме. Если его отправила не Чикита, то это должна была сделать ее мать — она хотела возвращения дочери. Наверное, Анна подписалась именем Чикиты, поскольку боялась, что иначе София может и не приехать.

— Мама, письмо? Это ты написала? Очень умно.

— Я умею быть хитрой, если надо, — ответила Анна. — Прошу тебя, остановись, не иди со мной.

Анна вдруг небывало легким шагом направилась к дому. Пако заметил, что она преобразилась в одно мгновение. Перед ним была та самая Анна Мелоди, которую он едва не потерял навсегда. В его сердце забрезжила надежда.

Когда она вернулась, в ее руках был пакет. Она вручила его дочери, и та с любопытством начала разворачивать его.

— Открой в машине, — попросила Анна. — Там память о нас всех.

София часто заморгала, так как перед ее глазами все начало плыть.

Пако снова обнял дочь, радуясь тому, что тайна, которую он хранил двадцать три года, уже не лежит тяжелым бременем на его сердце. София поблагодарила его за то, что он подарил Хавьеру любящих родителей, за то, что ее сын был среди своих в Санта-Каталине.

София обняла отца в ответ, зная, что пройдет немало времени, прежде чем она увидится с ним вновь. Она еще раз взглянула на дом, который был ей родным когда-то, и, хотя она покинула его, он останется в ее сердце навсегда. В ее памяти запечатлелась та жизнь, где не было места ни обидам, ни вражде, и это чудесным образом успокоило душу Софии. Мария, которая улыбалась, окруженная цветами и сладкими ароматами, тоже осталась в той жизни.

София села в машину и помахала родителям в последний раз. Они узнали свою дочь, преодолев отчуждение и боль. Она нетерпеливо разорвала красную упаковочную бумагу, размышляя о том, что такого могла дать ей мама. Когда она увидела черный кожаный ремень с серебряной пряжкой, на которой были выгравированы ее инициалы, из глаз у нее потекли слезы.

Машина проехала аллею, усаженную деревьями, и дом исчез из виду. Она повернулась к водителю и сказала:

— В конце сверните налево. Перед тем как мы выедем на шоссе, я должна попрощаться еще с одним местом.

И она направила его к дереву омбу.

Глава 50

Машина двигалась вдоль грязной колеи, отъезжая от нее настолько далеко, насколько позволяла дорога. Как только они удалились на приличное расстояние, она попросила водителя подождать ее, так как дальше хотела пойти пешком. Воздух был прохладным, а трава казалась изумрудно-зеленой после долгожданного дождя. С тяжелым сердцем она пошла по тропинке, по которой так часто ходила в последние несколько дней. София ощущала пустоту, как будто все ее чувства вдруг притупились.

Наконец она достигла дерева — свидетеля всех ее жизненных невзгод. Оно стояло величественное и гордое, как старый, дорогой ее сердцу друг, который никогда не осудит и не предаст. Друг, который всегда поймет и простит. Она любовно погладила шершавую кору, вспоминая счастливые времена с Санти. Оглядываясь на поля, она следила за гаучо, которые играли в поло, сняв рубашку и обнажив смуглый мускулистый торс. Хавьер был среди них. София не видела его, но знала, что он был там. Он принадлежал этой земле.

Внезапно она ощутила чье-то присутствие. Повернувшись, София увидела Санти. Он выглядел таким же удивленным встрече с ней, как и она.

— Мне сказали, что ты уехала. Я не знал, что с собой делать, куда податься, — взволнованно воскликнул он, направляясь к ней и раскрывая объятия.

— Я не вынесла бы, если бы пришлось прощаться с тобой на людях. Я бы просто не вынесла этого, — пробормотала она, ощущая, как ее сердце затопила печаль.

— Я ведь только обрел тебя снова, — с несчастным видом произнес он. — Я не могу тебя потерять.

— Но это невозможно. Если бы...

— О, не надо, — взмолился он. — Если мы начнем сожалеть о прошлом, мы не сдвинемся с места.

Она зарылся лицом в ее волосы, как будто хотел спрятаться от неизбежного.

— Я не была бы той женщиной, которую ты полюбил, если бы оказалась способна бросить своих детей, — с грустью проговорила София, вспомнив совет, который дала ей Мария.

Она подумала о Хавьере, о том, что оставила сына столько лет назад, — этот поступок даже спустя много лет лежал грузом на ее совести.

— Мне только хочется дышать с тобой одним воздухом.

— Но Мария была права. Наши жизненные пути разошлись много лет назад. У нас обоих есть любящие семьи, и мы не имеем права разочаровывать их.

— Я все знаю, но все еще думаю о том, как можно было бы изменить нашу жизнь.

— Это невозможно. Я больше не принадлежу этой земле.

— Не говори так. Ты принадлежишь мне. Мы принадлежим друг другу.

— Это лишь прекрасная мечта. Я думаю о том, как могла сложиться жизнь, и мое сердце летит к тебе, но невозможно жить одной мечтой. Ты знаешь, что настоящее мы изменить не в силах.

Он кивнул и глубоко вздохнул, признавая поражение.

— Тогда позволь мне запечатлеть в памяти твое милое лицо. Я не хочу забывать тебя, — торжественно произнес он, проведя пальцами по овалу ее лица. Он поцеловал ее в нос, щеки, в виски, в глаза, каждый раз нашептывая, за что он ее любит. Коснувшись ее губ, он сказал:

— Я никогда не забуду их вкуса. Твоего аромата.

Он начал целовать ее. Из глаз Софии текли слезы, и их соленый вкус только добавил остроту его ощущениям.

Они снова обнялись. Вглядываясь в сине-зеленые глаза Санти, она увидела, что навсегда поселилась в мире его грез и фантазий, что она будет являться ему во сне и любить его снова. Она поцеловала его в последний раз, задержав дыхание, чтобы сполна насладиться этим ощущением. Они расстались. Когда она оглянулась, он сидел у подножия дерева. Она махнула ему, отвернулась и двинулась в путь. Его одинокая фигура у подножия дерева омбу представлялась ей каждый раз, когда она закрывала глаза.

Говорят, что дерево омбу не могло прижиться в Англии. Но я выбрала у себя в саду в Глостершире место, где солнце бы пряталось в будущем за его крепкими ветвями, и посадила дерево вопреки уговорам. Оно выросло.

Content

Санта Монтефиоре
Твоя навеки

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Глава 43

Глава 44

Глава 45

Глава 46

Глава 47

Глава 48

Глава 49

Глава 50