Мэгги Стивотер

Баллада: Осенние пляски фей

Пролог

Я — охотник. Увидев желанную цель, я иду за ней, выслеживаю и приручаю ее.

Вернее, не «ее», а «его». Люблю молодых талантливых мужчин, и чем они красивее, тем лучше. Приятнее. Раз уж мне приходится смотреть на них до самой их смерти, пусть хотя бы радуют глаз.

Я не жестока, я щедра. Все они умоляли осчастливить их моими дарами: красотой, вдохновением и смертью. Я превращала их заурядную жизнь в нечто выдающееся. Я — лучшее, что было у любого из них.

Пожалуй, я не охотник, а благодетель.

Сегодня я ни та, ни другая. Кто-то призвал меня в осенний лес, воплотил мою неуловимую сущность в живом теле. Я никого не вижу, но чувствую растворяющиеся остатки заклинания. Звук моих шагов по сухим листьям тревожит, напоминает об уязвимости. Моя человеческая форма непривычно шумная, слишком выделяется среди кроваво-красных зарослей. В воздухе висит аромат жженого тимьяна и горящих листьев: запах заклинаний и осенних костров. Как только подвернется подходящий человеческий разум, хотя бы обрывок мысли, нужно отсюда убираться.

— Привет, фея.

Обернувшись, я успела увидеть только летящий мне в лицо железный прут.

от: ди

кому: джеймсу

текст сообщения:

ты все еще экстрасенс? можешь увидеть что с нами будет? по-моему те кто преследовал нас летом не успокоились, я думала они отстанут.

отправить сообщение? да/нет

нет

сообщение не отправлено.

сохранить сообщение? да/нет

да

сообщение будет храниться 30 дней.

Джеймс

Музыка — смысл моей жизни.

Перед тем как подать документы, я проштудировал все брошюры музыкального колледжа Торнкинг-Эш. Они утверждали, что школа будет развивать наши и без того изрядные музыкальные способности, и обещали сложную, интересную программу. По их версии, мы — выпускники — должны стать суперподростками с разнообразнейшими талантами, а глубина нашего образования и дополнительные курсы произведут впечатление даже на приемные комиссии университетов Лиги Плюща.

Тогда я подумал: «Круто!» К тому же туда поступала Дейдре, а значит, я был обречен.

Оказавшись на месте, я обнаружил, что учеба — это учеба, как сказала бы Маргарет Тэтчер. Что в лоб, что по лбу. Правда, я проучился всего-то семь дней; возможно, отличия проявляются позднее. С другой стороны, я не очень терпелив. Да и вряд ли дополнительные курсы по теории музыки так уж сильно отличают нас от студентов обычных колледжей.

Наверное, я бы меньше переживал, будь я, к примеру, виолончелистом. Тогда я вступил бы в одну из восьми миллионов групп кампуса. (Зачем называть территорию школы кампусом? Выпендрежники!) Когда люди говорят «музыкант», они не имеют в виду волынщиков. Если мне скажут еще хоть слово о народной музыке, я кого-нибудь ударю.

В общем, первые шесть дней мы проходили «ориентирование», в ходе которого выяснилось, где идут занятия, как зовут преподавателей, когда в столовой подают обед и что дверь на четвертом этаже моего общежития заедает. На пятый день я начал понимать, что делаю. На шестой я уже чувствовал себя как рыба в воде.

На седьмой мне стало скучно. Вечером того самого седьмого дня я сидел в машине брата и слушал музыку — подавать со злостью, приправив тоской. Я где-то читал о таком исследовании: одну группу подопытных крыс ученые заставляли слушать рок, а вторую — классическую музыку. Не помню деталей, но суть в том, что крысы, которые слушали классику, тихо и мирно продвигались по карьерной лестнице, а крысы, слушавшие рок, превратились в каннибалов и разорвали друг друга в клочья. Я не знаю, какая группа так на них подействовала, поэтому мне трудно судить о цели эксперимента, но я точно знаю: если бы меня заставили две недели подряд слушать «Pearl Jem», я обязательно съел бы своего соседа.

В общем, шел вечер седьмого дня, потому что на правой руке у меня было семь отметок: шесть вертикальных черточек, перечеркнутых седьмой, чтобы обозначить конец недели. Я сидел в своем крошечном мирке, врубив басы на такую мощность, что вибрировали ягодицы. В общежитиях правила насчет громкости строгие — особенно в то время, когда кто-нибудь занимается, так что музыку особо не послушаешь.

Солнце прожигало красную дорожку за зданием общежития. Учебные корпуса выглядели величественно, с колоннами в южном стиле, но у общежитий никаких архитектурных претензий не было: просто коробки, слепо пялящиеся тысячей немигающих глазниц.

Музыка играла так громко, что стук в стекло я сначала не услышал. Лицо стучавшего меня неожиданно удивило: круглое, заурядное, неуверенное. Пол, мой сосед по комнате. Гобоист. Наверное, при расселении решили, что мы подружимся на почве того, что у нас обоих язычковые инструменты — больше ничего общего у нас нет.

Я опустил окно:

— Соус к картошке будете?

Пол рассмеялся гораздо громче, чем заслуживала моя шутка. По-моему, он меня побаивается.

— Смешно.

— Обращайся. Чего надо?

— Я в комнату собирался, ну… — он неопределенно взмахнул тетрадью, — задание по началам анализа делать. Ты вроде тоже хотел?

— Хотел? Не-е-ет. Но придется.

Я выключил радио и вдруг обнаружил, что, несмотря на жару, весь пошел гусиной кожей. Я втянул руку в машину. Мое подсознание — шестое чувство — нашептывало на непонятном языке, заливало душу холодом, будто предупреждая: «Назревает что-то странное». Я-то думал, что прошлым летом это чувство полностью исчерпалось.

— Пойдем.

Пол с видимым облегчением, как будто и не ждал, что я соглашусь, начал обсуждать преподавателей и одноклассников. Я не стал бы его слушать, даже если бы не отвлекался на мурашки по коже. Люди слишком много болтают; обычно, если слышишь начало и конец, середину можно пропускать.

Вдруг в потоке речи прозвучали слова звонкие, как голос среди общего шума, и Пол снова завладел моим вниманием. Я выключил радио:

— Как ты сказал? «Так поют мертвые»?

— Чего? — нахмурился Пол.

— Ты сказал «так поют мертвые»?

Он уверенно покачал головой:

— Нет. Я сказал «пошлю к черту». У меня сегодня было пение с листа. У…

Радио было выключено, но я все равно слышал музыку. Она меня буквально завораживала, и едва мог собрать мысли.

— Слушай, давай оттянемся немного в комнате, а? Всего пару минут.

Как будто эта неправильно услышанная фраза — так поют мертвые — открыла дверь, сквозь которую доносилась музыка. Необычная, настойчивая музыка.

Пол выдавил нечто вроде согласия, и я запер машину:

— Я побежал.

— Трусцой? — поинтересовался Пол, но меня уже и след простыл.

Я пробежал через стоянку, мимо кубиков-общежитий, мимо украшенного светлыми колоннами Янси-холла, мимо фонтана со смеющимся сатиром перед зданием Сьюард-холла… Мои кроссовки, следуя зову песни, шлепали по выложенной кирпичами дорожке.

Музыка нарастала, сплетаясь с мелодией, играющей внутри меня всегда и дающей мне направление, ориентацию в мире. Дорожка закончилась, но я продолжал бежать, спотыкаясь на поросших травой кочках. Казалось, сейчас я спрыгну с края мира. Над холмами полыхало закатное осеннее солнце, а в голове у меня билась единственная мысль: «Опоздал».

И все- таки я увидел его, неизвестного, вдали на холмах, почти за пределами видимости. Едва различимый силуэт, темная фигура неопределенного роста на бесконечном ослепительно золотом возвышении. Прежде чем потеряться среди темных деревьев вдали, фигура замерла.

Музыка в голове играла громко, так, точно через наушники проникала прямо в мозг. Однако странным образом я понимал, что эта музыка — не моя. Она предназначена для кого-то — или чего-то — другого, а мне просто не повезло ее услышать.

Меня это убивало.

Он обернулся и долго смотрел на меня. Я застыл, пораженный не его музыкой, которая продолжала вести мелодию, повторяя: «взрасти, восстань, иди», а его нездешностью, простертыми пальцами рук, которые что-то удерживали под землей, расправленными плечами, подчеркивавшими его силу и непостижимость, а самое главное, огромными ветвистыми рогами на голове, которые застилали небо.

Я не заметил, как он пропал, — в то же мгновение, когда солнце исчезло за краем холма, погружая мир в сумерки. Я глядел ему вслед, немного запыхавшись, ощущая биение сердца в шраме над левым ухом, и не понимал: то ли я хотел бы никогда его не встречать, то ли жалел, что не успел добежать и спросить, почему снова могу видеть его и ему подобных.

Я повернул к школе, но не успел сделать и шага, как почувствовал толчок в живот. Я потерял равновесие и чуть не упал.

Неизвестный резко выдохнул:

— О боже, простите!

До боли знакомый голос. Дейдре. Моя лучшая подруга. Вроде бы.

— Ничего, вторая почка мне все равно ни к чему, — прохрипел я в ответ.

Дейдре, вспыхнув, моментально изменилась в лице, я так и не смог понять, что оно выражало изначально. Я впился в нее глазами. После того как я столько раз представлял себе ее огромные серые глаза на бледном тонком лице, было странно видеть ее наяву.

— Джеймс! Джеймс! Ты Их видел? Они должны были пройти мимо тебя!

Я попытался собраться. Я привык, что мое шестое чувство всегда настороже; удивительно, что меня застиг врасплох такой важный для меня человек.

— Кого Их?

Она сделала шаг в сторону и всмотрелась вдаль, за холмы, напряженно щурясь в наступающую темноту.

— Фей. Их было четверо. Или пятеро?

Я изрядно нервничал. Она так быстро двигалась, что ее волосы, собранные в короткий темный хвост, беспорядочно болтались.

— Подожди, остановись. У меня сейчас голова закружится. Ты сказала «феи»? Опять?

Дейдре на минуту зажмурилась. Открыв глаза, она выглядела уже спокойнее, больше похожей на себя.

— Глупо, да? Я, наверное, просто двинулась. Мне кажется, что они повсюду.

Я не знал, что сказать. Даже просто смотреть на нее было больно — почти забытое ощущение. Вроде как заноза саднит — не когда ее только загонишь, а постоянная тупая боль в месте, откуда ее вытащили.

Дейдре покачала головой:

— Глупее не придумаешь. Я тебя сто лет не видела, мы всего пять минут как разговариваем, а я уже ною, хотя прыгать должна от радости. Ты… прости меня, я никак не могла прийти повидаться.

В какой-то момент я подумал, что она еще что-нибудь добавит к «прости меня». Какие-то слова, означающие, что она понимает, какую боль мне причинила. Не услышав ничего, я хотел было обидеться и наговорить гадостей, однако не решился. Вместо этого, я как последний рыцарствующий идиот-мазохист, пришел ей на помощь.

— В буклете писали, что здесь больше пятнадцати акров территории, мы бы могли еще несколько лет не встретиться.

Дейдре закусила губу:

— Я не ожидала, что уроков будет так много. Но… здорово. Я очень рада тебя видеть.

Последовала длинная неловкая пауза. Раньше мы бы дружески обнялись… Впрочем, это было до Люка и до сообщения, которое я ей отправил и которое ни она, ни я не могли забыть.

— Ты загорела, — сказал я.

Вранье, Ди никогда не загорает.

Она почти улыбнулась в ответ:

— А ты постригся.

Я провел рукой по голове, задержавшись пальцами на свежем шраме над ухом.

— Мне выбрили место, куда накладывали швы, а я просто довел дело до конца. Подумывал выбрить на затылке первые буквы имени, но представь, только сейчас осознал, что они складываются в слово «ДЖЕМ». По-моему, это личное оскорбление.

Ди рассмеялась, и я невольно обрадовался.

— А мне кажется, тебе подходит, — сказала она, разглядывая мои руки, так густо покрытые каракулями до запястий, что под чернилами почти не видно кожи.

Я хотел спросить, как у нее дела, про фей, про сообщение, но важные слова не шли с языка.

— Больше, чем тебе.

Она снова рассмеялась, хотя я и не думал ее смешить, мне просто нужно было что-то сказать.

— Вы что здесь делаете?

Мы с Ди развернулись и оказались лицом к лицу с Евой Линнет, преподавателем драматической литературы. В тусклом свете она напоминала маленького бледного призрака. Симпатичное лицо портила хмурая гримаса.

— Вы вышли за территорию школы.

Что-то было не так, но я не сразу сообразил, что именно. Она пришла со стороны холмов, а не от школы.

Линнет склонила голову, делая вид, что только сейчас заметила Дейдре. Ди покраснела, как будто нас застукали.

— Не знаю, в каких школах вы учились раньше, но здесь мы такого не одобряем, — бросила Линнет.

До этого лета я бы отшутился, сказал бы, что она не о том думает, что я с рождения у Ди в рабстве или что между нами ничего не может быть, поскольку Ди отталкивает какая-то химическая составляющая моей кожи. Вместо этого я просто сказал:

— Вы ошиблись.

Прозвучало так, как будто я оправдываюсь, и она это почувствовала, потому что продолжила:

— Неужели? Зачем же вы тогда сюда пришли?

Я понял. Я посмотрел мимо нее, в сторону холмов:

— Мы ждали вас.

Линнет выглядела то ли рассерженной, то ли испуганной. Некоторое время она молчала.

— По-моему, нам всем здесь не место. Ступайте по своим общежитиям и забудьте, что здесь видели. Нехорошо начинать учебный год с неприятностей.

Линнет развернулась и пошла к школе, Ди восхищенно посмотрела на меня, а затем повела глазами в сторону Линнет, явно пытаясь сказать: «У нее крыша поехала!»

Я пожал плечами и криво усмехнулся. По-моему, с крышей у Линнет все в порядке. Сдается мне, что не я один бежал за музыкой.

от: ди

кому: джеймсу

текст сообщения:

вчера все странно вышло, оч скучаю по нашим разговорам.

только ты вряд ли захочешь м слушать, думаю о многом.

о люке, мое сердце разбито, м тошнит от мыслей о нем.

отправить сообщение? да/нет

нет

сообщение не отправлено.

сохранить сообщение? да/нет

да

сообщение будет храниться 30 дней.

Джеймс

День одиннадцатый (11) (эльф), если верить пометкам на моей левой руке. Закончилась первая неделя — сплошные знакомства и вводные занятия. Вторая неделя начала показывать зубы: пошли ответы у доски, навалилось огромное количество домашней работы. Странно, я почему-то думал, что школа для музыкально одаренных будет непохожа на обычную, а единственное отличие в том, что здесь роли распределяются по группам инструментов в оркестре.

Медные духовые: придурки. Деревянные духовые: кучка снобов. Струнные: заучки, которые все время тянут руки. Ударные: клоуны.

Волынщики: я.

Только занятия по английскому у мистера Салливана остались без изменений. Первый урок по вторникам, четвергам и субботам. Кофеин свой. Он разрешает нам пить кофе на уроке и не притворяется, что в несусветную рань можно обойтись без допинга.

Так вот, Салливан — куратор курса, блюститель порядка в общаге, преподаватель английского — вел занятия, сидя на столе и не выключая музыку в проигрывателе. Остальные преподаватели на второй неделе прекратили реверансы и взялись за нас по-серьезному, а Салливан остался все тем же молодым угловатым посланником Шекспира и компании. Читать он задал убийственно много еще на первой неделе, и на второй ничего не изменилось. Мы бы, может, и возражали, но нам разрешили потреблять кофеин, ставить столы по своему усмотрению и даже ругаться по мере необходимости.

— Мы будем изучать «Гамлета», — объявил Салливан утром одиннадцатого дня, держа в руках огромную термокружку, от которой по всей аудитории расползался запах кофе. Поскольку Салливан — младший преподаватель, он живет при школе и выполняет обязанности куратора. Коридор рядом с его комнатой всегда пахнет как кофейное святилище. — Кто из вас его читал?

В классе нас было немного, даже по местным стандартам — всего восемь человек. Никто не поднял руки.

— Вы — дикари! — радостно провозгласил Салливан. — Впрочем, пожалуй, так даже лучше. Ну хоть название вам знакомо?

Класс отозвался утвердительным бормотанием. Сам я «Гамлета» не читал, хотя к Шекспиру отношусь неплохо с тех самых пор, как услышал: «Весь мир — театр. В нем женщины, мужчины — все актеры»[1]. Не то чтобы я фанат или член тайного общества, ничего такого, однако непременно поздоровался бы с ним при встрече в коридоре.

Салливан продолжил:

— Что ж, с этого и начнем. О чем вы думаете, когда слышите название «Гамлет»? Нет, Пол, руку поднимать не нужно. Просто говорите по очереди.

— О еде, — выпалил Эрик. Формально, он не студент. По-моему, он кто-то вроде помощника преподавателя, но я еще ни разу не видел, чтобы он помогал Салливану. — Ну знаете, омлет по-деревенски или как-то так.

Ответ был такой глупый, что остальные моментально расслабились. Планка установлена очень низко, можно говорить почти все что угодно.

— О привидениях, — сказала вокалистка по имени Меган. Вокалисты меня раздражают; очень трудно отнести их к какой-нибудь группе инструментов оркестра.

— Быть или не быть! — проорал Уэсли. Его тоже зовут Пол, но он согласился отзываться на фамилию, чтобы не было путаницы. Очень мило с его стороны — у Пола, который мой сосед по комнате, фамилия Шляйермахер, я ее и пишу-то с трудом, а уж выговорить и подавно не могу.

— Все умерли, — добавил Пол.

Почему-то при его словах я опять подумал о фигуре в холмах за школой.

— Самоубийство, — сказал я. — И еще Мел Гибсон.

— Мел Гибсон? — спросил у меня из-за спины Эрик.

Салливан ткнул пальцем в мою сторону:

— Нужно было все-таки поднять руку, мистер Морган. Оказывается, вы знакомы с «Гамлетом».

— Вы не об этом спрашивали, — сказал я. — Вы спросили, кто из нас его читал. Я видел кусок фильма по телевизору. По-моему, Мел Гибсон лучше играет в килте.

— Очень кстати сказано — про фильм, а не про килт. Прежде чем читать пьесу, посмотрим фильм. Правда, без Мела Гибсона — ты уж прости, Джеймс. Собственно, потому я и притащил вот это… — Салливан указал на телевизор за спиной. — Вот только…

Он окинул взглядом комнату, сдвинутые в круг столы, нас, готовых внимать потокам изрекаемой им мудрости.

— Вот только я опасаюсь, что, пока мы будем смотреть, вы себе все на свете отсидите на этих стульях. Нужно притащить что-нибудь получше. Кто у нас сильный?

И мы притащили два дивана из общего холла на втором этаже. По четыре человека, мы пронесли их по коридору в свой класс мимо закрытых дверей других аудиторий. Салливан помог нам придвинуть их к стене и закрыть шторы, чтобы экран не отсвечивал. В комнате стало темно, хотя за окном было утро.

Мы расселись на диванах, а Салливан развернул стул спинкой вперед и устроился рядом с нами. Мы смотрели начало истории Гамлета (который воспринимал себя слишком всерьез), и впервые с момента приезда я чувствовал себя почти на своем месте.

от: ди

кому: джеймсу

текст сообщения:

когда я увидела фей я подумала что м. б. увижу люка тоже, но мне показалось, здесь так странно, как будто хотела в рай, а попала в кливленд.

отправить сообщение? да/нет

нет

сообщение не отправлено.

сохранить сообщение? да/нет

да

сообщение будет храниться 30 дней.

Джеймс

Еще один невыносимо прекрасный день: деревья в долине еще зеленые, но на северных склонах окружающих холмов и гор листья уже загораются красным и оранжевым. Вид неестественный, как пейзаж вокруг игрушечной железной дороги. Проигрыватель был включен в режиме «громко до омерзения», и, наверное, поэтому я не слышал телефон. Только уловив краем глаза свечение экрана, я понял, что мне звонят.

Может быть, наконец позвонила Ди?

Схватив телефон с пассажирского сиденья, я взглянул на номер. Мама. Ну что ж. Я включил громкую связь и пристроил аппарат на приборную доску:

— Слушаю.

— Джеймс?

— Да.

— Кто это?

— Твой любимый сын. Плод твоего чрева, порожденный папиными чреслами, в бог знает сколько мгновений ока…

— Ты будто в аэродинамической трубе, — перебила мама.

— Я за рулем.

— В аэродинамической трубе?

Я потянулся и придвинул телефон ближе:

— Я говорю по громкой связи. Так лучше?

— Ненамного. Куда ты едешь? У тебя же сейчас занятия.

Я сунул телефон за солнцезащитный козырек. Наверное, все равно шумно, но лучше уже не будет.

— Раз ты знаешь, что у меня занятия, зачем звонишь?

— Огрызаешься?

Прищурившись, я всмотрелся в дорожные указатели и увидел маленький знак с надписью: «Исторический центр города Гэллон, штат Вирджиния» — и стрелкой влево. (По-моему, писать «Вирджиния» не стоило — любой турист, доехавший до этого указателя, не может не знать, в каком штате он находится.)

— Нет, мам, огрызаются только безработные неудачники, обреченные загреметь в тюрьму.

Мама запнулась, узнав собственные слова, тем более что я нарочно произнес их тонким голосом, добавив ее легчайший шотландский акцент.

— Верно, — согласилась она. — Так что ты делаешь?

Разглядывая живописную, но не слишком процветающую главную улицу Гэллона, я ответил:

— Еду на занятие. Сразу отвечаю: занятие у меня по волынке. На следующий вопрос тоже отвечаю сразу: нет, в Торнкинг-Эш нет собственного преподавателя-волынщика. Ну и под занавес, с учетом ответа на твой незаданный вопрос номер два, я понятия не имею, зачем мне дали стипендию.

— Кто будет с тобой заниматься? Преподаватель хороший? — с сомнением в голосе спросила мама.

— Мам, я не хочу об этом думать. От таких мыслей одна тоска, а ты знаешь, что я предпочитаю обращать к миру исключительно радостную сторону своей личности.

— Напомни, зачем ты сюда пошел, если не ради игры на волынке?

Она, конечно, отлично знала зачем, но хотела, чтобы я сам это озвучил. Ха. Два раза «ха». Так я и признался.

— Пусть тебе подскажет материнская интуиция… Слушай, я приехал. Мне пора.

— Позвони, — ответила мама. — Потом, когда будешь настроен серьезнее.

Я припарковался перед магазином музыкальных инструментов Эванса-Брауна. У них тут что, все названия двойные?

— Хорошо, тогда я перезвоню, когда мне исполнится лет тридцать, да?

— Молчи уже, — ласково сказала мама, и на мгновение меня захлестнула ужасная детская тоска по дому. — Мы по тебе очень скучаем. Будь осторожен. И позвони — раньше, чем тебе исполнится тридцать.

Я ответил утвердительно, положил трубку, взял футляр с волынкой с заднего сиденья и направился к дому. За фасадом противного зеленого цвета скрывался теплый уютный интерьер: темно-коричневый ковер, золотисто-коричневая обшивка на стенах, вдоль которых рядами стояли гитары. За стойкой, уткнувшись в журнал «Роллинг Стоун», сидел пожилой тип, как будто вышедший из шестидесятых.

Когда он поднял голову, я заметил, что его седые волосы убраны в маленькую косичку на затылке.

— Я пришел на урок, — сказал я.

Пока он смотрел куда-то на стойку, я разглядывал татуировки на его руках; самая крупная оказалась цитатой из радикальной песни Джона Леннона.

— На какое время вам назначено?

Я указал на собственную руку. Он щурился, пока не увидел нужную запись.

— На три? Вы точны.

Я взглянул на настенные часы за его спиной, окруженные густо налепленными буклетами и открытками. Без двух минут три. Я немного разозлился, что мой ранний приход округлили до ближайшего часа, но промолчал.

— Вам наверх. — Старый хиппи указал в глубину магазина. — Кроме Билла, там больше никого нет.

— Спасибо, товарищ, — произнес я, и старый хиппи улыбнулся в ответ.

Я поднялся по покрытой ковром скрипучей лестнице в адскую жару пропахшего потом и переживаниями второго этажа. В темный узкий коридор выходило три двери, Билл оказался за второй. Я открыл ее пошире, осматривая звукопоглощающее покрытие на стенах, старые деревянные стулья, о которые, похоже, точили когти маленькие тигры, и седоватого мужчину.

Он был ужасно похож на Джорджа Клуни.

— Hola[2]. Я — Джеймс.

Седой не стал подниматься, зато довольно дружелюбно улыбнулся, пожал мне руку и указал на стул напротив:

— Меня зовут Билл. Давай начнем с того, что ты достанешь мелодическую трубку и что-нибудь сыграешь — я должен понять, какой у тебя уровень. Если ты нервничаешь, мы можем немного поговорить, но урок всего полчаса…

Я поставил футляр и опустился рядом с ним на колени, открывая защелки:

— Нет, все нормально.

Я улучил возможность взглянуть на Билла, пока искал чантер. Он сидел, чуть наклонив голову, чтобы прочитать надписи на футляре — у меня он весь в наклейках. Пока Билл читал фразу: «Остерегайтесь драконов, вы хорошо пойдете под хрустящей корочкой и с кетчупом», я примеривался к нему. Его чантер лежал на соседнем стуле, чистый и блестящий. Моя трубка выглядела потрепанной, некоторые отверстия я частично залепил разноцветными кусками изоленты, чтобы добиться идеального строя. У Билла хорошая осанка, у меня одно плечо постоянно выше другого от того, что я так много играю. Его футляр почти новый, а мой выглядит так, будто не один раз прошел через ад. Я почти уверился в том, что это занятие — пустая трата времени, особенно когда он вытаращил глаза при виде моего чантера.

Я положил тренировочную трубку на место. Спору нет, облегченная пластиковая версия полноразмерного чантера полезна: во-первых, она примерно в тысячу раз тише, чем настоящая волынка, а во-вторых, на ней физически проще играть — не нужно пыхтеть и потеть, чтобы наполнить мешок воздухом. Но чтобы произвести впечатление, нужен настоящий инструмент.

— Разрешите я сыграю на волынке? В школе трудно найти возможность позаниматься; у меня такое чувство, будто я ее уже сто лет из футляра не доставал.

Билл удивленно пожал плечами:

— Конечно. Других студентов сейчас нет. Делай, как тебе удобнее. Что сыграешь?

— Еще не знаю.

Я достал волынку, вдыхая знакомый — родной — запах кожи и дерева. Я надул мешок, бурдоны привычно легли мне на плечо. В то мгновение, когда они зазвучали, я понял, насколько громкой в этой крошечной комнате будет музыка. Нужно было захватить беруши.

Билл секунд двадцать наблюдал, как я настраиваюсь, следя за моей осанкой, слушая, как ровно я держу звук. Я собирался начать потихоньку и нарастить уровень до чего-то настолько потрясающего, чтобы он под конец кинулся целовать мне ноги, но звук был такой громкий, что я решил закончить поскорее. И рванул с места в карьер, заиграв любимую вещь: зубодробительно сложный рил в миноре, который я сыграл бы и во сне. Быстро. Чисто. Идеально.

Лицо Билла ничего не выражало. Как будто громкость музыки сдула с него все эмоции. Я спустил волынку с плеча, и он покачал головой:

— Я ничему не могу тебя научить… Ты и так это знал, правда? Во всем округе не найдется такого человека. Может, даже во всем штате. Ты участвуешь в конкурсах?

— До этого лета участвовал.

— Почему перестал?

Я пожал плечами:

— Достиг вершины. Продолжать стало скучно.

Почему-то мне неприятно было ему об этом говорить.

Билл снова покачал головой. Его глаза изучали мое лицо, и я точно знал, что он думает, потому что все всегда думают одно и то же: «Ты такой молодой. (А я такой старый)».

— Я свяжусь со школой, — вяло произнес он. — Пусть решают, что с тобой делать. Но они же были в курсе, когда брали тебя?

Я опустил инструмент:

— Да.

— Тебе нужно поступать в университет Карнеги-Меллона, там сильная программа для волынщиков.

— Я как-то об этом не думал, — ответил я.

Билл не уловил моего сарказма:

— Подумай. — Он смотрел, как я складываю инструмент. — В обычной консерватории ты только время потеряешь.

Я серьезно покивал, выслушал еще некоторое количество умных замечаний, пожал ему руку и ушел.

Когда я вышел из магазина, на бордюре сидела девчонка. Поскольку настроение у меня было довольно мерзкое, я бы ее даже не заметил, вот только сидела она сантиметрах в пяти от моей машины. Даже со спины было понятно, что ей невыносимо скучно.

Я долго и шумно устраивал волынку на заднем сиденье, надеясь, что она уловит намек: «Отползай, или я тебя перееду, когда буду выезжать со стоянки».

Но она не пошевелилась, поэтому, завершив возню, я обошел машину и стал перед ней. Девчонка сидела неподвижно, подняв лицо навстречу послеполуденному солнцу и прикрыв глаза, притворяясь, что ничего вокруг не замечает.

Может, она ходит со мной на какие-то занятия и я должен ее узнать? Вряд ли: ее одежда не соответствовала правилам школы: обтягивающая рубашка с принтом, изображающим рукописный текст, и джинсы-клеш, из-под которых выглядывали сандалии на гигантской платформе. С другой стороны, прическу я бы обязательно узнал: вьющиеся светлые волосы, длинные впереди, но коротко и выразительно выстриженные на затылке.

— Милочка, — задушевно сказал я, — вы сидите прямо перед моим бампером. Нельзя ли переместить вашу бездельничающую особу немного южнее и позволить мне уехать?

Она распахнула глаза.

Я будто в ледяную воду нырнул. По всему телу побежали мурашки, а в голове зловеще зазвучало предупреждение: «Что-то не так», — за которым нахлынули непрошеные воспоминания о летних событиях.

Девчонка — если, конечно, это была девчонка — перевела взгляд на меня. Голубые глаза сияли на фоне дымчатых теней.

— Я жду тебя уже целую вечность.

Ее дыхание окутало меня запахами сонных поникших полевых цветов, недавнего дождя и дыма далеких костров. Я чувствовал пощипывание в пупке — опасность.

— Вечность — это несколько столетий или время занятия? — осторожно спросил я.

— Не льсти себе. — Девчонка поднялась, отряхивая ладони о ягодицы. Из-за обуви она оказалась неожиданно высокой — ее глаза были почти вровень с моими. Она стояла так близко, что я мог бы раствориться в ее запахе. — Всего полчаса, хотя скучища такая, будто и впрямь несколько столетий. Поехали.

— Чего?

— Подвези меня до школы.

Ну ладно. Может, мы и вправду знакомы? Я попробовал представить ее в школе, на занятиях, да хоть где-то на территории — и не смог. Легче было представить ее в роще, резвящейся вокруг какого-то несчастного, которого она только что принесла в жертву неизвестному мне языческому божеству.

— Тебе в Торнкинг-Эш?

Она бросила на меня испепеляющий взгляд.

Я подчеркнуто внимательно уставился на ее клешеные джинсы:

— Что-то не помню среди наших студентов такого занимательного создания.

Она улыбнулась на слове «создание» и открыла дверь с пассажирской стороны:

— Да неужели? Поехали.

Обычно нахальный тип, застающий людей врасплох, — это я… Да безопасно ли садиться с ней в машину? Наверняка нет, особенно после целого лета интриг, автокатастроф и фей.

Я сел за руль.

Как только я повернул ключ в зажигании, включилось радио, и девчонка скорчила гримаску:

— Ну и фигню ты слушаешь.

Она ткнула в какую-то кнопку, и машину заполнил головокружительно быстрый рил. На тусклом индикаторе появились цифры 108.3. Я, конечно, не бог весть какой физик (это потому, что физикой я не интересуюсь), но мой приемник так себя вести явно не должен.

— Ладно. Значит, ты учишься в Торнкинг-Эш. Как тебя зовут?

— Я не говорила, что я там учусь, — заметила она, разувшись и пристраивая босые ноги на приборную панель. — Я просто попросила меня туда отвезти.

— Прости, не сообразил. Как тебя зовут?

Она посмотрела на мои руки на руле, как будто там мог быть написан ответ, и задумчиво скривилась:

— Нуала. Нет, Эленора. Нет, Полли… нет, подожди! Нуала мне нравится больше. Да, зови меня Нуала.

Она растянула имя, как будто в нем было много «у»: Ну-у-у-у-у-у-а-ла. На ее лице играла самодовольная полуулыбка, которая так подходит моей собственной физиономии.

— Точно?

Она посмотрела на свои ногти:

— Женщина всегда имеет право передумать.

— А ты — женщина? — спросил я.

Нуала мрачно на меня покосилась:

— Задавать такие вопросы неприлично.

— Ой, а я и не подумал… Ну так что, мы знакомы?

Она махнула на меня рукой:

— Помолчи, а? Я слушаю музыку.

Нуала до упора отодвинула сиденье, уставилась в потолок и закрыла глаза. Мне в голову пришла ужасная мысль, что она слушает музыку не по радио, а какую-то другую, далекую, слышную только ей. Лучи послеполуденного солнца лились в машину сквозь боковое окно, подсвечивая целую галактику веснушек на ее щеках. Веснушки почему-то выглядели неправильно: слишком невинно. Слишком по-человечески.

Она открыла глаза и сказала:

— Значит, ты — волынщик.

Чтобы сделать такой вывод, сверхъестественные способности не требовались. Пока я играл для Билла, меня мог услышать любой прохожий; и все равно я искал второй смысл в ее словах.

— Да. Причем отличный.

Ехидно улыбаясь, она пожала плечами:

— Ничего такой.

— Пытаешься меня разозлить?

— Просто слыхала и получше. — Нуала повернулась ко мне, и улыбка исчезла. — Я слышала ваш разговор, волынщик. Здесь тебе делать нечего. Хочешь преуспеть в том, чем занимаешься?

Предупреждающие покалывания превратились в острую боль.

— Глупый вопрос. Ты уже знаешь на него ответ, иначе не спрашивала бы.

— Я в состоянии тебе помочь.

Я прищурился, подбирая слова.

— Каким образом?

Краем глаза я наблюдал, как она вытянулась на сиденье и вдруг резко подалась ко мне:

— Могу нашептать тебе тайны, которые перевернут твою жизнь.

Я отодвинулся, чтобы не поддаться аромату ее дыхания. У меня уже даже мурашки были в мурашках.

— И, я уверен, совершенно бескорыстно?

— Ты этого даже не заметишь. Но я очень постараюсь. Зато ты станешь лучшим волынщиком всех времен.

Мне вспомнилось множество историй, предостерегающих от сделок с дьяволом и ему подобными; ехать с ней в машине, пожалуй, и в самом деле небезопасно.

— Я конечно польщен, но все же откажусь. — Мы приближались к школе. Интересно, что она сделает, когда мы подъедем. — Мой текущий уровень крутости меня устраивает. Да и заниматься без преподавателя — одно удовольствие. Разве что ты предложишь пробную подписку без обязательств, которую через тридцать дней можно отменить, не оставаясь тебе должным и не сообщая номер своей кредитной карты.

Нуала оскалилась:

— Отказываться, когда кто-то вроде меня предлагает помощь, очень невежливо. Таким самовлюбленным придуркам, как ты, ее вообще редко предлагают.

— Я очень вежливо отказался!

— Ты даже не обдумал мое предложение.

— Обдумал. Вот, слышала паузу? Секунду назад? Это я опять обдумал. Но все равно говорю «нет».

— Останови машину. Я выйду здесь.

— А как же школа?

Нуала как когтями вцепилась пальцами в дверную ручку:

— Не беси меня, Джеймс Морган. Останавливайся, не то я тебе голову оторву.

В ее голосе звучала такая ярость, что трудно было не поверить. Я съехал на обочину и остановился среди деревьев. Нуала дернула ручку:

— Открой замок, идиот!

Я нажал на кнопку, и она распахнула дверь. Обернувшись, Нуала снова впилась в меня взглядом голубых глаз:

— Ты все равно не способен учиться. Самодовольный кретин.

Она хлопнула дверью, и я рванул с места. В зеркале заднего вида отразился лишь вихрь сухих листьев над дорогой.

Нуала

Ослепительный желтый

покров, бурное море осени

рассыпает цветы уходящего

мира, дары возрожденью.

В укрытии теплых по-летнему

дней ночи с морозной проседью

продлевают порочную жатву томленья.

Стивен Слотер. (стихи из сборника «Златоуст»)

Почему-то этот день — день, когда мне впервые сказали «нет», — запечатлелся в памяти в мельчайших мучительных подробностях. Духота в машине Джеймса, мягкая потертая обивка сиденья под моей ладонью, кричащее великолепие разноцветных листьев за окном, багряные дубы, в точности повторяющие цвет его волос. Ком в горле — моя ярость. Настоящая ярость. Я не злилась целую вечность.

Целую вечность я получала все, что хотела.

Ярко-красное солнце коснулось верхушек деревьев, а я по-прежнему была не в настроении. Студенты группками по двое-трое начали возвращаться в общежития. Некоторые шли поодиночке, опустив глаза, засунув руки в карманы или придерживая лямки рюкзаков. Легкая добыча — таким юным одиноким душам трудно вдали от семьи и друзей, и музыка заполняет всю их жизнь. Они светились разными оттенками синего, светло-зеленого, цвета морской волны — цвета моих глаз. Если бы после моего предыдущего ученика прошло больше времени, я, быть может, и соблазнилась бы, но я все еще чувствовала себя сильной, непобедимой.

А вот и Джеймс с тремя приятелями. Неправильно. У моей добычи нет друзей, музыка — главное в их жизни. Такие, как он, не должны ладить с людьми. Даже пытаться не должны. Я бы усомнилась, он ли это, несмотря на уже знакомую короткую рыже-каштановую стрижку и уверенную до развязности походку, но яростное желтое пламя внутри него кричало: «Музыка-музыка-музыка». Желтый — мой любимый цвет.

Я чуть не бросилась к нему, чтобы заставить принять сделку. Или покалечить его. Посильнее. Была у меня парочка исключительно интересных мыслей на эту тему…

Спокойно. Возьми себя в руки.

Вместо этого я, невидимая, пристроилась за Джеймсом с приятелями. Думаю, если бы кому-то пришло в голову внимательно посмотреть в правильном направлении, меня можно было бы заметить, но никто не сообразил. Сейчас вообще мало кто о нас думает, хотя другие феи рассказывали мне, что раньше все было иначе. Те немногие, кто оглядывался, ощущая мое присутствие, видели только вихрь осенних листьев, летящих вдоль тротуара. Это я — невидимый холодок в сумерках, неощутимый комок в горле, непрошеная слеза, вызванная давно забытыми воспоминаниями.

По дороге девочки отделились и свернули к своему общежитию, парни остались вдвоем. Я смогла подобраться ближе, настолько близко, что сияние Джеймса отражалось от моей кожи; хотелось прикоснуться к нему и вытащить из его головы яркие нити музыки. Ну почему он отказался?

Джеймс и оставшийся паренек, главной отличительной чертой которого была невинная улыбающаяся физиономия, разговаривали о бытовом травматизме. Круглолицый приводил статистику смертей, вызванных опрокидыванием торговых автоматов.

— Неужели люди тянут автоматы на себя? Не верю, — сказал Джеймс.

— Я смотрел видео, — ответил круглолицый.

— Полагаю, все это — дело рук ангела-мстителя, который толкает автоматы на жлобов, не способных примириться с потерей денег. — Джеймс быстро изобразил толчок, паническое выражение лица и звук, как будто что-то раздавили. — Сечешь? Когда автомат в следующий раз съест твои пятьдесят центов, просто смирись.

— Вот только следующего раза не будет.

— Ты прав. Смерть помешает людям воспользоваться полученным уроком. Прошу вычеркнуть последнюю реплику из протокола. Пусть люди знают: трагедии, происходящие из-за торговых автоматов, суть не поучительные примеры, но естественный отбор в действии.

Круглолицый рассмеялся, потом взглянул куда-то мимо Джеймса:

— Слушай, там какая-то девчонка на тебя смотрит.

— Они всегда на меня смотрят, — ответил он, однако все равно развернулся и взглянул мимо меня на кого-то другого. Желтое сияние вспыхнуло ярче, сжалось, а потом выплеснулось в мою сторону. Но его глаза нашли не меня, а бледную черноволосую девицу, которая как привидение стояла под фонарем, нервно дергая лямку рюкзака.

Джеймс изменившимся голосом обратился к круглолицему:

— Слушай, ты иди, я тебя через минуту догоню. Мы с ней раньше учились вместе.

Избавившись от приятеля, Джеймс направился к девице. Вокруг нее вились тонкие ниточки оранжевого цвета, как паутина из тянучки. Пожалуй, она стала бы хорошей ученицей… но я люблю молодых симпатичных мужчин.

Джеймс храбро заговорил уверенным, шутливым тоном, хотя я уловила смятение, царившее в его мыслях.

— Привет, псих, как дела?

До противного хорошенькая девица (терпеть не могу привлекательных особ моего пола) улыбнулась в ответ, а потом горестно сморщилась. Гримаса ее не испортила — черт побери!

— Я шла к себе, а потом… Решила взглянуть, как этот фонтан смотрится с подсветкой.

Ну да, конечно. Пришла, чтобы увидеть его, просто не хочешь признаваться. Отлично. Прекрати кокетничать.

Джеймс чуть наклонил голову в мою сторону, как будто что-то услышал, и я отпрыгнула подальше. В ответ на мое резкое движение девица подняла глаза и, нахмурившись, будто заметила меня, посмотрела в мою сторону. Проклятие. Я нагнулась и притворилась, что завязываю шнурки, как обычная студентка, которую все видят. Она не опустила глаза вслед за мной — значит, все-таки не заметила. Наверное, у нее есть какие-то способности ко второму зрению. Неприятная особа.

— Ди, — позвал Джеймс. — Земля вызывает Ди. Планета Ди, прием! Хьюстон, у нас проблемы со связью. Ди, Ди, прием!

Ди перевела взгляд с меня на Джеймса и с усилием моргнула:

— Ах да, прости. Я не выспалась.

Чудесный голос; наверное, она неплохо поет. Я прекратила притворяться, что завязываю шнурки, и не спеша направилась к фонтану, чтобы укрыться в воде. За моей спиной Джеймс что-то сказал Ди, и она рассмеялась с ощутимым облегчением, как будто давно не слышала ничего смешного и теперь была рада узнать, что юмор до сих пор существует.

Я улеглась в фонтане — когда я невидима, я не мокну — и сквозь рябь посмотрела в темнеющее небо. В воде я чувствовала себя в безопасности, совершенно незаметной, полностью защищенной.

Ди и Джеймс подошли к краю фонтана с сатиром и стали прямо надо мной, рядом, но не касаясь друг друга, разделенные невидимым барьером, который возник между ними до моего появления. Джеймс все время шутил, одну за другой выдавал бессмысленные забавные фразы, смешил Ди, чтобы не нужно было разговаривать. Из его страданий вышла бы потрясающая песня. Нужно найти способ заставить его принять сделку.

Они смотрели на сатира, который улыбался им в ответ, вечно танцуя на крошечном дубовом листке посреди воды.

— Я слышала, как ты занимался, — сказала Ди.

— И была потрясена мощью моего таланта?

— Знаешь, по-моему, ты стал играть еще лучше. Я думала, что это невозможно.

— Вполне возможно. Мир — странное и удивительное место.

Из-под воды мне было проще читать мысли Джеймса. У него в голове возникал вопрос, обращенный к самому себе: «Как ты, держишься?»

— Ночи стали холоднее, — сказал он.

— У нас комната прямо ледяная! — с энтузиазмом подтвердила Ди, обрадованная возможностью говорить о пустяках. — Когда уже включат отопление?

— Ну пожалуй, хорошо, что до сих пор не включили — с отоплением днем в комнатах было бы как в духовке.

— Верно. Дни еще жаркие. Наверное, все из-за гор.

Я заметила, как Джеймс подбирает слова, чтобы сказать первую искреннюю фразу за весь разговор.

— Горы прекрасны, правда? Когда я смотрю на них, мне почему-то становится грустно.

Ди не ответила. Как будто если он не шутит, то и слушать не обязательно.

— Странный фонтан, — сказала она, опустив руку в воду рядом с моими ногами, — почему он смеется?

Джеймс потянулся и похлопал сатира по заднице:

— Потому что голый.

— Хорошо, что он стоит перед вашим корпусом. Он ужасен.

— Если хочешь, я его изуродую в твою честь, — предложил Джеймс.

Ди рассмеялась, Сквозь ее смех я почти слышала, как она поет.

— Ладно, мне пора. Не стоит зря попадаться на глаза той безумной училке.

Джеймс потянулся к ней, словно хотел взять ее за руку, или забрать рюкзак, или просто прикоснуться, и сказал:

— Я тебя провожу.

— Не нужно. Я пробегусь. Увидимся завтра?

Его плечи устало поникли, он сунул руку в карман и подтвердил:

— Конечно.

Ди улыбнулась и побежала к женскому общежитию, рюкзак подпрыгивал за ее спиной. Джеймс еще долго стоял у фонтана, полузакрыв глаза, такой же неподвижный, как изваяние сатира. Его короткие темно-рыжие волосы в закатном солнце выглядели еще рыжее. Я лежала в воде и ждала.

Тянулись минуты, за деревьями медленно догорало солнце, а я смотрела на золотое сияние внутри Джеймса, обещавшее творческое величие. Почему он отказался? И неужели я не могу выбросить его из головы только потому, что он сказал «нет»? Я в состоянии дать ему невозможное. Он в состоянии согреть меня, разбудить, оживить.

Я знаю, что делать. Я навею ему сон. Покажу ему малую часть того, на что я способна, и в следующую встречу он не сможет отказаться.

Джеймс вздрогнул и склонил голову, прислушиваясь, как тогда, когда он ощутил мое присутствие, только в этот раз он почувствовал кого-то еще.

Король Терновника. Среди холмов разливалась музыка, сопровождавшая его путь. Звук был еле слышен; я моргнула и обнаружила, что Джеймс исчез. Я выбралась из воды, распространяя вокруг медленные волны, и увидела, как смутная фигура в темноте — Джеймс — бежит со всех ног, как будто от скорости зависит его жизнь. Бежит навстречу оленерогому королю и неторопливой песне мертвых. Кто так бежит навстречу смерти?

Джеймс давно вернулся в свою комнату, когда я тоже направилась в холмы. Только меня интересовала не музыка короля. Меня тянуло к музыке фей — похоже, они устроили где-то здесь танцы.

Я никогда не любила танцевать. За всю историю мира не было ничего более чуждого мне, чем пляски фей внутри ведьминых колец. Сегодняшние танцы на самом большом холме за школой — не исключение, но их здесь было раз в десять больше, чем я когда-либо видела. Кроме меня, никто из фей не в состоянии прикасаться к железу и даже находиться рядом с ним, поэтому они прячутся под холмами и в глуши. Как бы нас ни соблазняла музыка Торнкинг-Эш, невидимое железо в остове школы и блестящие машины на парковках отгоняют всех представителей волшебного народа.

На холме танцевали сотни фей всех видов: высокие прекрасные придворные эльфы, завсегдатаи подобных празднеств, и маленькие уродливые домовые, которых редко встретишь в кругу, потому что они редко соглашаются бросить жилища и работу ради танцев. Они танцевали по двое и трое, прикасались к волосам друг друга, двигались в унисон, и все танцоры были прекрасны.

Остановившись поодаль в сухой высокой траве, я провела ладонями по высохшим верхушкам-колоскам и вздохнула. Немного мне радости от этой встречи. Я надеялась, что буду в Торнкинг-Эш одна.

Непреодолимая сила музыки звала меня, и чем дольше я стояла, слушая пульсацию ритма, тем сильнее было желание пойти и утонуть в нем.

Мне были неинтересны танцоры, странные фигуры, которые они составляли своими телами, чувственные прикосновения кожи к коже. Я направилась к музыкантам. Прекрасный гибкий мальчик из рода фей задавал гипнотическое, первобытное сердцебиение танца, обняв стоящий на его коленях барабан. Рядом с ним скрипач выводил навязчивую, жалобную мелодию, другой эльф с тамбурином создавал идеальный контрапункт резкому ритму, а флейтист с пугающей, отчаянной настойчивостью зазывал всех на танец. Барабанщик был лучше всех — он заставлял свой инструмент звучать как вода, капающая в ведро, как шаги великана, как дробь дождя по крыше. Заставлял забыться.

— Потанцуем, красотка? — Большеногий тролль с лицом, как лопата, схватил меня за руку, но тут же отпустил.

Я усмехнулась:

— Я так и думала, что тебе не это нужно.

Тролль потянулся к стоящему рядом другому троллю и медленно проговорил:

— Ош-лианнан сида.

Вот так меня и объявили. Слова пробежали по толпе, вкрадчивые, как быстрый первобытный ритм, и, пробираясь сквозь толпу, я ощущала на себе взгляды. Я не просто фея-одиночка, я — лианнан сида. Низшая из низших. Почти человек.

— Я и не знала, что у тебя есть талант к танцам, — проходя мимо в танце, пропела фея.

Она и ее приятели ростом едва доходили мне до бедра, их смех больно жалил. Я наблюдала, как они кружатся, безошибочно попадая ногами в барабанный ритм, и заметила кончик хвоста, выглядывающий из-под воздушного зеленого платья.

Я презрительно усмехнулась:

— А я не знала, что ты умеешь говорить. Обезьянам вроде не положено.

Она, нахмурившись, одернула платье и увлекла остальных в сторону. Я состроила им вслед гримасу и стала протискиваться дальше. Я не знала что ищу; может быть, я просто ждала момента, когда музыка наконец окутает меня своими чарами и погрузит в забытье.

Пока я шла, кто-то схватил меня за задницу. Я резко обернулась и увидела шеренгу ухмыляющихся лиц.

— Отвалите, — сказала я, вызвав ответный смех.

— Мы хотим развлечься, шлюшка, — сказал один из них, сопроводив слова грубым жестом. — Поможешь?

Сегодня нет смысла лезть в драку. Я плюнула в их сторону и развернулась, чтобы уйти.

Барабан умолял мои ноги пуститься в пляс, однако я не слушала. Музыка была великолепна, и в любую другую ночь я бы ей поддалась, но сегодня я думала только о Джеймсе и его волынке, о том, что он мог бы сделать с мелодией, которую сейчас играли музыканты. Зачем я пришла? Я стояла как неподвижный остров в бурном море танцоров. Они кружились, раскачивались под музыку и, не стесняясь, разглядывали меня. Вокруг звенел смех.

— Ты потерялась, кальин?

Признаюсь, благожелательность голоса и безобидное обращение — просто «девушка» по-ирландски — меня потрясли. Я обернулась и увидела улыбающегося мужчину в придворном камзоле, наглухо застегнутом на пуговки в виде маленьких раковин.

Человек. Он слегка светился золотым, и я ощутила легкий голод. Привлекательный, с озорными глазами и носом с горбинкой, но не настолько красивый, чтобы быть подменышем, которого младенцем украли феи. Спорю на свои локоны, что это — новый консорт Королевы. О нем слышала даже я, отщепенка в мире фей.

Я настороженно взглянула на него и высокомерно ответила:

— Тебе кажется, что я потерялась, человек?

Он прошелся глазами по моей джинсовой юбке с неровно оборванным подолом, свободной блузе с низким вырезом и обуви на высоченной платформе. Его лицо чуть скривилось, — будто он съел лимон и обнаружил, что эта кислятина на вкус почти ничего.

— Трудно себе такое представить.

Я улыбнулась.

— У тебя совершенно порочная улыбка, — заметил он.

— А я порочна. Ты разве не знаешь?

Его прищуренные от улыбки глаза, сузившись еще сильнее, вновь обратились к моему лицу, а голос стал веселым и игривым.

— Что я должен знать, человек?

Я рассмеялась над его ошибкой. Понятно, почему он ко мне обратился: решил, что мы — одной расы. Неужели я так плохо выгляжу?

— Не буду тебя разочаровывать. Ты скоро и сам все поймешь, а мне, честно говоря, нравится держать тебя в неведении.

— Здесь все говорят честно, — возразил консорт.

Я снова улыбнулась.

— Наши разговоры постоянно возвращаются к началу, — сказал он и протянул руку. — Потанцуем? Всего разок.

Не люблю танцевать с феями, но он — человек. Я сверкнула зубами.

— В этом кругу нельзя станцевать один танец.

— Верно. Тогда мы будем танцевать, пока ты не скажешь «стоп». Идет?

Я поколебалась. Танцевать с консортом Элеонор, не спросив разрешения, не слишком разумно. Тем интереснее.

— А где же наша дорогая Королева?

— Занята другими делами.

Мне показалось, что на полсекунды на его лице промелькнуло облегчение. Он не опустил руку, и я вложила свои пальцы в его ладонь.

Мы закружились и влились в толпу. В мире царила ночь, однако на этом холме, залитом светом волшебных шаров и висящей в воздухе магической пыли, темноты не было и близко.

На нас косились, пока мы танцевали, крепко держась за руки; долетали обрывки фраз:

— …лианнан сида…

— …если Королева узнает…

— …почему она танцует с…

— …он станет королем еще до…

Я крепче сжала пальцы консорта:

— Ты здесь потому, что скоро станешь королем.

Его глаза сияли. Как все люди, начав танцевать, он быстро пьянел от музыки.

— Это ни для кого не секрет.

Я чуть было не выпалила, что понятия об этом не имела, — впрочем, кому охота выглядеть идиотом?

— Ты — всего лишь человек.

— Но я могу танцевать, — возразил он.

И правда. Для человека он танцевал совсем неплохо. Барабанный ритм раскачивал его тело, ноги выписывали сложные фигуры на утоптанной траве.

— А потом, когда я стану королем, у меня будет и магия.

Он закружил меня.

— С чего ты взял, человек?

— Королева пообещала мне, и я ей верю — она не лжет. — Консорт неистово расхохотался, и я поняла, что он растворился в музыке, захвачен танцем и уязвим для нас. — Она очень красивая. Ее красота ранит меня, кальин.

Это как раз неудивительно. Красота Королевы ранила всех, кто ее видел.

— Магия не берется ниоткуда, человек.

Он вновь рассмеялся, как будто я сказала что-то забавное.

— Конечно! Магия переходит из тела в тело, правильно? Значит, она придет от кого-то другого.

Я всегда думала, что я — недоброе создание, но даже мне его слова показались зловещими.

— От кого-то другого? Интересно, откуда возьмется этот «кто-то»? И что от него потом останется?

— Королева очень хитроумна.

Я вспомнила, как она интриговала, чтобы обеспечить себе корону.

— О да, она весьма хитроумна. Только боюсь, кто-то пострадает.

На лице консорта отразилось недоверие.

— Моя Королева не жестока.

Я посмотрела на него. Ударился в детстве головой?… Но он не отказывался от своих слов, поэтому я просто сказала:

— Не все те, кто находит магию, способны ее удержать.

— Скоро Хеллоуин, муза. День мертвых. В этот день магия более изменчива. Королева не даст мне непосильную ношу. Она знает мои слабости. Я не боюсь, я скоро буду одним из вас.

— Стоп, — прорычала я так резко, что он дернул меня за руку, почти вывихнув мне плечо. — По-моему, ты не понимаешь, что говоришь.

Он отпустил меня и встал рядом. Вокруг нас танцующие развернулись, чтобы посмотреть, по толпе покатился шепот и бормотание.

— На твоем месте я бы не стала так быстро отказываться от человечности. Сначала хорошенько разберись, что значит принадлежать к народу фей.

Можно было не сотрясать воздух: он просто непонимающе смотрел на меня.

Консорт остался в центре круга. Я еще не успела раствориться в воздухе, когда высокая рыжая фея схватила его за руку, а к моменту, когда я окончательно оставила физическую оболочку, взлетая на человеческих мыслях и мечтах, он снова танцевал. Сверху я не могла отличить его от остальных фей — и не могла понять, что за чувства раздирают меня изнутри. Я улетала прочь, радуясь своему избавлению. У меня есть дело: я еще должна навеять сновидение.

от: ди

кому: джеймсу

текст сообщения:

во время выступл-я ансамблей опять видела фей. Они пришли на звук и танцевали на свободных стульях, больше никто их не видел и я прикинулась что тоже не заметила.

они прекрасны, у них под кожей музыка.

отправить сообщение? да/нет

нет

сообщение не отправлено.

сохранить сообщение? да/нет

да

сообщение будет храниться 30 дней.

Джеймс

Мне снилась музыка.

Пьянящая, заразительная мелодия, пришедшая из неведомой прекрасной и недостижимой дали.

Я мечтал об этой серой песне желания. Она — явь, сны такими быть не могут.

Я знал, что эта до боли прекрасная песня — дело рук Нуалы.

Я проснулся.

Во рту вкус полевых цветов, капель дождя на дубовых листьях, ползущего в сумерках дыма костров. Я — тоска, задыхающееся желание, любовь к недостижимому. Болезненно огромная песня завладела моим телом, придавила меня, не давая вздохнуть, наливая кончики пальцев чудесной тяжестью. Если не торопиться, то у меня есть шанс высвободиться из-под власти золотых волн звука, но хочу ли я свободы?

Запах кожи Ди.

— Эй, Джеймс, проснись! — Голос Пола столкнул тяжесть песни, освобождая мои легкие. — Без двадцати восемь!

Я глубоко вдохнул обнадеживающе нормальные запахи нашей комнаты: не вполне свежее белье, залежалые чипсы, старое дерево полов. Замечательные человеческие запахи. Я ухватился за ощущение человечности, как за спасательный круг в песенном море. Слова Пола не имели никакого значения.

— Без девятнадцати, — сказал Пол.

Вслед за словами послышался звук застегивающейся «молнии». Наверное, рюкзак. Еще один шажок к пробуждению. Я едва сдерживал разочарование.

— Ты проснулся?

Я проснулся. Просто на это потребовалось много времени. Я попробовал подать голос и с удивлением обнаружил, что он меня слушается:

— Без двадцати? Быть такого не может! А как же будильник?

— Прозвонил пятнадцать минут назад. И потом еще раз прозвонил. Ты даже не шелохнулся.

— Это потому что я умер, — ответил я и сел в кровати. Простыни промокли от пота и адски воняли. — Мертвые не шевелятся. Ты уверен, что будильник звонил?

Пол уже оделся и даже успел пригладить волосы водой на манер итальянского гангстера.

— Ну я-то проснулся. — Он посмотрел на меня круглыми глазами за стеклами очков. — Ты заболел?

— Я болен на всю голову, дружище.

Я вылез из кровати. Ощущение было такое, будто выпутываешься из паутины сновидений. Окончательно проснувшись, я смятенно подумал, что моя постель пахнет дыханием Нуалы — осенью, дождем и пустотой. А может, так пахла моя кожа. Не очень-то приятная мысль.

— Увы, в общепринятом смысле слова я здоров. Как думаешь, меня пустят на занятия в таком виде? — Я взмахнул рукой, указывая на трусы и футболку.

— Вряд ли. Даже мне на тебя смотреть противно. Ты завтракать идешь? Поторопись.

Пол стоял у двери, явно не желая уходить без меня. Я выкопал сравнительно чистую пару брюк из кучи на полу, натянул что-то сверху и равномерно взъерошил волосы.

— Иду. Чтоб ты знал, дорогой Пол, завтрак — самый важный прием пищи. Ни за что не пропущу. Интересно, народ вспомнит, что я вчера был в этих же брюках? — Пол мудро счел вопрос риторическим и не стал отвечать. — Я готов. Пойдем… Нет, стой.

Я залез под кровать и вытащил оттуда сумку. Копаясь в вещах на дне, я чувствовал себя так, будто отвечаю на вопрос контрольной.

«Задание 1. Какой предмет из сумки Джеймса поможет ему защититься от сверхъестественной опасности в виде привлекательной девушки?

A. Часы, которые неправильно идут.

Б. Роман (космотриллер), который ему прислала мама, не учтя того факта, что каждая свободная минута Джеймса будет занята чтением разнообразных книг, подсунутых кем-то еще.

B. Зерновые батончики, запасенные на случай голода после ядерной катастрофы.

Г. Железный браслет, который совершенно не помогал ему раньше, хотя отлично защищал остальных».

Я нащупал тонкую неровную полосу железа с утолщениями на концах, согнутую в кольцо, и затянул ее вокруг запястья.

Несколько недель назад отметина от браслета у меня на руке наконец-то пропала.

С железом я буду чувствовать себя лучше — защищенным, непобедимым.

Даже обманывая себя самого, я — великолепный лжец.

Я сжимал шарики, пока они не защемили мне кожу.

— Теперь готов.

За завтраком все было как обычно: кучка музыкантов, которых слишком рано разбудили, собралась в столовой. Должен сказать, архитектор был молодец: всю восточную стену занимали огромные окна. Утреннее солнце заливало комнату, освещая исцарапанные столешницы и потускневшие рисунки на стенах. В любое другое время дня столовая была вполне заурядной, даже слегка обшарпанной, но по утрам, затопленная солнечным светом, она выглядела как собор.

Приглушенные разговоры тонули в стуке ложек по мискам с хлопьями и скрежете вилок, отделяющих кусочки от жесткой яичницы. Я размешивал хлопья, пока они не превратились в пасту. Во рту еще держался вкус музыки из моего сна.

— Джеймс, если ты поел, мне нужно с тобой поговорить.

Салливан. Большинство преподавателей, живущих на территории колледжа, едят позже в отдельной столовой, подальше от студентов, но Салливан часто завтракает вместе с нами. Его урок — первый, так что неудивительно, что он ест в такую беспросветную рань, да и жены у него нет. Меган, с которой мы вместе ходим на занятия по английскому, насплетничала, будто жена бросила Салливана ради директора корпорации, выпускающей какую-то фигню, — разноцветных пони или что-то вроде этого, — так что другой компании к завтраку у Салливана нет.

— У нас совещание, — ответил я.

Салливан посмотрел на моих соседей. Все те же физиономии: Меган, Эрик, Уэсли, Пол. Все, кроме той, кого я хочу видеть. Она что, уже не может сидеть со мной за одним столом?

— Эй, прихвостни, дадите нам с Джеймсом перемолвиться словечком?

— Он во что-то влип? — прервала длинный монолог о британских ругательствах Меган.

— Не сильнее, чем обычно.

Салливан не стал ждать ответа, а просто подхватил мои хлопья и направился к свободному столу.

— Кажется, меня требует начальство, — пожал я плечами. Приятели без меня скучать не будут — сегодня я тот еще собеседник. — Увидимся на занятиях.

Я подошел к Салливану и сел напротив. Есть пасту из хлопьев мне не хотелось, и я просто наблюдал, как он длинными узловатыми пальцами выковыривает из своего завтрака орехи. В нем все было длинным и каким-то помятым, как будто его высушили в машинке, и надели, не погладив. Вблизи мне стало ясно, что он еще очень молод, даже сорока еще нет.

— Со мной связался твой преподаватель по волынке, — сказал Салливан, укладывая еще один орешек в аккуратную кучку на салфетке. Кучка рассыпалась. — Или, может, правильнее сказать «твой бывший преподаватель»?

Он вопрошающе приподнял бровь, не отрывая глаз от орехов.

— Да, так правильнее, — согласился я.

— Как тебе в нашей школе? — Салливан наконец набрал хлопья в ложку и принялся за еду. Со своего места я слышал хруст: он ел хлопья без молока.

— Все лучше, чем китайские пытки.

Мои глаза сосредоточились на руке, в которой он держал ложку. На одном из узловатых пальцев красовалось широкое металлическое кольцо, испещренное какими-то знаками, тусклое и уродливое, как мой браслет.

Салливан проследил за моим взглядом, посмотрел на мое запястье, затем на свое кольцо.

— Хочешь рассмотреть? — Он положил ложку и начал стаскивать его с пальца.

В ушах у меня запела тошнотворная, неуверенная мелодия, и я увидел, как Салливан падает на пол, встает на четвереньки, и его рвет цветами и кровью.

Я на секунду зажмурился. Когда я открыл глаза, он все еще возился с кольцом.

— Не надо, — я замотал головой, — я не хочу на него смотреть. Пожалуйста, не снимайте.

Сначала сказал, потом подумал, нормально ли это прозвучало. Пожалуй, больше похоже на слова какого-то психа, но Салливан, кажется, не заметил. Правда, кольцо оставил в покое.

— Ты не дурак, — продолжил он. — Я уверен, что ты понимаешь, почему я тебя позвал. Мы — школа музыкального профиля, а ты фактически закончил ее с отличием еще до того, как поступил. Я смотрел твои данные. Ты не мог не знать, что у нас нет преподавателей твоего уровня.

Если я матери не признался, почему я здесь, то первому попавшемуся преподу я тоже не скажу.

— Может, я все-таки дурак?

Салливан покачал головой:

— Я дураков повидал, ты на них не похож.

Я чуть не расплылся в улыбке. А он ничего, молодец.

— Хорошо, предположим, что я не дурак. — Я отодвинул тарелку с хлопьями и облокотился на стол. — Предположим, я знал, что не найду здесь Оби-Вана от волынки. Также ради удобства предположим, что я вам не скажу, зачем я пошел сюда учиться, — если, конечно, мы исходим из того, что у меня была причина.

— Согласен. — Салливан посмотрел на часы и снова поднял глаза на меня. Его взгляд был внимательным, не преподавательским. — Я спросил Билла, что с тобой делать.

Я не сразу вспомнил, что Билл — преподаватель волынки.

— Он сказал, чтобы я просто оставил тебя в покое. То есть дал бы тебе возможность заниматься в то время, когда у тебя назначен урок, и успокоился. Но, по-моему, это — извращение идеи музыкальной школы. Ты согласен?

— Да, есть в этом что-то неправильное, — ответил я. — Не знаю, правда, стал бы я употреблять слово «извращение»…

— Поэтому я решил, что мы назначим тебе занятия по другому инструменту, — перебил Салливан. — Никаких деревянных духовых и язычковых, ты их слишком быстро освоишь. Возьмем гитару или фортепиано. Чтобы ты не за пять минут научился.

— Имейте в виду, — сказал я, — я немного играю на гитаре.

— Имей в виду, — передразнил меня Салливан, — я тоже. Но на фортепиано я играю лучше. А ты?

— Меня вы будете учить?

— Группы пианистов переполнены обычными студентами. Мне жаль твоего времени, поэтому я выделю окно в промежутках между проверкой ваших кошмарных сочинений, чтобы заниматься с тобой. А ты добавишь фортепиано в список своих музыкальных умений. Если ты не против.

Бескорыстная доброта в людях всегда меня настораживает. А если она направлена на меня, то я настораживаюсь вдвойне.

— У меня такое ощущение, что я — то ли подопытный в эксперименте, то ли инструмент самоистязания.

— Правильно, — ответил Салливан, поднимаясь и забирая почти пустую миску из-под еды для кроликов. — Ты часть моей программы помощи студентам, которые напоминают мне меня в бытность молодым и глупым. И за это тебе спасибо. Увидимся в пятницу в классе. Если сможешь обойтись без своего эго, оставь его в комнате: оно тебе не понадобится.

Он мило улыбнулся и склонил голову, как делают — кто? японцы? — когда прощаются.

Я вытащил из кармана ручку и написал на тыльной стороне запястья: «пт 5:00 ф-но». Чтобы не забыть. Впрочем, такое я вряд ли забуду.

Аудитории для занятий в Чанс-холле похожи на камеры: крошечные квадратные комнатушки; запахи человеческого тела здесь копились тысячу лет, не меньше. В них помещаются только пианино и два пюпитра. Я укоризненно взглянул на подставки — волынщики все запоминают и так, — поставил футляр возле сиденья, достал тренировочный чантер и сел. Сиденье издало звук, будто пукнуло, и медленно подо мной опустилось.

Занятие по фортепиано предстояло через несколько дней, но я раньше здесь не был и решил взглянуть.

На вдохновение в этой комнатке рассчитывать не приходилось. Тренировочный чантер и так звучит как издыхающий гусь, а с такой жуткой акустикой…

Я посмотрел на дверь. На ручке можно было повернуть замок и закрыться — наверное, чтобы никто не ломился в комнату во время занятий. В голове промелькнула мысль, что в одной из этих комнат удобно совершить самоубийство: все будут думать, что ты занимаешься, пока труп не начнет разлагаться.

Я заперся, сел на край табурета и нерешительно поднес чантер к губам; где-то на краю сознания я еще ощущал присутствие песни из сна и боялся, что не смогу удержать ее и она польется из-под моих пальцев. И это будет потрясающе. Полузабытая песня умоляла меня сыграть ее, услышать, как она прекрасна, но я опасался, что, уступив ее мольбам, я соглашусь на то, на что мне нельзя соглашаться.

Не знаю, как долго я колебался, неподвижно сидя спиной к двери, но внезапно я почувствовал в голове какой-то толчок, укол, увидел, как мои руки покрываются гусиной кожей, и понял, что я в комнате не один, хоть и не слышал ни шагов, ни звука открывающейся двери.

Я тихонько втянул в себя воздух, пытаясь понять, что хуже: посмотреть или не знать? Я посмотрел.

Дверь закрыта. На замок. Мое шестое чувство вопило во весь голос: «Что-то не так! Ты не один!» Я суеверно дотронулся до железного браслета на запястье и сумел сосредоточиться. Возник странный запах, похожий на запах озона. Как после удара молнии.

— Нуала? — позвал я.

Ответа не было, но я ощутил прикосновение, тяжесть рядом. Через несколько секунд тяжесть потеплела, я почувствовал лопатки у своих лопаток, спину у своей спины, чужие волосы, касающиеся моей шеи. Кожа пошла мурашками, разгладилась и снова собралась, как будто не могла привыкнуть к постороннему присутствию.

— Я надел железо, — тихо проговорил я.

Тело рядом со мной осталось неподвижным. Мне почудилось биение чужого сердца.

— Я заметила.

Я очень медленно выпустил сквозь зубы воздух из легких, обрадованный тем, что узнал голос Нуалы. Не то чтобы я был рад ее видеть, но незнакомое создание, прислоняющееся ко мне, подстраивающее под меня свое дыхание, — это хуже.

— Мне неудобно, — сказал я, не переставая думать о том, что от разговоров мышцы груди напрягаются и создают между нами трение — жутковатое и в то же время чувственное ощущение. — Я про железо. Обидно, что я напрасно мучался — я надел его из-за тебя.

— Подлизываешься? — поддразнила Нуала. — Здесь есть и более опасные создания.

— Это не может не радовать… Кстати, скажи мне, пока мы еще не ругаемся: насколько опасна ты?

Она издала какой-то звук, будто хотела ответить, но передумала. Повисла жирная уродливая тишина. Наконец Нуала сказала:

— Я пришла послушать.

— Нужно было постучать. Я же не просто так запер дверь.

— Я думала, что ты меня не заметишь. Ты что, провидец? Экстрасенс?

— Вроде того.

Нуала отодвинулась и развернулась к инструменту. Я затосковал, не ощущая ее рядом, мое сердце наполнила неопределенная грусть.

— Сыграй что-нибудь.

— Черт тебя побери, существо! — Я сдвинулся к фортепиано, желая посмотреть на нее, и потряс головой, чтобы освободиться от страдания. — Ты настойчивая.

Она наклонилась вперед, над самыми клавишами, чтобы увидеть выражение моего лица. Волосы лезли ей в глаза, и она заправила короткие светлые пряди за ухо.

— Судя по твоим чувствам, ты хочешь большего. Тебе нужно было сказать «да».

Она наверняка думала, что говорит убедительно, но на меня ее слова произвели прямо противоположный эффект.

— Если я чего-то достигну в этой жизни, то сам, без жульничества.

Нуала скорчила ужасную гримасу:

— Неблагодарный! Ты даже не попробовал сыграть ту песню, с которой я тебе помогла. Это не жульничество. Ты бы и сам ее написал, если бы прожил еще пару тысяч лет.

— Я не соглашаюсь.

— Я помогала тебе без задней мысли. Я хотела, чтобы ты понял, чего мы можем достичь вместе. Но ты ведь не можешь просто взять и воспользоваться случаем. Нет! Нужно сомневаться! Нужно мучиться!.. Иногда я вас, глупых людишек, просто ненавижу.

От ее злости у меня разболелась голова.

— Нуала, помолчи, у меня из-за тебя голова болит.

— Не затыкай мне рот! — огрызнулась она и затихла.

— Не обижайся, — сказал я. — Я не вполне тебе доверяю.

Я опустил чантер — он казался мне оружием, которое Нуала может обратить против меня, — и положил пальцы на прохладные клавиши. Чантер был мне знаком и полон возможностей, а гладкие клавиши выглядели невинными и бессмысленными. Я взглянул на Нуалу, и она безмолвно встретила мой взгляд. Ее глаза, если всмотреться, были ошеломительно нечеловеческими, но она была права. В ее глазах я видел себя. Себя, желающего стать кем-то большим, себя, сознающего, что я еще даже не прикоснулся к истинному великолепию.

Нуала осторожно сползла с сиденья, чтобы оно не скрипнуло, и влезла между мной и фортепиано так, что мои руки охватили ее, как клетка. Она прижалась ко мне, вынуждая подвинуться дальше, чтобы ей было где сесть, и нашла руками мои руки, неумело лежащие на клавишах.

— Я не могу играть.

В том, как мы сидели, была удивительная интимность: ее тело идеально повторяло контуры моего, ее длинные пальцы лежали в точности поверх моих. Я бы легкое отдал, чтобы на ее месте была Ди.

— Как это?

Нуала чуть повернула голову — ровно настолько, чтобы я снова уловил дуновение ее дыхания: лето и надежда.

— Я не могу играть. Могу только помочь другим. Даже если я придумаю лучшую песню в мире, я все равно не смогу ее сыграть.

— Физически не сможешь?

Она отвернулась:

— Просто не смогу. Музыка не для меня.

У меня в горле застрял комок.

— Покажи.

Она убрала одну руку с моей и нажала клавишу. Я смотрел, как клавиша подается под ее пальцем один раз, второй, пятый, десятый… ничего не происходило. Слышался только тихий, приглушенный стук нажимаемой клавиши. Она взяла мою руку и подтащила ее туда, где только что был ее палец. Нажала клавишу моей рукой. Фортепиано печально запело и утихло, как только Нуала подняла мой палец.

Она больше ничего не сказала. А зачем? Воспоминание об этой единственной ноте еще звенело у меня в голове.

Нуала прошептала:

— Подари мне одну песню. Я ничего не попрошу взамен.

Мне следовало отказаться. Если бы я знал, как больно будет потом, я бы отказался.

Наверное.

Вместо этого я сказал:

— Пообещай. Дай мне слово.

— Даю слово. Я ничего у тебя не возьму.

Я кивнул. Мне подумалось, что она меня не видит, однако она все равно поняла, потому что положила свои пальцы на мои и откинула голову, обдавая меня запахом клевера. Чего она ждет? Что я сыграю? Я не умею играть на этом дурацком фортепиано!

Нуала указала на клавишу:

— Начинай отсюда.

Неловкий из-за того, что между моим телом и инструментом было ее тело, а между мной и моим мозгом было… что-то, принадлежащее ей, я нажал клавишу — и узнал первую ноту песни, которая занимала мои мысли с момента пробуждения. Я неуклюже перешел к следующей ноте, запинаясь и несколько раз промахнувшись, — фортепиано воспринималось инородным, как будто я пытался говорить на чужом языке. Потом, чуть быстрее, — к следующей. Еще одну я угадал со второй попытки. Следующую — сразу. И вот я уже играю мелодию, а левая рука начинает неуверенно подбирать басовую линию, поющую у меня в голове.

Музыка… Она звучала так, будто я не украл ее у Нуалы, а сочинил сам. Вот фрагмент мелодии, которую я периодически наигрывал на протяжении многих лет, вот восходящая линия басов, которая понравилась мне в альбоме «Аудиослейв», вот мой гитарный рифф. Музыка была моя, но сильнее, концентрированнее, изысканнее.

Я прекратил играть и уставился на инструмент. Я так хотел согласиться, что не мог выговорить ни слова. Я хотел принять ее сделку, и меня ранила необходимость отказа. Я зажмурился.

— Не молчи, — промолвила Нуала.

Я открыл глаза:

— Черт. Я сказал Салливану, что не умею играть на фортепиано.

Мне и нравилось, и не нравилось жить в общежитии. С одной стороны, независимость: можно бросать все на пол и три дня подряд есть на завтрак шоколадное печенье (плохая идея, потому что потом приходится несколько уроков ходить с черными крошками в зубах). Плюс товарищество: если засунуть семьдесят пять парней в одно здание, то куда ни плюнь, обязательно попадешь в музыканта мужского пола.

С другой стороны, ожесточение, клаустрофобия и усталость. Никакой возможности остаться наедине с собой, быть тем, кем можно быть только вдали от чужих глаз, вырваться из рамок навязанной другими роли.

Хуже всего было дождливыми вечерами — как сегодня. Занятия закончились, на улицу не выйдешь. Общежитие разрывается от множества звуков, наша комната битком набита.

— Я скучаю по дому, — заявил Эрик.

— Тебе до дома пять миль, ты не имеешь права скучать, — ответил я.

Я работал в многозадачном режиме: разговаривал с Полом и Эриком, читал «Гамлета» и решал домашнее задание по геометрии. Эрик работал в нуль-задачном режиме, то есть валялся ничком на полу и отвлекал нас от уроков.

— У меня там лежат макароны — их нужно только разогреть, — сообщил Эрик, — но если я за ними поеду, надо будет заправляться.

— Можешь и поголодать. — Я перевернул страницу «Гамлета». — Разогретые макароны слишком хороши для лодырей вроде тебя.

Я скучаю по макаронам, которые готовит моя мама. В них всегда килограмма четыре сыра и бекона столько, словно она всю свинью туда положила. Скорее всего, это часть злобного плана по уничтожению моих сосудов в раннем возрасте, но я все равно скучаю.

— Ты это в пьесе вычитал? — спросил со своей кровати Пол. Он тоже сражался с «Гамлетом». — Очень по-шекспировски звучит: «Все что, милорд, неладно с вами — все такое — и вы — всего лишь лодырь».

— Гамлет крут, — сообщил Эрик.

— Сам ты крут, — ответил я.

По коридору мимо нашей двери пробежала шумная компания в плавках. Даже думать не хочу, что там затевали.

— Ну почему они не могут разговаривать по-человечески? — спросил Пол и зачитал вслух несколько строк. — Я понимаю только фразу про «жуткое виденье, представшее нам дважды»[3]

— Это еще ничего, — сказал я, — по крайней мере понятно, что на человеческий это переводится примерно так: Горацио считает, что мы чего-то не того покурили, однако передумает, когда увидит призрак и сам наложит в штаны. Не то что дальше: «Вступил в союз с мечтой самолюбивой»[4] — и тому подобное. Нельзя столько разговаривать. Неудивительно, что Офелия наложила на себя руки, прослушав пять актов этого бреда; я сам был бы готов на что угодно, лишь бы голоса заткнулись.

Вообще-то я и так уже был готов на все ради тишины. По коридору кружила компания в плавках, этажом выше кто-то топал ногами по полу в такт неслышной нам музыке, а рядом какой-то идиот играл, вернее, пронзительно мяукал на скрипке — у меня даже голова разболелась.

Пол застонал.

— Ненавижу эту книгу. Пьесу. Как там ее… Ну почему Салливан не задал нам «Гроздья гнева» или что-нибудь еще, написанное человеческим языком?

Я покачал головой и уронил толстый том на пол. С этажа ниже послышался крик и стук чего-то тяжелого, запущенного в потолок.

— «Гамлет» хотя бы короткий. Я выйду ненадолго. Сейчас вернусь.

Я оставил Пола хмуриться в раскрытую книгу, а Эрика — в пол и спустился по лестнице. В вестибюле какой-то придурок молотил по клавишам старого фортепиано. Даже я играю лучше. Я направился к черному ходу, чтобы спастись от шума. С тыльной стороны общежития был пристроен навес, опирающийся на массивные светлые колонны.

Лил дождь, холод был адский. Я вытянул рукава, пальцами собрав края в комок, чтобы не задувало, и долго смотрел на холмы. Дождь вымыл все цвета, заполнил низины туманом и опустил небо на землю. Простиравшийся передо мной пейзаж был древним, неизменным и болезненно прекрасным, и в ответ на эту боль мне хотелось взять в руки волынку.

Любопытно, не наблюдает ли за мной Нуала, невидимая и опасная. Я искал в интернет-библиотеке информацию о более сильной защите от фей, чем железо, и записал несколько слов на руке у основания мизинца: терн, ясень, дуб, красный. Нужно выяснить, как выглядит этот дурацкий ясень, чтобы превратить слова в защиту.

Я пошел к краю навеса, куда меньше задувало… Черт. Два раза черт. Вот и побыл в одиночестве.

У стены общежития, обхватив себя руками, сидела маленькая темная фигурка. Я бы вернулся внутрь, но что-то в силуэте выдавало существо женского пола, а руки так закрывали спрятанное под капюшоном лицо, что было понятно: она плачет. Неожиданное зрелище в мужском общежитии.

Она не подняла головы на звук моих шагов, однако, подойдя поближе, я узнал обувь: поношенные черные ботинки «Док Мартенс». Я присел рядом и одним пальцем приподнял край капюшона. Ди взглянула на меня и опустила руку. Слез на лице не было, но красные глаза подтвердили, что она плакала.

— Привет, ненормальная, — тихо сказал я. — Что ты делаешь здесь, в жутких дебрях мужской общаги?

Ди снова пошевелилась, как будто собираясь смахнуть невидимую мне слезу. Она потерла веко и протянула мне палец:

— Хочешь ресничку?

Я взглянул на крошечную одинокую ресницу на кончике ее пальца.

— Я читал, что ресниц — конечное число, так что, если ты их все повыдергиваешь, у тебя больше не останется.

Она нахмурилась:

— По-моему, ты выдумываешь.

Я прислонился спиной к стене рядом с ней и обхватил ноги руками. Сидеть на кирпичах было холодно.

— Если бы я выдумывал, то изобрел бы что-нибудь поинтереснее. Там прямо так и было написано: «Девочки-подростки под влиянием стресса выдергивают ресницы и остаются лысыми уродинами». Я бы такое не придумал.

— Если хочешь, я вставлю ее обратно, — предложила Ди.

Она ткнула пальцем в глаз, и я вспомнил, что он красный от слез. Не выношу, когда Ди плачет.

— Мой преподаватель по арфе — тролль. А как твой волынщик?

— Я его убил и съел. В наказание меня учат играть на фортепиано.

Ди мило нахмурилась:

— Не могу представить тебя за роялем.

Я вспомнил, как несколько часов назад пальцы Нуалы лежали поверх моих на прохладных клавишах.

— А я не могу представить тролля, играющего на арфе. Я думал, что все арфисты — эфемерные создания.

— Ого, какое слово.

— Самому нравится. Я даже знаю, как оно пишется.

Ди покачала головой:

— Все равно она тролль. Постоянно долбит меня, чтобы я держала локти, а мне неудобно, и еще она твердит, что я все делаю не так и что меня учили какие-то дураки от народной музыки. А если я не хочу играть классику? Я хочу играть ирландскую музыку. И чтобы хорошо играть, оттопыривать локти не обязательно.

Она скривила губы — вот-вот расплачется. Не может быть, чтобы какая-то идиотка преподавательница довела ее до слез — Ди намного сильнее, чем кажется. Дело в чем-то другом.

— В общежитиях так ужасно во время дождя. Не спрячешься.

Я не мог спросить, что на самом деле случилось. Странно — если подумать, я никогда не мог у нее это спросить. Поэтому я просто вздохнул и протянул руку, приглашая. Она, не колеблясь, придвинулась ближе, прижалась щекой к моей груди и тоже вздохнула, глубже и тяжелее, чем я. Я обнял ее и откинул голову к стене. Ди в моих руках была материальной, теплой, но ненастоящей. Я тысячу лет ее не обнимал.

Что решат остальные, если выйдут под навес и увидят нас? Что мы встречаемся? Что Ди меня любит и улизнула из своей общаги, чтобы со мной встретиться? Или они поймут правду: что наша встреча не имеет значения? Когда-то я полагал, что между нами что-то есть, но это было до прошлого лета, до Люка. Я дурак.

Мне до смерти хотелось, чтобы все это — объятия, ее слезы на моей футболке — означало для нее то же самое, что и для меня. Если бы мы и правда встречались, я бы спросил ее, почему она плачет. Почему она пришла сидеть у колонн моего общежития, а не своего? Видела ли она Нуалу? Не из-за нее ли Нуала вообще здесь оказалась?

Но я не мог ничего спросить.

— Говори, — приглушенно сказала Ди.

Я не сразу понял, что она хочет. Я открыл глаза и уставился на серые пласты облаков, катившихся к земле.

— Что?

— Джеймс, скажи что-нибудь. Я хочу слышать твой голос. Пошути. Просто говори.

Шутить не хотелось.

— Я всегда шучу.

— Значит, будь как всегда.

Я спросил:

— Почему ты плакала?

Но она не ответила, потому что я не спросил это вслух.

Я слишком радовался ее присутствию, чтобы испытывать свою удачу, задавая вопросы, которые могут ее отпугнуть. Поэтому я трепался о занятиях, о недостатках использования Пола и чипсов в качестве будильника, я был остроумен и несерьезен… но даже когда она смеялась, я умирал от тоски.

Нуала

Возможно ль без сродства прожить,

семью на миг ли обрести,

и все же честно говорить

«Здесь был мой дом» в конце пути?

Стивен Слотер. (стихи из сборника «Златоуст»)

Наблюдать, как Джеймс спасает Ди за общежитием, было неприятно. Мне быстро надоел ее унылый вид, и я решила сходить в кино. Если уж смотреть мелодраму, так на большом экране и с участием высокооплачиваемых красивых актеров. По дороге в кинотеатр я думала над тем, сколько всего мне не нравится в Ди. Стоя в очереди за билетом — в общем-то, ненужным, — я размышляла, не тренируется ли она строить грустное лицо перед зеркалом. А может, у нее природный дар вызывать сочувствие у парней. Мне такого таланта не досталось.

— Какой фильм? — спросил скучающий парень в кассе.

— Удиви меня, — ответила я и помахала банкнотами.

Он не сразу понял, что я имею в виду:

— Ты серьезно?

— Серьезней не бывает.

Он поднял брови, нажал несколько клавиш на терминале, одарил меня зловещей улыбкой, которая вернула мне симпатию к человеческой расе, и протянул билет лицевой стороной вниз.

— Второй зал направо. Приятного просмотра.

Я вознаградила его улыбкой и пошла по полутемному, устеленному ковром коридору. Воздух пах маслом, на котором жарят попкорн, средством для чистки ковров и тем особенным ароматом, который пропитывает все зрительные залы. В знакомой обстановке моя голова снова начала перебирать неприятные мне черты Ди.

Во-первых, у нее слишком большие глаза. Как у пришельца.

Я считала двери, чтобы попасть в нужный зал, не поддаваясь искушению посмотреть, что же для меня выбрал кассир.

Во-вторых, ее голос поначалу кажется приятным, но быстро начинает раздражать. Чтобы послушать пение, можно и диск купить.

В зале было тихо и довольно пусто — только две или три другие парочки. Наверное, зловещая улыбка означала, что кассир послал меня на какую-то фигню.

В-третьих, она просто использовала Джеймса, чтобы ей было не так паршиво. Такое позволено только мне.

Я выбрала место в самой середине зала и положила ноги на спинку сиденья в предыдущем ряду. Идеальное место. Если кто-нибудь придет и сядет передо мной, я его убью.

В-четвертых, она слишком хорошо вписывалась в объятия Джеймса. Как будто это не в первый раз. Как будто она заявила на него права.

На экране запустили трейлеры. Обычно я ими наслаждаюсь, радуюсь обещанию будущих фильмов, но сегодня я не могла сосредоточиться. Во-первых, когда эти фильмы выйдут в прокат, меня здесь уже не будет: все премьеры были заявлены на рождественские каникулы и следующий год. Во-вторых, я мысленно репетировала диалог для следующей встречи с Джеймсом.

Я скажу ему:

— Безответная любовь.

Он искоса посмотрит на меня и спросит:

— Ты о чем?

А я отвечу:

— Это не в твоем стиле.

Вот так, коротко. Чтобы он знал, что я заметила. А может, я покажусь ей и скажу:

— Оказывается, здесь не одна я использую людей в своих целях.

А потом я призову гончих Оуэна, чтобы они отгрызли ей ступни. Тогда ему не будет так удобно ее обнимать. Рост не тот. Кто захочет обнимать карлицу?

Я расплылась в улыбке.

Фильм начался с энергичной рок-баллады годов семидесятых и вида на Нью-Йорк из кабины вертолета. Партия гитары была выдающаяся — интересно, не я ли приложила к ней руку? Вскоре я поняла, что кассир отправил меня смотреть романтическую комедию. Не мой жанр, но сойдет, чтобы отвлечься от мыслей о Джеймсе и песне, которую он мне сегодня сыграл. Неужели я ее больше не услышу? Я в нее почти влюбилась!

Еще с полчаса я тщетно пыталась вникнуть в фильм. Милый сюжет, главные герои целуются под приятную музыку, и я начала представлять себе, как буду себя чувствовать в объятиях Джеймса, думать, придется ли моя голова ему прямо под подбородок, как у Ди… Потом я вспомнила его машину, которая пахла, как он, и представила, что этот запах остался и у меня на коже…

Черт!

Я вышла, не останавливаясь поболтать с кассиром, хотя и чувствовала на себе его взгляд. Наверное, он подумал, что фильм мне не понравился. Наверное, так и было. Я вышла в сумерки. Дождь закончился, где-то вдалеке грохотал гром. Я быстро пошла по скользкому от дождя тротуару, словно надеялась убежать от собственных мыслей.

Не то чтобы раньше моих учеников ко мне не тянуло — почти все они, бедняжки, мечтали забраться ко мне под одежду и ради этого больше старались и лучше играли.

Но со мной-то такое не должно происходить! Я — не человек.

Углубившись в себя, я не поняла, что рядом кто-то есть, пока свет фонарей не начал оплывать и колебаться, как пламя свечи, а затем вспыхнул вновь. Кто бы ни подбирался ко мне, нельзя выдавать свой страх, поэтому я шла дальше по тротуару, будто не замечая происходящего. Может, это всего лишь одинокая фея, которая меня не тронет.

Мои надежды испарились, когда я услышала в отдалении голоса и увидела на тротуаре приближающуюся пару. Внутренности скрутило незнакомое ощущение пустоты. Нервы.

Я встретилась с Королевой.

Раньше, пока предыдущую Королеву еще не разорвали на куски, Элеонор всегда ходила в белом. Бледное золото ее волос на белом казалось ярче. Став Королевой, Элеонор сменила цвет одежды на традиционный зеленый, и в свете фонарей ее длинные волосы выглядели почти белыми. Сегодня на ней было платье убийственной красоты: темно-зеленое с черным, рукава и подчеркивающий длинную шею высокий воротник расшиты золотыми кольцами и блестками, шлейф, украшенный драгоценными камнями, тянется по тротуару. В отличие от предыдущей Королевы, Эленор носит вместо короны небольшую жемчужную диадему, мерцающую, как молочные зубы.

Ее красота причиняла боль. Джеймс при виде меня чувствует себя так же?

Эленор рассмеялась прелестным жутким смехом. Ее спутник был не из числа фей, как я сначала подумала, а консорт, человек, с которым я танцевала. Он улыбнулся мне краешком губ и снова обратил глаза на Эленор. Такой человечный: хрупкий, влюбленный, не владеющий собой.

— Маленькая шлюха, — радостно обратилась ко мне Королева, — как тебя зовут на этот раз?

Я так часто слышала эти слова, что даже не дернулась.

— Хочешь, чтобы я произнесла имя здесь, где любой может им завладеть? — ответила я и тут же пожалела. Я тысячи раз слышала, как мне отвечают: «Все прочее ты сама отдашь любому».

Но Элеонор только благосклонно улыбнулась, и я подумала, что, может быть, «шлюха» в ее устах — просто обращение.

— Мне ни к чему твое настоящее имя, фея. Как тебя зовет мальчик, с которым ты сейчас?

Джеймс отказался от сделки, значит, ответ «Нуала» будет ложью, а я, как и Элеонор, не могу врать, так что пришлось говорить правду.

— Я сейчас одна.

Ее жалость обжигала как пощечина.

— Совсем ослабела, бедняжка?

— Я в порядке. Он умер всего несколько месяцев назад.

Консорт нахмурился, и я почувствовала, как он думает, нужно ли ему принести мне вежливые соболезнования. Элеонор слегка склонила к нему голову и пояснила:

— Чтобы выжить, ей нужны мальчики. Их творческая сущность. Конечно, бедолаги в конце концов умирают, зато секс, говорят, незабываемый. Не волнуйся, милый, тебя я ей не отдам. Он — поэт.

Я поняла, что последняя фраза адресовалась мне, и снова взглянула на консорта. Его ответный взгляд был спокойным, без осуждения. Сейчас, без какофонии танца, мысли человека было прочитать легче. Я осторожно потянулась, чтобы узнать его имя, но в ответ получила мертвую тишину: он защищал свое имя не хуже любой феи. Значит, он — не полный идиот, несмотря на странный вкус в отношении женщин.

— Ищешь нового… ученика? — спросила Элеонор, и я поняла: все это время она знала, что я одна. — Когда будешь выбирать, поосторожней с моими придворными, дорогая. У нас происходит много такого, во что нельзя вмешиваться. Последний Самайн все надолго запомнят.

С некоторой заминкой я вспомнила, что Самайн — это Хеллоуин. Я подбородком указала на консорта:

— Из-за него? Ходят слухи, что кое-кого прочат в Короли.

Наверное, я сболтнула лишнее, но взять слова обратно было уже нельзя. Впрочем, Элеонор смотрела на меня, как на новорожденного щенка.

— Воистину, у моего народа нет секретов…

Консорт побледнел, наверняка сожалея о собственной болтливости.

Королева погладила его по руке, будто чувствуя его беспокойство:

— Все в порядке, дорогой, никто не осуждает тебя за то, что ты станешь Королем. — Она вновь посмотрела на меня: — Ты же не будешь говорить об этом со своими учениками, маленькая муза? Все феи знают о наших планах, однако людям о них знать вовсе не обязательно.

— Буду нема как рыба, — саркастически ответила я. — При чем здесь люди?

Элеонор рассмеялась. Консорт пошатнулся от восторженной боли.

— Милочка, нас сюда притягивает человек — клеверхенд. Мы, как всегда, следуем за ней против собственной воли. Но после Самайна мы сами будем выбирать свой путь и от этого обретем больше магии, станем сильнее. — Королева помедлила. — К тебе это, конечно, не относится. Бедное создание, ты всегда будешь привязана к ним.

Я возмущенно смотрела на нее, не понимая, кого я ненавижу больше, ее или себя.

Ее губы растянулись в улыбке.

— Я забываю, как обидчивы юные. Скажи, сколько весен ты встретила?

Я смотрела на нее, уверенная, что она и так знает ответ и просто дразнит меня, чтобы разъярить или довести до слез. Мысленно я видела, как языки пламени жадно лижут мою кожу. Воспоминание и предчувствие одновременно. Мое тело сгорело много лет назад, но боль не забывалась, хотя я потеряла память обо всем остальном.

— Шестнадцать.

Новая Королева сделала шаг вперед и, стоя очень близко, провела пальцем по моему горлу к подбородку, чтобы поднять мое лицо:

— Какое странное у тебя бессмертие. Я удивляюсь, что ты не валяешься у меня в ногах с просьбой освободить от такой участи.

Ее ног было просто не видно под широким подолом, но даже если бы я их видела, я не могла представить себя умоляющей. Я отступила, чтобы избавиться от прикосновения.

— Все равно бесполезно. Мне не избежать своей судьбы. Я не боюсь.

Элеонор загадочно улыбнулась:

— Я думала, что мой народ не может лгать. Воистину, ты ближе всех к людям. — Она покачала головой. — Запомни мои слова, дорогая. Не лезь в наши дела, и, может быть, в этом году я сама приду посмотреть, как ты горишь.

Я оскалилась и выплюнула:

— Ваше присутствие будет большой честью.

— Я знаю, — ответила Элеонор, и в следующее мгновение она и консорт исчезли.

от: ди

кому: джеймсу

текст сообщения:

мы говорим о ерунде но я так много хочу т сказать. я потерялась, здесь все музыканты но нет таких как я. все любят барокко джаз или рок. вроде чепуха но достает.

отправить сообщение? да/нет

нет

сообщение не отправлено.

сохранить сообщение? да/нет

да

сообщение будет храниться 30 дней.

Джеймс

Я резко проснулся, пытаясь снять с лица паутину музыки. Она липла ко мне нежными, опасными прядями, и я скреб себя, пока не понял, что это — сон, а я расковыриваю ногтями свою очаровательную мальчишескую мордашку. Музыка из сна. Музыка Нуалы. Я стукнул затылком о стену, и получившийся звук не оставил никаких сомнений, что я погубил некоторое количество клеток мозга.

Я начинаю ненавидеть утро.

Еще и телефон звонит, и из-за него мне кажется, что в голове работает молотками целая армия крошечных, но очень воинственных гномов. Я ненавижу телефон. Не только этот, в моей комнате, но и вообще все телефоны, которые когда-либо звонили до полудня.

Я вывалился из постели и схватил джинсы.

Все еще не освободившись от музыки, от сна, от элементарной усталости, я прикрыл лицо рукой и ответил:

— Алло?

— Джеймс? — спросил знакомый приятный голос. В желудке появилось покалывание — зловещее предчувствие неминуемого унижения.

Я зажал трубку плечом и начал завязывать шнурки.

— Как всегда.

— Это мистер Салливан. — Где-то послышался смех. — Я сейчас на уроке английского.

Черт, черт, черт. Я посмотрел на будильник — начало десятого. Вранье, Пол никогда бы не ушел на занятия без меня.

— Логично, — ответил я, спешно натягивая второй ботинок, — вы же его преподаете.

Голос Салливана не изменился:

— Я тоже так думаю. Мы с классом хотим знать, не почтите ли вы нас своим присутствием?

Снова смех.

— Я на громкой связи?

— Да.

— Пол, ты — предатель! — проорал я. Затем добавил, обращаясь к Салливану: — Увлекся, пока красил ресницы. Буду через минуту.

— Ты велел уходить без тебя! — послышался ответный крик Пола. Я ничего подобного не помнил, но брякнуть такое вполне мог.

— Рад слышать, — сказал Салливан. — Мы уж решили звать тебя всем классом.

— Я ни за что не пропустил бы ваше занятие. — Я встал и оглянулся, пытаясь понять, откуда идет запах цветов. — Не сочтите за лесть, но лишь ваши лекции и радостные улыбки скрашивают мое пребывание в Торнкинг-Эш.

— О, я знаю, что это правда. До встречи. Ребята, попрощайтесь с Джеймсом!

Класс закричал «Пока!», и я положил трубку. Я еще раз оглянулся, чувствуя в комнате постороннее присутствие.

— Нуала, — позвал я. — Нуала, ты здесь?

Тишина. Когда все должны быть на занятиях, в общежитиях удивительно тихо. Я не знал, в комнате Нуала или нет, но все равно произнес:

— Если ты здесь, то слушай хорошенько. Убирайся из моей головы. Я не хочу твоих снов. Я не хочу твоих даров. Убирайся.

Хотя ответа не последовало, в нашей неубранной комнате продолжал висеть неуместный запах летних роз, как будто она знала, что я вру. Я схватил с комода ручку, нашел на руке пустое место у основания большого пальца, написал «экзорцизм» и показал его пустой комнате, чтобы она увидела, а я не забыл. Потом схватил рюкзак и ушел подальше от запаха Нуалы.

— Ты хорошо спал, Джеймс? — приветливо спросил Салливан, когда я сел на свое место.

— Как будто меня баюкали сонмища ангелов, — заверил я его, доставая тетрадь.

— Оно и видно, — ответил Салливан, обращая взгляд на доску. — Мы разговаривали о подготовке к вашему первому настоящему домашнему заданию. Тема — метафора. Первую часть урока мы обсуждали метафоры. Тебе знакомо это понятие?

Я написал на руке: «метафора».

— Мой учитель умен, как бог.

— Это сравнение, — поправил Салливан и написал на доске «как/будто/словно». — Сравнение использует одно из этих слов. Метафора будет, если я скажу: «Мой учитель — бог».

— Это правда!

Сидевшая справа Меган захихикала и покраснела.

— Спасибо, Меган, — сказал Салливан, не поворачиваясь. Он написал на доске: «Метафора в „Гамлете“». — Но пока я не защитил диссертацию, я все же предпочитаю слово «полубог». Итак. Три страницы о метафоре в пьесе «Гамлет» — вот ваше задание.

Мы застонали на восемь голосов.

— Не впадайте в детство, — заявил Салливан. — Мы начнем с развернутого плана. Все до неприличия просто. Даже младшие школьники могут писать о метафоре. Да что там, с таким заданием справится и детский сад.

Я подчеркнул слово «метафора» на своей руке. Использование метафор в «Гамлете» — это, наверное, самая скучная тема в мире. Нужно не забыть вскрыть себе вены.

— Джеймс, я не думал, что такое возможно, но ты проявляешь еще меньше энтузиазма, чем твои одноклассники. То, что я вижу на твоем лице, — последствия избыточного сна или явное отвращение? — спросил меня Салливан.

— Ну, честно говоря, я не в восторге от задания, — ответил я. — С другой стороны, никто не обещал, что задания по английскому будут дико увлекательными.

Салливан сложил руки на груди:

— Джеймс и остальные. Если вы придумаете что-нибудь дико увлекательное, имеющее отношение к «Гамлету» и/или к метафоре, я с удовольствием посмотрю на ваши планы. Вы должны хоть чему-нибудь научиться, а если вам не нравится тема, вы все равно залезете в Интернет и купите готовую работу.

— А что, так можно? — выдохнул Пол.

Салливан ответил ему мрачным взглядом:

— На этой радостной ноте мы заканчиваем занятие. Думайте над планами и продолжайте чтение. На следующем уроке обсудим.

Все собрались и безнаказанно ушли, а меня, как и следовало ожидать, задержали. Салливан дождался, пока остальные уйдут, закрыл за ними дверь и оперся на край стола. Выражение лица у него было искреннее и сочувствующее. Утренний свет из окна подсвечивал его тускло-каштановые волосы почти до цвета белого золота, и из-за этого он выглядел, как усталый ангел в витраже, из тех, что не очень-то любят трубить в божественную трубу, а скорее просто таскают ее за собой, потому что так надо.

— Жду громов и молний, — сказал я.

— Я мог бы тебя наказать за опоздание, — начал Салливан, и я тут же понял, что ничего такого он не сделает, — но, пожалуй, на первый раз ты отделаешься легким испугом. В следующий раз…

— …я получу по полной, — закончил я.

Он кивнул.

Тут было бы уместно сказать «спасибо», однако слово почему-то не шло с языка. Я не мог даже вспомнить, когда произносил его в последний раз. Никогда не думал, что я неблагодарен.

Салливан взглянул на мои руки, пытаясь понять, что на них написано. Все слова обычные, но их смысл доступен только мне одному.

— Я знаю, что ты не обычный подросток, — сказал он и нахмурился, будто собирался сказать совсем не это. — Я знаю, что ты глубже, чем кажешься.

Он перевел глаза на мой железный браслет.

В голове промелькнуло несколько ответных реплик: «Я удивительно глубок», или «В замке моей личности множество комнат», или «Наконец-то хоть кто-то заметил», — но все они были неуместными, и я не стал отвечать.

Салливан пожал плечами:

— В преподавателях тоже есть скрытые глубины. Если захочется поговорить, не бойся обратиться к кому-нибудь из нас.

Я посмотрел ему прямо в глаза и вновь отчетливо увидел, как он падает на колени, изрыгая поток цветов и крови.

— О чем поговорить?

Салливан коротко и невесело рассмеялся:

— Например, про мой любимый рецепт запеканки. Или про то, чего боится твой сосед по комнате. Или про то, почему ты сейчас так погано выглядишь. Как тебе темы?

Я видел в его зрачках, как он умирает, и ждал, когда же он отведет взгляд. Не дождался.

— Я давно ищу хороший рецепт лазаньи. Она ведь считается запеканкой, да?

Его губы искривило подобие печальной улыбки.

— Тебе пора на следующий урок, Джеймс. Если что, ты знаешь, где меня найти.

Я взглянул на широкое железное кольцо у него на пальце и вновь поднял глаза:

— Мистер Салливан, кем вы были до того, как стали учителем английского?

Он кивнул, медленно втягивая и выпуская нижнюю губу:

— Хороший вопрос, Джеймс. Отличный.

Но отвечать не стал, а я не стал спрашивать снова.

от: ди

кому: джеймсу

текст сообщении:

все судят о т по музыке кот ты слушаешь. моя соседка инрид любит моцарта. она скучает по дому но не может говорить об атом со мной потому что я слушаю народную

ирландскую музыку и мы говорим на разных языках.

отправить сообщение? да/нет

нет

сообщение не отправлено.

сохранить сообщение? да/нет

да

сообщение будет храниться 30 дней.

Джеймс

Обычно я практиковался на удачно расположенном за школой холме. Удачность расположения выражалась в том, что учебные корпуса и общежития были достаточно далеко, чтобы не все в школе слышали, какой именно рил я в данный момент играю, но достаточно близко, чтобы в случае дождя или нападения бешеных барсуков я успел бы, не пострадав, добежать до укрытия.

Выдался великолепный осенний день, как на картинке, что любят печатать на глянцевой бумаге и вешать на стенах в маленьких компаниях, а с моего места казалось, что красоты еще больше, словно я смотрел в увеличительное зеркало. Быстрые легкие облака, запах костров в ветре и высокое ярко-синее небо, будто заключившее холм в огромный лазурный пузырь.

Я чувствовал себя так, словно могу находиться в любой точке мира или даже Вселенной; мой холм казался мне отдельной планетой.

Игра на волынке требует множества умений. Это в равной степени музыка, физическая нагрузка, решение головоломок и тренировка памяти. И еще исследования в теории чисел. Три бурдона — басовый и два тенора. Один чантер — мелодическая трубка, в ней восемь отверстий, одна трость, состоящая из двух язычков, которые вибрируют и создают тон. Один мешок, одна духовая трубка, чтобы его накачивать, и бесконечное число шуточек со словом «надувная». Я достал волынку из футляра и прижал трость, чтобы подстроить тон, прежде чем вставить чантер в мешок и забросить его на плечо.

Я некоторое время настраивался и успел сыграть несколько маршей для разминки, когда начала собираться моя обычная публика. Эрик устроился поодаль с какой-то мучительно толстой книгой на иностранном языке, которую он читает для работы над магистерской диссертацией. Меган — с романом в руках. Еще двое незнакомых студентов уселись спиной ко мне на безопасном расстоянии и принялись за домашние задания. Пол, неизменно присутствующий из солидарности. И Салливан. Вот это новость. Он вскарабкался на холм, размахивая длинными конечностями, как богомол, мгновение разглядывал надпись на моей футболке («Голоса утверждают, что вам нельзя доверять»), а затем поднял глаза на меня.

Я выпустил изо рта духовую трубку.

Ветер растрепал волосы Салливана, и он вполне сошел бы за одного из студентов. Тот директор, ради которого его бросила жена, должно быть, чертовски красивый или чертовски богатый.

— Я тебя смущаю?

Если он хотел спросить, не странно ли мне, что он присоединился к благодарной публике на холме, то ответ, конечно, был «да». Вслух я сказал:

— Обидное предположение.

— Правда? — Салливан одним ловким движением уселся по-турецки. — Я просто не хочу мешать твоим занятиям.

— А вот это уже — чистое вранье. Я совершенно уверен, что вы здесь именно для того, чтобы помешать, — сказал я, и Салливан улыбнулся в ответ. — Так что признавайтесь, это что — рекогносцировка?

Салливан демонстративно поерзал на траве, устраиваясь поудобнее, вытащил маленький магнитофон и поставил его на землю между нами:

— Хочу послушать, как играет лучший волынщик Вирджинии. Понимаешь ли, по мне, так все волынщики одинаковы, как будто они всегда играют один и тот же марш. Какой там самый известный? «Храбрая Шотландия»?

Я одарил его легким оскалом и укоризненно произнес:

— Мистер Салливан, я думал что шутить — мое дело.

Он ухмыльнулся в ответ. Я отошел, чтобы заполнить мешок воздухом, и задумался, что бы мне сыграть, чтобы стереть ухмылку с его лица. Что-то быстрое? Грустное? Раз он просматривал мою конкурсную историю, он знает, какая у меня техника, значит, трудное до судорог в пальцах — не тот вариант. Тогда сыграем что-нибудь, чтобы он вспомнил тоску, которую испытывал, когда его предала жена.

Я проверил настройку и принялся играть «Колыбельную старухи». Должен сказать, что это, наверное, самая жалобная и тоскливая вещь, когда-либо написанная для волынки; даже в руках менее талантливого музыканта она довела бы до слез и Гитлера. Салливан был обречен.

Тем более что я вложил в нее все, что смог. У меня накопилось достаточно горестей, чтобы заставить музыку звучать по-настоящему. Ди, которая должна была быть здесь, но не пришла, моя чудесная разбитая вдребезги машина, которая должна была стоять на стоянке вместо машины моего брата, и просто тот факт, что я — чертов остров среди тысячи людей, и уготованная мне доля последнего представителя исчезающего вида порой наваливается на меня такой тяжестью, что не дает дышать.

Я остановился.

Все захлопали. Пол изобразил, что смахивает со щеки слезу и роняет ее в траву. Салливан нажал кнопку «запись».

— Вы не записывали? — спросил я.

— Не знал, стоит ли тратить пленку.

Я нахмурился, он нахмурился в ответ, а потом я понял, что волоски у меня на руках предупреждающе стали дыбом.

— Ничего не говори, — сказал мне голос Нуалы за секунду до того, как сама она прошла мимо Эрика, Пола и Салливана и стала рядом со мной. — Кроме тебя, меня сейчас никто не видит, так что, если ты заговоришь, все подумают, что ты в свое время застрял в родовом канале и у тебя была асфиксия.

Я хотел ответить что-то вроде «спасибо за подсказку», но язвить молча очень трудно. К тому же, несмотря на то что я до ужаса ее боялся, она сегодня была чертовски хороша. Сплошные солнечные пряди в волосах, острый нос в веснушках и саркастическая улыбка. На облегающей черной футболке написано «вражда», а джинсы так низко сидят на бедрах, что между ними и футболкой на одной из тазовых косточек виден блестящий шрам.

Я, наверное, пялился, а может, она прочитала мои мысли, потому что Нуала сказала:

— Не могу не признать, что в кои-то веки мне нравится, как я выгляжу. Обычно вы, трагически талантливые музыканты, хотите, чтобы я выглядела бледной и хрупкой. — Она опустилась на колени рядом с футляром и заглянула внутрь, ни к чему не прикасаясь. — Но ты хочешь, чтобы я выглядела круто, и мне это нравится.

Я тоже стал на колени и, отвернувшись от остальных, притворился, будто вожусь с тростью. Сказать я все равно ничего не мог, но, по крайней мере, я получил возможность не выглядеть идиотом, пялясь в пространство.

Нуала села на корточки, выставив обтянутые джинсами острые коленки, и улыбнулась:

— И не говори, что тебе не нравится, как я выгляжу.

Она выглядела сногсшибательно, но это не имело никакого значения. То, что она одевалась так, чтобы меня привлечь, слегка пугало.

— Дело не только в одежде, — продолжила Нуала. Я заметил, что она не отбрасывает тени, и неприятно дернулся. — Лицо тоже. Я так выгляжу, потому что ты так хочешь. Когда я приближаюсь к кому-нибудь вроде тебя, я меняюсь, чтобы быть привлекательнее. Не по собственной воле. И уж поверь, иногда музыканты о таком фантазируют… Но сейчас я наконец-то чувствую себя так, будто выгляжу одинаково снаружи и внутри.

Я не хотел никакой привлекательности. Я хотел, чтобы она убралась подальше от моего холма.

— Нет, ты хочешь, чтобы я приходила, а то я бы не возвращалась, — осклабилась Нуала.

— Нервничаешь, Джеймс? — поинтересовался Салливан.

— Не льстите себе! — крикнул я в ответ.

Я сунул чантер обратно в волынку и встал, отвернувшись от Нуалы. Я боялся, что она права и я так одержим своей музыкой, что в конце концов сломаюсь и попрошу у нее помощи.

Пристроив инструмент на плече, я заиграл стратспи — народный танец, достаточно сложный, чтобы отвлечь меня от Нуалы. Сдвоенные «ми» сегодня звучали кошмарно, и в конце мелодии я повторял их, пока они не стали более четкими.

— Со сдвоенными все нормально, ты придираешься. Ты играешь, как всегда, великолепно, — сказала Нуала у меня над ухом. Я замер, ощущая на лице цветочный аромат ее дыхания. — Хочешь бесплатную подсказку? Попроси Эрика сходить за гитарой. Все честно. Это просто маленький совет. Можешь его не принимать.

Я смотрел, как над холмом летят белые облака, огромные тайные страны, сотканные из белого и бледно-голубого, и следил за тенями, которые они отбрасывали на холмы. Все по-честному. Я не соглашаюсь.

— Эрик, — сказал я, и губы Нуалы довольно растянулись, — ты не хочешь сходить за гитарой?

Эрик оторвал глаза от книги, и на его лице отразилась гораздо более простая и невинная радость.

— Не вопрос! Я сейчас!

Он вскочил и побежал к корпусам, а пока его не было, я завел череду радостных и бесконечных джиг, так что Нуала не могла и слова вставить.

Потом я увидел, как Эрик взбирается на холм с гитарным футляром в руке, а рядом с ним идет девушка с усилителем. Я так широко улыбнулся, что мне пришлось прекратить играть. Нуала ошибается. Если бы она и правда выглядела так, как я хочу, она бы выглядела в точности как девушка, поднимающаяся на холм вместе с Эриком.

Раскрасневшаяся от солнца и подъема Ди улыбнулась мне и, чуть задыхаясь, сказала:

— Может, в следующий раз будешь заниматься поближе к школе?

В тот вечер, выбежав в холмы за песней оленерогой фигуры, я смог подобраться ближе, чем раньше. Так близко, что я видел каждую веточку рогов на фоне кроваво-красного заката. Так близко, что я видел, как темная ткань плаща сминает траву. Так близко, что я лучше, чем когда-либо, слышал мучительную красоту мелодии.

Я слышал каждое слово его песни, но так и не мог понять, что она означает.

Я только знал, что она мне нужна.

После того как он исчез, я еще долго не шел обратно. Я сидел на холме и слушал шепот ветра в длинной траве вокруг меня. Я смотрел на звезды и желал большего, чем я есть, и большего, чем есть мир, и просто желал.

Джеймс

Салливан не стал назначать взыскание за то, что я проспал урок, и я решил, что больше проблем у меня не будет, но, очевидно, я ошибался. Он поймал меня перед уроками на следующий день и не дал зайти в класс.

— Сегодня можешь на занятие не приходить, Джеймс.

Из его комнаты тянулся аромат кофе.

— Я буду скучать без «Гамлета».

— В прошлый раз ты не слишком беспокоился.

— О боже, это все из-за прошлого занятия?

Салливан обжег меня взглядом, на котором можно было бы поджарить яичницу, и выпустил мою руку:

— Косвенно — да. Ты сегодня пропускаешь занятие, потому что у тебя встреча с Грегори Норманди.

Я видел это имя на визитной карточке, приложенной к моему пакету документов о приеме, и под ним было написано слово «президент». Я почувствовал себя котом, которого пытаются засунуть в наполненную ванну.

— А можно я просто миллион раз напишу «я больше никогда-никогда не пропущу урок»?

Салливан покачал головой:

— Это будет слишком бездарное применение для твоих талантливых пальцев, Джеймс. Ступай. Мистер Норманди ждет тебя в административном корпусе. Постарайся держать уровень яда пониже. Он на твоей стороне.

А я надеялся тихо и спокойно начать свое утро с «Гамлета»… Со стороны Салливана совершенно нечестно отправлять меня на встречу с представителем властей до обеда.

Я нашел Грегори Норманди в Маккомас-холле: небольшом восьмиугольном здании с окнами на каждой стороне. Я скрипел кроссовками по деревянному полу восьмиугольного вестибюля и смотрел на портреты на стенах — восемь мужчин и женщин в разных стадиях нахмуренности и облысения. Вероятно, основатели сего достойного заведения. Пахло цветами и мятой, хотя я не видел ни того, ни другого.

Проверив коричневые пластиковые таблички на семи из восьми дверей, я нашел имя Норманди и постучал.

— Войдите.

Его кабинет выходил на восток, и ослепительно-яркое утреннее солнце лилось внутрь через огромные окна. Когда глаза немного привыкли, я увидел Грегори Норманди за столом, на котором красовались стопки бумаг и две вазы с маргаритками. Я немного удивился, особенно маргариткам, поскольку хозяин кабинета был коротко, почти налысо острижен, а мускулатура у него была достаточная, чтобы запросто надрать мне задницу. Даже в рубашке и галстуке он выглядел не как президент учебного заведения, а как президент бойцовского клуба.

Норманди смотрел куда-то в область моего уха, и я не сразу сообразил, что он рассматривает шрам.

— Ты, наверное, Джеймс Морган. Рад нашей встрече. Садись.

Я сел напротив него и моментально утонул в мягких подушках. В окне за спиной Норманди я видел фонтан с сатиром.

— Спасибо, — осторожно сказал я.

— Как тебе в Торнкинг-Эш?

— С удовольствием каждый вечер заказываю еду в комнату.

Норманди состроил гримасу, которая мне не особенно понравилась. Похоже, Салливан предупредил его, что я — нахал, и я оправдал его ожидания.

— Итак, ты выяснил, что наш преподаватель волынки не соответствует твоему уровню.

Я мысленно примерил несколько ответов, но в итоге просто пожал плечами.

Норманди открыл бутылку колы, сделал глоток и поставил ее обратно:

— И наверное, ты недоумеваешь, зачем мы тебя сюда пригласили.

Я невольно прищурил глаза:

— Знаете, я именно об этом и думал. Но все равно польщен приглашением.

— А как ты полагаешь, твоей подруге Дейдре здесь нравится?

У меня по рукам побежали мурашки, и я спросил резче, чем собирался:

— Я здесь из-за нее?

Норманди средними пальцами передвинул взад-вперед какие-то бумаги. Движение показалось мне странно изящным.

— Как по-твоему, Джеймс, что у нас за школа?

— Музыкальная, — ответил я, зная, что ответ неправильный.

Он продолжал передвигать бумаги, не поднимая на меня глаз.

— Музыка интересует нас так же, как врачей интересует температура. Когда врач видит температуру, он почти наверняка знает, что в организме инфекция. Когда мы видим подростка с выдающимся музыкальным талантом, мы почти наверняка знаем…

Норманди поднял на меня глаза, ожидая, что я закончу за него.

Я не сводил с него глаз. Трудно себе представить, что он и правда говорит о том, о чем я думаю. Как там выразился Салливан? Учителя глубже, чем кажутся?

— Что я должен сказать? — спросил я.

Норманди ответил другим вопросом:

— Откуда у тебя этот шрам? Газеты писали про «несчастный случай». Вырезка приложена к твоему заявлению.

Я сглотнул и с удивлением услышал, как осторожно звучит мой голос:

— Чего вы хотите?

— Я хочу, чтобы ты сказал мне, если увидишь что-то странное. И в особенности если Дейдре Монаган увидит что-то странное. Мы здесь… — на слове «здесь» он выразительно ткнул пальцем в стол, — не просто так. И мы хотим быть уверены, что такие студенты, как вы с Дейдре, успешно доберетесь до колледжа. Без… помех.

Я потер мурашки руками:

— Зачем вы мне это говорите?

— Мистер Салливан слышал, как ты играешь. Он думает, что ты настолько хорош, что можешь привлечь нежелательное внимание. А Дейдре я слышал сам и сам понимаю ее возможности.

Странно было слышать, как он все время называл ее Дейдре, а не Ди. Как человек, который даже не знает, что ее нужно звать Ди, может разбираться в ее проблемах?

— Я вам сообщу, — сказал я и после длинной паузы добавил: — Это все?

Норманди кивнул, и я встал со своего места. Он поднял глаза:

— Я знаю, ты не хочешь говорить о Них. И не надо. Не мне тебе объяснять, что Их нельзя поминать вслух. Но, пожалуйста, сообщи Патрику — мистеру Салливану, — если ты его увидишь.

Я не сказал ему то, что думал. Я думал, что не то чтобы ему не верю, скорее я не верю, что он может быть полезен. Минувшим летом взрослые, знавшие о феях, сделали только хуже.

— Спасибо за заботу, — вежливо произнес я.

Это был первый и последний раз, когда я приходил к нему в кабинет.

Нуала

У сна свой ритм, мелодия своя,

и в песнях смерти есть приливы и отливы,

полузабытая прекрасная гармония,

полета и падения мотивы.

Стивен Слотер (стихи из сборника «Златоуст»)

Джеймс много спит. Нетрудно догадаться, что он спит, когда ему скучно, грустно или когда он пытается убедить себя в том, что у него все отлично. Причем засыпает он в самое неподходящее время: утром посреди урока или под вечер, так что потом, когда остальной мир отдыхает, у него сна ни в одном глазу. Круглолицый сосед Джеймса твердо убежден, что режим «сплю-когда-хочу» — признак уверенности в себе, но я-то знаю, что Джеймс просто над собой издевается.

Одним прохладным днем он спал, свернувшись в своей постели, а Круглолицый где-то в другом месте что-то делал с гобоем. Я сидела на краю кровати и наблюдала, как Джеймс спит. Его сон, как и все остальные его дела, выглядел напряженным, как будто он соревновался и ни на секунду не мог ослабить оборону. Он подтянул исписанные руки к лицу, чуть ли не в узел сплетя запястья странным, красивым жестом. Косточки на кистях побелели от напряжения.

Я подвинулась чуть ближе и, не касаясь, провела рукой над его кожей, которая в ответ на мое присутствие моментально пошла мурашками. Я невольно улыбнулась.

Джеймс вздрогнул, но не проснулся. Он летал во сне. Вроде бы люди, которые летают во сне, — самовлюбленные маленькие засранцы. Где-то я это читала.

Ну что ж. Я могу навеять ему незабываемый сон. Я переместилась на другую сторону кровати, балансируя на грани видимости, чтобы не разбудить его, и всмотрелась в нахмуренное лицо. Я бы с удовольствием навеяла ему видение о том, как он случайно лажает перед целой кучей народа, или что-нибудь такое же унизительное, но все дело в том, что я так не умею. Лучше всего мне удаются сны мучительно прекрасные, такие, после которых люди просыпаются и чувствуют себя обездоленными. Я на собственном опыте убедилась, что с этим нельзя слишком усердствовать: один из первых моих учеников покончил с собой после такого сна. Честно. Некоторые совершенно не умеют страдать.

Я осторожно провела руками по волосам Джеймса. Он снова задрожал — то ли от холода, то ли от предчувствуя того, что я собиралась сделать. Я вошла в его сон, приняв свой обычный отвратительно-шикарный вид.

Он дернулся и жалобно спросил:

— Ди?

Я скоро ее возненавижу.

Я резко воплотилась — даже голова заболела — и стукнула его по голове:

— Проснись, червяк.

Джеймс содрогнулся и, не открывая глаз, сказал:

— Нуала.

Я смотрела на него.

— Еще я известна тем, что я — единственная женщина, которая когда-либо окажется в твоей постели, неудачник.

Он со шлепком закрыл лицо руками:

— Боже милосердный, голова просто раскалывается… Убей меня, злобное создание, и избавь меня от моей доброты.

Я пережала ему горло пальцем, чуть-чуть, чтобы он не мог сглотнуть без моего позволения:

— Не искушай меня.

Джеймс откатился из-под моего пальца и уткнулся лицом в бело-синюю клетчатую подушку. Его голос звучал приглушенно:

— Нуала, ты такая обаятельная. Сколько лет ты уже освещаешь нашу грешную землю ярким светом своей выдающейся личности?

Я заметила, как он мысленно перебирает варианты: сто, двести, тысяча лет. Он думал, что я такая же, как остальные.

— Шестнадцать, — отрезала я. — Ты что, не знаешь, что неприлично задавать такие вопросы?

Джеймс повернулся ко мне, и я увидела, что он хмурится.

— Я часто веду себя неприлично. Шестнадцать — по-моему, совсем недолго. Ты же имеешь в виду годы, а не столетия?

Отвечать было не обязательно, но я не стала упираться:

— Не столетия.

Джеймс потерся лицом о подушку, как будто мог таким образом стереть остатки сна, затем посмотрел на меня, вопросительно подняв бровь. Не отводя глаз и не меняя выражения лица, он проговорил:

— Наверное, феи… как бы это сказать… развиваются намного быстрее людей.

Я соскользнула с кровати и присела на корточки рядом с ним, чтобы наши глаза были вровень:

— Хочешь услышать на ночь милую сказку, человек?

— Бесплатно?

Я зашипела сквозь стиснутые зубы.

Он повел плечами и махнул рукой, чтобы обозначить, что ему все равно, как я реагирую.

— Давным-давно, тринадцать лет назад, в штате Вирджиния объявилась фея. Уже полностью развитая и в сознании, но с совершенно пустой башкой. Она абсолютно ничего не помнила о том, как туда попала, кроме того, что это было как-то связано с огнем. Жила себе, встретила других фей и быстренько сообразила, что она, как и остальные феи, практически бессмертна. Вот только в отличие от прочих, каждые шестнадцать лет на Хеллоуин она сгорает дотла, а потом совершенно волшебным образом восстает из пепла как новенькая, но без памяти, и точно так же проводит следующие шестнадцать лет, и следующие, и следующие. Вот и сказочке конец.

Я отвернулась. Зачем я все это рассказала?

Джеймс помолчал, а потом произнес:

— Ты сказала «феи».

Вот уж чего не ждала…

— И что?

— А я думал, что Они — вы — терпеть не можете, когда вас так называют. — Джеймс сел на кровати. — Я думал, о вас нужно говорить, пользуясь всяческими замечательными эвфемизмами. Ну там, «добрый народ» или «Тот-Кого-Нельзя-Называть». Черт, запутался в фольклоре.

Я вскочила и заметалась по комнате в поисках чего-нибудь тяжелого или острого.

— Ну я все-таки не одна из Них, правда? Ладно, плевать. Не знаю, зачем я тебе рассказала. Такие эгоисты обращают внимание лишь на свою драгоценную персону.

— Нуала. — Джеймс не повышал голос, но напряжение так возросло, что его слова казались криком. — Давай теперь я расскажу тебе милую сказку. Чуть больше месяца назад я вышел из больницы. Я провел там все лето, пока мне собирали по кусочкам голову и зашивали легкие.

Я перевела глаза на свежий, почти не прикрытый короткими волосами шрам у него над ухом и вспомнила о бессмысленном шраме у меня на тазовой косточке. Для Джеймса в нем был смысл.

— Они разбили мою машину, мою потрясающую машину, которую я всю свою сознательную жизнь доводил до совершенства. Они сломали жизнь моей подруге, почти убили меня, а все, что нам осталось, — это шрамы и ты возле моей кровати.

Он поднялся, посмотрел мне в глаза и скрестил руки на груди. Он выглядел таким печально-смелым. Внутри него так ярко сияли золотые искры, что я чуть не зашаталась от голода.

— Так скажи мне, Нуала, с какой радости я сейчас должен думать о ком-то, кроме своей драгоценной персоны?

Мне нечего было ответить.

Он развернулся и схватил с кровати коричневый свитер с капюшоном.

Я выпалила:

— С такой, что я Их вижу, а ты — нет.

Джеймс замер. Он не дернулся, не отреагировал — просто замер. Надолго. Когда он наконец обернулся, натягивая свитер, он уже справился с собой.

— Еще один твой бесценный дар. Я на вас на всю жизнь насмотрелся. Не обижайся, тут ничего личного.

Я ухмыльнулась:

— А мне кажется, что не насмотрелся. Куда бежишь?

Джеймс с несчастным видом натягивал кроссовки. Мы оба знали, что он бежит навстречу королю терновника.

— Ну чего ты хочешь? — Джеймс протиснулся мимо меня, как будто я — пустое место. Просто очередная знакомая. Ему плевать на знакомых, на всех, кроме этой дуры Дейдре, которой, в свою очередь, плевать на него. — Я никогда не соглашусь.

Он вышел и аккуратно прикрыл за собой дверь. На его месте я бы хлопнула ей изо всех сил. Да я и на своем месте хотела ей хлопнуть. Несколько долгих минут я стояла в его комнате, воображая, как Джеймс, следуя своему еженощному маршруту, выбирается через окно на первом этаже, чтобы не идти мимо комнаты Салливана.

Я могу сдаться. Могу найти какого-нибудь другого парня, сияющего золотым обещанием, и забрать жизнь у него, но что толку? У меня все равно времени только до Хеллоуина. Я не умру, даже если никого не найду. Мне совершенно нечего терять. Мне нужен Джеймс.

Я вихрем вылетела из окна в темное ночное небо, проплыла на абстрактных человеческих мыслях и нашла Джеймса: маленький теплый огонек, притаившийся в высокой золотистой траве холма. Он наверняка почувствовал, что я приземлилась рядом, но ничего не сказал, когда я медленно проявилась, ощущая кожей холодный вечерний воздух.

Я сердито выдрала пучок травы и начала разрывать каждую травинку на маленькие кусочки. Когда-то я видела, как фея разорвала на куски человека. Он осушил болото за домом и случайно убил фей, которые жили в воде. Фея колодца затащила бедолагу на старое болото и разорвала на части. Я спросила за что, ведь он и не подозревал, что в болотах живут феи. Косматое создание с жабрами прошипело в ответ: «Незнание не оправдывает преступление». Именно тогда я поняла, что я отличаюсь от остальных.

Это называется милосердие. У меня оно есть, а у других фей нет. И еще много чего.

— Можно спросить, зачем ты приходишь сюда каждый вечер? Мог бы в это время строить алтарь в свою честь.

Джеймс заворчал. Я услышала в отдалении первые ноты песни. Он закрыл глаза, как будто звук причинял ему физическую боль, и саркастически прошептал:

— Я получаю физическое удовлетворение от собственной храбрости, когда сбегаю. Я сейчас уже порядком завелся. Пощупай мои соски — они твердые, как камушки.

Я поморщилась:

— Ну, если тебе нравится…

— О да, — ответил он, не отрывая взгляд от горизонта, где вот-вот должна была появиться голова с оленьими рогами.

— Ты понимаешь, что это небезопасно? — спросила я. — Помнишь, я говорила, что бывают и похуже меня? Это как раз тот случай. Ты совсем не соображаешь?

Я увидела огромные рога на мгновение раньше Джеймса, схватила его и потянула в траву, чтобы мы оба спрятались. Мы свернулись в клубки рядом друг с другом, подтянув колени к подбородку, рука к руке, голова к голове. Я чувствовала, как он дрожит от моего присутствия, предупрежденный своим странным даром, но он не отстранялся.

Я зашептала ему прямо в ухо:

— Это Кернуннос. Гвин ап Нидд. Гадес. Гермес. Король мертвых.

Песня стала громче, она плакала и голосила, и я чувствовала, как Джеймс борется с ее притяжением. Он неслышно зашептал, наверное понимая, что я читаю его мысли:

— О чем он поет?

Я тихо переводила:

Я смотрю за мертвыми, а они смотрят за мной.

Мы — холод и тьма, мы — одно и множество,

Мы ждем и ждем, так поют мертвые.

Так пою я: взрасти, восстань, иди.

Так пою я: те, кто не на небесах и не в аду, взрастите, восстаньте, идите.

Некрещенные и неблагословленные, придите ко мне из своих убежищ в дубовых ветвях.

Жалкие полудемоны, свернувшиеся в грязи, пойманные моей силой, восстаньте и идите.

Ваш день близится.

Услышьте меня. Готовьтесь к празднеству.

Джеймс трясся, опустив голову, прикрывая ее руками. Он так и сидел, прижав к затылку руки с побелевшими костяшками, пока песня не затихла и солнце не зашло, погрузив нас в темноту. Затем медленно сел и посмотрел на меня так, что я поняла: между нами что-то изменилось. Вот только что именно?

— У тебя бывают предчувствия, что произойдет ужасное? — спросил Джеймс, в сущности не ожидая ответа.

Я тоже села:

— Обычно ужасное — это я.

Джеймс натянул капюшон и встал. Затем — о чудо! — протянул руку, чтобы помочь встать мне, как будто я — человек, и хрипло произнес:

— Ты сама говорила — бывают и похуже.

от: ди

кому: джеймсу

текст сообщения:

это дайне сиды с кот живет люк. я узнала брендана. не знаю чего он хочет, они ждали меня после уроков.

он спросил хочу ли я еще раз увидеть люка.

отправить сообщение? да/нет

нет

сообщение не отправлено.

сохранить сообщение? да/нет

да

сообщение будет храниться 30 дней.

Джеймс

Вашингтон находится за тысячу миль от Торнкинг-Эш. Ну, может, не за тысячу, но, по ощущениям, не меньше. Мне казалось, что автобус, везший нас в театр «Марион», — это космический корабль, который доставил нас с отдаленной планеты, усыпанной осенними листьями, на закатанную в асфальт луну, украшенную редкими декоративными деревьями и населенную пришельцами в деловых костюмах.

Пол устроился за мной, у окна, а я разбирал ручки и пытался удержать все запчасти на лежащей у меня на коленях тетради. Где-то впереди сидела Дейдре, и рядом с ней болталась большая часть моего мозга.

За окном то и дело мелькали полосы полуденного света, прорывающиеся между высокими зданиями. Там, где свет касался верхушек домов, они сияли кроваво-красным светом. По тротуару шли сотни людей: туристы, бизнесмены, бездомные… Все заглядывали в автобус голодными, усталыми или отстраненными глазами, и все выглядели одинокими. Одинокие люди в волнах человеческого моря.

— Я хочу нажраться, — глубокомысленно произнес Пол.

Он много чего говорит задумчиво, с усилием, но такого я еще не слышал. Обычно Пол употребляет фразы вроде: «Не понимаю, что тут имеют в виду», — если смотрит в книгу или в конспект. Или: «Мне надоело, что никто не понимает нюансов игры на гобое». Нюансы игры на волынке тоже мало кто понимает, и я бы, пожалуй, мог обсудить с ним эту тему, если бы гобой не был таким дурацким инструментом.

Я перевел взгляд с людей на улице на аккуратно уложенные на моей тетради разобранные ручки. Они тихонько задребезжали, когда автобус тронулся на светофоре.

— «Нажраться» — это слишком грубо. «Утопить печаль в вине» звучит гораздо романтичнее. Ну или просто «напиться» на худой конец.

— Если я не нажрусь сейчас, мне может больше не представиться возможности.

Пол взглянул на мою тетрадь и отдал ручку из своего рюкзака. Я ее тоже разобрал и присоединил ее внутренности к общей коллекции.

— А когда еще? Родителей нет, за общагой практически никто не следит…

— Ну, не знаю. Может, в колледже удастся? Говорят, некоторые особо счастливые выпускники старшей школы, вроде нас с тобой, потом туда поступают.

Я принялся случайным образом собирать ручки обратно, чтобы получилось три ручки-Франкенштейна.

— А вдруг я умру раньше? Умру, ни разу не нажравшись? И предстану перед небесными вратами трезвым девственником?

Меня это зацепило. Я взял одну из ручек и написал на тыльной стороне руки «святой».

— Думаю, многие тебе сказали бы, что только такие и войдут в небесные врата. Чего вдруг тебе захотелось напиться?

Пол пожал плечами и посмотрел в окно:

— Не знаю.

Наверное, ответственный взрослый объяснил бы ему, что глупо напиваться для самоутверждения. Но я скучал, а еще я в целом — безответственный тип, то ли от природы, то ли намеренно, поэтому я сказал:

— Я тебе его достану.

— Кого?

— Пиво. Пол, сосредоточься. Ты же этого хочешь? Алкоголя?

Глаза Пола за стеклами очков округлились еще больше.

— Серьезно? Но как…

— Т-с-с-с… Не забивай голову моими поразительными возможностями. Я — на то и я. Ты раньше пиво пил?

Я написал на указательном пальце «пиво», потому что на руке место уже закончилось.

Пол рассмеялся:

— Очень смешно. Мои родители говорят, что пиво оскверняет душу.

Я улыбнулся в ответ. Отлично. Будет невообразимо весело. Неделя налаживается.

— Чему радуешься, Джеймс? — спросил Салливан, развернувшись на своем месте за несколько сидений впереди и с подозрением меня разглядывая. — У тебя довольно зловещая улыбка.

Я несколько умерил пыл, но продолжал улыбаться. Интересно, долго он слушал? Впрочем, для моих коварных планов это несущественно.

Салливан продолжал наблюдать за мной, подняв бровь. Ему пришлось кричать, чтобы перекрыть шум автобуса.

— Так лучше, но все равно зловеще. Не могу отделаться от ощущения, что ты замышляешь нечто на грани дозволенного, вроде переворота в небольшой латиноамериканской стране.

Я снова расплылся в улыбке. Салливан единственный из всех преподавателей говорит на моем языке.

— Сейчас не до того.

Салливан с недовольной гримасой посмотрел на Пола, потом на меня:

— Надеюсь, все будет в рамках закона.

Пол замигал, а я безразлично пожал плечами:

— В большинстве стран это разрешено.

Салливан печально улыбнулся:

— А в этой стране?

— Мой дорогой наставник, зря вы занимаетесь дедукцией. Лучше почитайте какие-нибудь английские стихи.

— Я за вами наблюдаю, мистер Морган. — Он направил палец на мои покрытые каракулями руки. — Запишите и запомните, — закончил он и отвернулся.

У меня на руках уже не осталось места, поэтому я не стал записывать. Голоса вокруг меня стали громче — автобус въезжал на огромную стоянку.

— Кого мы будем слушать? — спросила Меган откуда-то рядом с Салливаном.

— Ансамбль Райли-Боттса, — ответил он.

Опять название с дефисом. Плохой знак. Остается только ждать кровавого дождя и полчищ саранчи.

Салливан добавил:

— Замечательный ансамбль, который сыграет множество произведений, и я уверен, что миссис Тивс потом будет вас о них спрашивать.

— Обязательно буду! — возвестила миссис Тивс. — Так что не выбрасывайте программки!

Автобус остановился, и Салливан вместе с миссис Тивс направили нас через стоянку к театру. Я увидел, как Салливан шевелит губами, пересчитывая нас по головам.

— Сорок шесть. Тридцать четыре, — сказал я, впрочем скорее для проформы.

— Замолчи, Джеймс, — добродушно ответил он, — ты меня не собьешь.

Путем неимоверных усилий со стороны Салливана и миссис Тивс мы добрались до вестибюля. Там было дико холодно, пахло хвоей, а пол от стены до стены устилал бордовый ковер. Все деревянные части отделки были снежно-белые и покрыты завитками.

Внутри обнаружилась еще одна группа студентов — из колледжа. Мы по сравнению с ними выглядели как дети. Девушки из колледжа встряхивали волосами и хихикали. Они на два года ближе к семейным машинам, аэробике и ботоксу, чем наши девчонки.

— Привет. — Ди смущенно улыбнулась, прижимая к груди тетрадь. Этюд в красном, черном и белом: ковер, ее волосы, ее лицо. — Будешь со мной дружить?

— Не буду, ты противная, — ответил я.

Она просунула свою руку под мою и прислонилась ко мне головой:

— Хорошо. Тогда давай сядем вместе. Можно?

Салливана рядом не было, поэтому он не мог сказать мне «нет». А в темном зале уже никто не разберется — я отсюда видел, что освещена только небольшая сцена.

— Нам все можно. Мы — молодые независимые американцы. Нам никто не указ.

— Точно!

Ди рассмеялась и прихватила кожу у меня на локте. Я сглотнул.

Мы сели подальше от студентов колледжа. Вокруг нас все переговаривались громким шепотом. В зале оказалось еще холоднее. Так близко к Ди и в таком холоде я чувствовал себя неуверенно, как будто часть меня вела отдельное существование.

Ди прошептала:

— Здесь такая холодина. Хоть рука у тебя теплая.

Я наклонился к ней и прошептал в ответ:

— В ансамбле играют пингвины. Я прочитал в программке, что они отказываются играть при температуре выше десяти градусов по Цельсию, потому что начинают потеть и их ласты теряют сцепление со струнами.

Ди засмеялась, но тут же спохватилась и виновато зажала рот рукой.

— Джеймс, — яростно прошипела она, — Тивс из-за тебя на меня наорет. Она невыносима.

Я сжал ее руку, согревая пальцы:

— Скорее всего, климакс. Не принимай на свой счет.

— Не удивлюсь, если ты прав… Чего они так тянут? — Ди вытянула шею и оглянулась, словно в темноте можно было рассмотреть причину задержки. — Мы точно все околеем, пока они начнут. Ты, наверное, угадал про пингвинов. Долго разогреваются.

— Ты — гений остроумия.

Она легонько шлепнула меня свободной рукой:

— Заткнись. Я уступаю роль шутника тебе.

Тут огни на сцене загорелись ярче, и все замолчали. Восемь музыкантов вышли и заняли свои места на сцене.

Рядом со мной Ди едва справилась со смехом. Она закусила костяшки пальцев, чтобы не хихикать, и беспомощно прошептала:

— Пингвины…

Весь ансамбль был наряжен в смокинги, и до разной степени приглаженные волосы создавали бесспорное сходство с пингвинами. Правда, когда они заиграли, Ди сразу прекратила смеяться. Я даже не знал, что они играли первыми — не мог оторвать глаза от сцены, чтобы взглянуть в программку. Рядом со мной Ди замолчала и замерла, слушая, как сладко и мелодично стонут и воркуют струнные. Я вздохнул, чувствуя, как замирает какая-то вечно беспокойная часть меня, и слушал.

Я осознавал только музыку и то, что я держу Ди за руку.

Она не отняла ее, когда музыканты доиграли, и мы по-дурацки хлопали ее свободной рукой по моей. Оркестр сыграл еще две вещи, хорошие, но не такие потрясающие, как первая, хотя от каждой следующей меня все равно бросало в дрожь, а потом Ди отпустила мою руку и прошептала:

— Я сейчас.

Она тихонько соскользнула со своего места и оставила меня одного, с ощущением, что моей руке недостает тяжести ее пальцев, и прохладой подсыхающего пота на моей ладони.

Я рассеянно прослушал две короткие пьесы, но потом я уже не мог отделаться от мыслей о ее мокрой руке и о том, что, может быть, она вышла не за тем, чтобы наведаться в туалет. В театре было так холодно, что я не мог понять, отчего у меня мурашки: от холода или от чьего-то присутствия.

Я быстро вышел из зала, не заботясь о том, видят ли меня, и в вестибюле заметил какого-то типа, которому явно было неудобно в форме. Я спросил его, где туалет, а потом, озаренный внезапным прозрением, спросил, не видел ли он Ди.

— Темные волосы, до отвращения симпатичная, примерно такого роста.

— Да. Она пожаловалась, что ей душно. Я посоветовал подняться на балкон.

Он указал на покрытую бордовым ковром лестницу на второй этаж.

— Благодарю, Дживз, — сказал я и потрусил наверх.

Я шел по узкому коридору, дергая за все ручки, пока не нашел Дверь на крошечный балкон, выходящий на уродливый проулок за театром и тыльные стороны нескольких магазинов. Слева был виден кусочек улицы, забитой машинами. Я вышел в приятное тепло и закрыл за собой дверь.

Ди сидела на полу, прислонившись к стене. Услышав щелчок закрывающейся двери, она подняла голову.

Наверное, впервые за свою жизнь я спросил у нее то, что хотел:

— Как ты?

На фоне выбеленной каменной стены она выглядела совсем маленькой. Ди жалобно протянула ко мне руку, бессознательно, а может, и намеренно подражая моим действиям, когда я нашел ее сидящей в одиночестве за общежитием.

Я сел рядом, и она прислонилась ко мне. Снизу доносились автомобильные гудки, рев мотоцикла, грохот какого-то строительного оборудования. Я во второй раз в жизни сказал ей, что думал, хотя, наверное, она поняла мои слова по-другому.

— Я тебя потерял.

— Я замерзла. Нужно было взять с собой свитер. Видишь, когда мама не указывает мне, что делать, я совершенно расклеиваюсь.

— Да уж, ты действительно расклеилась, — кивнул я и обнял ее.

Мое сердце гулко билось в груди, пока я набирался смелости, чтобы в третий раз сказать ей то, что думаю. Я закрыл глаза, сглотнул и задал вопрос:

— Ди, почему ты ушла? На самом деле? Что случилось?

И я сказал это вслух.

Но все оказалось напрасно, потому что она не стала отвечать. Она высвободилась и встала, а потом подошла к перилам. Она долго стояла там, наблюдая за машинами, как будто важнее их ничего нет. Я даже начал опасаться, что нас хватятся и начнут искать. Я тоже встал, подошел к ней и принялся наблюдать за миром.

Ди посмотрела на меня. Я чувствовал ее взгляд на своем лице, волосах, плечах, как будто она меня анализировала, оценивала. Пыталась понять, в кого я превратился за девять лет дружбы.

— Хочешь меня поцеловать? — спросила она.

Я вдохнул.

— Джеймс, — снова сказала она, — мне это важно. Ты хочешь меня поцеловать?

Я растерянно повернулся к ней.

Ее лицо приняло странное, неуверенное выражение, губы вытянулись в прямую линию.

— Если хочешь, то… поцелуй.

Когда я наконец смог заговорить, мой голос звучал, как чужой:

— Странно таким образом просить, чтобы тебя поцеловали.

Ди закусила губу:

— Я думала… я хотела понять… если ты не хочешь, то есть я не хочу все портить, то есть…

Так не должно было случиться. Я на мгновение закрыл глаза, а потом взял ее за руку. По мне сразу же побежали мурашки, и я опять прикрыл глаза. Невыносимо хотелось найти ручку и написать что-нибудь на руке. Если бы я мог написать «поцелуй», или «какого черта», или «освежитель для рта», я смог бы с этим всем разобраться.

Где-то вдалеке завыла сигнализация. Я наклонился к Ди и легко поцеловал ее в губы. Мир не рухнул, ангельский хор я не услышал, но мое сердце остановилось, и я почувствовал, что не могу сделать следующий вдох.

Глаза Ди были закрыты.

— Попробуй еще, — сказала она.

Я положил руки ей на затылок… Тысячу раз себе это представлял! Я чувствовал ладонями тепло ее кожи, чуть липкой от жары, пахнущей цветами и шампунем. Я очень осторожно поцеловал ее снова. После долгой-долгой паузы она мне ответила. Я замерзал посреди жаркого дня и ощущал ее губы, ее руки, наконец крепко обвившиеся вокруг меня, и целовал ее, целовал и целовал. Мы потеряли равновесие и оказались в дальнем углу, не отрываясь друг от друга, а потом я уткнулся лицом в ее волосы, чтобы перевести дух и понять, что, черт возьми, происходит.

Мы долго стояли в тени, обнявшись, а потом Ди расплакалась. Сначала я чувствовал только, что ее трясет, а потом отступил и увидел ее мокрое от слез лицо.

Ди подняла на меня безнадежно грустные глаза и закусила губу:

— Я вдруг вспомнила Люка. Вспомнила, как он меня целовал.

Я не двигался. Наверное, она считает, что я… лучше, чем на самом деле. Более… бескорыстный. Более… не знаю. Я выпустил ее руки и сделал еще шаг назад.

— Джеймс.

У меня внутри все умерло. Ее голос меня не трогал. Я сделал еще шаг, оказался у двери и начал возиться с ручкой. Меня окутал запах клевера, тимьяна и цветов. Шестое чувство что-то нашептывало мне, но я просто хотел уйти.

— Джеймс, прошу тебя, Джеймс. Прости. Я не это имела в виду.

Прерывистым голосом она повторяла мое имя. Я наконец-то справился с проклятой дверью. Ди зарыдала, как никогда раньше.

— О боже, Джеймс, прости. Джеймс!

Я спустился по лестнице, миновал служащего, выскочил на улицу и прошел на стоянку к автобусу.

Нуала сидела на бордюре. Она ничего не сказала, когда я сел рядом с ней. И хорошо, потому что внутри меня не осталось слов. И музыки тоже. Я перестал существовать.

Я сложил руки на ногах и опустил на них голову.

В конце концов Нуала спросила:

— Они здесь из-за тебя или из-за нее?

Нуала

Сладость летней ночи —

минута

за минутой

за минутой

неблагозвучье чар,

и сахар на губах,

и танцы до упаду

я вспоминал тебя —

минута

за минутой

за минутой,

когда нашел чужие губы,

онемел,

и так погиб.

Стивен Слотер (стихи из сборника «Златоуст»)

Той ночью, когда солнце село, я снова услышала, как Они поют и танцуют на том же холме за школой. Я не стала к ним приближаться, просто стояла под навесом за общежитием Джеймса и слушала, обхватив себя руками. Там собрались дайне сиды, переполненные музыкой и идущие на зов. Обычно Они появляются только в солнцестояние, но вот, пожалуйста, — плач их волынок и скрипок не спутаешь ни с чем. Не об этом ли говорила Элеонор, когда обещала, что мы станем сильнее? О том, что вернутся даже слабые дайне сиды ?

От прикосновения к плечу я вздрогнула и почти успела растаять, пока не сообразила, в чем дело.

— Т-с-с-с… — рассмеялся незнакомый голос, — тихо, красотуля.

Смех вывел меня из себя, а словечко «красотуля» довершило дело. Я резко обернулась, скрестив руки на груди. Передо мной, протягивая руку и улыбаясь, стоял сид с зеленоватой, как у всех дайне сидов в человеческом мире, кожей.

— Чего тебе? — сердито спросила я.

Его улыбка не померкла, рука не опустилась. Он пах своим народом: клевером, закатными сумерками и музыкой. Совсем не так, как Джеймс, который слегка пахнет пенкой для бритья и кожей волынки.

— Почему ты здесь одна? У нас играет музыка, и мы будем танцевать до утра.

Я оглянулась и посмотрела на далекий свет. Я знала, какими словами можно описать танцы фей, потому что Стивен, один из моих учеников, когда-то записал их под мою диктовку: какофония, сладость, смех, изнеможение, сбитое дыхание, вожделение, беспомощность. Я встретилась глазами с прекрасным зеленокожим сидом.

— Ты разве не знаешь, кто я?

— Ты — лианнан сида, — ответил он, и я удивилась тому, что он пригласил меня, даже зная об этом. Он обшарил меня глазами. — Ты прекрасна. Потанцуй. Мы становимся все сильнее, и танцевать приятно, как никогда. Пойдем танцевать со мной. Для того мы и здесь.

Я посмотрела на его протянутую руку, невольно вспоминая такое же движение Джеймса.

— Это ты здесь, чтобы танцевать, — ответила я, — у меня совершенно другие планы.

— Не глупи, девочка, — сказал сид, потянув меня за руку. — Мы все здесь ради удовольствия.

Я попыталась отнять руку, он ее не пускал.

— Ты не слышал? Я умираю. Что за радость танцевать с умирающей феей?

Он поднес мою руку к губам и поцеловал ее, затем перевернул ладонью вверх и то ли поцеловал, то ли прикусил нежную кожу запястья:

— Ты еще жива.

Он держал мою руку крепко — гораздо крепче, чем мог бы держать дайне сид так близко к людям, железу и современным вещам.

— Отпусти, а то здесь станет одной умирающей феей больше.

— Ты что, танцуешь только с людьми?

Он говорил мягко, как будто не он держал меня за руку, как будто я не произнесла слово «фея». Он притянул меня ближе и прошептал на ухо:

— Говорят, когда лианнан сида целует мужчину, он видит рай.

Если бы я знала его имя, я убила бы его. Я плохо дерусь, но хорошо убиваю. Впрочем, ни одна фея не скажет мне своего имени, тем более один из дайне сидов, которые сохранили в себе столько нашей магии.

— Правда?

— Правда. А еще говорят… — он вплотную прижал губы к моему уху, обещая, как все феи, вечную жизнь и бездумную радость, — что разделить ложе с лианнан сидой — неземное удовольствие.

Он потянулся и схватил мою вторую руку.

Значит, он намерен меня изнасиловать. Только феи так не говорят. Они говорят «соблазнить» или «овладеть». Обычно такое случается только с людьми. У настоящей феи есть права; будь я настоящей феей, дайне сид не коснулся бы меня губами, пронизывая меня музыкой, — не позволила бы Королева. Однако я ни фея, ни человек, поэтому только мне есть дело до того, что со мной происходит.

Я думала о том, как мне противно прикосновение его пальцев, липких, как сок молочая, о том, какой ярко-белой кажется восходящая над общежитием луна, как колонны здания похожи на оскаленные зубы… а он шарил руками по телу, которое Джеймс сделал прекрасным.

Его длинные пальцы почти полностью обхватили мою шею, сильно, чтобы дать понять, на что он способен.

— Я очень хочу увидеть рай.

Я плюнула в него. Слюна блестела на его щеке ярче, чем сияли в слабом свете его темные глаза, а он улыбался, как будто я преподнесла ему лучший в мире подарок. Я ненавидела его, ненавидела всех фей за их снисходительность. Я могла бы закричать, но с неожиданной ясностью поняла: где бы я ни была, в мире не найдется такого существа, которое, услышав меня, придет мне на помощь.

— Я вижу слезы? Ты и правда как человек, — заметил сид, хотя это было чистое вранье, потому что я никогда не плачу. — Не плачь, красотуля, слезы тебя портят.

Он полез мне под рубашку. Я дернулась и отчаянно забилась, во второй раз в жизни не имея возможности получить то, что хочу.

Знакомым, привычным движением я сжала свободную руку в кулак и двинула его в нос. Я где-то читала, что, если правильно ударить, можно убить противника, загнав косточку из переносицы в мозг.

Он головокружительно быстро увернулся, и мой кулак лишь скользнул по его челюсти. Он попытался схватить мою руку. Я оказалась быстрее и разодрала ему ногтями лоб и щеку, оставив белые отметины, которые моментально налились кровью. Наверняка это было больно, но он не переставал улыбаться.

Моя вторая рука все еще была так плотно зажата в его пальцах, что я задохнулась от боли.

Я сопротивлялась, толкала его, пинала ногами, выкручивалась, как будто могла освободиться… Он был слишком силен. Как в солнцестояние. Слишком силен для дайне сида, стоящего рядом с человеческим сооружением.

Я хотела, чтобы мой разум вырвался, растворился в невыносимо прекрасном сне, но не могла дотянуться ни до одного навеянного сновидения, великолепного и нездешнего. Он забирал их себе.

Джеймс

Я проснулся и широко распахнул глаза, всей кожей ощущая покалывание. В комнате было темно как в погребе, и я точно знал, что часы показывают 3:04, потому что перед глазами по-прежнему стоял сон о том, как я секунду назад проснулся.

Я сел, схватил рубашку, натянул джинсы, подумал о ботинках. Не успею. Нет времени.

Пол на соседней кровати застонал, перевернулся как невидимая темная глыба и затих, обняв подушку. От жары он сбросил одеяло, хотя меня знобило.

Затаив дыхание, я выскользнул в коридор, стараясь двигаться быстро и бесшумно, даже не зная, куда я иду и почему так тороплюсь.

В тусклом зеленоватом свете просматривались очертания закрытых дверей. Я прошлепал на едва освещенную лестницу, где пахло потом и глубокой ночью. Я на мгновение задержался у окна, через которое я выбирался, чтобы послушать оленерогого короля; впрочем, во сне я видел не его. Нужно идти к задней двери.

Я прокрался в холл первого этажа мимо комнаты Салливана, опасаясь, что он выпрыгнет из двери, как чертик из коробки, но мне удалось дойти до цели в полной тишине. Я повернул ручку, чтобы замок за мной не защелкнулся, и, дрожа от холода, вышел на веранду.

Нуала прижималась к стене, неестественно вывернувшись, до предела вытянув руки вверх и в стороны, как на распятии. По ее щекам бежали слезы, и она пыталась пнуть что-то впереди себя. Казалось, она целую вечность не замечала, что я смотрю на нее, а когда она все же поняла, что я рядом, на ее лице отразилось какое-то странное чувство. В это же мгновение ее тело странно дернулось, и я наконец сообразил.

«Я Их вижу, а ты — нет».

— Не стой! — прорычала Нуала. Но не злобно. Скорее как пойманный зверь.

Я схватился за железный браслет, стягивая его с запястья, и бросился к ней. Ее руки освободились, и она указала на невидимого противника. Слишком поздно.

Меня что-то ударило — твердое, нечеловеческое, наполненное электричеством; я пошатнулся и взмахнул браслетом. Может, я и слепой, но не дурак. Невидимое тело с шумом стукнулось о колонну, и я рванул вперед, вытянув железо перед собой, как меч. Я снова ударил — и на этот раз увидел зеленоватое, прекрасное, но совершенно чуждое существо, которое прошипело:

— Здравствуй, волынщик.

А потом оно обратилось в лебедя и улетело прочь. Я посмотрел, как белое пятно растворяется в темном небе, и повернулся к съежившейся на кирпичном полу Нуале. Она суетливо пыталась пригладить волосы, словно желая выглядеть пристойно, и при этом не прекращала плакать. Но не по-человечески. Слезы одна за другой бежали по ее лицу, а она их даже не замечала, поправляя рубашку и зализывая какой-то порез или царапину на запястье.

— Он был один? — спросил я.

— Мерзавец! — Нуала говорила так, будто слезы не меняют ее голос. — Мерзкие феи. Ненавижу Их ! Ненавижу!

Я опустился перед ней на колени, чувствуя сквозь ткань джинсов холодные и острые края кирпичей. Что делать? Спросить «Ты в порядке?» Я даже не знал, что произошло. Он ее изнасиловал? Почти изнасиловал? Так вообще можно сказать? Одежда растрепана, волосы всклокочены, сама плачет — эта психованная стерва плачет! — значит, она не в порядке. Значит, случилось что-то плохое.

Может, ее нужно обнять? Правда, она ни разу не дала понять, что ей приятны человеческие ласки…

— Заткнись. — Нуала прикрыла лицо руками. — Черт, Джеймс, ты можешь просто заткнуться?

Я понял, что она имеет в виду мои мысли в то же мгновение, когда Нуала поняла, что плачет. Она встала, отвела от лица мокрую ладонь и ошеломленно на нее уставилась. Потом пошевелила пальцами, наблюдая за переливами слабого света в слезинках, и из ее глаз снова покатились слезы.

Я растерялся. У каждого из нас своя роль, а теперь Нуала меня подводит, потому что я уже не знаю, кем я должен быть рядом с ней.

Нуала сердитым движением вытерла руки о короткую джинсовую юбку и одернула подол.

— Теперь ты знаешь. — Не глядя на меня, она продолжала собирать с одежды невидимые пылинки.

— Что я знаю?

— Каково мне.

Я моргнул. Судя по выражению ее лица и прерывающемуся голосу, она сказала что-то важное и значительное. Я прокрутил в голове всю предшествовавшую сцену и все ее слова.

— Нуала, я не умею читать мысли.

— Я — фея-одиночка. Понимаешь, что это значит?

Она запнулась, как будто и правда ждала, что я отвечу.

— Джеймс, это значит, что я — урод.

По-моему, она еще ни разу не называла меня по имени. Странно, я чувствовал себя так, будто я уже не мог доверять мнению, которое у меня о ней сложилось. В кармане лежала ручка, и мне ужасно хотелось достать ее. Я прямо-таки видел буквы, которые напишу: «Звать по имени».

— Если хочешь — зови, — промолвила Нуала, указав подбородком на карман, где лежала ручка. — Не понимаешь? Я — еще больший урод, чем ты.

Я плотно сложил руки на груди. Надо было бы сказать что-нибудь ехидное, чтобы разрядить обстановку, но я не хотел. Я хотел, чтобы она договорила до конца.

— Никто меня не поддерживает. Ты и не представляешь, Какой ты счастливчик. Человеческие законы, школьные правила, родители, Салливан, даже Пол. Они не дают тебе остаться наедине с миром. Я — всего лишь я, никто. Глупо, да? До меня только сейчас дошло, что я завидую… — Она исступленно и горестно рассмеялась. — Завидую тебе, придурку, который всего-то должен был помочь мне продержаться до момента, когда я сгорю и обо всем забуду.

Я вздохнул. Если бы на ее месте была Ди, я бы подождал еще мгновение, чтобы она выплеснула все эмоции полностью, но Нуала — не Ди, она устроена по-другому. Я подумал о том, что хотел написать на руке.

— Нуала, — сказал я.

Она посмотрела на меня.

— Нуала, давай устроим, ну, не знаю… передышку? Завтра ты опять начнешь называть меня придурком и уламывать добровольно расстаться с жизнью, а я снова буду считать тебя стервой и отказываться от твоего предложения, но на сегодня давай объявим перемирие? У меня от всех этих мыслей голова болит! Может, пойдем куда-нибудь поедим? В это время вообще можно где-нибудь поесть?

Я не мог прочесть ее реакцию.

— Никак не привыкну к твоей идиотской храбрости… Ты меня хоть когда-нибудь боялся?

— Я боюсь тебя до потери сознания, — честно ответил я.

Она безумно расхохоталась, на этот раз по-настоящему, как будто я — остроумнейший человек на свете. Этот смех делал ее то ли самой страшной, то ли самой прекрасной девушкой в мире, и я не мог понять, чего хочу больше: рассмешить ее снова или убежать со всех ног?

Джеймс

Я сидел в кинотеатре, на часах было 4:13, а рядом со мной сидела фея, она же муза, она же энергетический вампир. Мы смотрели «Шестое чувство».

Мне уже доводилось попадать в странные, сюрреалистические ситуации. Например, я видел, как моя лучшая подруга передвигает предметы силой мысли. Еще меня вытаскивал из разбитой машины бездушный сид-убийца. О том, что я чувствую неумолимое притяжение еженощной песни короля мертвых, я вообще молчу. По всем правилам в этот список стоило бы добавить и то, что мы сидели с Нуалой в кино: смотрели, как сумасшедший маленький мальчик говорит Брюсу Уиллису, что видит мертвых людей.

А на душе у меня было, как ни странно, почти хорошо.

Ну разве что Нуала немного перестаралась с маслом в попкорне, но, черт возьми, я тоже не знаю, как обращаться с этими дурацкими автоматами. И вообще, много масла в попкорне не бывает.

— Смотри, — скомандовала Нуала.

Она не ела. Я знаю, что людям нельзя есть еду фей, потому что тогда они навсегда останутся в Волшебной стране. Может, у фей с человеческой едой то же самое?

Нуала шлепнула меня по руке, чтобы привлечь внимание:

— Смотри. Видишь? Каждый раз, когда должно произойти что-то сверхъестественное, режиссер дает подсказку. Что-то красное. Видишь там красный цвет?

Странно, что именно Нуала говорит мне об этом.

— Ага.

Я так долго сидел, что затекла задница. Я пошевелился и пристроил ноги на спинку впередистоящего сиденья. Нуала продолжала, не отрываясь, смотреть на экран, свет картинки мигал на ее лице, и при каждой перемене освещенности ее зрачки сужались и расширялись. Удивительно похожа на человека… и в то же время бесконечно далека от человечности.

— Сколько фильмов ты видела? — спросил я. Не то чтобы фильм не занимал, но я уже раз четырнадцать видел концовку, так что мне интереснее было, зачем Нуала потащила меня в кино и почему из всех фильмов выбрала именно этот.

— Наверное, несколько тысяч. Не знаю. Пока я не разобралась, что со мной происходит, я хотела стать режиссером.

Я устал, поэтому не сразу сообразил, что она имеет в виду. Я не успел прокомментировать, когда Нуала испепелила меня взглядом и сказала:

— За шестнадцать лет режиссером не станешь. Да и какой смысл?

Вопрос был глупый.

— Такой же, как у всех остальных, кто хочет стать режиссером. Ты правда этого хочешь? Кино снимать?

— Именно кино. Прожить все эти жизни, да еще с музыкой на фоне. Это как прожить тысячу жизней, не отказываясь от своей. — Нуала лениво улыбнулась в экран. — Я даже придумала себе псевдоним. Иззи Леопард.

Я расхохотался.

Нуала меня стукнула, и по руке опять побежали мурашки.

— Прекрати!

Я прикрыл лицо рукой:

— И как ты только такое придумала? Прямо цирковой псевдоним. Смертельный номер! Весь вечер на арене Иззи Леопард!

Нуала снова шлепнула меня по руке:

— Зато оригинально! Хорошо запоминается. Люди будут говорить: «Кто режиссер?» — «Иззи Леопард, она просто гений!»

— Цирковой.

Нуала яростно взглянула на меня:

— Знаешь, я могу тебя убить.

— О, если бы каждый раз, когда мне это говорят, я получал деньги… Даже так: каждый раз, когда мне это говоришь ты.

Она забрала у меня ведерко с попкорном и поставила его на кресло с другой стороны.

— Зачем я угощала тебя попкорном? Надо было заставить тебя пить масло, чтобы не издевался над моим режиссерским псевдонимом!

Я ухмыльнулся:

— Да, такая участь страшнее смерти.

Я задумался о ее словах про тысячи жизней, которые можно прожить на экране. Тысячи человеческих жизней. Важное уточнение.

— Все-таки шестнадцать лет — немалый срок. Ты вполне могла бы стать режиссером.

Нуала развернулась лицом ко мне, нахмурив брови, и заговорила, перекрывая напряженное музыкальное сопровождение последней сцены:

— Ты что, совсем дурак? Вроде несложно догадаться. Меня раздражают люди, которые выдумывают отговорки.

— Только не говори, что времени недостаточно. Ты могла хотя бы попробовать. Шестнадцати лет хватит, чтобы попробовать.

Она зашипела сквозь зубы и покачала головой:

— Точно дурак. Ты не слышал, как я играю на фортепиано? Так вот, слова я писать тоже не в состоянии. Если бы мне нужно было что-то создать во время режиссуры, я бы не смогла.

— Тяжело. Но преодолимо, — заметил я.

Она не прищурилась, скорее просто уголки ее глаз стали жестче.

— Ладно. А что, если у меня поменяется внешность?

Я криво усмехнулся:

— Мадонне это сходит с рук.

Нуала подняла руки перед собой и сжала их в кулаки, как будто представляя, что душит меня:

— Ну да, конечно. А что делать с тем, что я, как все феи, должна следовать за самым сильным клеверхендом? Что будет, если, как только я начну работу, клеверхенд решит переехать на другой край страны? Ты что, не понимаешь? Я вообще не могу вести нормальную жизнь, и уж тем более не могу строить карьеру. Дело не в том, пытаюсь я или нет.

Я понял подтекст: в ней столько от человека, что быть феей ей в тягость, и столько от феи, что она не может вести человеческую жизнь. Но я просто сказал:

— При чем тут клеверхенд?

Нуала, не глядя, махнула рукой в сторону экрана. Он погас, и мы очутились в полной темноте. Через несколько секунд мои глаза начали приспосабливаться к едва различимому свету предупреждающей подсветки в проходах, но все равно я видел только огромные синие глаза Нуалы. Даже по одним глазам было понятно, что на ее лице застыло недоверчивое выражение.

— Вспомни свою недевушку. — Мне понадобилось ровно две секунды, чтобы понять. — Неужели ты знаешь о феях и о ней, но не знаешь, кто такие клеверхенды?

Когда она упомянула Ди, у меня что-то сжалось в животе. Я больше не хотел сидеть в липком кресле кинотеатра. Хотелось вскочить, мерить пол шагами, двигаться. Хотелось пробить стену кулаком.

Нуала взглянула на мои руки, как будто тоже представила, как я пробиваю стенку:

— Предыдущая Королева была клеверхендом. Она умерла. Теперь твоя ненастоящая девушка приехала сюда, она — самый сильный клеверхенд, а значит, мы тоже здесь.

— Не называй ее так.

— Их так называют. Тех, кто притягивает фей. Мы должны оставаться рядом с ними. Волшебная страна всегда находится где-то поблизости от клеверхенда.

Я вспомнил слова Ди в ту первую ночь, когда мы встретились в школе. «Ты Их видел?»

Я устал всматриваться в темноту, устал держать глаза открытыми, поэтому опустил веки и уткнулся лбом в кулаки:

— Выходит, Они всегда будут рядом с ней…

Не знаю, сможет ли Ди это выдержать.

— Пока не появится более сильный клеверхенд.

Голос Нуалы был совсем близко, но я не открывал глаз. Я чувствовал ее дыхание.

— Зачем ты написал на руке «мертвые»?

— Не помню.

— Я тебе не верю. О чем ты думал, когда это писал?

— Не помню.

— Ты ее любишь?

— Нуала, отстань от меня.

Она не сдавалась:

— Ответь: «да» или «нет»? Я даже не человек. Это все равно что признаться себе.

Я так плотно прижимал веки кулаками, что перед глазами бессмысленно заплясали разноцветные узоры светло-сиреневого и зеленого цвета.

— Нуала, я очень вежливо попросил тебя оставить меня в покое. Это не значит, что в глубине души я хочу, чтобы ты долбила меня, пока я не передумаю. Это значит, что я и правда не хочу об этом говорить. Ни с тобой, ни с кем другим. Ничего личного.

Нуала схватила мои кулаки, рассыпая по моим рукам озноб:

— Почему ты больше не играешь после того, как поцеловал ее?

Отстань.

Что мне было говорить, даже если бы я хотел ответить? Что всякие глупости, вроде музыки и дыхания, потеряли смысл? Что после того, как я поцеловал Ди, в моей голове был один только белый шум, в котором я не мог найти ни единой ноты?

— Это уже кое-что, — сказала Нуала.

Опять мысли читает. Может, она не в состоянии прекратить?

Мне не хотелось ничего прибавлять к мыслям о Ди. Я вроде как сменил тему.

— По-моему, тебе повезло.

— Мне?!

— Ага. — Я повернул голову, чтобы посмотреть на нее, и одна рука Нуалы легла мне на щеку. Под чуждым прикосновением кожа на моем лице подобралась.

— Если бы в нашем дурацком мире бессмертие было у одной тебя, это было бы ужасно. Только представь, тебе пришлось бы помнить многие годы, в течение которых все, кого ты знала, исчезают.

Нуала нахмурилась, разглядывая свои пальцы:

— Другие феи помнят.

— Ты сама сказала, что не такая, как остальные. У них нет настоящих чувств. Тебе нужно быть человечнее, правильно? Чтобы легче было нас ловить.

Она молчала.

— Так сколько в тебе человеческого?

Спросив, я понял, что сам не вполне понимаю, что именно я имею в виду, но отказываться от вопроса не стал.

Нуала долго молчала, и я решил, что она не станет отвечать. Наконец она сняла руку с моей щеки:

— Слишком много. Я думала, что я не очень-то человечна, но, кажется, я ошиблась. А может, это от того, что я умираю. Может, оно всегда так. Откуда мне знать? Шестнадцать лет — это не так уж и много, когда они заканчиваются.

Я выпрямился. Мне не нравилось, что я чувствую.

— Прекрати себя жалеть.

— Сначала сам прекрати, — капризно ответила она.

Я посмотрел на свои руки. В слабом свете я едва мог различить некоторые слова: «мертвые», «валькирия», «идти за ними до низа».

— Давай вместе что-нибудь напишем.

Нуала слегка нахмурилась.

— Не гляди на меня так, будто не понимаешь, о чем я. Давай что-нибудь напишем.

— Ты хочешь, чтобы я помогла тебе что-нибудь написать?

— Нет. Я хочу, чтобы мы оба использовали свой мозг и мои руки, чтобы что-то написать.

— Что именно?

— Не знаю. Музыку? Пьесу?

Нуала очень старалась не выглядеть довольной.

— Ты не пишешь пьесы.

— Если мы придумаем пьесу с музыкой, ты сможешь ее поставить. Салливан задал нам творческое задание — что-нибудь про метафору. Конечно, не фильм… с другой стороны, нам нужно успеть до Хеллоуина.

Она очень внимательно на меня посмотрела. Я всегда мечтал, чтобы на меня так смотрела Ди. Почему-то мне показалось, что она меня сейчас поцелует, потому что Нуала не сводила глаз с моего рта. Я испугался, что она поцелует меня, а я подумаю про Ди, и тогда она убьет меня, и я умру мучительной смертью, которую трудно будет объяснить агентам страховой компании.

Нуала перевела взгляд на мои глаза:

— Доставай ручку.

Я послушался. Бумаги не было, но это было неважно.

— Как мы ее назовем?

Нуала, не колеблясь, забралась в кресло позади меня, чтобы иметь возможность обхватить мои плечи. Мое шестое чувство утверждало, что она холодная, но, когда она прижалась щекой к моей щеке, прикоснулась к ней самым уголком губ, во мне взорвалось совершенно другое ощущение.

Я щелкнул кнопкой ручки, чтобы начать писать, мгновение подержал ее у своей ладони, прислушиваясь к молчанию Нуалы, и вывел: «Баллада».

от: ди

кому: джеймсу

текст сообщения:

идиотка, все испортила, сама не знаю что мне нужно. думала что может быть ты. только ты целовался всерьез. черт.

только что видела делию. что она здесь делает?

отправить сообщение? да/нет

нет

сообщение не отправлено.

сохранить сообщение? да/нет

да

сообщение будет храниться 30 дней.

Джеймс

Поскольку я — не настоящий ученик, а Салливан — никудышный организатор, наш первый урок игры на фортепиано перенесли на следующую пятницу. А поскольку на следующей неделе мы с ним остались такими, как были, мне пришлось идти на урок в здание старого школьного концертного зала. В обычных классах занимаются настоящие пианисты, кларнетисты и виолончелисты, а также их настоящие преподаватели и дирижеры.

Так и получилось, что я пробирался к Бриджид-холлу. В подтверждение того, что Бриджид бесполезен для школы Торнкинг-Эш, хозяйственники оставили шелестящие осенние листья на газоне, отделяющем его от остальных зданий, и позволили плющу и самшиту поглотить унылый фасад из желтого кирпича. Тем самым они предупреждали родителей, которые приезжают навестить своих чад: «Не фотографируйте эту часть кампуса! Мы и сами знаем, что это здание слишком уродливое, чтобы в нем заниматься».

Дверь была покрыта облупившейся красной краской. Интересно. Других красных дверей я на территории не видел. Одиночка, вроде меня. В знак солидарности я слегка стукнул костяшками пальцев о ручку.

— Приятель, — тихонько проговорил я, — мы с тобой единственные в своем роде.

Я вошел в длинную узкую комнату, в которой толпа складных стульев внимала происходящему на низкой сцене в другом конце здания. Пахло плесенью и старым дощатым полом, плющ застилал матовые оконные стекла. Встроенные светильники освещали дряхлый рояль, которому, наверное, было столько же лет, сколько и самому зданию. Все вместе могло бы служить наглядным пособием к краткому курсу «Все, что вы хотели забыть об архитектуре пятидесятых».

Салливан сидел у рояля, перебирая клавиши узловатыми пальцами. Ничего выдающегося, но с инструментом он обращаться умеет. Да и рояль, вопреки ожиданиям, звучал лучше, чем выглядел. Я прошел между стульями-зрителями, схватил один из тех, что стояли в первом ряду, и вместе с ним поднялся на сцену.

— Приветствую вас, сэнсэй, — сказал я и сбросил рюкзак на стул. — Какой удивительный инструмент.

— Правда. По-моему, об этом здании все позабыли. — Салливан сыграл стандартный финал и поднялся. — Даже не верится, что у них здесь был концертный зал. Уродливое сооружение, да?

Я обратил внимание на это «у них». Салливан нахмурился:

— Ты себя нормально чувствуешь?

— Не выспался.

Мягко говоря!.. Больше всего я хотел, чтобы день уже закончился и я мог упасть в кровать и отключиться.

— Что, сон у меня на уроке не в счет?

— Ученые утверждают, что в лежачем положении информация воспринимается лучше.

Он покачал головой:

— Узнаем на контрольной. — Салливан указал на стульчик перед роялем. — Прошу на трон.

Я сел. Стульчик скрипнул и предательски зашатался. Рояль был настолько старый, что имя производителя над клавишами почти стерлось. И еще он пах измельченными старушками.

Салливан поставил ноты на пюпитр: Бах, не слишком сложный на первый взгляд, но слишком много нотных линеек для волынки.

Салливан развернул складной стул и сел на него задом наперед, внимательно глядя на меня:

— Значит, раньше ты на рояле не играл…

Воспоминание о том, как пальцы Нуалы ложатся на мои, переплелось с картинами прошедшей ночи. Я сжал пальцы в кулак и потом медленно их расслабил, чтобы не дрожали.

— Баловался один раз после нашего разговора. — Я провел рукой по клавишам и все-таки чуть вздрогнул, вспомнив Нуалу. — В общем и целом, можно считать, что мы незнакомы.

— Значит, тебе не сыграть эту пьесу?

Я снова посмотрел в ноты. Как будто на другом языке написано.

— Нет. Я ее не понимаю.

Голос Салливана изменился, стал жестче:

— А ту музыку, которую ты принес с собой?

— Не понимаю.

Салливан указал подбородком на мои руки, прикрытые длинными рукавами черной футболки с надписью «Ржу-нимагу»:

— Я прав?

Я хотел спросить, откуда он знает. Мог догадаться. Надписи — слова и ноты вперемежку — уходили под рукава. Или я закатывал их у него на уроке? Не помню.

— Я не умею играть на рояле с листа.

Салливан поднялся, сделал знак, чтобы я встал, и сел на мое место:

— Зато я умею. Закатай рукава.

Я послушался, стоя в желто-оранжевом свете сценических огней. Обе руки были покрыты маленькими буковками, неровными черточками нот на кое-как нарисованном нотном стане. Нотная запись шла до самых плеч, становясь все более кривой и неудобочитаемой на правой руке, потому что мне неудобно было писать левой.

Салливан смотрел на мои руки со смесью ярости, ужаса и отчаяния на лице.

— Где начало?

Я не сразу нашел его на сгибе левого локтя.

Он начал играть. Музыка танцевала, перескакивая между мажором и минором. И еще она была гораздо лучше, чем я помнил. Таинственная, прекрасная, тоскующая, темная, легкая, яркая, низкая и высокая. Увертюра. Собрание всего, что мы должны были включить в пьесу.

Салливан доиграл часть, написанную на моей левой руке, остановился и указал на плоский футляр для инструмента, прислоненный к ножке рояля:

— Подай, пожалуйста.

Он извлек оттуда магнитофон, который брал с собой на холм. Поставив аппарат на рояль, взглянул на него, как будто внутри содержались все секреты мира, и нажал кнопку.

Я спросил тихим металлическим голосом:

— Вы не записывали?

— Не знал, стоит ли тратить пленку.

Долгая пауза, шипение пленки, отдаленное пение птиц. Голос Нуалы:

— Ничего не говори.

Я не сразу сообразил, что следует из этой записи. Она продолжала:

— Кроме тебя, меня сейчас никто не видит, так что, если ты заговоришь, все подумают, что ты в свое время застрял в родовом канале без кислорода.

Салливан остановил запись:

— Джеймс, скажи мне, что ты не заключил сделку.

Он произнес это так серьезно и напряженно, что я просто ответил правду:

— Не заключил.

— Ты же не просто так это говоришь? Скажи мне, что ты не отдал ей ни года своей жизни.

— Я ничего ей не отдал, — ответил я, не зная, правда ли это. Мне казалось, что неправда.

— Хотел бы я верить… — Салливан схватил меня за руку и вывернул ее, так что я почти уткнулся носом в собственные каракули. — Учти, они не отдают такое даром. Ты — мой ученик, и мне надо знать, что или кого ты пообещал взамен этой музыки, потому что я должен беречь глупых талантливых детей вроде тебя от смерти, и теперь мне придется разгребать последствия.

Следовало что-то ответить. Не обязательно что-то остроумное, хоть что-то.

Салливан выпустил мою руку:

— Ты думаешь, что недостаточно хорош сам по себе? Черт возьми, ты — лучший волынщик в штате!.. Я должен был понять, что тебе мало. А может, ты решил, что это касается только тебя? Так не бывает, Джеймс!

Я одернул рукава:

— Я не заключил сделку. Вы просто не знаете.

Или знает?

Салливан смотрел на полустертые буквы над клавишами.

— Джеймс, я понимаю, ты считаешь, что я — идиот. Музыкант, который променял свою мечту на должность половой тряпки в школе для богатеньких. Правильно?

Поскольку Нуала умеет читать мои мысли, она сформулировала бы это лучше, но для несверхъестественного существа он оказался очень близок к истине. Я пожал плечами, решив, что говорить тут особо нечего.

Салливан поморщился, проводя пальцами по клавишам:

— Десять лет назад я был на твоем месте. Меня ожидало большое будущее. Никто не мог мне помешать. В Джульярдской музыкальной школе мне прочили блестящую карьеру. В этом была вся моя жизнь.

— Не люблю поучительных историй, — сообщил я ему.

— У этой истории любопытный конец, — с горечью ответил Салливан. — Они сломали мою жизнь. Я даже не подозревал об Их существовании. Но ты-то знаешь! Они используют таких, как мы, для собственных целей, потому что мы стремимся к тому, что Они нам предлагают, и недовольны тем, что имеем. Да, мы хотим то, что есть у Них, а Они хотят то, что есть у нас… но из этого не следует, что нам понравится конечный результат обмена. Скорее наоборот.

Он оттолкнулся от рояля и встал со скамьи.

— Садись.

— Признаться, меня не очень-то тянет играть на рояле.

— Меня тоже не тянуло, — сказал Салливан, — но Они не особенно любят этот инструмент, так что нам обоим лучше играть на нем. Садись.

Я сел — оставшись при мнении, что Салливан знает о Нуале меньше, чем думает.

от: ди

кому: джеймсу

текст сообщения:

ты говорил что ты экстрасенс, я бы хотела спросить что меня ждет. всегда ли я буду вот так смотреть на все со стороны? я любила в люке то что с ним я знала мое место в мире.

отправить сообщение? да/нет

нет

сообщение не отправлено.

сохранить сообщение? да/нет

да

сообщение будет храниться 30 дней.

Джеймс

Я достал из рюкзака упаковку пива, поставил ее на стол рядом с кроватью и развернул стул, чтобы сесть задом наперед. Пол вытаращился на меня так, будто я снес яйцо.

— Не передумал напиваться?

Его глаза стали вдвое круглее обычного.

— Слушай, ты откуда это взял?

Я потянулся за ручкой и написал на руке «список». Не знаю почему. Но мне полегчало.

— Архангел Михаил спустился с небесных высот, и я сказал ему: «Просвети меня, ангел, как достати жердь, которую мой друг Пол сподобился проглотити?», а он мне ответил: «Вот это должно помочь». И выдал упаковку пива. Только не спрашивай, почему именно «Хайнекен».

— Этого хватит, чтобы напиться? — Пол продолжал рассматривать бутылки, как будто вместо них на столе лежала водородная бомба. — В кино люди долго пьют, но все равно не пьянеют.

— Тебе точно хватит.

Я испытывал острое удовлетворение: благодаря моей предусмотрительности, Пол не будет блевать. Он, конечно, славный тип, но убирать за ним я не хочу.

Тут Пол запаниковал:

— А ты будешь пить?

— Я опасаюсь любых субстанций, которые изменяют сознание.

Я вывернул карандаши и ручки из кружки, в которой мы их держали. Они с грохотом раскатились по столу. Я передал кружку Полу.

— Это потому, что ты любишь все контролировать, — сказал Пол, проявляя неожиданную наблюдательность. Он заглянул в кружку. — Зачем?

— Ну, вдруг ты не хочешь пить из бутылки.

— Там стружки от карандашей и прочая дрянь.

Я выдал ему бутылку и опять повернулся к столу, нашел в куче на столе маркер и лист бумаги и принялся писать. По всей комнате начал расползаться запах чернил.

— Прости, дорогуша, не обижайся. Все как нельзя круто. Пицца скоро будет.

— Что ты делаешь?

— Обеспечиваю нам уединение.

Я показал надпись.

«Будьте поделикатней с Полом. Пожалуйста, не прерывайте его чудесный сон. чмоке. Пол».

Я взял подпись в сердечко.

— Ты мерзавец, — констатировал Пол, когда я встал и вышел в коридор, чтобы прилепить объявление снаружи. Донесся звук открываемой бутылки. — Фу, ну и запах.

— Добро пожаловать в мир пива, дружище. — Я рухнул на кровать. — Как и все прочие пороки, пиво снабжено предупреждением, на которое мы обычно не обращаем внимания.

Пол провел пальцем по запотевшему стеклу:

— А где этикетки?

Ему необязательно знать, сколько времени я убил на то, чтобы их содрать и поменять крышки. Воистину, такое можно сделать только от большой любви.

— Пиво с поврежденными или неправильными этикетками продают дешевле.

— Правда? Полезно знать. — Пол скривился и сделал глоток. — Как я пойму, что пьянею?

— Ты станешь таким же остроумным, как я. Ну как минимум остроумнее, чем обычно. И то радость.

Пол запустил в меня крышкой.

— Выпей, пока еду не привезли, — посоветовал я. — На пустой желудок оно действует быстрее.

Я посмотрел, как Пол осушил полбутылки, затем встал и пошел к музыкальному центру:

— Где твои диски? Что за праздник без музыки?

Пол допил вторую половину, чуть не поперхнувшись под конец, и махнул куда-то под кровать. Я подал ему следующую бутылку, улегся на пол и приготовился к худшему.

Я чуть не выругался. В нескольких сантиметрах от меня под кроватью Пола светились ехидной улыбкой глаза Нуалы.

— Сюрприз.

«Я не удивился», — подумал я.

— Удивился-удивился. Ты разве не помнишь, что я могу читать твои мысли? — Она указала на матрас над нами. — Забавное дело ты затеял. Пиво настоящее?

Я поднес к губам палец и изобразил призыв к тишине. Нуала ухмыльнулась:

— Ты — не очень хороший человек. Мне это нравится.

Она подвинула ко мне диски Пола и легла веснушчатой щекой на сложенные руки.

— Еще увидимся.

Я встал, держа диски в руках, и развернулся, чтобы посмотреть, как дела у Пола. Он уже изрядно повеселел. «Ура!» исчезающим комплексам.

— Ну что у нас здесь? — спросил я и, не дожидаясь ответа, начал перебирать записи. — Пол, они все уже умерли.

— Бетховен не умер, — ответил Пол, наставляя на меня бутылку, — это все слухи. Прикрытие. На самом деле он играет на свадьбах в Лас-Вегасе.

Я улыбнулся:

— Точно… Пол! Какого черта? У тебя диск Келли Кларксон?! Скажи, что это диск твоей сестры! У тебя хоть сестра есть?

Пол слегка ощетинился:

— У нее хороший голос.

— О боже! — Я просмотрел еще несколько дисков. — Твой мозг — культурная свалка. «Марун Файв»? Шерил Кроу?! Ты что, девчонка? Мне нужно переодеться, пока у меня не начала расти грудь. Придется переходить с пива на шоколад.

— Отдай, — потребовал Пол.

Он выбрал диск и сказал:

— Выдай мне еще бутылочку, пока я поставлю. По-моему, меня забирает.

Вот так и получилось, что мы слушали Бритни Спирс, когда приехала пицца: колбаски с зеленым перцем, дополнительный сыр, дополнительный соус, дополнительные калории и все остальное.

Курьер приподнял брови.

— У моего друга месячные, — пояснил я, отдавая ему чаевые. — Чтобы их пережить, ему нужна Бритни и много сыра. Я пытаюсь его поддержать.

Пока я открывал коробку и разделял пиццу на куски, Пол начал подпевать. Я выдал ему порцию и взял такую же себе.

— Слушай, а здорово! — сказал он мне. — Я понимаю, что в этом находят студенты колледжа.

— В Бритни или в пиве?

В ответ Пол особенно громко пропел очередную строчку.

Я создал чудовище.

— Пол, я все думаю о задании про метафоры…

Пол внимательно уставился на нитку расплавленного сыра, которая тянулась от его куска пиццы ко рту. И аккуратно, пытаясь ее не разорвать, выговорил:

— Думаешь, какое оно фиговое?

— Именно. Поэтому я решил сделать что-нибудь другое. Предлагаю работать вместе.

— Слушай, я смотрел, сколько они стоят в Интернете. Сорок пять баксов.

Я приподнял верхний слой сыра на своем куске и соскреб немного соуса:

— Ты о чем?

Пол взмахнул рукой:

— Ну, ты о том, чтобы купить работу в Интернете? Я смотрел, после того как Салливан нам об этом рассказал. Они стоят сорок пять баксов.

Я сделал мысленную заметку: напомнить Салливану, что его студенты — неокрепшие и впечатлительные создания.

— На самом деле я собирался сделать другое задание. Ты что, и правда купил бы работу в Интернете?

— Не-а, — печально ответил Пол, — даже если бы у меня была кредитка. Я трус, да?

— Храбрость состоит не в том, чтобы купить чужую работу, — заверил я его. — Я хочу, чтобы ты кое-что прочитал, когда протрезвеешь. Одну пьесу.

— «Гамлет» — тоже пьеса, — заметил Пол, протянув руку: — Давай я сейчас прочитаю.

Я взял с кровати тетрадь и швырнул ему. Пол читал «Балладу», подпевая Бритни. Прервался только один раз, чтобы сказать:

— Джеймс, это круто!

— А то!

— Салливан! — предупредила из-под кровати Нуала.

Я мельком взглянул в ее сторону и направился к двери, как раз когда в нее постучали. Я вышел в коридор.

Выражение лица Салливана предвещало неприятный разговор.

— Джеймс.

— Мистер Салливан.

— Интересную музыку вы сегодня слушаете.

Я чуть склонил голову.

— Хочется верить, что обучение в Торнкинг-Эш наделило нас способностью глубоко ценить все музыкальные жанры.

Внутри Пол выдал особенно высокую ноту. Хороший диапазон. Он не тем занимается. Ему не на гобое играть нужно, а ездить в турне с Мэрайей Кэри.

— О боже, — сказал Салливан.

— Совершенно согласен. Что привело вас на наш чудесный этаж?

Салливан вытянул шею, чтобы получше рассмотреть надпись на двери:

— Пицца. Курьер сказал, что один из вас пьет что-то, до ужаса похожее на пиво.

— Все, чаевых ему больше не видать.

Салливан сложил руки на груди:

— Именно поэтому Пол берет верхнее «ми» вместо «до»? Ты-то точно не пил. Запаха нет, да и ведешь ты себя, как обычно, очаровательно.

Я благодушно улыбнулся:

— Совершенно честно говорю вам, что здесь никто не употребляет алкоголь.

Он прищурился:

— Что ты затеял?

Я поднял руки, как будто сдаваясь:

— Пол хотел напиться. А я хотел посмотреть, что будет, когда он расслабится. Три бутылки безалкогольного пива, и, по-моему… — Я запнулся, слушая, как Пол безуспешно пытается взять очередную высокую ноту. — По-моему, мы оба довольны результатом.

У Салливана подергивались губы, но он явно не хотел мне улыбаться.

— Как тебе удалось его обмануть?

— Моя мама любезно согласилась купить упаковку «Хайнекена». Я поменял коробку и крышки. Она у меня не зануда. Как и некоторые преподаватели.

Я поднял бровь.

— Мама, говоришь? Начинаю понимать, откуда ты такой взялся. Ну ладно, не буду портить вечер, посвященный дружбе, обману и поддельному пиву. — Салливан посмотрел на меня и покачал головой. — Боже правый, Джеймс, кто ты?

Я моргнул:

— В данный момент я — человек, который хочет вернуться в комнату и уговорить Пола натянуть на голову трусы.

Салливан рукой стер с лица улыбку:

— Спокойной ночи, Джеймс. Я так понимаю, что похмелья не будет?

Я расплылся в улыбке и ускользнул обратно.

— Спасибо, Нуала.

— Не за что, — ответила она.

— Кто приходил? — спросил Пол.

— Твоя мама. — Я передал ему четвертую бутылку. — Смотри, чтоб тебя не разорвало.

Я взял еще кусок пиццы и улегся на пол рядом с его кроватью. На полу было на несколько градусов прохладнее, и я чуял дыхание Нуалы в сквозняке, запах лета и цветов.

— Ты бы могла появиться где угодно, он все равно тебя не видит. Почему под кроватью?

— Хотела напугать тебя до полусмерти, — ответила Нуала.

Я предложил ей свою пиццу, и она удивленно на меня посмотрела, затем покачала головой. В старых сказках говорится, что если есть еду фей, то навсегда останешься в их краю. Только тут, наверное, все наоборот. В музыкальном центре над нами сменилась запись. Альтернативный рок. Явно мой диск.

— Наконец настоящая музыка, — сообщил я Полу.

Пол топал ногой в такт:

— Бритни тоже настоящая. Это просто немножко более настоящее. — Он помолчал. — Знаешь, ты — лучший друг, который у меня был.

Я ощутил легкий укол совести. Почти незаметный.

— Потому что принес тебе пиво?

— Не-е-е-ет. Потому что ты — это ты. Единственный в своем роде. Непохожий на других. — Пол замолчал и попытался пояснить: — Я смотрю на тебя и хочу быть таким же. Непохожим на других. Ты — засранец, но единственный в своем роде, и это все уважают.

Пол говорил, а Нуала смотрела на меня. Ее огромные глаза сияли в темноте.

— Ты тоже так думаешь?

— Особенно насчет засранца, — ответила она.

Я не знал, что сказать Полу. Все мои мысли были о том, как хорошо от Нуалы пахнет, и о том, как симпатично по ее щекам рассыпаны веснушки. Не отводя от нее глаз, я произнес:

— Ты мне льстишь.

— Заткнись и прими комплимент, — ответил Пол.

Я улыбнулся:

— Ты будешь так же откровенен и в трезвом виде?

— Ни в коем случае.

Как-то так получилось, что мы с Нуалой держались за руки. Я не мог вспомнить, потянулся ли я к ней или это она взяла меня за руку из темноты. Но мы держались за руки, и почему-то ее пальцы медленно скользили по моим запястьям, а я гладил тыльную сторону ее кисти. Означает ли это, что держаться за руки — совершенно нормально при общении с психованной феей? А может, накрывающие меня волны чувств — нечто большее, чем просто сигнал опасности?

— Ты такой же фрик, как и я, но все равно ты обалденно крут. Понимаешь? У тебя исписаны руки, у тебя навязчивые идеи, однако все, кто с тобой знаком, к тебе тянутся. — Пол стукнул головой о стену. — Это дает фрикам вроде меня надежду.

Весь мир сжался до пальцев Нуалы на моей руке. Я хотел, чтобы она утащила меня под кровать и растворилась со мной в темноте.

— Ты не фрик.

— О, ты и не представляешь!.. Хочешь, расскажу? Трезвый ни за что бы не признался.

Я чувствовал на лице дыхание Нуалы и был совершенно уверен, что она чувствовала мое — колбаски и зеленый перец. Но если ей было неприятно, она не подавала вида. На ее губах играла невинная прекрасная полуулыбка. Если бы она ее осознавала, моментально стерла бы.

— Так вот… Я каждую ночь слышу пение.

Мои пальцы замерли. Пальцы Нуалы замерли тоже.

— Каждую ночь, как во сне. Как в одном из тех снов, когда ты знаешь, что все говорят на другом языке, но все равно понимаешь. Так вот, эта песня — просто список. Список имен. — Пол замолчал и долго судорожно пил. — Мне известно, что я слышу имена мертвых. Тех, кто скоро умрет. Известно, потому что там потом говорится: «Помни о нас, поют мертвые, иначе мы вспомним о тебе».

Я задрожал. Странно, прежде озноба не было.

Мой голос звучал вполне обыденно:

— И кто в этом списке?

— Я, — ответил Пол.

— Ты?

— Ага. И еще какие-то незнакомые имена. И Салливан. И ты. И еще — я не знал, как ее зовут, пока ты мне сегодня не сказал, — она тоже там. Ди. Дейдре Монаган, верно? По-моему, мы все умрем. Скоро. — Пол выпил еще. — Думаешь, я псих?

Рука Нуалы в моих пальцах сжалась в кулак.

— Нет. Надо было сказать раньше. Я тебе верю.

— Я знаю.

Я содрогнулся.

— Я знаю, потому что каждую ночь ты убегаешь, как раз перед тем, как начинается пение. Но если бы я сказал тебе, что слышу его, и ты ответил бы, что тоже слышишь, все стало бы по-настоящему, понимаешь?

Нуала раскрыла кулак и пальцами повернула мою руку, пока я не увидел слово «список», нацарапанное на тыльной стороне.

— Да, — прошептала она в ответ.

— Я думал, что, когда приеду сюда, все это дерьмо закончится, — жалобно сказал Пол.

— Я тоже так думал.

Пол задремал, погрузившись в воображаемое алкогольное опьянение, а я поднялся в туалет на четвертом этаже. Конечно, глупо ей звонить, но меня откровения Пола встревожили. Вывели из равновесия. Одно дело, если я сам угодил в какие-то сверхъестественные дела, и другое дело — услышать в списке мертвых имя Ди.

— Ди?

Я сковырнул со стены кусочек ярко-зеленой краски. Ночь за маленьким окном была настолько темной, что я вместе со своим мобильным отражался в нем как в зеркале.

— Джеймс? — удивленно сказала Ди. — Это правда ты?

Мгновение я молчал. Мгновение мне было слишком больно осознавать, что на другой стороне она; я задыхался, вспоминая ее слова после поцелуя.

— Да. Как вы там? Веселитесь?

Где- то рядом громко и отчетливо закричала ночная птица. Я не понял, за окном она или со стороны Ди.

— Как раз собирались идти спать. Веселимся — не то слово.

— Ого! Да вы просто животные. — Я закусил губу. Нужно просто спросить. — Ди, ты помнишь вечер, когда мы в первый раз здесь встретились? Помнишь, что ты у меня спросила?

— Думаешь, у меня мозги, как у слона, и я все помню?… А… Ну да.

Именно. Когда ты спросила, видел ли я фей.

— Ты их больше не видела?

Долгая пауза.

— Что? Нет. Конечно же нет. А что, ты видел?

Моя кожа все еще пахла Нуалой — летним дождем и дымом костров. Я вздохнул:

— Нет. Как у тебя, нормально?

Она рассмеялась милым неуверенным смехом:

— Ну конечно. Если не считать того, что я в таком раздрае. Но это же не в счет?

— Не знаю. Я у тебя спросил.

— В таком случае — да. Все нормально.

— Ты больше не видела фей?

— Тише!

— Почему?

— То, что они далеко, не значит, что можно свободно их упоминать.

Я помолчал. Не знаю, чего я ожидал. Хотя бы честности. Но что мне делать? Ловить ее на вранье? Я вздохнул и ткнулся лбом в обшарпанную стену:

— Просто хотел узнать.

— Спасибо, — ответила Ди. — Для меня это важно.

Я посмотрел на свое отражение в старых узких зеркалах. Оно нахмурилось в ответ, а некрасивый шрам казался таким же темным, как собравшиеся в одну линию брови.

— Мне пора, — сказала Ди.

— Ладно.

— Пока.

Я положил трубку. Она так и не спросила, все ли в порядке у меня.

Нуала

Как дикие твари все чувства мои:

без счета роятся и жалят,

ползут и летают, на свету и в тени,

на части меня разрывают.

Стивен Слотер (стихи из сборника «Златоуст»)

Меня призвали, когда я наблюдала, как Джеймс спит. Перемещаясь, я думала о том, что видела последним: Джеймс, сражаясь во сне на каком-то личном поле боя, крепко обнимает подушку, а на его руках каракулями записано наше творение. Ему снилась «Баллада», причем без всякого участия с моей стороны. Ему снился главный герой — его воплощение, эгоистичный маг, живущий среди обычных людей. Ему снилось место, где он будет ставить пьесу: приземистое здание из желтого кирпича, оплетенное плющом. Еще в его сне был Эрик с гитарой, а Пол с потрясенным выражением на круглом лице играл одного из персонажей, экспрессивно размахивая руками. Все было предельно ярким, вплоть до затхлого запаха внутри здания, и мне казалось, что в кои-то веки я сама сплю и вижу сон.

А потом я

Раз!

и исчезла.

Я материализовалась в треске сухих опавших листьев, ощущая кожей их холодные твердые края и ледяное спокойствие октябрьской ночи. Между черных деревьев виднелся мягкий свет над входом в общежитие неподалеку.

Даже уловив горький запах горящего тимьяна, я не сразу сообразила, что меня кто-то призвал. Такое не каждый день случается. Я никому не нужна.

— Ты кто такая?

Я нахмурилась, разворачиваясь навстречу голосу и запаху. И увидела человеческую женщину, некрасивую и старую — не меньше сорока. В одной руке она держала спичку, от которой шел слабый дымок, а в другой — тлеющую веточку тимьяна.

Я не знала что сказать. Меня уже много лет не призывали люди.

— Я — опасность.

Женщина взглянула на мою одежду, надменно приподняв бровь.

— Ты выглядишь, как человек, — презрительно сказала она, роняя спичку и тимьян на землю и каблуком затаптывая их в хрусткие листья.

На ее шее на шнурке висел четырехлистный клевер, чтобы она могла видеть фей.

— Ты тоже. Зачем звала?

— Я звала не конкретно тебя. Я оказала услугу Королеве. Теперь мне нужна помощь.

Женщина не боялась, и меня это раздражало. Люди должны пахнуть страхом. И не должны знать, что нас можно вызвать горящим тимьяном или увидеть с помощью четырехлистного клевера. А самое главное, люди не должны стоять, упершись одной рукой в бедро и всем своим видом спрашивая: «Ну так что?»

— Я — не джинн.

Она покачала головой:

— Была бы ты джинном, я бы уже ехала на своей машине в отель. Вместо этого мы спорим, джинн ты или нет. Ты мне поможешь? Мне сказали, что я должна прибирать за собой.

Я невольно заинтересовалась. Люди оказывают Элеонор услуги, после которых нужно «прибирать»? Тем не менее я вложила в свой голос максимум безразличия:

— Хорошо. Как скажешь.

Она провела меня чуть дальше в лес, достала крошечный фонарик и направила его луч на землю.

Там лежало тело. Я так и знала. Я и раньше видела мертвых людей, но это было нечто другое.

Я увидела фею. Не прекрасную, как я, а скорее наоборот. Она была маленькая и иссохшая, белые волосы соломой рассыпались по зеленому платью. Из-под подола торчала ступня, между пальцами были перепонки.

И все же мы с ней были похожи, — она была банши, одинокая беззащитная фея, которая жила рядом с людьми и завывала, предупреждая их о грядущей смерти. Ее убили; вокруг тела были рассыпаны цветы, порождение ее предсмертной агонии. Никогда раньше я не видела мертвую банши.

Я хотела было спросить, кто ее убил, но один быстрый взгляд в мысли женщины все мне объяснил. Большинство людей глупы как пробки, поэтому до воспоминания было добраться легко. Она выследила банши по звуку, достала железный прут из сумки…

Элеонор попросила человека убить одну из нас?!

— Сама прибирай, — отрезала я. — Я тебе не червяк.

Женщина легонько пнула перепончатую ногу, с отвращением поджав губы:

— Не буду. Ты разве не можешь… — она помахала идеально наманикюренной рукой, — убрать ее с помощью магии?

— Не знаю. Мне никогда прежде не приходилось избавляться от тела феи.

При слове «фея» женщина поморщилась.

— Вчера мне сказали другое. Он сказал, что обо всем позаботится, и не успела я оглянуться, как тела уже не было.

Я осторожно спросила:

— Чьего тела не было?

— Бокана. Он избавился от него запросто. Просто… — Она опять глупо взмахнула руками. За один этот жест мне хотелось сделать ей какую-нибудь гадость, ослепить, например, но если она под защитой Элеонор, мне не поздоровится.

Бокан. Тоже фея-одиночка. Общается с людьми. Мне начало становиться не по себе. Сгорать каждые шестнадцать лет — одно дело, после этого я всегда возрождаюсь. А вот если мне загонят в шею железный прут, я вряд ли вернусь.

— Я не могу тебе помочь. Призови кого-нибудь другого.

И прежде чем она смогла возразить, я поспешила прочь, наполовину невидимая, оседлав поток мыслей, идущий от общежитий.

— Черт, — услышала я за спиной, когда ее окружил водоворот сухих листьев, а потом я исчезла.

Я сбежала в теплую подвижную темноту общежития и уселась на краю кровати Джеймса. Круглолицый тихо похрапывал на другой стороне комнаты. Следовало убраться подальше, чтобы не оказаться рядом, если женщина-убийца снова попробует вызвать фею, но я не хотела быть одна. То, что я это понимала, пугало меня больше, чем само нежелание оставаться в одиночестве.

Невидимая, я забралась к Джеймсу в постель. Я не стала обнимать его или гладить по волосам, словно навевая сон. Я просто свернулась калачиком рядом с ним, как обычная человеческая девушка, в которую он влюблен. Как будто я — Ди, которая его не заслуживает, несмотря на то что он смешной самовлюбленный засранец.

Джеймс задрожал у меня за спиной, тело предупреждало его о моем присутствии. Как ни глупо, мне снова захотелось плакать. Вместо этого я материализовалась, потому что тогда он дрожит меньше. Простыни пахли так, будто он не менял их со дня приезда, но сам он пах хорошо. Надежный, настоящий запах, как кожа его волынки.

Свернувшись рядом с ним, я закрыла глаза, но тут же увидела перед мысленным взором тело банши. Увидела, как бокан в красной куртке улыбается из зарослей человеку, затем улыбается, лежа на листьях, глядя в небо невидящими глазами, а из горла у него торчит железный прут.

Джеймс тоже видел кошмар. Он шел по лесу, под ногами похрустывали сухие листья. На нем была футболка с надписью «Умный и красивый», и было видно, что у него на руках до самых рукавов написана музыка. Изображения нот искажались гусиной кожей. Хотя лес был пуст, Джеймс кого-то искал. Воняло горящим тимьяном и жжеными листьями — запах вызывающих заклинаний и хеллоуинских костров.

«Ох», — не просыпаясь, сказал он, сел на корточки и уткнулся лицом в исписанные ладони, траурно опустив плечи, — темное пятно в море опавших листьев. Рядом с ним на листьях лежало мое тело. Поверх плеча Джеймса мне был виден железный прут, торчащий из моего лица, и уставившиеся в бесконечность глаза.

Настоящего Джеймса била крупная дрожь, и я невольно подумала: «Он — провидец. А вдруг он видит будущее?»

Я развернулась и посмотрела ему в лицо, едва различимое в тусклом свете. Я чувствовала тепло его дыхания на своих губах. С такого близкого расстояния я видела уродливый шрам над ухом, видела, какая большая была рана. Ему нужно выспаться, потому что он не спал накануне, но я хотела, чтобы он проснулся.

Я его ущипнула.

Джеймс не дернулся, не испугался, не колебался ни секунды. Он просто открыл глаза:

— Ты не умерла.

Его мысли все еще были туманны, неповоротливы, подернуты сном.

Я покачала головой, слушая шорох простыни у себя в ухе:

— Пока нет.

Губы Джеймса двинулись, он скорее выдохнул, чем произнес:

— Чего ты хочешь?

Раньше, когда он задавал этот вопрос, в конце подразумевались слова «от меня». Сегодня их не было.

Я вытащила его руку из-под подушки и обхватила пальцами запястье, в который раз посылая мурашки. Железный браслет упирался мне в плечо. От него у меня немного кружилась голова. Впрочем, я отличаюсь от других фей, железо для меня несмертельно, зато оно даст мне защиту от вызывающих заклинаний.

«Зачем?» — подумал Джеймс, но вслух не сказал.

Я плотнее прижала к себе его запястье, чтобы железо надежно касалось моей кожи.

— Чтобы меня не смогли вызвать, если кто-то попробует призвать фею.

Джеймс продолжал молчать, только чуть повернулся, чтобы было удобнее.

— Не убивай меня, — прошептал он, — я собираюсь снова заснуть.

И так и сделал. А потом заснула и я, ощущая на коже огненный жар железного браслета.

от: ди

кому: джеймсу

текст сообщения:

люк приходил. я сначала не верила что это он. он странно

выглядел, как будто слишком живой. он м поцеловал и сказал что скучал но мне кажется это неправда. теперь он м не любит а хочет, не одно и то же.

отправить сообщение? да/нет

нет

сообщение не отправлено.

сохранить сообщение? да/нет

да

сообщение будет храниться 30 дней.

Джеймс

— Джеймс?

Я очень уютно устроился лицом в подушку. Не сдвинувшись, я прижал к уху телефон:

— М-м-м-м… Да. Что?

— Джеймс, это ты?

Я перевернулся на спину и уставился на бледные полосы утреннего света на потолке.

— Мам, почему ты каждый раз спрашиваешь, я ли это, когда звонишь мне на мобильный? Может, ты скрываешь от меня сотни других звонков, когда ты почти правильно набирала мой номер и разговаривала с какими-то похожими на меня типами?

— По телефону у тебя голос звучит иначе, — ответила мама. — Как-то нечетко. У тебя похмелье?

Я глубоко вздохнул и посмотрел на кровать Пола. Он все еще пребывал в коме. На подушке слюна, одна рука свисает… будто его на постель с самолета сбросили. Вот мне бы так!

— Мам, ты знаешь, что сегодня выходной? Еще десяти нет. Да что там, девяти еще нет!

— Извини, что так рано звоню, — сказала она.

— Ты не всерьез извиняешься.

— Да. Я еду к тебе и хотела, чтобы ты проснулся и встретил меня на автостанции.

От неожиданности я быстро сел и подпрыгнул до потолка:

— Черт!

На краю моей кровати, обхватив руками подтянутые к груди коленки, сидела Нуала. Я даже не почувствовал ее присутствия. Она выглядела опасной, задумчивой и до невозможности красивой.

— Мне, наверное, послышалось… Ты только что выругался?

Я одними губами спросил у Нуалы: «Какого черта?», а потом сказал маме:

— Не послышалось, мам. Я нарочно.

— У тебя были более важные планы, чем встреча с твоей дорогой мамочкой, которая ужасно по тебе скучает?

— Нет, меня просто укусили. Я буду очень рад тебя увидеть. Как обычно. Да я просто в экстазе. Как будто разверзлись хляби небесные, но вместо дождя льет клубничное желе.

— Твое любимое, — заметила мама. — Мой автобус прибывает в десять пятнадцать, успеешь? Возьми с собой Ди, ее мама передала ей кое-что.

— Постараюсь. Если она свободна. Многие бывают заняты по выходным. Высыпаются и все такое.

На лице Нуалы застыло исключительно злобное выражение. Она залезла рукой под одеяло, схватила меня за большой палец ноги и начала его крутить, будто собираясь свинтить с ноги. Мне было больно и щекотно.

— Человек с генами Терри Монагана не может долго спать по выходным. Наверняка Ди увлечена проектированием моста или планами по захвату власти над миром. Все, я заканчиваю разговор, потому что хочу успеть до приезда дочитать книгу. Иди одевайся. Я угощу вас обедом.

— Отлично. Чудесно. Очаровательно. Я вылезаю из своей замечательной теплой постели. Пока. Скоро увидимся.

В идеальном мире я позвонил бы Ди, и она бы ответила, а потом мы поехали бы встречать мою маму, но в реальном мире, где над Джеймсом издеваются все, кто только может, я Ди не позвонил. Я даже не сделал, как в кино, когда человек сначала набирает чей-то номер, но сразу же захлопывает телефон, прежде чем ему ответят.

Повесив трубку, я долго смотрел на узор на крышке телефона. Похоже, это не случайные завитки, которые дизайнеров заставил нарисовать отдел маркетинга, а сатанинский символ для улучшения приема сигнала. Совсем рядом со мной на столе лежала ручка, и я нацарапал на руке «10:15». Многие буквы смылись во время вчерашнего душа; от вида полустертых слов меня даже слегка затошнило. Я дописал те, которые еще можно было спасти, и стер слюной нечитабельные пятна.

Подняв глаза, я обнаружил, что Нуала исчезла. Вот вечно ее нет, когда она нужна.

Я несколько раз открыл и закрыл телефон, пытаясь вернуть мозги на место. Я не слишком переживал, что не позвонил Ди, — вряд ли она ответит, увидев мой номер. Однако то ли в животе, то ли в голове возникло мерзкое сосущее чувство, как будто я голоден, хотя есть не хотелось.

— Просыпайся, Пол!

Я пинком сбросил одеяло. Оно собралось в комок там, где раньше сидела Нуала. На пол полетели сухие безжизненные листья.

— Пойдем, моя мама угостит нас обедом.

Мама просто физически неспособна приходить вовремя. Эта неспособность — неотъемлемое свойство ее существования, и она настолько сильна, что опоздал автобус. Не мог не опоздать. Так мы с Полом оказались на скамейке возле автостанции, под мягкими лучами яркого осеннего солнца.

— Как это у тебя получается?

Пол пытался писать на руке. Ручка была с кнопкой; Пол постоянно щелкал ею и тряс ручку, словно выбивал из нее дурь. Вместо букв у него выходили только точки.

— Пишешь будто хот-догом!..

Мимо нас проносились машины. Автобуса все не было.

— Я тебя просвещу. Готовься к откровению.

Он отдал мне ручку и показал на тыльную сторону моей ладони:

— Напиши «гей».

Я занес ручку над кожей:

— А я и не знал, что все так серьезно. Конечно, моя привлекательность не знает границ, однако…

Пол расплылся в такой широкой улыбке, что я увидел ее даже боковым зрением.

— Не-е-е-ет! У нас есть приглашенные музыканты. Вернее, приглашенный преподаватель по гобою. В общем, на этой неделе она наконец приехала. Знаешь, как ее зовут? Аманда Гей!

Я присвистнул:

— Не может быть.

— Я тоже сначала не поверил. Представь, каково ей в школе приходилось.

Я написал на руке «костер».

Пол издал возмущенный шум:

— Ну вот! Почему у тебя она пишет? Никаких точек!

— Эх ты, гений. Кожу надо лучше натягивать, — сказал я и проиллюстрировал свои слова, написав собственное имя и заключив его в кружок.

Он отобрал у меня ручку, натянул кожу на руке и тоже написал «костер».

— Почему «костер»?

— Хочу вставить сцену с костром в «Балладу».

— Тогда придется что-то придумывать со сценическим огнем. Слишком сложно… или будет дурацки выглядеть… Разве что огонь на спирте… — Пол посмотрел мимо меня. — Эй, к нам идет девчонка, с которой ты учился.

Я застыл, не желая поворачиваться:

— Пол, не шути так. Думаешь, она меня заметила?

— Уверен.

— Привет, — сказала за моей спиной Ди.

Невольно всплыли ее слова: «Я вспомнила Люка, как он целовал меня».

Я мрачно взглянул на Пола, надеясь, что он прочтет в моем взгляде «спасибо, что предупредил», и поднялся, сунув руки в брюки, чтобы стать к ней лицом.

— Привет, Пол, — сказала Ди. Пол смущенно опустил глаза. — Можно мы с Джеймсом минутку поговорим?

— Я жду маму, — пробормотал я, ощущая, как желудок сворачивается в тугой комок. Мысли путались. Смотреть на Ди было больно.

— Я знаю. Моя мама сказала, что передала с ней вещи. Она — моя мама, не твоя — мне позвонила: мол, слышала по радио объявление о заторах на дороге, поэтому я знаю, что она еще не скоро приедет. Я сейчас про твою маму… — Ди чуть пожала плечами и выпалила: — Вот я и приехала на церковном автобусе — решила предупредить тебя, что она опаздывает.

— Я подожду здесь, — предложил Пол.

— Спасибо, товарищ, — саркастически произнес я. Ну хоть будет кому передать маме мой прах, когда Ди испепелит остатки моего самоуважения. Мгновение я обдумывал, могу ли я сказать «нет». — Ладно, пойдем.

Пол состроил мне печальную гримасу, и я пошел по тротуару вслед за Ди. Мы шли в гору по направлению к центру Гэллона. Она молчала. Я увидел через квартал музыкальный магазин Эванса-Брауна. Интересно, там ли волынщик Билл? А может, когда меня нет, он исчезает, как Нуала? Я смотрел в витрины, наблюдая, как растягиваются и сжимаются наши отражения. Сунув руки в карманы, опустив плечи… одинокий остров, до которого без лодки не добраться.

— Я ужасно себя чувствую, — наконец сказала Ди.

Это прозвучало эгоистично. Наверное, она поняла, потому что поспешно добавила:

— Я плохо с тобой поступила. Я… я каждую ночь плачу, когда думаю о том, что все между нами испортила.

Я промолчал. Мы проходили мимо магазина мужской одежды. В его витрине красовались головы-манекены в шляпах, и на мгновение мое отражение оказалось одетым в котелок.

— Я… мне так жаль… Я не хочу, чтобы между нами все было кончено. Со мной что-то неправильно…

Она еще не плакала, но в голосе слышалась дрожь. Я смотрел на трещины в асфальте. Там колонной маршировали муравьи. Интересно, к дождю? Мама когда-то рассказывала, что муравьи ходят по прямой, чтобы оставлять следы из запахов, ведущие к дому. Чем плотнее колонна, тем сильнее запах. Тем легче вернуться.

Ди внезапно остановилась, дернув меня за руку:

— Джеймс, пожалуйста, скажи что-нибудь. Пожалуйста. Мне… мне непросто было решиться. Скажи хоть что-нибудь!

В голове толпились слова, но я не мог их произнести. Я видел резкие очертания букв, сотни символов, составляющих слова, которые нужно записать. Ди до боли сжимала мою руку и смотрела на меня глазами, в которых уже блестели слезы, а я стоял, не в силах вымолвить ни слова.

И все-таки нужно было говорить. Когда наконец мне это удалось, я сам удивился, как ровно звучит мой голос и как связно ложатся фразы. Как будто мною завладел всезнающий беспристрастный рассказчик, который делает объявления для широкой публики.

— Я не знаю, что сказать, Ди. Я не знаю, чего ты от меня хочешь.

А потом, внезапно, я понял, что надо сказать, и слова засверкали в голове, стремясь вырваться наружу: «Ты сделала мне больно. Чертовски больно. Ты стоишь, держишь меня за руку, а я умираю. Ты просто меня используешь? Разве я для тебя так мало значу? Я нужен просто, чтобы заполнять пустоты, да?»

Я молчал.

Правда, Ди смотрела на меня так, будто все слышала, и я даже напрягся, вспоминая, не говорил ли я вслух. Она отвернулась, посмотрела на пустой тротуар, потом на собственные ноги, словно черпая храбрость от потрепанных ботинок «Док Мартенс».

— Я хотела тебе сказать, что он мне очень нравился. Люк.

— Очень нравился, — повторил я тусклым недоверчивым голосом, даже не пытаясь изменить интонацию.

— Ну хорошо. Я любила его. Я не хотела тебе говорить. Чувствовала себя виноватой, хотя мы просто друзья. — Ди долго колебалась; я не стал ей помогать. — Мне очень тяжело с тех пор, как он… ушел. Я знаю, что никогда больше его не увижу, и знаю, что нужно его забыть. Я чувствую себя так, будто я выбираюсь из огромной ямы и хватаюсь за что угодно… Я схватилась за тебя, хотя не должна была этого делать.

Она подняла глаза, уже плача, и я понял, что, как всегда, сделаю все, что она попросит.

— Пожалуйста, Джеймс. У меня в голове сейчас полная неразбериха. Ты — мой самый-самый лучший друг, я боюсь потерять и тебя тоже.

— Не знаю, смогу ли я, — произнес я.

Говорить правду было приятно.

Через мгновение до нее дошло. Она закрыла лицо рукой и горько разрыдалась, как плачут люди, которые доведены до того, что им просто плевать, кто видит их слезы.

Я не мог на это смотреть.

Я взял ее за плечо и притянул к себе. Я обнял ее, почувствовал знакомый свежий запах ее шампуня, и он, как машина времени, перенес меня в бесчисленное количество других объятий, в те долгие годы, когда еще не было Люка, когда ей нужен был только я. Склонив голову, я наблюдал за отражением нашего объятия в витрине. «Пожалуйста, не думай о нем сейчас».

— Я не думаю, — прошептала Ди и уткнулась лицом мне в плечо, заливая мою футболку слезами.

Я не знал, помогаю ли я Ди выбраться из ямы или она тянет меня за собой на дно.

— Да, я сумасшедшая, — тихо сказала она. — Только не бросай меня, Джеймс, ладно? Пусть после лета пройдет побольше времени, и, может быть, мы попробуем еще раз. И все получится.

Трудно было понять, имеет ли она в виду дружбу, или еще один поцелуй, или просто возможность дышать. Я вообще ничего не понимал — все силы уходили на то, чтобы ей поверить. Я обнимал ее, прижимая руку к ее волосам и преисполняясь уверенности, что она снова причинит мне боль.

Нуала

О, что это со мною? В горле ком,

во рту нектара сладость и пчелиный яд,

влюбленный разум грезит об одном:

о форме рук твоих, о том, что говорят

твои лишь губы.

Стивен Слотер (стихи из сборника «Златоуст»)

Вспоминая тот день, я думаю о том, что можно было предпринять, чтобы Элеонор не поняла суть моих чувств к Джеймсу. Воображаю, как бы я могла сделать так, что она меня вообще не увидела бы. Или уж если не было возможности спрятаться, по крайней мере, я должна была найти способ скрыть то, что между нами происходило.

Джеймс сидел вместе с круглолицым на остановке. Дурочка Ди вернулась в школу — утомилась, мучая Джеймса, и теперь хотела прилечь. Оказалось, что круглолицый умеет показывать фокусы; он развлекался тем, что заставлял скрепки появляться и исчезать у него в руках. Я легко рассмотрела его приемчики, но, должна признать, он был неплох: показывал фокусы непринужденно и небрежно, как будто говоря: «Ну конечно, магия существует».

Джеймс слегка иронично ему улыбался, а я чувствовала, что уже привыкла к этой улыбочке. Он улыбался, потому что знал, что магия существует, и знал, что фокусы круглолицего — не магия, но все равно не мог это доказать, и такая двойственность ему нравилась.

Я сидела на траве недалеко от них, на таком расстоянии, чтобы Джеймс не чувствовал моего присутствия, однако достаточно близко, чтобы слышать их разговор. Джеймс, как обычно, излучал яростное золотое сияние, и впервые за много месяцев я почувствовала голод.

Именно тогда я осознала, что сделку надо заключить до Хеллоуина, иначе мне будет плохо.

И еще именно тогда я осознала, что не хочу отбирать у Джеймса ни года жизни, даже если он вдруг согласится.

У меня закружилась голова.

— Ждешь автобуса?

Я узнала Элеонор по голосу, а подняв голову, увидела рядом с ней ее безымянного консорта. Он чуть наклонился в мою сторону и протянул руку, чтобы помочь мне встать, но Элеонор легонько шлепнула его по пальцам:

— Это плохая мысль, милый. Она голодна, а ты — лакомый кусочек.

Она опустила взгляд на меня и протянула свою руку. На каждом пальце у нее было кольцо; некоторые были соединены длинными золотыми цепочками, которые свисали с ее ладони. Я осталась сидеть.

— Ты не встанешь перед своей Королевой, милочка? Или у тебя просто нет сил?

Я посмотрела на нее и ответила, зная, что мой голос звучит капризно:

— А что? Если я не встану, ты прикажешь меня убить?

Элеонор поджала бледные губы:

— Так вот кто отказался помогать… Я ведь предупреждала тебя, у нас здесь дела, в которые не нужно вмешиваться.

Вид у ее консотра был такой, точно он приказывал мне: «Встань!» Хотя я по-прежнему почти не могла читать его мысли, ясно было одно: не так давно он видел смерть — и теперь не хочет увидеть ее снова.

Я поднялась:

— Я не лезу в твои дела.

Так мне кажется, по крайней мере. Точно не знаю. Я взглянула на Джеймса, и Элеонор тоже посмотрела на него. К нему от автостанции шла женщина, заранее широко раскинув руки, чтобы обнять. Лицо Джеймса выражало искреннюю радость. Я еще не видела его таким счастливым.

Элеонор рассмеялась так громко, что даже стоявшие в отдалении люди поежились и заговорили о надвигающейся грозе. Элеонор вытерла глаза — как будто она умеет плакать! — и, недоверчиво улыбаясь, покачала головой:

— Маленькая леаннан сида, ты выбрала его?

Мне не понравилось, как она смеется и смотрит на него.

— Какой странный и правильный выбор. Я чуть не убила его пару месяцев назад, но дайне сиды оживили его по просьбе клеверхенда. А теперь ты его все-таки прикончишь. Замечательно, правда?

Джеймс гордо улыбался, наблюдая, как его мама обнимает круглолицего, — как будто и маму, и объятия выдумал лично он.

— О!.. — Элеонор прикрыла рот рукой, наклонилась к консорту и сказала с таким восторгом, что я почти не могла этого вынести: — Ты понял, милый?

Консорт утвердительно хмыкнул, а Королева обратилась ко мне:

— Так вот почему ты дрожишь от желания, маленькая шлюха? Тебе отказали?

Черта с два я дрожу. У меня все в порядке. После Стивена прошло не так уж много времени.

— Тебя это не касается.

— Меня все касается. Я забочусь о своих подданных и не хочу, чтобы они в чем-либо нуждались.

— Правда?

— Только попроси, — сказала Элеонор. Она повернулась в сторону Джеймса с мечтательной улыбкой: — Что такое? Не соглашается на сделку? Я могу сделать его более сговорчивым. В первый раз это было очень легко.

Я отчетливо увидела в ее мыслях воспоминание о Джеймсе, сломленном и задыхающемся.

— Я не хочу заключать с ним сделку. И вообще, не лезь в мои дела, и тогда я не буду лезть в твои.

Увиденная картина разбередила глубокую рану, и я позволила себе зайти слишком далеко. Сейчас последует ее гнев…

Но она просто положила руку мне на плечо и, цокая языком, покачала головой:

— Береги силы. Если ты хочешь продержаться до дня Мертвых без сделки, тебе понадобится все до последней капли.

Королева улыбалась. Ужасный оскал, говорящий мне о том, что она знает о моих чувствах к Джеймсу и заинтригована. Элеонор, как и все придворные феи, любит ломать забавные безделушки.

от: ди

кому: джеймсу

текст сообщения:

ты был прав. все не так и я д. б. т все рассказать. но теперь поздно. вдруг ты скажешь мне прекратить? вдруг ты спросишь правда ли я не получила т сообщение? вдруг ты спросишь знаю ли я сама чего хочу? ненавижу врать.

отправить сообщение? да/нет

нет

сообщение не отправлено.

сохранить сообщение? да/нет

да

сообщение будет храниться 30 дней.

Джеймс

На большинстве уроков в Торнкинг-Эш в моем классе было восемнадцать человек. За время учебы мы распределились по местам в соответствии с типами личности. Первый ряд парт: подлизы и заучки, вроде меня. Второй ряд: друзья подлиз и заучек. И претенденты в друзья. И еще претенденты в подлизы, которые не успели занять место в первом ряду. Третий ряд: ни то ни се. Те, кто сидит в третьем ряду, мне неинтересны. Слишком хороши, чтобы быть плохими, и слишком плохи, чтобы быть хорошими. Последний ряд: придурки, разгильдяи и пофигисты.

Что интересно, я мог бы сидеть и в первом ряду, и в последнем. Разве так бывает?

Короче говоря, в это утро вся наша устоявшаяся система полетела к черту, поскольку класс Салливана с какой-то неведомой гнусной целью объединили с классом, который слушал драматическую литературу у Линнет.

Нам выделили большую солнечную аудиторию в конце коридора, в которой все могли поместиться, и вдруг оказалось, что за собственные места надо сражаться. Вот так и вышло, что мы с Полом очутились в заднем ряду. Чего я не ожидал, так это того, что окажусь рядом с Ди, которой в заднем ряду ну никак не место.

Осенний ветерок дул в большие окна и метался по комнате, поднимая со столов листы бумаги. Я несколько мгновений посидел, соображая, что бы ей сказать, перебрал некоторое количество вопросов и фраз разной степени остроумности и информативности, и в итоге выдавил:

— Значит, ты здесь учишься.

Ди сделала мне одолжение и рассмеялась, хотя, наверное, хуже я в жизни не шутил, затем потянулась через стол и прошептала:

— Прости, что я вчера так расклеилась.

С другой стороны от меня Пол взял мою руку и принялся на ней писать. Я чувствовал, как он аккуратно выводит на моей коже буковки, и пытался придумать какой-нибудь связный ответ для Ди. Она, как обычно, была прекрасной и большеглазой, но я уже не чувствовал прежнего разъедающего желания ее смешить.

Может быть, мне удастся освободиться. Может быть, боль пройдет.

— Для начала прошу вас всех передать развернутые планы сочинения, — объявила Линнет, тем самым спасая меня от второй подряд несмешной шутки. С этого ряда для отъявленных разгильдяев она выглядела еще более хрупкой и маленькой. — Насколько я понимаю, ученики мистера Салливана тоже должны были сегодня сдать планы.

Салливан на урок не пришел. Обычно к этому времени он уже сидит на столе.

Ди открыла тетрадь, чтобы достать свой план, и я заметил под ним листок. Какая-то контрольная, на которой красным взято в кружок «42». И рядом написано «не зачтено» — очевидно, на случай, если неясно, что сорок два — провальный балл.

Отличница из первого ряда, прекрасная Ди, взглянула на меня так, будто догадалась, что я видел ее контрольную и сразу понял, что означает такая оценка. Мгновение ее глаза были испуганными и умоляющими, а я просто смотрел на нее, даже не пытаясь спрятать потрясение. Ди осторожно накрыла контрольную рукой, чтобы ее не унесло сквозняком.

Все неправильно.

— Последний ряд! Передавайте планы! — повторила Линнет неприятным голосом.

Мы встрепенулись. Ди передала задание по своему ряду, а мы с Полом отправили наши идентичные планы к «Балладе» по своим. Я сложил руки на столе и увидел наклонные буквы, написанные Полом, рядом с моими крупными, почти печатными буквами. Он нашел место, чтобы втиснуть на мою левую руку фразу «от женского пола у меня голова болит». Я вопросительно поднял бровь, и он ответил мне взглядом «а что, не так?».

Сорок два. Черт. Ди всегда получала высшие оценки, а в тот единственный раз, когда ей поставили отметку чуть ниже, она звонила мне и долго жаловалась. Ди с рождения запрограммирована быть совершенной. У нее от такой оценки вся проводка в голове погорит.

— Пожалуйста, разбейтесь на группы по четыре человека, — сказала Линнет. — Оба класса уже закончили читать и смотреть «Гамлета»; пора обсудить его в группах. Я буду наблюдать за вашей активностью и после обеда, когда мистер Салливан вернется, все ему сообщу.

Она принялась бубнить о вопросах для обсуждения, написанных на доске, и о том, как она будет проверять наши планы, и прочее, и прочее, а мы начали двигать столы, чтобы собраться в группы, и совершенно заглушили ее скрежетом металлических ножек по полу.

В нашу группу вошли мы с Полом и Ди и еще одна девушка из третьего ряда, которую явно не слишком обрадовали партнеры с «галерки». Она была из моего класса, играла на трубе (бедняжка), звали ее Джорджия, и она решила сразу же взять все в свои руки, прочитав с доски первый вопрос.

— Так. Вопрос номер один. Какой персонаж из «Гамлета» вам наиболее близок?

Я пристально посмотрел на Ди — такие взгляды способны не просто пригвоздить человека к месту, но еще и прожечь в нем дырки, через которые удобно передавать карандаши, — и сказал:

— Офелия, потому что никто не говорил ей что, черт возьми, происходит, и в результате она покончила с собой.

Джорджия моргнула.

Пол начал смеяться.

Линнет подозрительно на нас посмотрела. И немудрено — на пятой минуте обсуждения пьесы, в которой все или умерли еще до начала, или умирают по ходу действия, истерический смех не может не привлечь внимание.

— Вы должны обсуждать, а не разговаривать о своем, — пытаясь испепелить нас взглядом, прошипела Линнет. И зловеще, как медуза, поплыла в нашем направлении.

— Мы и обсуждаем! — воскликнул я. Глаза Ди метались между мной и Линнет. — Мы говорили о последствиях недостаточной коммуникативной связи между Офелией и Гамлетом и какой Гамлет придурок, что держал Офелию в неведении о том, что думает.

Салливан по достоинству оценил бы мой импровизированный анализ материала — я хотя бы прочитал пьесу! — но Линнет нахмурилась:

— В классе нельзя так выражаться!

— Виноват. Впредь буду стараться, чтобы моя речь была пригодна для прослушивания любой аудиторией.

— Да уж, старайтесь. Уверена, мистер Салливан на своих уроках подобного не позволяет?

Она сказала это с явно вопросительной интонацией.

Я улыбнулся в ответ.

Линнет нахмурилась сильнее и отплыла к другой группе.

Джорджия сердито посмотрела на меня, постучала по тетради карандашом и сказала:

— Думаю, мне ближе всего Горацио, потому что…

— Может, Гамлет был уверен, что Офелия ничего не поймет, — прервала ее Ди, и Джорджия с отвращением закатила глаза. — Офелия сразу сказала бы Гамлету, что он делает глупости, даже не разбираясь в ситуации.

— Ты исходишь из предположения, что Офелия ровным счетом ничего не знала об испытаниях, через которые проходит Гамлет, — возразил я, — но Офелия же все время была там, помнишь? Ей было известно, что Гертруда и Клавдий — подлые мерзавцы, способные всадить нож в спину. Она не впервые в Дании, Ди.

— Эй, вы о чем? — спросила Джорджия. — Офелия ничего не знает про Гертруду и Клавдия, Гамлет знает о том, что Клавдий убил его отца только потому, что ему рассказал призрак, а больше ни с кем призрак не разговаривал. Офелия не в курсе.

Я отмахнулся от Джорджии и сказал Ди:

— Офелия в неведении только потому, что Гамлет ей не доверяет. Очевидно, он втемяшил себе в башку, что справится со всем сам, но в первый раз у него не вышло, и в этот раз совершенно точно снова не получится. Он должен был принять помощь Офелии.

Глаза Ди подозрительно заблестели.

— Офелия не очень-то разбиралась в людях. Ей следовало просто держаться подальше от Гамлета, как и советовал Полоний. Все, кто общался с Гамлетом, пострадали. Умерли. Он правильно делал, что прогонял ее.

Джорджия начала что-то говорить; не обращая внимания, я потянулся к Ди через свой стол и процедил сквозь зубы:

— Но Офелия любила Гамлета!

Ди смотрела на меня, а я смотрел на нее, ошарашенный собственными словами. Драматизм момента сбил Пол:

— Понял! Меня сбили с толку метафоры с противоположными полами… Салливан — это Полоний. Получается, он пытается играть для Офелии роль отца.

— Спасибо, мы бы сами не догадались, — сказал я, вновь усаживаясь на свой стул.

Джорджия махнула рукой в сторону доски:

— Кто-нибудь хочет перейти ко второму вопросу?

Никто не хотел.

Я скрестил руки на груди, чувствуя восхитительную отстраненность от происходящего, объективность, на которую раньше я был не способен в присутствии Ди. Да, я вынесу. Я уже с собой справляюсь.

— По-моему, Гамлету не стоит отвечать на звонки Офелии, если он ей врет. Офелия постепенно свыкается с тем, что Гамлет разбил ей сердце и что они просто друзья, но даже просто друзья друг другу не врут.

Джорджия скорчила гримасу и начала было возмущаться, но Пол поднес к губам палец и посмотрел на Ди.

Она заговорила тихим изменившимся голосом. Знаете, у всех есть два голоса: один — для публичного использования, а второй — только для вас, каким говорят наедине с вами, когда никто больше не слышит. Ди заговорила тем, летним голосом, голосом из времени, когда я думал, что ничего никогда не изменится.

— Гамлет не хочет, чтобы Офелия снова пострадала.

Она смотрела на меня. Не в глаза, а на шрам над ухом.

Я издал неопределенный звук.

Почему- то, пока Ди не посмотрела на мой шрам и не заговорила тем голосом, я не понимал, что она и правда меня любила. Все это время она меня любила, только не так, как мне того хотелось.

Черт!

Осенний ветер, залетевший в класс через большие окна, принес несочетаемые запахи: тимьян, клевер и влажный запах перевернутого камня. Я очень долго сидел и молчал.

— Джеймс и Пол, пожалуйста, подойдите ко мне, — зловеще сказала Линетт из-за своего стола. Сидя за ним, она больше походила на учителя, чем Салливан, который всегда устраивался на краешке. Я решил, что никогда не буду сидеть за столом.

— Дейдре и Джорджия, вы можете продолжать обсуждение.

Я поднялся, но, прежде чем пойти вместе с Полом к Линнет, тронул Ди за руку. Не знаю, поняла ли она, что я хотел ей сказать. Я хотел, чтобы она понимала, что я… не знаю. Наверное, я хотел, чтобы она знала, что я наконец все понял.

Мы стояли перед столом Линнет как воины, ожидающие посвящения в рыцари. Ну, по крайней мере, я. Пол дергался. По-моему, он раньше в переделки не попадал.

— Вы друзья? — Сидя за столом, Линнет казалась маленькой птичкой с блондинистыми перышками. Она моргала, глядя на нас настороженными темными глазами.

Я собирался пуститься в объяснения о том, что нас с Полом связывают практически кровные узы, когда Пол произнес:

— И соседи по комнате.

— В таком случае я ничего не понимаю. — Линнет положила перед собой наши планы. — Это что? Списывание? Плагиат? Несмешной розыгрыш? Ставить оценки работам учеников мистера Салливана — не мое дело, однако не могу не заметить, что ваши планы сочинений идентичны.

Пол посмотрел на меня. Я взглянул на Линнет:

— Ни то, ни другое, ни третье. Вы разве не прочитали?

Она неопределенно помахала рукой:

— Там какой-то бред.

Она подтянула первую страницу моего плана поближе и прочитала вслух:

БАЛЛАДА,

пьеса в трех актах,

сильно опирающаяся на Метафору,

которая имеет смысл только для тех,

кто видит Мир, каким он есть.

Она подняла глаза.

— Не понимаю, какое отношение это имеет к заданию написать трехстраничное сочинение о метафоре. И не понимаю, почему у вас с Полом одинаковые планы.

— Сал… Мистер Салливан поймет.

Мне хотелось забрать у нее работы, пока она ничего не написала на них красной ручкой, которая лежала рядом.

— Это групповой проект. Сочинение — это пьеса, мы ее напишем и исполним вместе.

— Вдвоем? Что-то вроде скетча?

Я не видел смысла ей что-то объяснять, раз не она будет ставить нам оценки. Линнет загибала и разгибала уголок одного из планов, не сводя с нас внимательного взгляда. Я хотел хлестнуть ее по пальцам.

— Мы с Полом и кое-кто еще. Я уже сказал, мистер Салливан одобрит.

— У остальных тоже такие проекты? — нахмурилась Линнет сначала в нашу сторону, потом при виде загнутого уголка, как будто не могла понять, откуда взялся залом. — По-моему, неправильно оценивать работу, которая так серьезно отличается от более традиционных и следующих правилам сочинений, на общих основаниях.

О боже. Сейчас она примется вещать о правилах, и я не смогу удержаться, брякну что-нибудь невероятно саркастическое, вляпаюсь в неприятности, и ангела Пола за собой утащу. Я закусил губу и постарался не смотреть слишком злобно.

— Мистер Салливан не так давно преподает в Торнкинг-Эш. И вообще не так давно преподает. Боюсь, он не вполне отдает себе отчет в неоднозначности такого подхода, который позволяет студентам слишком далеко выходить за рамки.

Линнет сложила наши планы в стопку и взялась за красную ручку. Я дернулся, когда она написала на каждом из них «неправ. форматирование/структура».

— Я поговорю с ним, когда он вернется. Очевидно, вам придется переделать планы. Мне жаль, что его задание допускает столь свободную интерпретацию.

Я очень хотел сказать в ответ какую-нибудь колкость, вроде «жаль, что ваши понятия о женственности допускают столь свободную интерпретацию» или «а кто назначил вас Богом, милочка?», но я просто натянуто улыбнулся:

— Ясно. Что-то еще?

Она нахмурилась:

— Я повидала немало таких, как вы, мистер Морган. Думаете, что вы лучше всех? Ничего, скоро вы столкнетесь с реальностью, и все ваше остроумие и презрение к авторитетам вам не помогут. Пусть мистер Салливан считает, что вы звезда. Я каждый день вижу, как метеоры вроде вас сгорают в атмосфере.

— Спасибо за совет, — сказал я.

Я играл паршиво. Я стоял на вершине холма, в разгаре роскошного дня, все было до отказа переполнено осенним разноцветьем, волынка звучала отлично, воздух был идеальной температуры, и все равно я не мог сосредоточиться.

Огромное красное «не зачтено» на контрольной Ди.

Список мертвых, который слышал Пол.

Пальцы Нуалы у меня на запястье.

Я закрыл глаза и перестал играть. Медленно выдохнув, я попытался уйти в ту часть меня, куда я прятался на время конкурсов. Сегодня я ощущал ее как недоступную щель, в которую мне, неуклюжему и напряженному, было не протиснуться.

Я снова открыл глаза. Остальные ученики были на репетициях оркестров и индивидуальных занятиях. Это хорошо, никто не услышит, как я лажаю. Может, я и правда метеор, как выразилась Линнет, и после выпуска я стану никем и буду протирать штаны в офисе.

Я смотрел на свою длинную сине-зеленую тень на вытоптанной траве и увидел, как рядом с ней появляется другая.

— Паршиво играешь, — сообщила Нуала.

— Я ценю твою поддержку.

— А я не должна тебя поддерживать. — Нуала обошла меня, чтобы стать лицом к лицу, и при виде ее обтягивающих джинсов и майки всех цветов океана, как ее глаза, у меня пересохло в горле. — Я должна заставить тебя лучше играть. У меня для тебя подарок.

Она протянула руку и разжала кулак.

— Камень… — произнес я, потянувшись за подарком.

Я поднес его к лицу, чтобы рассмотреть поближе: заурядный матово-белый камушек размером примерно с мой большой палец.

Нуала фыркнула и выхватила его из моей руки:

— Это покой-камень! Смотри, глупый человек.

Она положила его в ладонь и начала поглаживать большим и указательным пальцем.

— Для чего он?

Нуала переложила камень в левую руку, а правой схватила меня за большой палец, так же, как держала покой-камень.

— Его нужно гладить, — сообщила она, криво ухмыляясь, — чтобы успокоиться.

Ее пальцы побежали вдоль моего, оставляя за собой невидимые обещания, и, черт возьми, у меня внезапно стали подгибаться колени.

Она улыбнулась и вложила камень мне в руку:

— В общем, ты понял. Камень нужно гладить, когда ты переживаешь или о чем-то тревожишься. Может, тогда ты прекратишь писать на руках. Конечно, ты все равно останешься психованным придурком, но остальные заметят это не сразу.

У меня в горле снова пересохло, однако уже по другой причине. Мне никогда не делали подарков, в которых было столько чуткости и внимания. Не помню случая, когда мне не приходилось изображать радость; теперь, когда я правда был рад и благодарен, простого «спасибо» казалось недостаточно.

Как ни ужасно, первое, что пришло мне в голову, — это колкость. Что-то, чтобы рассеять жар в моих щеках и вернуть мне контроль над собой.

— Потом спасибо скажешь. — Нуала вытерла ладони о джинсы, хотя камень был чистый. — Например, когда в очередной раз забудешь взять с собой ручку.

— Это… — Я запнулся, потому что мой голос звучал странно.

— Знаю, — сказала она. — Играть будешь… или как? Нельзя заканчивать той последней джигой. Она была…

— Ужасна? — нормальным голосом предположил я, засовывая камень в карман и поправляя волынку.

— Я пыталась подобрать более мягкое слово, например… Нет, ты прав. Она была ужасна. — Нуала замолчала, и выражение ее лица изменилось, стало почти невинным. — Может, сыграем мою мелодию?

Я не хотел ей отказывать. Мне казалось, что краткие мгновения ее ясного сознания и неманиакального поведения нуждаются в одобрении.

— Она не подходит для диапазона волынки.

— Мы ее переделаем.

Я скривился. Конечно, мелодию можно ужать, но тогда из нее пропадет вся жизнь. Вся ее радость — в высоких пассажах, а они волынке недоступны.

— Поверь, будет неплохо, — сказала Нуала. Она, наверное, поняла, что говорит почти нежно, потому что сразу же добавила, резко вздернув брови: — Сильнее, чем ту джигу, ты ее не изуродуешь.

— Ха! Твои слова ранят меня, как ножи. Ладно. Докажи, что я неправ.

Я еще раз поправил волынку, Нуала встала рядом. Наши тени на траве слились в одно сине-зеленое пятно с двумя ногами и четырьмя руками. Я взял ее руку и положил на мелодическую трубку. Рука была совсем маленькая, пальцы не могли закрыть все отверстия.

— Ты же знаешь, так не получится, — тихо сказала она.

Я просунул свою руку под ее и закрыл отверстия своими пальцами:

— Давай другую руку.

Она просунула ее под моей рукой, чтобы не мешать, и в итоге все получилось. Безумные сандалии на платформе добавляли ей как раз столько роста, что она могла положить подбородок мне на плечо.

Я сказал странно низким голосом:

— Сначала играем джигу, а потом твою мелодию?

— Ты главный.

— О, как я об этом мечтал, — ответил я и начал играть. Все получалось. Мои мысли как будто испарились, остались только музыка и руки Нуалы. Джига превратилась в воздушный шарик; высокие ноты уносили ее в небо, а низкие тянули к земле, а потом снова отпускали, позволяя взмыть вверх. И пальцы снова меня слушались, бегая по чантеру, как хорошо смазанные поршни, выдавая идеальный чистый звук. Между серьезными округлыми нотами основного ритма искрились, как смех, форшлаги.

Я заглушил волынку — полностью, совершенно правильно — и расплылся в улыбке.

— Ну хорошо, ты повыделывался, — прокомментировала Нуала. — Теперь скажи, тебе нужна моя помощь или нет?

— Мне… Что?

Я попробовал развернуться и посмотреть ей в глаза, но ее подбородок лежал у меня на плече, слишком близко. Я попытался вспомнить, ощущал ли я присутствие ее вдохновения, но мне помнилась только музыка и кончики ее пальцев на моей руке. И всепоглощающая радость джиги.

— Я думал, ты помогаешь.

— Ладно. Неважно. Давай играть.

— Ты главная, — ехидно ответил я.

— О, как я об этом мечтала, — передразнила она.

Я пустил звук через бурдоны, ожидая подсказок. Теперь я чувствовал. Сначала через меня пробежал ручеек тишины, а потом я ощутил золотой жар вдохновения, текущий сквозь мои пальцы длинными золотыми нитями. Мелодия, которую я играл на фортепиано, превратилась в крошечную аккуратную сущность в моей голове, маленькую коробочку, которую я мог мысленно поворачивать туда-сюда, чтобы рассмотреть, как она устроена и почему она так прекрасна и где я могу заменить ноты, чтобы она подошла для волынки.

Дыхание Нуалы обжигало мне щеку, ее пальцы сжимали мои, как будто она могла заставить волынку сыграть для нее, и я освободил мелодию, выпустил на волю. Я слышал знакомые риффы, то, как послезвучие волынки компенсирует недостаток высоких нот. Мелодия страдала, дышала, выворачивалась и сияла, словно волынка была создана именно для нее. Наверное, я тоже был создан ради нее. Ради того, чтобы играть, чувствуя на лице летнее дыхание Нуалы, и замирание в сердце, и неоспоримую важность этой музыки здесь и сейчас.

Я почти слышал, как Нуала мурлычет мелодию мне на ухо, и, чуть повернув голову, я увидел, что она закрыла глаза и улыбается самой прекрасной улыбкой на свете, и на ее веснушчатом лице лежит бесконечная радость.

В этом мгновении был весь мир. Ветер полоскал над землей высокую траву, и только глубокая чистая синева неба удерживала нас на месте. Если бы мы не ощущали тяжесть этой пронзительной синевы, мы бы улетели в громадные белые облака.

Нуала отпустила мои руки и сделала шаг назад.

Я позволил волынке со вздохом умолкнуть.

Я чуть не сказал: «Пожалуйста, давай заключим сделку. Не позволяй мне отказаться. Не дай мне сгореть», но от выражения на ее лице меня как ледяной водой окатили.

— Не проси, — сказала Нуала. — Я передумала. Я не хочу заключать с тобой сделку.

Нуала

Вот мой распад, моя осень,

отчаянная память лета…

Так я объясню ей, кто я, так

далеко ушел я от начала,

Так все должно быть, таким я

был, такой она должна быть

Вот мой распад и мой уход,

мой спуск во тьму.

Стивен Слотер. (стихи из сборника «Златоуст»)

Только родившись, я была яркой, как огонь. Первого ученика я почти не помню, в памяти остались лишь огромные желтые картины и его быстрая ужасная смерть.

Второй продержался чуть дольше. С полгода, наверное; а может, я просто пытаюсь приукрасить собственные воспоминания, чтобы мне было легче. Его так мучили навеянные мной сны и слова, которые я шептала ему на ухо, что он даже не дождался, когда умрет тело. Ночью я что-то почувствовала. Голод. А потом я нашла его висящим, как свиная туша в лавке мясника.

Следующего ученика я помню хорошо. В то время я уже лучше себя контролировала и знала, как растянуть их силы. Великолепный скрипач, Джек Киллиан так походил на Джеймса, так хотел большего… Он даже не знал, что такое «большее»; он просто чувствовал, что в жизни должно быть что-то еще и, если он не найдет это «что-то», его существование окажется всего лишь ужасной шуткой природы.

Два года. Его скрипка пела так, что зрители плакали. Его мелодии не отходили от традиций, но по необходимости заимствовали и приемы современной музыки. Он был как взрыв. Киллиан ездил в бесконечные турне, продавал диски и хотел все больше, больше, больше, и я забирала у него все больше, больше, больше, а потом, однажды, он посмотрел на меня и сказал:

— Брианна (так я тогда назвалась), по-моему, я умираю.

Это было давно. Сейчас я сидела в кинотеатре, закинув ноги на спинку кресла, хотя, конечно, зрителей просят так не делать; на утреннем сеансе в городке Гэллон, штат Вирджиния, было слишком мало людей, и мои ноги никому не мешали. Я пыталась не думать о прошлом.

Действие триллера разворачивалось на трех континентах. Боевых сцен и прочего добра в нем было достаточно, чтобы привлечь внимание, но я не могла забыть о Джеймсе, о том, как он стоял там, на холме, и собирался попросить меня о сделке.

Я закрыла глаза и увидела лицо Киллиана. Я думала, что я давно его забыла. Я думала, что я всех давно забыла.

— Давай все взорвем, — сказал с экрана мужественный красавец герой, и я открыла глаза. Он держал палец на кнопке взрывателя, понятия не имея о том, что где-то за пределами экрана влажноокая главная героиня не может выбраться из здания, которое он намерен взорвать. Она звонила ему на мобильный, и камера показывала, как телефон вибрирует, но герой не слышит его из-за шума вертолетов. Идиот. Такие кретины заслуживают одиночества.

Ученики должны быть мне безразличны. Если я утрачу равнодушие, то не смогу жить.

Мужественный герой нажал красную кнопку. Экран заполнил гигантский огненный шар, который совершенно нереалистично поглотил два вертолета.

Будь я режиссером, я вставила бы перед взрывом кадр, на котором видно лицо героини, — тот момент, когда она чуть напрягается, понимая, что ей уже не выбраться.

Я испытывала отчаянный голод. Никогда еще у меня не было такого длинного промежутка между сделками.

Я вновь вспомнила Киллиана, как он смотрел на меня, услышала его голос — я думала, что его я тоже забыла. Только в этот раз на месте Джека была я, и я смотрела на Джеймса.

— Джеймс, — сказала я, — по-моему, я умираю.

от: ди

кому: джеймсу

текст сообщения:

мы каждую ночь танцуем на холмах и играем музыку. я так боялась что ты догадаешься когда увидишь мою оценку.

первое не зачтено в жизни, я все провалила но мне все равно.

отправить сообщение? да/нет

нет

сообщение не отправлено.

сохранить сообщение? да/нет

да

сообщение будет храниться 30 дней.

Джеймс

— Святилище, — благоговейно произнес Пол. Я наградил его испепеляющим взглядом и постучал. Впрочем, мне и самому было интересно. Во-первых, интересно, что Салливану от нас понадобилось. А во-вторых, интересно, как выглядит комната преподавателя. Мне всегда казалось, что днем они учат, а по ночам их складывают в коробки из-под обуви и засовывают под кровать до следующего раза.

— Как ты думаешь, зачем он нас позвал? — в сотый раз после того, как мы нашли на двери записку, спросил Пол.

— Никто не знает, чего хочет Салливан, — ответил я.

Из-за двери послышался голос:

— Открыто.

Пол лишь смотрел на меня круглыми глазами, поэтому я открыл дверь и зашел первым.

Комната у него была… странная. Почти как наша. Те же старые высокие потолки, выкрашенные в белый цвет (Пол говорит, что они «беловатые», но я не обращаю на него внимания: сарказм — исключительно моя прерогатива), та же маленькая койка с выдвижными ящиками, те же скрипучие неровные полы, и окно выходит на стоянку за общежитием.

Отличие в том, что у Салливана есть крошечная кухонька и собственная ванная. И еще: наша комната пахнет чипсами, нестираным бельем и обувью, а комната Салливана пахнет корицей от ароматической свечи на тумбочке возле кровати, прямо как в интерьерных журналах, и цветами. Цветочный запах, судя по всему, шел от большой вазы с маргаритками, которая стояла на крошечном кухонном столике.

Мы с Полом посмотрели на маргаритки и переглянулись. Миленькие цветы.

— Омлет будете? — спросил из кухни Салливан.

На нем была черная фуфайка с капюшоном с логотипом музыкальной школы Джульярда и подозрительно модные для начальства джинсы. В руках он держал кухонную лопатку.

— Я умею готовить только омлет.

— Мы поели. — Пол, похоже, слегка испугался, что Салливан — живой человек ненамного старше нас.

Я подошел и заглянул в сковородку:

— Больше похоже на яичницу-болтунью.

— Это омлет, — возразил Салливан.

— А выглядит и пахнет как болтунья.

— Уверяю тебя, это омлет.

Я ухватил один из разномастных стульев, стоявших вокруг стола, и сел. Пол последовал моему примеру.

— Говорите, что угодно, все равно это болтунья.

Салливан исполнил затейливый ритуал переноса яиц на тарелку. Трудно заставить болтунью сохранять форму омлета.

— Если не возражаете, я поем, пока мы будем разговаривать.

— Мы же не можем позволить вам погибнуть от голода… У нас неприятности?

Салливан перетащил стул от письменного стола в кухню и сел:

— Джеймс, у тебя всегда какие-то неприятности, а у Пола их не бывает. Сколько у нас времени до захода солнца?

— Тридцать две минуты, — ответил Пол, и мы с Салливаном воззрились на него.

В тот самый момент я понял, что после первой встречи я Пола, в сущности, не видел. Я видел только свое первое впечатление: круглые глаза за круглыми стеклами очков, круглое лицо, круглая голова, все круглое. Странно, что я раньше не замечал, какие внимательные у него глаза и как беспокойно кривятся его губы. Выходит, мы провели много недель в одной комнате, а я ничего не видел, пока мы не очутились у Салливана на кухне. Интересно, кто из нас изменился?

— Да ты у нас метеоролог, — проворчал я, недовольный тем, что он ухитрился незаметно поменять свой «круглый» образ. — Ну или кто там знает про восход и закат и фазы луны?

— Знания полезны, — назидательно сказал Салливан и так посмотрел на меня, как будто я провинился. Не подействовало. Он начал есть. — Я сегодня разговаривал с профессором Линнет.

Мы с Полом фыркнули.

— Какой она профессор?

— Ты несправедлив, Джеймс. У нее докторская степень то ли по английскому, то ли по психологии. Неважно. Важно другое: ее степень означает, что она, если захочет, может сильно испортить нам жизнь, потому что я всего лишь магистр. В этой школе «магистр» означает «последний человек». — Салливан проглотил еще кусок яичницы и указал вилкой на лежащую на столе папку. — Принесла мне ваши планы. Похоже, они произвели на нее глубокое впечатление.

— Да уж. Линнет поделилась с нами некоторыми из этих впечатлений на уроке. — Я открыл папку, в которую были аккуратно вложены наши планы, и увидел помятый уголок.

— Она привела несколько весомых аргументов. — Салливан поставил тарелку на стол и пристроил рядом с ней ноги. — Во-первых, она отметила очень вольную интерпретацию моего задания. Мой подход к преподаванию показался ей чрезмерно свободным. А еще ей показалось, что Джеймс хамил.

Я не ответил. Нельзя не признать, аргументы имели под собой основания.

— Линнет порекомендовала… сейчас скажу. Передайте мне папку. Я все записал, чтобы не забыть.

Он протянул руку, и Пол осторожно вложил в нее бумаги. Салливан вытащил из-под наших планов листок:

— Так, посмотрим… Во-первых, установите для заданий строгие правила и НАСТОЙЧИВО следите за их выполнением, особенно при работе с трудными студентами — по крайней мере один такой у вас есть. Во-вторых, держите достаточную дистанцию при общении с учениками, чтобы не потерять их уважение. В-третьих, будьте как можно более строги при оценке работ трудных учеников, поскольку хамство основывается на их неуважительном отношении и чрезмерной самоуверенности.

Салливан опустил листок и взглянул на нас с Полом.

— Она посоветовала велеть тебе, — он кивнул в сторону Пола, — до понедельника переделать план в соответствии с рамками задания, чтобы получить возможность исправить «удовлетворительно» на «хорошо», а тебе, — он посмотрел на меня, — поставить «удовлетворительно» и сказать, что если ты до понедельника не переделаешь задание, то оценка превратится в «не зачтено».

Губы Пола непроизвольно сложились в маленький кружок. Я скрестил руки на груди и промолчал. Салливан уже решил, что сделает, это любому понятно. Выпрашивать оценку получше я не буду. К черту все.

Салливан положил папку на стол и тоже скрестил руки на груди:

— В связи с этим, Джеймс, у меня есть вопрос.

— Задавайте.

Он кивнул на планы:

— Кого ты планируешь на роль Блейкли? По-моему, лучше всех подойду я.

Пол ухмыльнулся, и даже я позволил себе кривую полуулыбку.

— Это значит, что «удовлетворительно» за план мне не грозит?

Салливан убрал ноги со стола.

— Это значит, что я не люблю правила. Это значит, что разочарованный в жизни преподаватель драмлитературы не будет указывать мне, как работать с учениками. Пьеса просто горит, даже по плану видно. Это отличная самоуничижительная сатира, и я считаю, что вы заслуживаете шанс постараться и получить за нее хорошую оценку. Но вам придется труднее, чем остальным, — им-то просто надо написать трехстраничное сочинение.

— Ничего, — тут же ответил Пол. — Зато намного круче.

— Точно. Где будете репетировать?

Но ответили мы не сразу, потому что вдалеке послышалась медленная и призывная песня оленерогого короля. Я с усилием выговорил, перекрывая музыку:

— В Бриджид-Холле.

— Любопытный выбор. — Салливан перевел взгляд на Пола, который барабанил по столу в маниакальном ритме и часто моргал. Он, конечно, не подпевал песне короля мертвых, однако в остальном ему не хватало только светящейся вывески над головой: «Нервный ли я? НЕ ТО СЛОВО!»

Я выразительно на него уставился.

— Что такое, Пол? — спросил Салливан.

— Он… — начал я.

— Я слышу короля мертвых, — выпалил Пол.

Мо-ло-дец. Я оперся подбородком на руку и начал стучать пальцами по щеке.

Салливан взглянул на меня, затем снова на Пола:

— Что он говорит?

— Оглашает список мертвых, — ответил Пол, судорожно цепляясь кончиками пальцев за самый край стола, прижимая пальцы по очереди, как будто наигрывая мелодию. — Не тех, кто уже умер, а тех, кто умрет. Как вы думаете, мне в психушку не пора?

— Нет. — Салливан подошел к окну и приподнял раму. Вместе с холодным ветром в комнату ворвалась песня. Она пробирала меня до костей, требуя, чтобы я встал и пошел за ней. Я из последних сил удерживался, чтобы не выбежать на улицу. — Множество… ну, пусть не множество, но достаточно много людей слышат его в октябре, до самого Хеллоуина.

— Почему? — спросил Пол. — Почему я его слышу?

Салливан покачал головой:

— Не знаю. Он говорит разным людям разные слова. Ты не свихнулся.

Почему-то меня это не успокаивало; по тону Салливана было ясно, что безумие может оказаться более предпочтительным. Он подошел к стойке, взял блокнот и положил его перед Полом.

Тот послушно взял ручку, лежавшую возле папки:

— Что мне делать?

Салливан чуть шире открыл окно и вновь взглянул на меня, прежде чем ответить:

— Я буду очень признателен, если ты запишешь имена.

от: ди

кому: джеймсу

текст сообщения:

вчера линнет м поймала когда я возвращалась с танцев. Она знала где я была и я испугалась потому что она ужасно себя ведет на занятиях. но она просто сказала что меня никто не должен видеть.

отправить сообщение? да/нет

нет

сообщение не отправлено.

сохранить сообщение? да/нет

да

сообщение будет храниться 30 дней.

Джеймс

Вестибюль в Сьюард-Холле кажется невообразимо безопасным, а мне было крайне необходимо чувство защищенности. Желательно, как в утробе. Что очень важно, там стоят четыре самых удобных в мире кресла, и к каждому полагается мягкий пуфик. В углах небольшие ниши, где находятся чудеса света. В северном углу стоит рояль, который явно старше Моисея и звучит как паровой орган. В южном расположилась копия греческой статуи — какая-то тетка без головы, зато с идеальной грудью. В восточном углу обитает книжный шкаф, набитый отлично изданными книжками, которые каждый обязан прочитать, но никогда не прочитает. В западном углу стоит торговый автомат, потому что иногда тебе на завтрак ничего, кроме чипсов, не светит.

Два часа ночи. Где-то на четвертом этаже храпел Пол. Я ему завидовал. Мне-то хотелось мерить пол шагами или кричать. Я все думал про Хэллоуин, и каждый раз от этих мыслей у меня волосы становились дыбом, а по коже разбегались мурашки. Спать было невозможно.

Я босиком прошел мимо комнаты Салливана. Хотя дверь была закрыта, мне почему-то показалось, что его там нет. Может, он тоже ушел в холмы искать ответы на вопросы, лежащие за пределами понимания. Я прошлепал в общую комнату и плюхнулся в кожаное кресло.

Фонари за окном заливали притихшую темную комнату странным красно-оранжевым светом. Самые удобные в мире кресла отбрасывали длинные тени, в десять раз больше, чем они сами. Я сидел так неподвижно, что казалось, уже и не вспомнить, как двигаться.

Мне было одиноко.

Ручку я с собой не захватил. Я достал из кармана покой-камень и гладил его большим пальцем, пока желание писать на руках не утихло.

«Нуала, ты здесь?»

— Здесь, — тихо донеслось из другого кресла.

Она сидела на самом краю, как будто готовясь в случае чего вскочить и умчаться. Не знаю, зачем было шептать, если, кроме меня, ее все равно никто не мог слышать, но я был слишком рад ей, чтобы придираться. Я не видел ее с того раза на холме и уже почти решил, что она исчезла насовсем. Привстав, я потащил кресло за собой, пока мы не оказались лицом к лицу, касаясь друг друга голыми коленями.

Я заглянул ей в лицо. Спрашивать вслух не хотелось.

«Ты правда думаешь, что мы умрем, как говорит Пол? И не погибнем в случайном пожаре в общежитии, а нас убьют Они?»

В тусклом свете глаза Нуалы были черными, и я видел под ними темные круги.

— Они убивают фей-одиночек, вроде меня. Тех, кто много соприкасается с людьми. Я видела тела. Может, Они боятся, что мы вас о чем-то предупредим.

Странно было видеть ее усталой. В огромном кресле она выглядела крошечной, очень человечной и уязвимой. Если бы на ее месте сидела Ди, мне нужно было бы ее утешать или шутить, но с Нуалой мне незачем притворяться. Она видит, что творится у меня в голове, так что я могу говорить ей правду.

А правда была в том, что я чувствовал: мы теряем контроль над происходящим. Я уронил лицо в ладони и тер глаза, пока не появились разноцветные искры.

— Ты разве ничего не видел? Ты ведь у нас великий провидец, — горько проговорила Нуала, будто я намеренно утаил от нее рассказы о неотвратимой смерти и разрушениях.

— Поверь, откровения Пола, твои слова о присутствии здесь большего зла, чем ты, бред, который происходит с Ди, — я ничего этого не видел! Я недостаточно сильный экстрасенс. Иногда я чувствую, что что-то не так, но не понимаю, что именно и должен ли я пытаться что-то изменить. Я хотел понять, но не могу. Это чувства, не слова. И уж если говорить совсем честно, то вокруг столько всего происходит… я даже не понимаю, от чего именно у меня волосы дыбом. У меня… — Я замолчал.

— …перегрузка, — закончила Нуала, прочитав окончание в моих мыслях. — Что бы это ни было, все очень серьезно.

Я дернулся, вроде бы услышав какой-то звук. Мы оба застыли, пока снова не убедились в том, что тишину нарушает только шум грузовиков на шоссе в отдалении.

Хотя в общежитии было тихо, я все равно не стал говорить вслух. Я большими пальцами погладил тонкие колени Нуалы, прослеживая очертания костей и места, где наши коленные чашечки соприкасались. Посмотрел на наши тени на полу.

«Что происходит, Нуала? Почему Они не оставят нас в покое? Что Им от нас нужно?»

Она долго молчала, рассматривая мои исписанные пальцы на своей коже, и сказала слегка неровным голосом:

— Власть. Королева хочет власти. Мне кажется, она вступила в союз с дайне сидами.

— С теми, которых притягивает музыка, да? Я думал, они с Королевой враги.

— Они враждовали с предыдущей Королевой. Той, которую твоя недевушка так удачно убила. Тогда дайне сиды могли появляться только в солнцестояние или в присутствии потрясающей музыки. Однако что-то изменилось. И это не могло произойти без позволения Королевы. Тот сид… — Нуала запнулась. — Тот сид, которого ты видел, этот придурочный лебедь — один из них. Он не должен танцевать в это время.

— Найти бы его, — внезапно сказал я, громко и сердито.

Судя по темным гневным глазам Нуалы, ей тоже этого хотелось.

— У тебя усталый вид, — заметил я. Почему-то мне не нравилось, что она выглядит усталой, так же, как мне не нравились запинки, когда она говорила о фее-лебеде.

Нуала ответила немедленно, и я уже начал понимать: значит, врет.

— Совсем не усталый. — Она отвернулась и потом вдруг добавила: — Я выясню, что у них на уме. Мне нечего терять. Все равно через полторы недели я умру.

Я вздохнул и прижал ладони к ее ногам, ожидая, когда по рукам побегут мурашки. Не дождался.

— Ты же потом восстанешь. Как феникс, да? Из пепла. Так что ты не умрешь.

Нуала ткнула себя пальцем в грудь:

— Эта девушка умрет. Все, что составляет меня сейчас, исчезнет. Из пепла возникнет другое тело.

Я скользнул ладонями вверх по ее ногам, чтобы взять ее зажатые бедрами руки в свои. У Нуалы длинные мягкие кисти, совсем непохожие на мои квадратные ладони-лопаты. Подняв ее руки так, что они были между нами, я сказал:

— На твоем месте я бы жутко боялся. Ты такая храбрая, что мне даже стыдно.

— Это ты храбрый, — ответила Нуала. — До глупости храбрый. Это — часть секрета твоей привлекательности.

Я покачал головой:

— Я знал, что попаду в аварию. Знал с того самого момента, когда проснулся, чтобы ехать на выступление. Я весь день провел с этим знанием, просто ожидая, когда случится несчастье. — Я невесело рассмеялся. — Денек вышел тот еще. И когда авария наконец произошла, я мог только думать: «Ну все, вот оно».

— Я боюсь. — Руки Нуалы напряглись в моих ладонях. — Если бы ты мог прочесть мои мысли, ты бы не думал, что я храбрая.

Я посмотрел на нее:

— И о чем твои мысли?

Она сразу же опустила глаза на наши руки. Они каким-то образом переплелись: мои, грубые, исписанные пальцы и ее, чистые и тонкие.

— О том, как это трудно. Как несправедливо. Как ужасно больно гореть заживо.

— Тогда зачем ты идешь в костер? Если ты уверена, что в Хеллоуин умрешь на костре, почему не запереться где-нибудь? А когда зажгутся костры и тебя попросят выйти, ты скажешь им засунуть спички куда подальше.

Нуала обожгла меня самым уничижительным взглядом за всю историю существования уничижительных взглядов.

— Какая замечательная мысль. Мне бы это никогда и в голову не пришло. Наверняка ни одну предыдущую версию меня она тоже не посещала. Идиот.

— Ладно, ладно, я понял. Подозреваю, что сейчас получу еще один такой же взгляд, но… ты уверена?

— Насчет чего? Что ты — идиот?

Нуала презрительно рассмеялась. Ее пальцы дрожали в моих руках, и я легонько сжал их:

— Ты уверена, что тебя сожгут?

— А ты был уверен, что умрешь в автокатастрофе? — Подловила. — Я просто знаю, понятно? И остальные знают, и миллионы фей мне говорили, но даже до этого я знала сама. — Нуала обхватила себя руками, чтобы успокоиться. — Последние несколько лет я думала, что больнее всего умирать, потому что вспомнить мне особо нечего. Ничего такого, что я не могла бы повторить. Теперь я думаю, что больней всего будет забыть. Я не хочу забывать.

— Что изменилось?

Нуала уставилась на меня и яростно ответила:

— Ты! Ты, идиот! Ты все испортил!

Неправильно говорят «у меня сердце замерло». На самом деле происходит вот что: сердце как-то… запинается и хочет постоять секундочку, пока не вспоминает, что ему положено биться.

— Черт, Нуала. Нет. Только не я. Я же самоуверенный дурак.

Она дернула меня за руки:

— Заткнись! Я и так знаю, что ты придурок.

— Слава богу.

— Я думала о привлекательности. У меня есть теория. Про любовь.

Она на меня не смотрела.

Я с трудом выдавил:

— Интересно послушать.

Нуала ответила тяжелым взглядом:

— Заткнись. Полагаю, любовь не имеет отношения к объекту любви. Ну разве что самую малость. Ты сам важнее. Ну, как если бы ты влю… если бы тебе понравилась совершенно эгоистичная дура. Неважно, какая она. Важны твои личные ощущения. Если с ней ты чувствуешь себя как самый лучший человек в мире, она тебе нравится. И совершенно не нужно, чтобы она была милая и симпатичная.

Я облизал нижнюю губу:

— Получается инструкция к любви для эгоистов: дело не в тебе, детка, я влюблен в себя.

Она застенчиво улыбнулась:

— Я не сомневалась, что ты поймешь. — Нуала ненадолго замолчала, а затем продолжила, как будто не могла остановиться, как будто слова сами из нее сыпались: — Мне нравится, как я сейчас выгляжу. Мне нравится, как я себя веду. Все думают, что я наброшусь на тебя и высосу из тебя жизнь, что ты мне очень нужен, потому что ты — замечательный волынщик. Они думают, что я не смогу устоять. Ан нет. Вот он ты, выглядишь потрясающе, а я у тебя ничего не взяла. И не хочу брать. Ну то есть хочу, просто умираю, как хочу, но я не желаю, чтобы ты ради меня отдавал даже часть своей жизни. Со мной такого раньше не было. Я собой… горжусь. Я — не просто пиявка. Я — не просто фея. Я не хочу тебя использовать. Я просто хочу быть такой, какая я есть, когда ты рядом.

Я не знал, что ответить. Я не знал, что чувствую. Я не хотел писать на руках. Я не хотел вскочить и выбежать из комнаты. Я не чувствовал неловкости, испуга, холода, голода… Я просто хотел сидеть с ней вот так, соприкасаясь коленями и опустив лоб на наши сплетенные пальцы.

— Я не хочу забывать, что не убила тебя потому, что влюбилась, — сказала Нуала. Ее голос звучал странно, ей трудно было говорить эти слова. — Можешь не отвечать. Я знаю, что ты любишь свою глупую, эгоистичную недевушку, а не меня. И ладно. Я просто…

Я потянулся и поцеловал ее. Она не ожидала этого, потому что ее губы еще пытались произнести следующее слово, когда я их коснулся. Моя кожа чуть натянулась от холода при поцелуе, но мурашек не было.

Я откинулся в кресле и закрыл глаза. Снова открыл. Закусил нижнюю губу, на которой еще оставался вкус лета и Нуалы.

— Ничего? — спросил я.

Ее голос был таким невероятно небрежным, что я понял: она очень старается.

— Поцелуй был ничего. Не обольщайся, далеко не лучший поцелуй от начала времен, но…

— Ничего, что я тебя поцеловал? — очень медленно и осторожно уточнил я, потому что я и сам пытался это понять.

Нуала просто смотрела на меня, а я смотрел на нее, а потом она расплела наши пальцы и отодвинула свои колени от моих, чтобы встать. Потом еще немножко посмотрела на меня с высоты своего роста, окруженная ореолом светлых волос. Я не мог оторвать от нее глаз и даже забыл следить за собственным выражением лица.

Нуала медленно устроилась у меня на коленях, подогнув свои гладкие пахнущие летом ноги. Черт. Я все еще пытался не утратить самообладания, когда она взяла мои руки и соединила их у себя за спиной.

Наконец она потянулась ко мне с загадочной, хулиганской улыбкой, и эта улыбка завела меня, как ничто другое.

И она меня поцеловала.

Если поцелуешь фею, можно попасть в ад.

Я поцеловал ее в ответ.

Я проснулся за секунду до того, как услышал ее голос:

— Проснись! На улице кто-то есть.

Я открыл глаза. Правая нога затекла, потому что на ней сидела Нуала, втиснувшаяся вместе со мной в самое удобное в мире кресло.

— Черт, — прошипел я, — в ногу будто иголок навтыкали.

Нуала тихо сползла с кресла и удивленно посмотрела на свою руку, поняв, что я все еще держу ее пальцы. Я использовал ее как противовес, чтобы выбраться из кресла самому, и поморщился, когда ступил занемевшей ногой на пол.

«Что мы делаем?»

— Давай послушаем, — едва слышно пробормотала Нуала.

Держась за руки, мы дошли до задней двери. Ну то есть Нуала дошла, а я дохромал. Идиотизм. Мы остановились рядом с дверью, окутанные теплой темнотой, крепко держась за руки.

Теперь и я услышал.

«Салливан».

Снаружи звучало два голоса; один из них, ясный и неумолимый, точно принадлежал Салливану.

— …что вы делаете среди ночи возле общежитий?

Другой голос был надменный, женский и почему-то очень знакомый.

— У меня здесь недалеко палатка. Я не могла уснуть и решила пойти в город.

— Черта с два. Я видел, как вы жгли тимьян. Думаете, я не знаю, что здесь что-то происходит?

Нуала наклонилась ко мне и прошептала прямо в ухо, так, чтобы никто больше не слышал:

— Мне знаком ее голос. Она убивает одиноких фей.

У меня не было времени удивляться тому, что голос знаком и мне, — по другую сторону двери продолжался разговор.

— По-моему, вы считаете себя умнее, чем вы есть, — произнес знакомый голос. Я почти вспомнил, кто это, по одной только снисходительности, которой сочилось каждое слово. — Я думаю, вам стоит отпустить мою руку, пока я не решила пойти в полицию и рассказать о вас что-то очень неприятное.

— Человек, — прошептала Нуала, взглянув на меня.

— Мэм, — ледяным голосом отчеканил Салливан, — не надо мне угрожать. Я видел тех, кто намного хуже вас. — Пауза, звуки борьбы. — Вы никуда не пойдете, пока не объясните мне, зачем вы вызывали Их к общежитию, где спят мои ученики. И не врите о палатках и сборе трав, я все знаю. Все.

— Не ваше дело. Если вы знаете о Них, то должны знать, что безопаснее не совать свой нос в чужие дела.

«Делия, — вдруг подумал я, и Нуала нахмурилась, не узнавая имени. — Тетка Ди. Давным-давно феи спасли ей жизнь, и с тех пор она им помогает».

Брови Нуалы резко изогнулись.

— Не указывайте мне, что делать. Я отдал два года жизни, чтобы этим детям не пришлось проходить через то, что случилось со мной, — прорычал Салливан, — но я не подозревал, что нужно волноваться и о людях. Выкладывайте. Зачем вы здесь?

— Хорошо, — холодно ответила Делия. — Я использовала здешнюю музыку, чтобы вызвать кого-нибудь из дайне сидов. Один из них задолжал мне услугу.

— Я, должно быть, выгляжу легковерным простаком?

— По правде говоря, вы выглядите очень хрупким.

Последовала долгая пауза; интересно, что заполняет ее по другую сторону двери?

— Вам есть что терять, и я знаю кое-кого, кто будет рад освободить вас от ноши.

— Вы горько ошибаетесь, — мрачно ответил Салливан. — Благодаря вашим друзьям, я восхитительно свободен от привязанностей и материальных накоплений. Зато вам я могу причинить значительные неудобства.

— Я оказываю услуги новой Королеве, — сдалась Делия. — Делаю то, что необходимо для новой политики. То, что Они не могут сделать сами.

— Новой Королеве? — слабым голосом переспросил Саллван. — Элеонор?

Мое сердце замерло. Откуда Салливан знает ее имя?

— Да, Элеонор. Я помогаю ей, а она помогает мне.

— Почему она здесь?

Тишина. Что там: кивок или качание головой?

Снова тревожный голос Салливана.

— Здесь есть клеверхенд?

— И вы говорите, что защищаете детей!.. — рассмеялась Делия. — Вы вообще ничего не знаете.

— Кто он? — спросил Салливан.

Некоторое время было тихо, а потом что-то ударило в дверь, и мы с Нуалой подпрыгнули от неожиданности.

Я едва узнал в рычании голос Салливана:

— Я убил одного из Них. Уверен, с человеком справиться будет гораздо легче. Не играй со мной.

Голос Дели сочился ядом:

— Уберите руки.

Еще один удар в дверь.

— Слушайте, — приглушенно выговорила Делия. — По сути, вы с Ними хотите одного и того же. Вы хотите, чтобы Они убрались из мира людей, а Они хотят, чтобы люди оставили в покое Их мир. Я убиваю фей, которые имеют дело с людьми, а Они убьют людей, которые знаются с феями. Да, возможно, некоторые ваши, — (презрительно), — ученики умрут. Но в конечном итоге вмешиваться глупо.

— Почему? Почему сейчас?

— Если вы знакомы с Элеонор, то знаете, что у Них не спрашивают «почему», — ответила Делия. — Слышите, Они идут? Им не понравится, что вы мне докучаете. На вашем месте я бы меня отпустила.

— Чтобы я вас больше на территории школы не видел!

— Не увидите.

Затем настала тишина, и мы с Нуалой отошли от двери в тень, ожидая, что Салливан зайдет внутрь. Но дверь оставалась закрытой, а за ней оставался Салливан со своими секретами.

от: ди

кому: джеймсу

текст сообщения:

я должна быть не здесь а с ними. они состоят из музыки и я тоже. я должна быть с люком. он вчера сказал что любит меня. мне нужно было это слышать, иногда он такой странный и легкомысленный что мне приходится вспоминать как он выглядел раньше.

отправить сообщение? да/нет

нет

сообщение не отправлено.

сохранить сообщение? да/нет

да

сообщение будет храниться 30 дней.

Джеймс

Оказалось, что мы с Полом — самые умные дураки, каких только видел мир, потому что пьеса не ладилась. С нами были Меган и Эрик, который стоял, опершись на спинку стула в ожидании своей реплики. Я сказал Салливану, что мы еще можем репетировать без него. И хорошо, потому что пока у нас получалось только выставлять себя круглыми идиотами.

Меган, стоявшая у рояля, мяла листки с текстом, и это здорово действовало на нервы, но я пытался не отвлекаться и слушать. Она обращалась ко мне, однако не смотрела в мою сторону, потому что еще не выучила роль. Произносила все реплики монотонно, без выражения, и все слова сливались в одно: «Салонныештучкилеонловкостьруквотивсе».

Я переступил с ноги на ногу:

— Почему сцена липкая? Как будто кто-то выпил банку меда, а потом его здесь стошнило. И может, он еще помочился сверху.

— У тебя другая реплика! — воскликнул Пол.

— Неужели? — ехидно спросил Эрик, недовольный тем, что мы до сих пор не дошли до сцен, где участвует хотя бы один из его персонажей.

— Мне мешает этот дурацкий рояль, — заявил я, глядя мимо Меган. — Как думаете, сумеем убрать его со сцены, когда понадобится?

— Чего ты прицепился к роялю? — спросила Меган, взмахнув мятым сценарием. — Можно продолжать?

— Скажи последнюю реплику еще раз, — предложил Пол.

По-моему, ей нужно будет повторить реплику еще раз десять, прежде чем она зазвучит по-человечески, а не так, будто ее выдает автомат в форме женщины, но хоть раз — и то хорошо.

Меган еще раз взмахнула чертовым сценарием и повторила:

— СалонныештучкиЛеонловкостьруквотивсе.

Я чувствовал себя глупо, обращаясь к лицу Меган, поэтому я смотрел на ее макушку, пока она изучала смятые листы.

— Я был там, Анна. Я все видел… Полный бред.

— Этого нет в тексте! — воскликнул Пол.

— Неужели? — спросил Эрик. — Зато правда.

— Я проголодался, — жалобно протянул Пол.

Пришлось пообещать им китайской еды из ресторана, если мы пропустим общий ужин ради репетиции.

Я хотел написать на руке «автомат», но вместо этого залез в карман и схватился за камень Нуалы. Я отчаянно оглаживал его пальцами, глядя в текст и пытаясь понять, почему я чувствую себя так невыразимо глупо.

— Пока не пройдем сцену с Эриком, никакой еды. Тут всей пьесы на полчаса.

Дверь скрипнула, и мы виновато вскинулись, как будто нас поймали на чем-то худшем, чем плохая игра в пьесе, битком набитой метафорами. Я увидел, как Пол беззвучно артикулирует в мою сторону: «Ничего себе» — за мгновение до того, как я понял, что в красную дверь вошла Нуала.

Она прошла посередине между складными стульями, не обращая внимания на чужие взгляды, взобралась на сцену, подошла и выдернула текст у меня из рук. В обтягивающих клешеных джинсах и желтой футболке с длинными рукавами она выглядела как амазонка, из-под майки выглядывала дразнящая полоска живота, а черные буквы на рукавах повторяли «твоирукитвоирукитвоируки».

Я пытался сохранять нормальное выражение лица, но мне почему-то все время хотелось расплыться в улыбке, поэтому я опустил глаза и объявил:

— Народ, это Нуала.

— Привет, — сказала она, — я пришла, чтобы вы не провалили пьесу. Вы согласны?

— О да, — прошептал Пол.

Меган ревниво и сердито посмотрела на Нуалу. Ничего, переживет.

— Хорошо. Пройдите первую сцену еще раз, — велела Нуала.

Я ждал, что кто-то оспорит ее право командовать, но никто и не пикнул. Наверное, мы все были слишком рады, что появился кто-то знающий или хотя бы готовый взять на себя ответственность. Она вопросительно подняла дьявольски изящную бровь и посмотрела на меня, словно спрашивая, не возражаю ли я.

«Раньше ты меня не особо спрашивала», — подумал я, и она ухмыльнулась в ответ.

Нуала легонько прикоснулась к моей руке — там, где не было надписей, — и снова передала мне текст. Глупая улыбка все время грозила выползти на мое лицо, поэтому я закусил нижнюю губу и смотрел в слова, пока не справился с собой.

— Все готовы?

Нуала с хищным видом села на корточки у края сцены, и мы погнали первый эпизод, под ее взглядом чувствуя себя еще глупее.

— Да, — сказал она, останавливая действие, — вы играете просто кошмарно.

— А кто тебе дал право критиковать? — спросила Меган.

Нуала подняла руку, как будто говоря «молчи», и нахмурилась, глядя в текст:

— Для начала. Джеймс, ты не должен играть Леона. Его должен играть Кру… Пол. Почему он играет Кэмпбелла? Кэмпбелл — гениальный музыкант с манией величия, которого никто не понимает. Совершенно ясно, что эта роль для тебя.

Остальные рассмеялись.

— Все так очевидно? — спросил я.

— Не прикидывайся, — сказала Нуала, — тут намеки такие же деликатные, как бубонная чума. Трусливое общество, разрывающее на части гениального непонятого мага Кэмпбелла и его верного друга Леона. О ком же здесь говорится? Не могу понять. Но в этом часть обаяния пьесы. — Она ткнула пальцем в сторону Меган, и та дернулась, будто Нуала навела на нее лазер. — Тебе будет легче обращаться к Полу, чем к Джеймсу, потому что Джеймс в роли Леона — это… — Очевидно, мысль казалась ей такой дурацкой, Что она даже не могла придумать подходящего сравнения. — В общем, попробуй. И представь, что Анна — это ты. Ты разве не читала пьесу? Не помнишь, что с ней случилось?

— Ну, по сравнению с Леоном и Кэмпбеллом — ничего, — фыркнула Меган.

— Значит, плохо читала. — Нуала пролистала рукопись, стараясь не мять страницы — за одно это я готов был ее обожать, — и ткнула в текст: — Вот, смотри. Кризис веры. Подавай каждую реплику так, чтобы, когда ты скажешь главные слова, зал ахнул и вместе с Анной почувствовал, будто у них землю выбили из-под ног.

Меган посмотрела на реплику:

— Я как-то об этом не думала.

Нуала пожала плечами — «Оно и видно» — и развернулась ко мне:

— Теперь ты. В самом начале ты произносишь текст Пола, обращаясь к зрителям как Кэмпбелл. Нужно объяснять, что ты должен поверить в реальность своего персонажа и заставить поверить нас?

Она знала, что не нужно. Мне даже не пришлось забирать у нее текст — я уже выучил первую страницу.

— Подождите. — Нуала подошла к выключателям, погасила свет над зрительным залом и включила свет на сцене, превратив ее в островок света в море тьмы.

Вдруг все стало взаправду.

— Начинай, — велела она мне и указала: — Вот с этого места.

Я вышел на авансцену — будь Кэмпбеллом — и раскинул руки в стороны, будто приветствуя зрителей или вызывая кого-то с небес.

— Добро пожаловать, леди и джентльмены. Меня зовут Ян Эверетт Иоганн Кэмпбелл, третий и последний. Надеюсь, я смогу завладеть вашим вниманием. То, что вы увидите сегодня, — чистая правда. Не удивительная, не шокирующая, не возмутительная, но совершенно точно — правда. О чем… — я сделал паузу, — я искренне сожалею.

Я опустил руки, закусил губу, посмотрел на сцену, развернулся и ушел. В зрительном зале захлопал Эрик, а я присоединился к Нуале у края сцены.

— Так-то лучше, — прошептала она мне. Впрочем, я и сам это знал. Мы смотрели, как Пол и Меган изображают Леона и Анну, и — чудо из чудес! — Полу эта роль давалась лучше, чем мне, а его присутствие — а может, речь Нуалы — сделали из Меган настоящую Анну. Они еще подглядывали в текст, но в целом выглядели… убедительно.

— Салонные штучки, Леон. Ловкость рук, — говорила Меган. Даже плечами пожала, совсем как живой человек. — Вот и все.

Пол оправдывался, как настоящий Леон:

— Я был там, Анна. Я все видел. Женщина в зале заплакала. Они думали, что это все — правда. Знали, что это все — правда.

Нуала ущипнула меня за руку, и когда я развернулся к ней, то увидел, что она прямо светится радостью созидания. А я всю жизнь принимал это счастье как должное.

«Спасибо, Иззи Леопард», — подумал я.

— Вы бы без меня не справились, — ответила она. На самом деле она сказала: «И тебе спасибо».

Девочек в Сьюард-холл не пускали (в случае нарушения правила нам грозило усекновение важных частей тела, которые потом отправлялись экспресс-почтой домой к родителям), поэтому мы дождались курьера с китайской едой у двери, а затем вытащили самые удобные в мире кресла из вестибюля на замощенную кирпичами площадку.

Вечер был роскошный — холмы за общежитием полыхали желтым, красным и золотым. Было уже слишком холодно для кровососущих насекомых, но еще достаточно тепло, чтобы не мерзнуть. На свете нет ничего вкуснее, чем жареный рис с цыпленком; мы ели прямо из коробок пластиковыми вилками, сидя на самых удобных в мире креслах. Нуала устроилась на подлокотнике рядом со мной.

— Говорю вам, есть люди, у которых аллергия на воду, — настаивал Пол в промежутках между кусочками чего-то красного и склизкого на вид.

— Аллергии на воду не бывает, — возразила Меган, — человеческое тело состоит из воды процентов на девяносто.

— Не девяносто. Ни в ком нет девяноста процентов воды, разве что в миссис Тивс. Она практически хлюпает при ходьбе.

Эрик фыркнул и подавился рисом.

— Очаровательно, — прокомментировала Меган, наблюдая, как Эрик ногой сметает рис с кирпичей. — В общем, аллергии на воду не бывает. Это как аллергия на дыхание.

Нуала одарила Меган уничижительным взглядом и заявила:

— Бывает. За всю историю зарегистрировано всего несколько случаев. Я читала. Болезнь такая редкая, что врачи целую вечность не могли поставить диагноз, а теперь этим людям приходится следовать каким-то странным процедурам, чтобы нормальная жизнь их не убила.

Пол благодарно взглянул на Нуалу и добавил:

— Как с аллергией на солнечный свет. Такие люди обычно еще в младенчестве сильно обгорают, и если они продолжают находиться на солнце, в конечном итоге их съедает рак. Им все время нужно сидеть в доме, задернув шторы, а то по всему телу идут волдыри.

— Ужасно, — сказал Эрик. — Как аллергия на себя самого. Или на жизнь.

Нуала посмотрела вдаль, на холмы. Я обхватил ее запястье пальцами и предложил ей немного риса:

— Хочешь попробовать?

Она посмотрела на меня, будто говоря: «Ты шутишь?», но, то ли из любопытства, то ли чтобы выглядеть человечнее перед остальной компанией, наклонилась ко мне и открыла рот. Я ухитрился не рассыпать рис, что не так просто, как кажется, и только одно зернышко прилипло к ее нижней губе, опасно покачиваясь, пока она осторожно жевала и глотала остальное.

— У тебя… — Я показал на ее губы и потянулся за салфеткой, вот только они все были у Меган. Нуала могла просто смахнуть рисинку, но вместо этого она наклонилась ко мне, щекоча меня своими чудесно пахнущими волосами.

Так и вышло, что, когда к нам подошла Ди, я осторожно снимал губами рис с губ Нуалы.

— Привет, Ди, — сказал Пол, широко распахнув глаза и всем видом выражая готовность наблюдать за приближающимся взрывом.

Мы с Нуалой неторопливо отстранились друг от друга, и я, сглотнув, развернулся к Ди. Мне без всякой причины захотелось рассмеяться.

«Ну, каково оно, Ди?»

Ее позолоченное закатом лицо окаменело.

— Привет, Джеймс.

— Привет.

Правильный голос. Небрежный. «Привет, Ди, я тут сижу и ем рис вместе с симпатичной девчонкой. А у тебя как дела?»

Нуала медленно расплывалась в улыбке.

— Вы заказали еду с доставкой? — спросила Ди, хотя это и так было понятно.

— Не-а… — ответил я. — Пол угнал машину, и оказалось, что на ней курьер из китайского ресторана развозил еду. Двойная удача.

Она не улыбнулась.

Зато Нуала — да.

— Здесь на всех хватит, — сказала Нуала. Она посмотрела на меня, и я услышал в ее голосе резкие нотки. — Можем поделиться.

Ди посмотрела на меня и холодно заметила:

— Я знакома только с Полом и Меган. Остальных не знаю.

Конечно, среди «остальных» ее интересовал не Эрик, но я все равно начал с него:

— Это Эрик. Днем он ассистент преподавателя, а ночью — борец с преступностью.

Нуала странно и напряженно смотрела на меня. Меня потянуло достать ручку или покой-камень.

— Это Нуала.

Я хотел добавить «моя девушка», чтобы посмотреть, как отреагирует Ди, но я не отрывал глаз от Нуалы, от ее веснушек, и думал о том, как заметна разница между ней и Ди, когда они рядом.

Я слишком долго глядел на Нуалу. Переведя глаза на Ди, я обнаружил, что выражение ее лица не изменилось. Зато голос стал еще холоднее.

— Ты учишься, Нуала?

В глазах Нуалы полыхнула неприязнь. Что-то похожее на ревность Меган, только более глубокое. Как будто она хотела меня защитить. Я должен был испугаться, но мне было скорее приятно.

— Я многому учусь… А вы с Джеймсом друзья?

Ди улыбнулась фальшивой сценической улыбкой, которую я хорошо знал еще с давних пор:

— Мы знакомы уже девять лет.

Нуала провела рукой по моему затылку. Я попытался не жмуриться от удовольствия.

— Срок немалый.

— Мы — очень близкие друзья, — сказала Ди.

— Я вижу.

За спиной у Ди Пол изобразил когти из пальцев и начал царапать воздух, беззвучно мяукая.

— А сколько вы с Джеймсом знакомы, Нуала? — спросила Ди.

— Чуть больше месяца.

Улыбка Ди заледенела окончательно.

— Не так уж долго.

Нуала перестала улыбаться и нанесла завершающий удар. Она опустила руку с моих волос на шею:

— Я быстро поняла, какое сокровище мне повезло найти. Но ты и сама знаешь, правда? Вы ведь знакомы девять лет.

Ди посмотрела на пальцы на моем воротнике, на то, как я всем телом склонился в сторону Нуалы, и едва заметно нахмурилась:

— Да, знаю.

Ее глаза пробежали по Меган, по Эрику, который прислонил свою гитару к стене, по круглоглазому Полу, по Нуале и остановились на мне. Я знал, что она видит. Она видит, что я и без нее неплохо себя чувствую. Она видит, как я с друзьями смеюсь, ужинаю и не жалуюсь на то, как идут дела. Она видит Нуалу на подлокотнике моего кресла, и понимает, что Нуала любит меня и что мы с ней вместе.

Как сказал Кэмпбелл: «Не удивительная, не шокирующая, не возмутительная, но совершенно точно — правда. О чем я искренне сожалею».

Все правда. Я справляюсь.

И я искренне сожалел.

Я думал, что будет здорово поставить Ди в такое же положение, в каком был я, однако вышло все не так.

Она что-то пробормотала, чтобы получить возможность уйти, и, даже несмотря на мои сожаления, я не хотел идти за ней. Не из-за Нуалы — Нуала поняла бы мое желание догнать Ди и попробовать смягчить удар.

Просто я больше не буду смягчать для Ди удары. В конце концов, она никогда не пыталась ответить мне тем же. С меня хватит.

Я хотел расцеловать Нуалу в благодарность за мою нежданную свободу.

Нуала

Не нужно птице имя, чтоб летать,

И рыбе, чтобы помнить свою сущность.

Лишь мы не знаем, кто мы есть,

без имени.

Стивен Слотер (стихи из сборника «Златоуст»)

Устроив свое личное королевство в самых удобных в мире креслах, как называл их Джеймс, я подумывала о том, чтобы выполнить данное ему обещание и выяснить, что происходит. Однако незадолго до полуночи Джеймс тайком выбрался повидать меня. Он спустился босиком, почти бесшумно. В футболке и спортивных штанах он выглядел очень симпатично. Я вылезла из кресла, чтобы встретить его на полдороге через вестибюль, и, подойдя ближе, заметила, что он не только симпатичный, но еще и усталый. Под глазами мешки. Между прочим, я и не помню, когда он в последний раз спал.

— Привет, ненормальная. — Джеймс явно испытывал неловкость от того, что мы больше не хотим друг другу смерти.

Я стояла, опустив руки.

— Привет, придурок.

А потом мы поцеловались. Не безумно и страстно, а мягко и устало соприкоснулись губами. Просто так. Ощущение странное — словно днем, когда я впервые в жизни была крутым режиссером, или когда Джеймс прикусил мою губу на глазах у своей недевушки, мы были другими людьми. Не плохое ощущение, а именно странное. Я почему-то не думала, что Джеймс способен так целоваться. Не говоря ни слова, мы забрались в большое мягкое кресло, свернулись рядом друг с другом, и я слушала медленное успокаивающее биение его сердца.

Я слушала его мысли. Он хотел спросить меня «Что мы делаем?» и думал о приближающемся Хеллоуине. А потом он вспомнил, что я могу читать его мысли, и почувствовал себя виноватым, потому что не хотел напоминать мне, как мало осталось времени.

Как будто я могла об этом забыть.

— Ты была потрясающая на репетиции, — прошептал Джеймс, чтобы не думать о конце месяца.

— Я знаю.

Он говорил мне в волосы, и его голос звучал приглушенно.

— Конечно, это не фильм для большого экрана, но…

— Молчи.

О том, как я счастлива, мне хотелось говорить не больше, чем о Хеллоуине.

Его мысли потянулись к покой-камню, ведь «Балладу» он видел подарком мне, однако вслух он ничего не сказал. Джеймс в жизни не признается, что ему больно.

— Молчи, — повторила я. Мне трудно было говорить, потому что в горле стоял комок. — Ты знаешь, что мне понравилось. Ты просто хочешь, чтобы я потешила твое самолюбие.

Джеймс ухватился за мои слова:

— Именно. Я просто хотел, чтобы ты сказала, какой я молодец. У тебя такая потрясающая интуиция, ты как будто мои мысли читаешь.

Я ущипнула его:

— Дурак.

Джеймс издал польщенное утвердительное мычание.

Он больше ничего не говорил, и я тоже молчала. Мы сплелись в комок, закрыв глаза, слушая, как замедляется наше дыхание. Красавица и чудовище. Вернее, чудовище и чудовище.

Я не собиралась засыпать. До прошлого раза я в жизни не спала. Я понимала значение слов «утомляться» и «скучать», но не понимала, что значат слова «сонный», «усталый» или «измотанный». До сегодняшнего дня. До Хеллоуина осталось всего несколько дней, а я провела несколько месяцев без сделки, и мое тело отказывалось работать. Я хотела сдержать обещание и выяснить, что замышляют феи.

И все-таки я уснула. На три часа и двадцать семь минут.

Не знаю, откуда взялась усталость, но меня это пугало. Я начала думать, что однажды ночью могу закрыть глаза и не проснуться. И потом не будет ничего. Так все говорят — у фей нет души.

Пока я спала, Джеймс отодвинулся от меня и свернулся в клубок. Это позволило мне осторожно выскользнуть из кресла, а затем и из тела. Став невидимой, я увидела, как по полу разлетаются хрупкие сухие листья, а по коже Джеймса бегут мурашки.

Раньше мне нравилось смотреть на водоворот листьев, сопровождающий мой переход между формами. Свобода. Мысленный полет. Сначала, когда я менялась, я видела цветы и зеленые листья лета. Потом вместо цветов появились ягоды и коробочки с семенами, а листья стали желтыми, а затем и красными. Теперь они были сухие, старые, мертвые. Ни цветов, ни семян.

Я покинула общежитие и полетела над холмами, ища тех, с кем я всегда предпочитала не сталкиваться, — других фей.

Я зевнула. Я уже опять устала.

Нуала

Танцуем, танцуем,

ты держишь души моей нить.

Кружись, кружись,

чтоб целого часть распустить.

Смеемся, смеемся:

я так далеко от начал.

Падаю, падаю —

и забываю, кем стал.

Стивен Слотер (стихи из сборника «Златоуст»)

Во второй раз я нашла место за Торнкинг-Эш, где танцевали феи. Как только я ступила в волшебное кольцо, резкий холод октябрьской ночи пропал и его место заняли жар танцующих тел и волшебные огни. Музыка сразу же подхватила мое усталое тело, дергая меня туда и сюда, стирая все мысли, кроме одной: «танцуй».

Как всегда, я направилась к музыкантам, наблюдая за тем, в какие узоры сплетаются их тела, когда они выманивают мелодию из скрипок, флейт и арф. Я постояла рядом с ними, покачиваясь, позволяя барабанному ритму заполнить мои уши, и развернулась, чтобы взглянуть на бесчисленных фей на холме. Мне казалось, что прийти сюда — отличная мысль, потому что танцы расслабляют, позволяя говорить лишнее, но, оказавшись на месте, я застыла, видя количество танцоров и осознавая неподъемность своей задачи.

Чья-то рука потащила меня прочь от музыкантов. Я повернулась и увидела дайне сида с яркими, бледными, как изнанка листа, волосами и кожей. Я попыталась вырваться, чувствуя, как у меня внутри все сжимается.

— Стой, — произнес он, и рядом с ним появилась дайне сида в бальном платье с оборванным подолом, из-под которого выглядывали украшенные цепями военные штаны. Тот, который держал меня за руку, сказал: — Я просто хотел посмотреть, ты ли это. Я думал, ты умерла.

Свободной рукой я пыталась расцепить его пальцы:

— С чего бы это?

Он наклонился ближе:

— Я думал, тебя тоже убили. Из-за твоих дел с людьми.

Девушка за его спиной выразительно провела пальцем по горлу, на случай, если я не поняла, что означает «убили».

Я перестала вырываться:

— Вы кто?

— Уна, — ответила девушка, — а это Брендан.

И рассмеялась, как от хорошей шутки.

Я прищурилась:

— Скажите-ка еще раз, что вы хотите от меня?

— Потанцуй с нами, — сказала Уна, одной рукой беря за руку Брендана и протягивая вторую мне.

— Ты слишком крепко в меня вцепилась, — прорычал он, но отпустил мое запястье и повернул свою руку ладонью вверх, приглашая. Я колебалась, и он добавил: — Это касается волынщика.

Я взяла его за руку.

Мы закружились, а потом Уна на мгновение отпустила мою руку и пальцем описала над нами круг. Мгновение он сиял в воздухе, как световая паутина, и упал.

Музыку будто выдавили из моих ушей, превратив ее в слабый фоновый шум.

— Не хочу, чтобы нас подслушивали, — сказала Уна. — Главное, попадай в такт, а то они заметят. Восхищайся моим хитроумием, лианнан сида.

— Восхищаюсь, — ответила я. — Так что насчет волынщика?

— Волынщика она упомянула, чтобы ты пошла с нами, — сказал Брендан. — В основном это касается мертвых.

— А значит, касается и волынщика, потому что он умрет, — радостно улыбаясь, добавила Уна. — И ты умрешь. Значит, это касается и тебя.

— Для начала скажи нам, кому ты отдала свою верность, — потребовал Брендан. — Верна ли ты той части себя, которая человек, или той части, которая фея?

— Не хитри, — добавила Уна.

Мы кружились и танцевали, и во власти их рук я чувствовала себя как в ловушке. Я не могла соврать, но и правду сказать тоже не могла. Мое молчание уже подтверждало мою вину.

Брендан удовлетворенно наблюдал за мной.

— Хорошо. Я надеялся, что ты влюбилась в волынщика. Дайне сиды не слишком любят людей, но в данном случае они нам нужны. Ты ближе к людям, чем любая другая фея, а твоя привязанность к волынщику укрепляет мою уверенность в том, что ты примешь их сторону.

— Что вам нужно? — резко спросила я. — Я и так умираю, я не хочу выполнять ваши поручения.

— Наша новая Королева, — довольно ядовито сказал Брендан, — не хочет следовать за человеком-клеверхендом. Ходят слухи, что она намерена заключить союз с мертвыми, чтобы разрушить силу клеверхенда. Я не знаю, какую именно жуткую магию она будет использовать.

— Можно не сомневаться, крови будет много, — сказала Уна. — Много!

— Да, — согласился Брендан. — Человеческой крови. Дайне сиди не пострадают.

— Тогда какой у вас интерес? Если вы не слишком любите людей…

— Одно дело — быть свободными, — ответил Брендан, — и совсем другое — менять одного хозяина на другого. Мы сменим клеверхенда на оленерогого короля и потеряем связь с людьми, превратившись в потерянные души и темных фей, которые уже в его власти. За Элеонор и так трудно следовать, мы не желаем идти за ней во тьму.

С этим трудно не согласиться.

— Чего вы хотите от меня?

— Следи за клеверхендом, — сказал Брендан. — Охраняй ее в Хеллоуин.

Отлично, я просто мечтаю провести последний день своей жизни, присматривая за Ди.

— Мне будет не до того. Я в этот день сгорю.

— Для того нам и нужен волынщик, — ответил Брендан. — Он ее любит.

Я споткнулась, и меня подхватила Уна. Танцоры вокруг нас набирали скорость, следуя за лихорадочной, настойчивой музыкой. В круг вошли Элеонор и консорт. От ее красоты дрожал воздух. Консорт взглянул на Королеву, когда она смотрела в другую сторону, и в это краткое мгновение я увидела, что он напуган.

Я вновь споткнулась.

— Она больше не может танцевать, — сказала Уна Брендану.

— Я сама решаю, могу я танцевать или не могу, — огрызнулась я. — Кому знать, если не мне.

Но они уже отпустили мои руки, и музыка вновь, громче прежнего, хлынула ко мне в уши.

Во мне пульсировал ритм, неотвратимый и захватывающий как биение сердца. На мгновение я позволила себе вообразить, что Джеймс здесь, со мной в круге, и мы будем танцевать. Подумав так, я уже не могла отделаться от этой мысли: представляла его загорелые руки, обвившие мою талию, его уверенное разгоряченное тело рядом с моим, его чуть колючую щеку, и меня переполнила такая огненная жажда, что я едва могла дышать.

Грохотал барабан, обещая бесконечные танцы и вечную жизнь, и я закрыла глаза, отдаваясь грезе. Огонь, идущий от пальцев Джеймса в узкую полоску кожи у меня на пояснице, его запах — кожа и мыло, — единое плавное движение наших соприкасающихся тел, музыка, настойчиво требующая «танцуй-танцуй-танцуй»…

Я не понимала, то ли мир крутится, то ли я сама.

Я так хотела, чтобы Джеймс был здесь, что почти слышала его голос.

Нуала.

Нуала, открой глаза.

Свет волшебных шаров понемногу уступал темноте, музыка затихала. Я слышала только барабан, стучащий как сердце.

Черт, Нуала!

Я видела над собой звезды, чувствовала его запах, его дыхание, его кожу.

Нуала, скажи мне, что делать. Я не знаю, что делать. Чем тебе помочь?

А меня занимала только одна мысль: если бы он пришел раньше, мы бы могли потанцевать.

от: ди

кому: джеймсу

текст сообщения:

я до сих пор не верю что убила. я убийца, знаешь что сделал люк? пожал плечами, я все это время врала себе. настоящий люк исчез а я просто пыталась все равно его любить.

он знал что со мной будет и ничего не сделал.

отправить сообщение? да/нет

нет

сообщение не отправлено.

сохранить сообщение? да/нет

да

сообщение будет храниться 30 дней.

от: ди

кому: джеймсу

текст сообщения:

человек которому я могла верить все время был рядом.

я писала ему смс но не отправляла. и это не отправлю.

слишком поздно. не хочу чтобы ты нес на себе этот груз.

они идут, я люблю тебя.

отправить сообщение? да/нет

нет

сообщение не отправлено.

сохранить сообщение? да/нет

да

сообщение будет храниться 30 дней.

Джеймс

Было так рано, что свет казался хрупким, как будто стоит дохнуть — и горизонт вместе со светом улетучится и растворится в темноте. Я нашел Нуалу в ледяной полутьме на самом крутом из холмов за школой. Одежда почти не защищала меня от холода, и уже через пару минут после того, как я опустился рядом с ней на колени, меня трясло.

— Нуала, — позвал я снова.

Я так привык, что она — сильная, крутая, колючая… а она лежала в траве, закинув руки над головой и сплетя длинные голые ноги, похожая на контуры тела, которые полицейские оставляют на месте преступления. Просто девчонка, которую нарядили в чужую одежду, чтобы казалась старше.

«Почему ты не просыпаешься?»

Она так медленно дышала… Вот-вот — и она пропустит один вдох, потом следующий, а потом вовсе перестанет дышать.

Я стиснул зубы, готовясь встретить холод, стянул фуфайку и укрыл ноги Нуалы. Затем просунул одну руку под ее коленями — боже, она совсем заледенела, — а вторую под шею и прижал к себе.

По коже бежали мурашки, но не из-за нее, а из-за настоящего холода. Наклонившись к ней, я почувствовал на лице ее дыхание, но не почувствовал запаха. Ни цветов, ничего.

— Что с тобой?

Я не тосковал и не сердился, просто не понимал, почему она не открывает глаза. Я мог думать только о том, что я сижу посреди поля с умирающей девушкой на руках, а мой мозг не работает, и остается лишь рассматривать волосы, упавшие ей на лицо, и тусклую рассветную траву.

Вдруг я понял, что напротив меня кто-то сидит на корточках.

— Сентиментальность — опасная штука.

Меня охватил ужас.

— Вы о чем? — спросил я, вытаскивая руку с железным браслетом из-под ног Нуалы.

— Не беспокойся, волынщик, — сказала Элеонор, — сейчас я тебя не убью. Я просто заметила твое горе и пришла посмотреть, нельзя ли помочь своей умирающей подданной.

Она была ужасно красива, дикой, сладкой красотой, от которой перехватывало горло. Стоя передо мной на коленях, Элеонор потянулась ко лбу Нуалы:

— Не понимаю, как она терпит железо, бедняжка. Занятно, что в конечном итоге ее убьет человек.

— Откуда вы знаете?

Элеонор выпрямилась, бледно-зеленое платье улеглось вокруг нее на траве как лепестки.

— Она — лианнан сида, волынщик. Тебе известно, за счет чего она живет?

— За счет человеческой жизни.

— Годы, волынщик. Она забирает годы жизни у тех, кого удостаивает своим вдохновением. У тебя она ничего не забрала? — Элеонор изящно сложила руки на коленях и любовно на них посмотрела, как будто ей очень нравилось, как выглядят ее сплетенные пальцы. — Я же говорю, сентиментальность — опасная вещь. И очень человечная.

Меня знобило от холода и присутствия Элеонор. Все во мне кричало, что она — древнее, дикое создание, от которого мне нужно держаться подальше. Больше всего на свете я хотел подхватить Нуалу на руки и убежать.

— Сколько ей нужно?

Элеонор подняла голову и улыбнулась, сверкнув идеальными жемчужными зубами. Не зря она надеялась, что я спрошу.

Плевать. Я должен выяснить.

— Полагаю, года два ей будет достаточно, чтобы протянуть до Хеллоуина. — Элеонор снова улыбнулась сдержанной загадочной улыбкой, от которой вокруг нас задрожала трава. — Видишь ли, она должна сгореть. Ее тело живет всего шестнадцать лет, даже если она не отказывается от человеческих жизней. Поэтому каждые шестнадцать лет она добровольно идет на костер. Бедняжка понимает, что если она не сгорит, — Элеонор пожала плечами, — то умрет насовсем. Правда, теперь она умрет в любом случае.

Я на мгновение закрыл глаза. Я не хотел их открывать, но не следить за каждым движением Элеонор было страшно.

— Как это сделать?

Элеонор ласково смотрела на меня:

— Что сделать, волынщик?

Я с большим усилием сдержал рычание.

— Как отдать ей два года?

Два года — пустяки. Когда я состарюсь, мне будет все равно, умру я двумя годами раньше или позже. Лишь бы согреть холодную влажную кожу Нуалы, лишь бы вернуть цвет ее губам.

— Учти, она все равно тебя забудет. — Элеонор поджала губы в маленькую хорошенькую розу, однако ее глаза блестели. Она напоминала ребенка, который чуть не лопается от желания рассказать секрет.

— Так я думал раньше, — сказал я. — По-моему, вы можете рассказать мне, как сделать так, чтобы она не забыла.

В свете восходящего солнца Элеонор радостно улыбнулась, и в этой улыбке были бабочки, цветы, солнечный свет, смерть и разложение.

— Воистину, я — добрая королева для моих подданных. Если она доверит тебе, волынщик, свое истинное имя, которое даст тебе контроль над ней, над ее сущностью феи, ты сможешь сохранить ее воспоминания. Ты должен смотреть, как она горит, от начала до конца, и пока она горит, ты должен без помех произнести ее истинное имя семь раз подряд. Тогда, восстав из пепла, она будет помнить все.

Мою кожу покалывали иглы подозрения, но ее слова звучали правдиво. Я все равно спросил:

— Почему ты хочешь ей помочь?

Элеонор развела ладони в стороны, как будто открывая книгу, и изящно пожала плечами:

— От доброты душевной. А теперь торопись, волынщик, поцелуй ее и вдохни в нее два года жизни, если хочешь. — Она встала и отряхнула колени бледными-бледными руками. — Пока.

Воздух вокруг нее задрожал, я ощутил рывок, и она исчезла.

Всходило солнце, а Нуала угасала.

Я отбросил светлые волосы с ее лица и легко ее поцеловал. Казалось, я целую не Нуалу, а труп. Ничего не произошло.

«Два года, Нуала. Я хочу отдать их тебе. Прими их».

Я поцеловал ее вновь и попытался вдохнуть в нее жизнь.

Я ничего не чувствовал. Черт! Разве она не должна очнуться?… Я попробовал снова — Бог любит троицу, правда же? — и попробовал представить, как вливается в нее моя жизнь. Мне было все равно, заберет она два года или десять.

Ее голова безвольно запрокинулась, кожа выглядела мертвой и холодной, как у мороженой курицы.

— Черт, Нуала!

У меня тряслись руки, и время от времени по телу проходила дрожь. Я достал мобильный и зажмурился, пытаясь вспомнить форму цифр. Я представил, что они написаны у меня на руке, и увидел их. Позвонить.

Гудок. Второй.

— Алло, — сонным голосом ответил Салливан и добавил: — Говорит Патрик Салливан из школы Торнкинг-Эш.

— Вы мне нужны, — сказал я. — Мне нужна ваша помощь.

Его голос резко изменился:

— Джеймс? Что случилось?

Я не знал, как объяснить.

«У меня на руках умирает девушка. Из-за меня».

— Я… все спят? Мне нужно кое-кого принести. Мне нужна ваша помощь.

Я понял, что повторяюсь, и заткнулся.

— Не понимаю, о чем ты, но сейчас открою заднюю дверь. Если ты еще сам ее не открыл.

— Сейчас буду, — ответил я, не слушая, что отвечает Салливан.

Запихнув телефон в карман, я неловко просунул руки Нуале под ноги и под мышками.

— Давай, детка. — Я, шатаясь, поднялся. Моя фуфайка свалилась на землю. Плевать, потом заберу. Я брел через траву по пояс высотой, пока обходными путями не дошел до общежития.

Одетый в спортивные штаны Салливан уже ждал. Его комната по-прежнему пахла корицей и маргаритками; на полу почему-то были рассыпаны бумаги. Салливан указал на аккуратно заправленную кровать, освещенную квадратом холодного солнечного света из окна.

У меня так устали руки, что, укладывая Нуалу, я едва ее не уронил.

Салливан смотрел через мое плечо:

— Она здесь учится?

— Нет. — Я убрал волосы с ее лица. — Помогите.

Он беспомощно рассмеялся:

— Ты так в меня веришь. Что с ней?

— Не знаю. Думаю, это из-за меня. — Я не поднимал глаз. — Она — фея. Муза.

— Господи Иисусе, Джеймс! — Салливан схватил меня за руку и развернул к себе. — Ты говорил мне, что не заключал сделок! Какого черта она оказалась на моей кровати?!

Его пальцы сжимали мою руку, а я, к своему стыду, не мог унять дрожь.

— Не заключал. Поэтому она здесь. Она ничего у меня не взяла. По-моему, она умирает. Салливан, пожалуйста.

Он смотрел на меня.

— Пожалуйста!

Мой голос звучал странно. Отчаянно.

Салливан выдохнул, отпустил мою руку и потер лицо:

— Джеймс, ты, наверное, ошибаешься. Лианнан сида от голода тает. Она не может оставаться видимой. Эта фея… девушка… у нее человеческая реакция.

— Она — не человек.

Салливан положил руку ей на лоб и пробежался глазами по ее телу.

— Очень худая, — заметил он. — Когда она ела в последний раз?

— Что? Я не знаю. Она не ест.

Я вспомнил зернышко риса у нее на губе.

— Давай сделаем по-моему. Укрой ее. Она замерзает.

Он исчез на кухне, и я услышал, как открывается маленький холодильник. Я вытащил из-под Нуалы одеяло и укрыл ей ноги. Провел пальцем по холодным скулам — казалось, они выступали сильнее, чем при нашей первой встрече. Очертил темные круги под глазами. Какое-то странное, горестное чувство внутри меня требовало свернуться калачиком рядом с ней и тоже закрыть глаза.

Салливан вернулся в сопровождении фруктового запаха.

— Газировка, — извиняющимся тоном сказал он, на мгновение остановил взгляд на моих пальцах на коже Нуалы и продолжил: — Самое сладкое, что у меня было. Еще есть мед, но я решил, что он слишком липкий. Приподними ее. Надеюсь, что она сможет попить… Что я делаю?

Я одной рукой обнял Нуалу. Мы с Салливаном с горем пополам изобразили из себя сиделок: я придерживал ее челюсть, а он понемногу вливал ей в рот питье.

— Осторожнее, смотри, чтобы не захлебнулась.

Я запрокинул ей голову и провел пальцем по горлу. Когда-то я видел, как это делала Ди, заставляя собаку проглотить таблетки.

Нуала сделала глоток.

Повторить. Так мы влили в нее примерно полстакана, а потом она закашлялась.

Кашель — это хорошо?

— Еще? — спросил неизвестно у кого Салливан.

Нуала открыла глаза, медленно посмотрела на меня, на Салливана, обвела взглядом комнату и сказала:

— Вот черт.

Нуала

Моя подруга Смерть пощипывает кожу,

Изнашивает тело, приближая срок,

Вот я в ее руке, все меньше, все моложе,

Уйду в ее улыбку за один глоток.

Стивен Слотер (стихи из сборника «Златоуст»)

— Тебе лучше? — спросил Джеймс.

Почему-то он напоминал мне яблоко. Джеймс загорел во время репетиций на свежем воздухе, а в отрастающих волосах все явственней был заметен красно-рыжий оттенок. Он стоял рядом со мной на холме, трогая пальцами колосья золотой травы, и все в нем напоминало мне о яблоках. Тех самых фруктах, которые проявляются во всей красе в конце года, когда лето давно прошло.

Я смяла и отпустила обертку от зернового батончика:

— Все лучше, чем быть в отключке. Зачем Салливан отправил нас на этот холм? Я же не енот, которого нашли на свалке. Меня нельзя отвезти обратно в лес и ждать, что я скроюсь в кустах.

Джеймс улыбнулся, хотя его пальцы оглаживали покой-камень:

— Вряд ли он полагает, что ты скроешься в кустах, моя драгоценная змея. Он сказал, что хочет поговорить.

— Я могу говорить где угодно.

— Я его понимаю. Твое… не вполне обычное появление, особенно в мужском общежитии, способно привлечь нежелательное внимание.

Я легла на спину, с хрустом сминая сухую траву. На небе не было ни облачка, и, лежа, я не видела ни одного из разноцветных деревьев у подножия холма, но все равно и прохлада в воздухе, и запах костров, и стремительнее порывы ветра возвещали о том, что Хэллоуин почти пришел.

Джеймс стоял надо мной, отбрасывая тень. Там, где солнце меня не касалось, было холодно.

— Как ты себя чувствуешь?

— Прекрати спрашивать, — сказала я. — Я чувствую себя отлично. Великолепно. Никогда не была счастливее. Как ты меня нашел?

— Запросто: ты лежала на траве в полутора метрах от меня.

— Приляг, чтобы я могла тебя стукнуть, — попросила я, и он улыбнулся в ответ бескровной улыбкой. — Я спрашивала про то, как ты нашел меня до этого. На холме, когда я вырубилась. Ночью.

О боже, он покраснел. Вот уж не знала, что Джеймс Морган способен краснеть. Он отвернулся, пытаясь спрятать раскрасневшиеся щеки, но я все равно видела, как у него горят уши.

— Ты мне… снилась.

— Я тебе снилась?

Сначала я могла думать только о том, сколько раз он спал и видел во сне не меня, а Ди. Потом я поняла, что может означать его румянец.

— Что же это был за сон?

— Ха!.. Ты сама знаешь.

Я нахмурилась, а потом поняла: он имеет в виду, что я прочитаю его мысли. А потом я поняла, что не читаю.

А потом я поняла, что и не могу их прочитать.

Я уставилась на Джеймса, пытаясь уловить нити мыслей… Не получалось. Не получалось даже вспомнить, как я раньше это делала.

Джеймс поднял руки:

— Эй, я не контролирую свое подсознание. К фантазиям нельзя предъявлять претензии! Вряд ли в реальной жизни я способен так танцевать.

Я все еще пыталась поймать его мысли и вдруг поняла: он больше не золотой. Когда я перестала видеть его музыку?… Я знала, что он не изменился. Значит, изменилась я.

Я закрыла лицо руками.

— Дело, выходит, не в моем сне. — Джеймс не спрашивал, а утверждал. Он рухнул на траву. — С тобой что-то случилось прошлой ночью?

— Я не слышу твоих мыслей, — прошептала я, не отрывая рук от лица.

Джеймс замолчал. То ли растерялся, то ли сразу понял, что это для меня означает. Я убрала руки, потому что мне нужно было его видеть, раз уж я не могла слышать его мысли. Он с отсутствующим видом глядел перед собой.

— Скажи что-нибудь, — попросила я. — Так тихо… Скажи мне, что ты думаешь.

— Добро пожаловать в мою жизнь. Мне постоянно приходится угадывать, что думают другие. — Джеймс посмотрел на меня, пожал плечами, и его голос смягчился. — Я думал, что, может быть, это все из-за приближения Хеллоуина. Элеонор сказала, что твое тело износилось и тебе придется сгореть. Может, это все из-за изношенного тела.

— Я не чувствую себя изношенной. Я чувствую себя… — Я боялась произнести это вслух.

Джеймс с невообразимо важным видом провел пальцами по тыльной стороне моей руки.

— Знаю. Слушай, Нуала… — Он заколебался. — Элеонор сказала кое-что еще. Есть способ сохранить твои воспоминания.

У меня в животе все сжалось.

— А ей какое дело?

— Понятия не имею. Она может врать?

Я покачала головой, слушая, как подо мной шелестит трава. Вспомнились слова Брендана и Уны.

— Нет. Но может недоговаривать.

Джеймс скривился:

— Да. Я тоже так подумал. Она сказала, что, если я семь раз произнесу твое имя, пока ты будешь гореть, ты сохранишь свои воспоминания.

— Истинное имя?

На самом деле я думала: «Мои воспоминания?!»

Джеймс кивнул:

— Ты знаешь, что это означает?

— Примерно представляю: очень нежелательно его кому-то говорить. Потому что если кто-то узнает твое истинное имя, то тебя могут заставить грабить ночные магазины, совершать запрещенные сексуальные действия, смотреть фильмы со Стивеном Сигалом и делать прочие вещи, которые ты никогда бы не стала делать. И именно поэтому я никому никогда его не скажу, — ответила я.

Он снова посмотрел на свои руки, прикрыв глаза ресницами:

— Ясно.

— Кроме тебя. — Я села. — Но ты должен мне обещать…

Джеймс то ли невинно, то ли ошеломленно распахнул глаза. Я не видела на его лице ни того, ни другого выражения.

— Что обещать?

— Обещай, что ты не будешь меня заставлять…

— Нуала, — серьезно ответил Джеймс, — я никогда бы не заставил тебя смотреть фильмы со Стивеном Сигалом.

Ни одна фея не говорила свое истинное имя человеку. Ни одна.

— Пообещай… Пообещай мне… — Я не знала, какое обещание с него взять. Как будто человеческие обещания чего-то стоят. Люди могут врать совершенно безнаказанно.

Джеймс потянулся ко мне, и я думала, что он меня поцелует. Однако он просто обнял меня и прикоснулся щекой к моей щеке. Я чувствовала, как бьется его сердце, медленно, размеренно и тепло, вдвое реже, чем у меня; я чувствовала его прерывистое дыхание. Поцелуй с этим не сравнится.

— Нуала, — произнес он низким хриплым голосом, — не бойся меня. Ты можешь не говорить, но если ты захочешь, я попытаюсь. Тут есть какой-то подвох, но я попытаюсь.

Я закрыла глаза. Это слишком. Шанс сохранить воспоминания, предупреждения фей во время вчерашнего танца, опасность раскрывания имени, его слова… Я не думала, что все так далеко зайдет.

Я так крепко зажмурилась, что под веками у меня замигали серые огоньки.

— Оран-Лиа-на-Мен.

Голова закружилась. Я произнесла его вслух. Действительно произнесла.

Джеймс обнял меня крепче и прошептал:

— Слава богу. Я думал, ты скажешь «Иззи Леопард», я засмеюсь, и ты меня убьешь.

— Придурок, — облегченно пробормотала я. Я была испугана до полусмерти, но мне стало легче.

— У меня задница затекает, — пожаловался он. — Как по-твоему, если я ошибусь с произношением, это очень плохо? Имечко-то не простое…

— Я серьезно! — взвилась я, сама того не ожидая.

Не нужно огрызаться. Он всегда шутит, даже когда совершенно серьезен, просто раньше я читала его мысли.

— И я серьезно. Может быть, это самое серьезное, что я делал в жизни.

Раздался звонок. Мы оба подпрыгнули. Джеймс достал из кармана телефон и нахмурился, глядя на экран:

— Салливан.

Он открыл телефон и наклонился ко мне, чтобы мы оба могли слышать.

— Да.

— Джеймс?

— Почему все уточняют, я ли это? — спросил Джеймс. — Да, это я.

Салливан говорил как будто издалека:

— У тебя по телефону другой голос. Она с тобой?

— Конечно.

— Слушай, извини, что я задерживаюсь. Тут… черт, подожди. — Пауза. — Прости. Так вот. Ты можешь отвезти ее в город? В закусочную? Садитесь за железный столик на улице. Она выдержит?

— Да.

— Хорошо. Хорошо. Встретимся там минут через пятнадцать. Джеймс… — Очередная пауза и вздох. — Джеймс, никому больше не говори. Пока об этом знают только преподаватели. Пропала Дейдре Монаган.

Джеймс

Вокруг пели птицы, мимо закусочной с шумом проносились машины… День был прекрасен.

Я очень осторожно положил руки на стол и принялся крутить между пальцами покой-камень. Я так хотел написать на руке слово «вина», что почти чувствовал во рту горький вкус букв.

— Зря Салливан тебе сказал. — Нуала посмотрела на официантку, которая принесла нам стаканы с водой и переставляла их, пытаясь поймать мой взгляд. — Спасибо, все хорошо. Просто поставьте их на стол! — Она взмахнула рукой, как будто стряхивала с пальцев воду.

Официантка удалилась.

Я вспоминал последний разговор с Ди. Все последовавшее за их стычкой с Нуалой почему-то напрочь выпало из памяти. Мне казалось, что я сказал что-то ужасное, что я виноват в ее исчезновении.

— Волынщик, — вывела меня из раздумий Нуала, — вот зачем он тебе сказал? Чтобы ты сходил с ума, как обычно? — Она открыла рот, будто собираясь что-то добавить, но вместо этого лишь потянулась к столу за спиной, взяла ручку, которую кто-то оставил вместе с чеком, и протянула мне: — Давай пиши.

Еще один повод чувствовать себя виноватым. Возвращаюсь к старым привычкам.

Она вложила ручку в мою ладонь:

— Если хочешь, напишу сама.

Я почувствовал облегчение, как только ручка коснулась моей кожи. Я нацарапал «черная река» и вздохнул.

— Это что еще такое? — спросила Нуала.

Я не знал. Но написать это было приятно.

Нуала ущипнула меня за мизинец:

— Говори со мной. Я уже не могу читать твои мысли.

— Я не знаю, что это значит, — ответил я. — Когда мы познакомились, я понятия не имел, что означает половина из написанного на моих руках.

Она нахмурилась, потом подняла глаза, и мы увидели, как из закусочной на летнюю площадку выходит встревоженный Салливан. Он встретил в дверях официантку, наклонился к ней и что-то сказал, а потом подошел к нам.

Не успел он открыть рот, как я спросил:

— Ди нашлась?

Салливан покачал головой:

— Нет. — Он аккуратно подвинул к столику свой стул. — Прошу тебя, Джеймс, только не надо впадать в панику. Зная, что вы друзья, я подумал, что она могла тебе что-то сообщить. Я очень надеялся, что она тебе звонила. Вообще-то Дейдре могла уехать по какому-нибудь совершенно невинному делу и сейчас находится в самом безопасном месте.

Нуала многозначительно на меня взглянула, но я не смог прочитать ни одно из этих значений.

— Или в самом опасном, — возразил я.

Салливан открыл меню:

— Ее ищут, и пока у нас нет точной информации. В данный момент мое внимание полностью поглощено проблемой, которая сидит напротив.

— Мной, — пояснила Нуала. Когда Салливан посмотрел на нее, она добавила: — Я все понимаю. Вы меня ненавидите, но ничего личного.

Салливан скривился:

— Э-э… нельзя сказать, что я тебя ненавижу. Я просто тебе не доверяю. И даже не лично тебе. Я еще никогда не встречал безобидного представителя твоей расы.

— Я не безобидна, — ответила Нуала с хищной улыбкой, — но я никогда не причиню зла Джеймсу.

Он взглянул на меня:

— Хочешь что-нибудь добавить?

Я пожал плечами:

— Я ей верю. Повторяю: мы не заключили сделку. Она ничего у меня не забрала. А еще она потрясающе целуется и знает обо мне больше, чем любое другое живое существо.

Салливан нахмурился, и между бровями у него пролегла складка, которую он начал растирать двумя пальцами.

— У меня из-за тебя язва будет. Насколько все было бы проще, если бы ты просто ходил на занятия, научился играть на рояле и закончил школу, присоединив к своей фамилии больше латинских эпитетов, чем было у Цицерона! Так нет же, ты решил подружиться с феей-убийцей, которая высасывает жизнь из своих жертв. Ты хоть понимаешь, в каком я положении?

— Официантка, — предупредила Нуала.

Мы все замолчали. Мы так и не заглянули в меню, а Нуала все равно не знает, какой у еды вкус, поэтому я сказал:

— Три сэндвича с жареной говядиной и картошку фри.

— Мне без майонеза, — мрачно добавил Салливан, не переставая крутить на пальце железное кольцо.

— Мне понравится картошка фри? — спросила Нуала.

— Она всем нравится. Даже тем, кто утверждает обратное.

— Это правда, — кивнул Салливан.

Официантка странно на нас посмотрела и забрала меню.

— Почему Нуале теперь нужна еда? — спросил я, когда она ушла.

Мы с Нуалой посмотрели на Салливана.

— Вы меня спрашиваете?

— По-моему, из нас троих вы знаете о феях больше всех, — сказал я, — что весьма неожиданно, если учесть состав нашей компании.

Он вздохнул:

— Я провел с Ними семь лет. Я был консортом одной из придворных дам Королевы.

Придворных дам было много, но почему-то в голову приходила только одна. Очевидно, Нуале тоже, потому что она сказала:

— Элеонор.

— Меня с ней видели?

— Нет, — ответила Нуала. — А что, вас околдовали?

Салливан принялся сильнее растирать морщинку между бровями.

— Если быть внимательным, за семь лет можно многое узнать. Когда я был рядом с Элеонор, на меня никто не смотрел, поэтому сам я мог смотреть куда захочу. И увиденное мне не нравилось. Я видел, как людей заставляют убивать. Я видел черную магию. Я видел ритуалы, от которых кровь стынет в жилах. Я видел, как люди растворяются в… бездушных наслаждениях. Там ничего не имеет значения — ни время, ни последствия. Но самое ужасное было то, что Они делали с человеческими детьми. — Он не то чтобы содрогнулся. Просто прикрыл глаза и на мгновение посмотрел в сторону, а потом снова на меня, на мою руку: — У тебя на руке комар.

Я шлепнул место, на которое был направлен его взгляд, и посмотрел на ладонь. Пусто.

— Для придворных фей мы — те же комары, — устало произнес Салливан. — Мы — не равная раса. Наши страдания для Элеонор и прочих — ничто. Мы — ничто.

— Может быть, для придворных фей это и правда, но не для одиночек. Не для меня.

— Неужели? — поднял бровь Салливан. — Ты совсем не хотела заключить сделку с Джеймсом? Ты просто несла ему молоко и мед своей дружбы?

Я хотел за нее заступиться, хотя и знал, что Салливан прав. Когда мы познакомились, я был для Нуалы всего лишь добычей. С другой стороны, для меня она была всего лишь очередной феей.

Нуала смотрела на него, чуть надув губы.

— Послушайте, — сказал я, — я понимаю, что вы оба с радостью задушите друг друга прямо за этим столом. Только учтите, что это — пустая трата времени, и, честно говоря, у меня нет достаточной суммы, чтобы компенсировать официантке труды, которые будут связаны с уборкой этого безобразия. И кстати, вот несут еду. Давайте съедим обед, а не друг друга.

Когда официантка оставила сэндвичи и мы нашли Салливану тот, что был без майонеза, я повторил вопрос:

— Так почему Нуале теперь нужно есть?

Салливан, бессознательно скривив губы, выбирал из сэндвича листья салата.

— Я сказал тебе, что если она ничего не берет, то она должна таять, становиться невидимой. Тем не менее она выглядит даже менее эфемерно, чем в нашу последнюю встречу. — Нуала явно собиралась запротестовать, и он поспешил добавить: — Я однажды видел, как твоя сестра таяла в промежутке между жертвами.

Нуала умолкла. Даже не просто умолкла, а замерла. Ни звука, ни движения, ни моргания, ни вздоха. Превратилась в статую. А потом она очень тихо спросила:

— Моя сестра?

— Ты не знала?… Ну да, откуда? — Салливан извлек из бутерброда помидоры и аккуратно их сложил, чтобы не соприкасались с салатом. — Она, конечно, от тебя отличалась — вы же можете выглядеть как угодно. Но она тоже была лианнан сидой. Я бы и не догадался, что вы родственницы, но Элеонор мне рассказала. У вас один отец. Прости. Не хотел тебя расстраивать.

— Нас двое?

— Да, и вас обеих называют одинаково… — Салливан нахмурился. — Земными. В противовес тем, кто живет под холмами. Не слишком доброжелательное название.

— Минутку, — сказал я, — выходит, Они называют Нуалу человеком?

Я не думал, что в моем голосе будет столько надежды.

— В переносном смысле, — быстро ответил Салливан. — Они так ее называют, потому что лианнан сиды много времени проводят с людьми и часто выглядят как люди. Иногда даже приобретают человеческие привычки.

Я вспомнил, как Нуала сидела в кинотеатре и представляла себя режиссером. Очень по-человечески.

Тем временем Нуала, смакуя картошку, закрыла глаза и расплылась в довольной улыбке.

— Я же говорил, что тебе понравится, — сказал я.

Нуала открыла глаза:

— Ничего вкусней не пробовала. Так бы ела и ела…

— Тогда ты очень быстро наберешь пару центнеров. — Салливан проглотил кусочек сэндвича. — Никогда не видел, чтобы Они ели человеческую еду. Ты помнишь, как это случилось в первый раз?

Я вспомнил рисинку на ее губе, и меня прямо скрутило.

— Джеймс угостил меня рисом пару дней назад.

Салливан прищурился и съел еще несколько кусочков сэндвича, чтобы помочь мыслительному процессу.

— Хорошо известно: если люди, попавшие в Волшебную страну, едят то, что им предлагают, они остаются там навсегда. Впервые слышу, чтобы аналогичное происходило, когда феи едят человеческую еду…

— Я не могу стать человеком, — то ли сердито, то ли в отчаянии сказала Нуала.

Салливан поднял руку:

— Я этого и не утверждал. Но у тебя двойственная натура. Может, ты просто склоняешься к другой части себя?… Джеймс.

Я моргнул, осознав, что он обращается ко мне:

— Что?

— Пол признался, что каждый вечер слышит Кернунноса. Ты тактично промолчал, но у меня есть определенные подозрения.

Я отложил бутерброд:

— Ну просто во всем я виноват!.. Я не заключал с ним сделки, не разговаривал с ним и вообще не делал ничего такого, что вы считаете вредным.

— Тише, тише. Я всего лишь подумал… Если ты его слышал или видел, ты можешь подсказать своей новой подруге, где его найти. Надеюсь, он лучше осведомлен о ситуации. — Салливан взглянул на проезжающие мимо машины. — Элеонор намекала, что между Кернунносом и сестрами лианнан сидами есть связь.

— Связь — как у меня с сэндвичами? — спросил я. — Мне не очень хочется отправлять Нуалу на встречу с Королем Мертвых, особенно теперь, когда она утратила свои сверхъестественные способности. Если что-то пойдет не так, ему просто пинка не дашь.

— Иных предложений нет, — пожал плечами Салливан. — Заканчивается шестнадцатый год. Она сгорит и вернется в прежнее состояние.

— Если сгорю, — пробормотала Нуала, опустив глаза.

— Что? — спросил я.

— Я не знаю, хочу ли я гореть.

Над столом повисла тишина.

— Нуала, — мягко произнес Салливан, впервые называя ее по имени, — когда я жил в Волшебной стране, я видел, как горела твоя сестра. Ей нужно было сгореть. Я знаю, ты не хочешь идти в костер, ужасно, что тебе приходится это делать, но иначе ты умрешь.

Нуала не поднимала глаз.

— Лучше умереть, чем вернуться к тому, какой я была. — Она скомкала салфетку и положила ее на стол. — Мне нужно в туалет. — Нуала сверкнула в мою сторону фальшивой улыбкой. — Все бывает в первый раз, правда?

Она встала и зашла в закусочную.

Салливан вздохнул:

— Джеймс, дело плохо. Ее сестра не была настолько человечной; казалось, она даже не чувствовала, что горит. А Нуала… — Он полуприкрыл глаза, почти съежился. — Все равно что сжечь человека.

Я достал покой-камень и начал крутить его в руках, ожесточенно поглаживая большим пальцем.

— Очевидно, ты прав, — продолжил Салливан. — Она не такая, как другие. Ты все равно дурак, что не сбежал от нее, но она — не такая.

— Я пойду к Кернунносу вместе с ней, — сказал я. Салливан раскрыл рот. — Вы меня не остановите. Да вы и сами поступили бы так же. Только дайте совет, как уменьшить опасность. Если возможно.

— Господи Иисусе, — ответил он, — я — твой преподаватель и куратор, я должен уберегать тебя от неприятностей, а не устраивать новые.

— Наверняка в глубине души вы хотели, чтобы я тоже пошел, иначе поговорили бы с ней наедине.

— Не надо мне ничего приписывать, — сказал Салливан и снова потер пальцами морщину между бровей. — Я бы пошел с тобой, но я не слышу его в этом году, а незваным к нему не ходят… Черт, Джеймс, не знаю! Надень что-то красное. Насыпь соли в карманы — никогда не повредит.

— Не могу поверить, что слышу такое от преподавателя.

— А я не могу поверить, что такое говорю.

Я написал на руке «соль» и «красный», и тут из закусочной вышла Нуала. Что бы она ни чувствовала раньше, теперь у нее в глазах была яростная решимость.

— Пойдем? — спросил я.

Джеймс

Если бы Нуала все еще могла читать мои мысли, она бы меня убила. Потому что пока мы вместе пробирались через высокую траву, я думал, что она выглядит совсем как человек, вопреки всем ее уверениям, что она не может им стать. В городе я купил ей свитер и джинсы (ни то, ни другое ей не понравилось, потому что почти полностью закрывало кожу — я этого и добивался), чтобы она не замерзла до полусмерти, пока мы будем вечером идти по холмам.

Я не слишком расстраивался, что она выглядит как человек; мне было не так страшно идти на встречу с Королем Мертвых, держа ее за руку. И еще чуть легче верилось, что она вспомнит меня после Хеллоуина и что в нашем будущем есть нечто большее, чем поцелуи в вестибюле общежития.

— Здесь адский холод, — пожаловалась Нуала.

— Неужели я был прав, когда говорил, что тебе понадобится свитер?

— Молчи. — Ее темный силуэт отчетливо вырисовывался на фоне яростно-розового неба. С некоторых деревьев у подножия холма уже облетели листья, и, глядя на их голые ветки, можно было подумать, что пришла зима. — Всех мертвецов распугаешь. Ты слышишь короля терновника?

Я не слышал. Я много вечеров притворялся, что не слышу, и теперь начал бояться, что стал глухим к его зову. Вроде бы он уже должен был гулять среди холмов, но вокруг стояла тишина, которую нарушал только хруст травы под нашими ногами. Ветер стих, оставив только легкий ледяной бриз, и казалось, что вместо нас по холму топает стадо слонов.

— Пока ничего. Давай пройдем дальше, туда, где я его видел раньше.

— Ступай тише, — прошипела Нуала.

— Не могу. И вообще, ты разговариваешь громче, чем мы идем.

Она дернула меня за руку:

— Ничто не может быть громче твоих шагов.

— …кроме твоего скрипучего голоса. Он у тебя как у гарпии, пронзи… ох!

Я так резко остановился, что Нуала выпустила мою руку.

— В чем дело? — спросила она, растирая запястье.

— Прости, — рассеянно сказал я, глядя под ноги. — Споткнулся.

У моих ног что-то лежало. Вернее, кто-то — в неестественной позе, которую просто не могло принять живое человеческое существо. Долю секунды моему мозгу казалось, что это — Ди. Потом я понял, что тело принадлежит мужчине — в камзоле, гетрах и мягкой кожаной обуви. То ли заблудившийся любитель исторической реконструкции, то ли кто-то, связанный с феями.

Нуала осторожно ткнула его в плечо носком ноги, и тело с хлюпающим звуком перевернулось на спину.

— Меня тошнит, — пробормотал я.

Нуала осторожно выдохнула:

— Консорт Элеонор. Он был вчера на танцах.

— Как ты думаешь, кто его убил?

Она указала носком на торчащую из сердца рукоять:

— Костяной кинжал… Его убили Они. Я видела, Элеонор постоянно носит с собой такие кинжалы. Когда мы познакомились, он сказал мне, что будет королем. Наверное, королем трупов.

Я был потрясен и одновременно заворожен. Раньше я видел мертвецов только по телевизору, и для первого раза мне достался довольно жуткий экземпляр. Я подумал, не нужно ли сообщить в полицию. По-моему, феи проявили странную беспечность, оставив тело среди холмов.

— За что тебя убили, человек? — прошептала Нуала.

И тут я понял, что слышу песню короля терновника, причем довольно давно.

— Нуала, я слышу…

Она схватила меня за руку и развернула:

— Гляди!

Рога повторяли форму голых ветвей за его спиной. Он шел прочь от нас. Никогда не думал, что мне придется его догонять. От такого ужаса обычно убегают.

Мы с Нуалой пошли за ним, но не могли приблизиться. Более того, разрыв увеличивался, словно между нами было бескрайнее море красно-золотой травы. А потом я понял, что он побежал неспешными грациозными прыжками крупного зверя, и на каждом шаге оленьи рога покачивались из стороны в сторону.

Я тоже побежал и услышал, как громче и чаще затопала Нуала. Оленерогий король оставлял за собой дорожку из примятой травы, которая выпрямлялась еще до того, как мы ее достигали. Холодный воздух разрывал мне горло, и я уже был готов сдаться, когда заметил, что за фигурой развевается длинный черный плащ.

Я снова бросился за ним, как будто от этого зависела моя жизнь. Я потянулся и поймал пальцами грубую, смертельно холодную ткань. Другую руку я протянул Нуале и почувствовал ее пальцы… А потом король терновника потащил нас за собой.

Я не знал, бегу я или лечу. Трава под нами ложилась все быстрее и быстрее, позади нас солнце спряталось за холмы. Казалось, что вместо воздуха у меня во рту и в носу лед; дыхание вырывалось во тьму короткими морозными рывками. В небе появились миллионы звезд, я никогда не видел столько, и я услышал, как Нуала судорожно втягивает в себя воздух, то ли от восторга, то ли от страха.

Мы бежали. Над нами проносились кометы, под ногами бушевал ветер и неслись бесконечные холмы. Ночь становилась все темнее и глуше, и вдруг мы увидели между холмов огромную черную реку. Мы мчались прямо к ней.

Мой мозг — а может, это была Нуала — кричал: «Отпусти!»

Не знаю, зачем я продолжал цепляться за плащ. Подо мной сверкала звездами смертная тьма, отражение неба над нашими головами. Я никогда такого не видел. Может, порой замечал краем глаза черное обещание конца, но никогда не нырял в него с головой, широко открыв глаза.

Наши тела вошли в воду под звук смеха.

Нуала

Печален я, когда ты весела,

Неискренен, хоть говоришь ты честно,

Я умираю, когда ты жива,

И одинок, когда с тобой мы вместе.

Стивен Слотер (стихи из сборника «Златоуст»)

Темнота.

Даже не темнота — ничто. Я не чувствую руки Джеймса. Не чувствую свитера на своих плечах, дыхания, вырывающегося из моего рта. И даже самого рта не чувствую.

Я потянулась рукой к губам, чтобы убедиться, что они еще на месте, и ничего не почувствовала. Ни губ. Ни руки. Только всепоглощающая тьма — потому что у меня нет тела, а значит, нет глаз, чтобы видеть.

Время тоже перестало существовать.

Не было ни начала, ни конца.

Я перестала существовать.

Я закричала, но зачем кричать, если нет ни рта, ни связок, ни тех, кто может услышать?

А затем у меня появилась рука, потому что кто-то ее держал. А затем — уши, потому что я услышала, как Джеймс говорит:

— Нуала! Почему она меня не слышит?

Крупинки. Их втирают в мою кожу, вкладывают мне в руку, оставляют на моих губах. Соль. Как в картошке фри.

— Добро пожаловать в смерть, — произнес другой голос, низкий, грубый, грохочущий под нами и внутри нас.

Я распахнула глаза, внезапно сознавая их обыденную магию: как веки закрывают глазные яблоки, как соприкасаются верхние и нижние ресницы, когда я моргаю, как легко мой взгляд обращается к Джеймсу. Вокруг нас все еще было… ничто, но в нем со мной был Джеймс, и его красная футболка полыхала, как закат.

— Ты видишь свою смерть, — продолжил голос, и я поняла, что передо мной появился оленерогий король, — а она видит свою. Что видишь ты, Джеймс Антиох Морган?

Джеймс покрутил головой, будто осматриваясь в пустоте:

— Я вижу сад с белыми и зелеными цветами. Все бело-зеленое. Я слышу музыку. По-моему, она идет из-под земли. А может, из цветов.

— А что видишь ты, Оран-Лиа-на-Мен? — спросил Кернуннос еще более глубоким голосом.

Я дернулась:

— Откуда ты знаешь мое имя?

— Я знаю имена всех созданий, проходящих через мои владения, — сказал король терновника, — но твое я знаю потому, что сам дал его тебе, дочь моя.

Джеймс крепче схватил меня за руку… или это я его схватила?

— Я — ничья дочь, — отрезала я, впрочем сомневаясь. Раньше я бы сказала, что я — ничья сестра.

— Что ты видишь, Оран-Лиа-на-Мен? — вновь спросил король терновника.

— Деревья, — соврала я, — огромные деревья.

Кернуннос шагнул ближе — темная глыба в темной пустоте, видимый лишь потому, что он был сущностью посреди небытия.

— Что ты видишь, Оран-Лиа-на-Мен?

Я не могла посмотреть ему в лицо — он был слишком высокий, и это пугало меня почти так же, как мой ответ.

— Ничто, — прошептала я, зная, что именно это и ждет меня после смерти, ибо у меня нет души.

Пустота поглотила мое слово, и я начала сомневаться, правда ли я его произнесла.

— В нем есть свои радости. — Рога Кернунноса тянулись в темноту, такую черную, что я мечтала увидеть звезды. — У тебя нет ответственности. У предстоящего нет конца. Если пожелаешь, то у твоих ног лежит необузданный гедонизм. Ничто — малая цена за такую жизнь, когда ты наконец склонишь голову к холодной земле.

Пальцы Джеймса сжались и отпустили мои. Он пытался мне что-то сказать. Кернуннос чуть наклонился в мою сторону. Он тоже пытался мне что-то сказать или хотел услышать что-то от меня, только я не могла понять что. Я не привыкла к тому, чтобы слова так много значили.

— Ты прав, — кивнула я, — и это подтверждают феи, которые смеются надо мной, и многие павшие ради меня люди. Но для чего? Я живу, чтобы высасывать жизнь из других тел, пока мое собственное не износится, и тогда я сгораю, и все начинается заново.

Я не чувствовала благодарности.

Кернуннос сложил перед собой руки — вполне человеческие, морщинистые, крепкие и белые, как у привидения.

— Тому причиной я, дочь. Моя отравленная кровь тянет тебя в костер каждые шестнадцать лет. Моя кровь дает тебе лишь половину жизни и заставляет отбирать остальное у тех, кто имеет душу и меняет свое дыхание на твое вдохновение. Я думал, что ты будешь довольна жизнью, в которой будет потакание слабостям, танцы и восхищение. Я не хотел, чтобы она причинила тебе боль, хотя вижу, что именно так и вышло.

— Довольна ли такой жизнью моя сестра? — с невольной горечью спросила я.

— Была довольна, — сказал Кернуннос, — но она уже умерла.

Кернуннос сделал странный жест в сторону Джеймса, и тот дернулся, будто прочитал что-то в линиях ладони короля.

— Девушка из моего сна, — произнес Джеймс, — которую пронзили железом. Я думал, это Нуала, я думал, что это ее судьба.

— Ты, как и я, видишь и прошлое, и будущее. — Оленерогий король повернул голову, вглядываясь в пустоту, как будто слушая чей-то зов. — Она не должна была умереть в этом году. Я отомщу за нее.

Его слова внушали страх; я услышала в них неоспоримую правду и почувствовала укол жалости к тому, кто убил мою сестру.

В тишине, заполнявшей промежутки между нашими голосами, ничто тянуло меня, грозило вновь забрать мое тело. Я содрогнулась, думая о сестре, которую никогда не знала. Выходит, все, кто отдал ей свои жизни, умерли напрасно. И тут внезапно я осознала: хотя я чувствую себя человеком, я не человек. Я — фея, которая ела человеческую пищу и утратила свою силу. В конце меня ждет только ошеломляющая пустота.

— Я не хочу быть ничем! — Я даже не знала, к кому обращаюсь.

— В таком случае, чего ты хочешь, Оран-Лиа-на-Мен?

Услышав этот вопрос, я поняла, каких слов он ждал от меня раньше. Но прежде чем произнести их, я вспомнила, как я лежу в воде, невидимая, защищенная. Как я лечу на человеческих мыслях, легкая и свободная. Как я одним взмахом руки вызываю на экран любой фильм, который захочу посмотреть. Удивительную сладость мелодии, сочиненной Джеймсом под моим руководством. Безопасность вечной юности. Все удовольствия жизни, которую ведет фея.

— Я хочу быть человеком, — сказала я.

Кернуннос раскинул руки в стороны, и из его пальцев потек бело-зеленый свет, растворяющийся в пустоте. Свет становился все ярче, окутывая нас, пока мы не оказались в сумеречном саду. Сквозь гигантские листья пробивались неяркие зеленоватые лучи. На растениях висели тяжелые белые цветы, похожие на воронки, а за ними тянулись к небу бледные белые лилии. Цветы выглядели голодными.

— Ты можешь выбрать, — сказал Кернуннос, — ты можешь выбрать человеческую сущность, когда будешь гореть. Я предлагал это твоей сестре, но она лишь рассмеялась в ответ. Я заглянул в будущее и увидел, что ты сделаешь то же самое.

— Не сделаю, — ответила я, — ты видел неверно.

Оленерогий король медленно подошел к Джеймсу. От завороженного выражения его лица я пришла в ужас. Перед Джеймсом тоже стоял выбор.

— Я видел это до появления волынщика. Знай, волынщик, что люди, желающие покинуть мои владения, остаются в них навсегда.

Джеймс и не дернулся. Он поднял левую, свободную руку, чтобы Кернуннос видел написанное на ней слово, которое то ли еще не смылось, то ли было добавлено недавно: «костер».

— И все-таки я уйду. Правда?

В его голосе звучало едва заметное разочарование.

Кернуннос оценивающе посмотрел на Джеймса:

— В Хеллоуин я должен быть с ней. Я знаю, ты чувствуешь по-другому, не так, как человек, однако Нуала тебе небезразлична. Ты не можешь отправить ее туда одну. — Рога немного повернулись. — Ты меня не боишься, волынщик. И тебе все равно, уйдешь ли ты отсюда. Именно поэтому я тебя отпущу.

Джеймс отвернулся от нас. Я не видела ни его мыслей, ни лица; его рука в моей руке была холодной и неподвижной. За последние несколько дней я успела забыть, что, когда мы познакомились, он гнался за смертью.

Подошел Кернуннос, задевая хрупкие зеленые ростки над головой кончиками рогов. В его тени я почувствовала себя юной и беспомощной.

— Понимаешь ли ты, что я тебе говорю, дочь моя?

Я кивнула.

— Дочь моя, иди на костер в черном. И ты, и волынщик. Спрячьте свои тела под черными одеждами, дабы укрыться от глаз моих голодных мертвецов, — сказал Кернуннос.

Он положил руку на плечо Джеймсу, и тот вскинулся, как будто успел забыть обо всем здесь происходящем.

— Джеймс Антиох Морган, — напевно сказал король мертвых, и имя Джеймса зазвучало как музыка, — тебе предстоит сделать выбор. Не ошибись.

Глаза Джеймса блестели в темноте.

— Какой выбор верный?

— Тот, от которого больно, — ответил Кернуннос.

Джеймс

Смерть пахнет именинным тортом. По крайней мере, так я решил, потому что наутро после встречи с Кернунносом мы с Нуалой воняли. Даже не столько тортом, сколько только что задутыми свечами. И наша одежда, и волосы пропитались этим запахом.

— Джеймс Морган, я не хочу из-за тебя потерять работу. Очнись!

Первое, что я увидел после смерти, был Салливан, вернее, его силуэт на фоне светлого, усеянного облачками неба. Первое, что я почувствовал, было жжение и звон в ухе.

— Вы дали мне пощечину? — спросил я.

— Ты решил умереть? — парировал Салливан. — Я тебя уже пять минут добудиться не могу. Пощечина — знак моего истощившегося терпения.

— Нуала!.. — Я поспешно сел.

— С ней все в порядке, — сказал Салливан в тот самый момент, когда я увидел ее рядом с собой. — Ей смерть не показалась привлекательной.

Я пропустил его слова мимо ушей.

— Почему мы сидим у фонтана?

Я посмотрел мимо задницы сатира и увидел, как Пол ест пончик на другой стороне фонтана.

— Вы расскажете мне, где провели последние два дня? — вопросил Салливан. — Пол, может, начнешь, раз уж ты ешь мой завтрак?

Мы с Нуалой переглянулись.

— Пол тоже к нему ходил?… Стоп, вы сказали два дня?!

— Уже Хеллоуин, — ответил Салливан, — тридцать первое октября, семь сорок одна утра. — Когда мы все на него уставились, он добавил: — Я бы сказал точнее, но мои часы не показывают пикосекунды.

Я ждал, что Нуала переменится в лице, услышав слово «Хеллоуин», однако ничего подобного не произошло.

— На территории будут костры? — спокойно спросила она.

— Персонал зажжет их, как только стемнеет, — кивнул Салливан. — Их будет несколько. — Он прищурился. — Что сказал Кернуннос?

И Пол, и Нуала смотрели на меня, будто я был главный. Поэтому я коротко изложил, что случилось. Салливан слушал, водя языком по зубам.

— А что он сказал тебе, Пол?

Пол проглотил остатки пончика:

— Мне нельзя говорить о том, что я видел.

Салливан нахмурился:

— Ладно, ступайте умойтесь. От вас воняет. Но никуда не уходите — я еще хочу с вами поговорить, прежде чем зажгут костры.

Вот и Хеллоуин наступил… Хорошо бы мне исчезнуть.

Нуала

У сна и смерти та же суть,

Одна возможность возвращенья,

Из сна я выхожу, проснувшись,

Из смерти я вернусь в словах.

Стивен Слотер (стихи из сборника «Златоуст»)

Джеймс открыл красную дверь в Бриджид-холл и посторонился.

— Нет, — ответила я, — сначала дамы.

— Ну спасибо. — Он сверкнул глазами, но все равно прошел первым.

Стулья стояли так же, как мы их оставили, и Джеймс, раскинув руки, двинулся вперед по проходу.

— Добро пожаловать, леди и джентльмены, — сказал он, купаясь в мягком свете, который пропускали матовые стекла окон. Джеймс шел по проходу, и я представила себе, что за спиной у него развевается плащ. — Меня зовут Ян Эверетт Иоганн Кэмпбелл, третий и последний.

— Нужно, чтобы тебя в проходе сопровождал прожектор, — перебила я, пристраиваясь к нему сзади.

— Надеюсь, я смогу завладеть вашим вниманием, — продолжил Джеймс. Он остановился и сделал вид, что целует руку кому-то из зрительниц у прохода. — То, что вы увидите сегодня, — чистая правда.

— Ты должен взбежать по ступенькам, — сказала я. — Музыка начнется, как только ты ступишь на первую из них.

Джеймс пробежал по ступенькам; в рассеянном свете его волосы выглядели еще рыжее. Он говорил, пока шел на свое место:

— Не удивительная, не шокирующая, не возмутительная, но совершенно точно — правда. О чем… — Он сделал паузу.

— Музыка умолкает, — сказала я.

Джеймс закрыл глаза:

— …я искренне сожалею.

— В сцене с разоблачением, когда выясняется, кто ты такой, нужно, чтобы кто-то дал знак включить музыку. Не забудь.

После небольшой паузы — на секунду длиннее, чем надо, — Джеймс произнес:

— Ты сама его дашь.

Но пауза сказала мне, что он не уверен. Не уверен, что сегодня все получится.

Я тоже не знала, гожусь ли я для счастливых финалов.

— Хорошо. Конечно. — Я опять устала. Я чувствовала себя тяжелой, неповоротливой, как будто если я сейчас засну, то уже не проснусь. — Сыграешь мою песню?

— Ты меня не загрызешь, если я ошибусь? — Не дожидаясь моего ответа, он сел на скамью. Не так, как настоящие пианисты, а просто сгорбился, положив запястья на клавиши. — Мне кажется, я не могу ее сыграть без тебя.

— Обманщик! — ответила я, пролезая у него под руками, как в тот, первый день. Его руки заключили меня в круг, а я сидела на краю скамьи, пытаясь принять форму его тела. Мои руки продолжали линию его рук, мои пальцы лежали на его пальцах. Мой позвоночник повторял дугу наклона его груди. Только сейчас он прижался лицом к моим волосам и резко вздохнул, так отчетливо выражая этим звуком желание, что мне не нужно было читать его мысли.

Он вытащил свои руки из-под моих и положил их поверх моих пальцев. Там, где он касался клавиш, они были теплые, будто живые.

— Джеймс, — несчастным голосом сказала я.

Он взял мою руку и нажал моим пальцем клавишу. Я так отчаянно хотела услышать звук, что мне стало больно.

Клавиша зашуршала, опускаясь, и прошипела, возвращаясь на место.

— Скоро, — сказал Джеймс, — скоро ты сможешь играть на нем так же плохо, как и я.

Я долго смотрела на наши пальцы на клавишах, потом закрыла глаза.

— Они намерены сделать что-то с Ди, — наконец выговорила я. — Элеонор не зря рассказала тебе, как спасти мои воспоминания. Она хочет, чтобы ты сидел у моего костра, а не искал ее.

Джеймс не ответил.

— Ты меня слышал?

Его голос ничего не выражал:

— Зачем ты мне это сказала?

— Что?!

Он повторил, отчетливо выговаривая каждое слово:

— Зачем. Ты. Мне. Это. Сказала.

— Потому что ты ее любишь, — горестно ответила я.

Он уронил голову мне на плечо.

— Нуала, — промолвил он, но больше ничего не добавил.

Мы так долго сидели там, что свет, падающий на рояль из маленьких окон, сместился — переполз с самых высоких нот туда, где оставались лежать на клавишах наши пальцы.

— Что означает твое имя? — наконец спросил Джеймс, не поднимая лба с моего плеча.

Я вздрогнула, услышав его голос:

— Серая песня желания.

Он повернул голову и поцеловал меня в шею. Я испугалась, потому что поцелуй был невыносимо грустный. Джеймс выпрямился. Я опустила тяжелые веки, позволила ему обнять себя и дышала в такт биению его сердца.

— Не спи, Иззи, — сказал Джеймс, и я открыла глаза. — По-моему, тебе нельзя спать.

— Я не спала, — возразила я, хотя глаза слипались, и я даже не помнила, сколько времени они были закрыты.

— Твое сердце бьется часто-часто, как у кролика.

Животные с частым сердцебиением мало живут. Кролики, мышки, птицы. Их сердца во всю прыть несутся к финалу. Наверное, каждому из нас отведено конечное число сердцебиений, и если твое сердце бьется вдвое чаще, то оно и изнашивается вдвое быстрее.

— Пойдем, — сказала я.

— Ты готова?

— Пойдем.

Я просто хотела, чтобы все уже осталось позади.

Джеймс

— Ого! Прямо ночь живых мертвецов, — сказал я, когда мы шли по заросшей лужайке перед Бриджид-холлом, — вернее, ночь живых ботанов. Я даже не знал, что ботаны от музыки умеют танцевать.

Школа преобразилась. Толпа одетых в черное тел покачивалась под басовый ритм, едва слышный с нашего места. Когда мы приблизились, я понял, что ритм задает модная поп-группа. Можно было бы подумать, что музыкальная школа пригласит хоть парочку музыкантов, играющих вживую, пусть даже плохоньких, но вместо них между колонками сидел диджей. А то, что издали смотрелось чувственным и согласованным танцем, вблизи оказалось кучей извивающихся подростков с сомнительной координации. Кое-кто был в масках, некоторые даже сподобились обзавестись настоящими костюмами. Но главным образом тут были музыкально одаренные подростки, вихляющие конечностями под плохую музыку. Впрочем, чего еще ожидать от Хеллоуина в Торнкинг-Эш?

— В такие моменты я начинаю сомневаться в том, что хочу быть человеком. — Нуала проводила взглядом пухлого парня, нацепившего на себя пару фальшивых грудей.

Я увел ее подальше от девушки, одетой в костюм сексуальной кошечки.

— Я тоже. Как ты себя чувствуешь?

— Еще раз задашь этот вопрос — убью, — ласково сказала Нуала.

— Вас понял.

Я встал на цыпочки и попытался разглядеть кого-нибудь нужного. Ну или хотя бы знакомого. Казалось, население школы увеличилось раз в пять или десять. Я пытался не подавать виду, что встревожен.

— Интересно, где будут костры?

— Без понятия. Откуда мне знать?

— Потому что для тебя это не в первый раз? — предположил я. Она ответила мрачным взглядом. — Хорошо. Давай найдем Салливана.

— Или Пола, — быстро добавила Нуала.

Я даже не стал спрашивать зачем.

— Или Пола.

Мы протискивались через плотную черную толпу в тускло-оранжевом вечернем свете. Запах Кернунноса до сих пор не выветрился, однако в воздухе над студентами висел и другой запах, травянистый, горько-сладкий аромат земли. Я вспомнил лето; полагаю, далеко не все лица под этими масками принадлежат людям.

Нуала озвучила мои страхи:

— Чья это вечеринка?

Я знал, что феи появятся на Хеллоуин, но почему-то думал, что они останутся на холмах.

— Салливан, — сказала за моей спиной Нуала.

Он прошел прямо к нам и дружелюбно спросил:

— Где вас носило?

— Вы нашли Ди? — в ответ спросил я.

— Нет.

Нуала махнула рукой в сторону танцоров:

— По-моему, здесь происходит что-то не то.

— Верно, — кивнул Салливан.

— Думаете, это как-то связано с Ди?

— Да. — Помрачнев, он вытащил из кармана телефон: — Знаешь, что это?

— Портативное коммуникационное устройство? — предположил я.

— Это телефон Дейдре — дала соседка по комнате. А знаешь, что у него внутри? — Салливан начал тыкать в кнопки, безуспешно пытаясь добиться результата.

— Вы себе что-нибудь повредите. — Я потянулся за телефоном. — Что вы хотите сделать?

Он отвел руку:

— Неважно. Не обязательно их сейчас открывать. Важно то, что в нем были неотправленные сообщения. Тебе.

— Мне? — Я снова потянулся к телефону.

— Да. Целая куча. И они подтвердили мои подозрения: в Датском королевстве определенно что-то подгнило. Убью Линнет!.. Она должна была заметить, что назревают проблемы такого масштаба… — Салливан сердито посмотрел на меня: — Если бы ты прямо сказал, что у вас с Дейдре происходит, тоже было бы неплохо.

— Не о чем говорить было, — сказал я и протянул руку. — Если сообщения адресованы мне, я имею право их прочесть.

— Она их не отправила. Это не твой телефон. У тебя нет никаких прав. — Салливан сунул телефон в карман. — Сейчас тебе достаточно знать, что в данный момент школа является оккупированной территорией, и чем дальше, тем будет хуже.

— А Ди? — не отставал я. — Вдруг с ней сегодня что-то случится? Что-то ужасное?

Салливан оглянулся на танцующих:

— Ди где-то с Ними. Мы ее ищем. Если хочешь помочь, постарайся этой ночью не влезать в неприятности. — Он взглянул на Нуалу: — Мы зажигаем костры по всей территории, чтобы отгонять мертвых. Куда бы ты ни попала, рядом будет костер.

Нуала не шелохнулась:

— Спасибо.

— Джеймс. — Салливан уже зашагал прочь. Я заметил, как за его спиной развевается длинный черный плащ, и вспомнил черный саван Кернунноса. — Найди Пола. Он умнее, чем выглядит.

Первый костер зажегся за Сьюард-холлом. Запах бензина, крики — и вот уже языки пламени взметнулись в небо. Ученики — по крайней мере, вроде бы ученики — скакали вокруг огня черными силуэтами на жарком белом фоне.

Я посмотрел на Нуалу, ожидая, что она… не знаю… закричит? Я бы на ее месте уже психовал, однако она лишь наморщила нос и выглядела слегка встревоженной. Как будто ей не очень понравился метод зажигания костров.

— Нервничаешь? — иронически спросила Нуала.

— Жалею, что у тебя такое длинное имя, — ответил я, — боюсь губы натрудить, пока скажу его семь раз.

— Тогда помалкивай и береги силы. — Тем не менее она потянулась и взяла меня за руку, одновременно оглядывая толпу. — Мне чудится или народу стало больше?

Я нахмурился. Были заполнены не только дорожки. На стоянке, во дворе возле общежития, вокруг фонтана тоже собралась толпа. И танцевали они лучше. Как там Салливан сказал?… Оккупация? Я показал Нуале гусиную кожу у себя на руках и опустил рукава. Тело предупреждало о том, что кругом феи.

— И это только те, кого я могу видеть, — сказал я. — Нужно найти Пола.

Я хотел спросить, когда придет ее время, только боялся, как бы она не подумала, будто я ее тороплю. Да и мне хотелось оттянуть неизбежное. Фея или нет, гореть заживо все равно опасно, особенно если на полдороге нужно принять решение стать человеком. Кожа феи превращается в человеческую, начинает чувствовать обжигающий жар, который снимает плоть с костей…

Меня затошнило.

К нам пробился Пол.

— Ну ни фига себе… — произнес он.

Я хлопнул его рукой по плечу:

— Эта фраза идеально подходит ко многому; я не знаю, о чем именно ты говоришь.

— От чего Они пытаются нас отвлечь? — спросил Пол. — Привет, Нуала. Ты посвящена в подробности происходящего?… Это я у Джеймса научился. «Посвящена в подробности» — круто, да?

— Мегакруто, — подтвердила Нуала. — У Них какие-то дела с мертвыми, предстоит ритуал объединения или что-то вроде. Салливан сказал, что ты, наверное, в курсе.

Я смотрел, как кто-то бросает в костер стул.

— Да, Пол, что тебе известно?

Пол ткнул пальцем:

— Слушайте, тот тип только что швырнул в огонь приставной столик из нашего вестибюля… Что за фигня?! — Он покачал головой и поправил на носу очки. — Я знаю, что, когда мы услышим песню Кернунноса, все будет совсем плохо. Мертвые восстанут. Ну, по крайней мере, те мертвые, которыми он правит.

— Ясно, те, которые ни в раю, ни в аду, — так пелось в песне, — сказала Нуала, проводив взглядом группку учеников.

Пол почесал голову:

— В общем, насколько я понял, эти свежевосставшие мертвецы будут несколько… как ты говорил, Джеймс? Когда мы обсуждали «Ред Булл» и чипсы…

— Изголодавшимися?

— Да, точно. Изголодавшимися. Так вот. Костры зажигают, чтобы отгонять мертвых. Пока мы на свету, все нормально. Как только отходим — становимся закуской.

— Замечательно, — заметил я. — Группа благорасположенных взрослых построила школу для защиты сверхъестественно одаренных прямо на пути у восставших мертвецов. Отличный план.

— Согласен, — ответил Пол, — но знаешь, по-моему, феи — ой, то бишь Они, — поправился он, заметив на себе взгляды, — по-моему, Они раньше боялись мертвых. Так что когда школу строили, годах в семидесятых, это была защита от Них.

С другой стороны послышались крики, и там тоже вспыхнул костер. Нуала прищурилась.

— Говорит Патрик Салливан, ваш преподаватель и куратор! — Салливан добрался до микрофона и решил сделать объявление. — Я прерываю музыку, чтобы настоятельно потребовать: все должны оставаться на территории школы! Хеллоуин — не та ночь, когда стоит уходить в холмы, мальчики и девочки! Вспомните ужастики! С парочками всегда происходит что-то страшное! Не теряйте из вида костры! Желаю вам отличного вечера!

Мы с Полом переглянулись.

— Любопытно, — задумчиво произнес Пол, — что же Они скрывают? Всех мало-мальски соображающих преподавателей и студентов заставили присматривать за остальными, чтобы Они никого не увели…

— Они проводят какой-то ритуал, — повторила Нуала, — который свяжет их с мертвыми.

— А мы не можем пойти и выяснить, что происходит, потому что вокруг бродит толпа голодных мертвецов, — вздохнул я.

У меня засосало под ложечкой, когда я представил Нуалу в огне, а Ди с феями. Захлестнуло предчувствие потери.

А потом я услышал первые звуки песни Кернунноса.

— Он идет, — поморщился Пол.

И не один.

Нуала

Когда придет закат,

голодный, темный,

Останусь я один, голубка,

Когда придет закат,

зловещий, истощенный,

Тебе скажу «прощай», голубка.

Стивен Слотер (стихи из сборника «Златоуст»)

Сначала был шорох крыльев. Хлопанье, и шепот, и мерцание над головой. Они избегали света костров, то и дело ныряли в наступающую ночь. Темнота двигалась, смещалась и кое-где отражала лунный свет.

— А я когда-то боялся тебя, — прошептал мне на ухо Джеймс.

Я не могла ответить, слова застряли в горле. Песня короля терновника призвала: «Взрасти, восстань, иди», — и сопровождающие его ужасы тащились за ним вслед. Неосвященные мертвецы, едва видимые в свете костров, были ужасны, но еще ужаснее был холодный комок у меня в животе. Уверенность. Костры зажжены, мертвецы восстали. Я с усилием выпрямила колени, чтобы не дрожали ноги. Мое время истекало.

— Пол! — закричал где-то рядом Салливан. — Пол, скажи мне, кто сегодня в списке! Сюда! Скорее!

Пол, который застыл, услышав песню Кернунноса, встрепенулся и протиснулся к Салливану мимо группы одетых в зеленое танцоров, слишком высоких и гибких, чтобы быть учениками.

Ноги подгибались, голова кружилась. Я не хотела говорить Джеймсу, что мне пора. Если я скажу, все станет реальностью.

— Иззи, — сказал Джеймс, подхватывая меня под мышками раньше, чем я сообразила, что падаю. Он осторожно опустил меня на землю.

Я — идиотка, трусиха. Нужно было идти. Веки были такими тяжелыми, что мне пришлось запрокинуть голову, чтобы взглянуть на него.

— Мне нравится, когда ты меня так называешь.

Джеймс прикрыл глаза, как будто от боли:

— Главное, не расклеивайся. Я справляюсь, пока держишься ты.

— Будь мужчиной, — предложила я, и он слабо рассмеялся. — Помоги встать.

Он дернул меня за руки, но ноги меня не держали. Нас никто не замечал, все были заворожены танцующими феями. И хорошо. Не хватало только, чтобы меня вытащил из костра какой-нибудь исполненный благих намерений посторонний.

— Тебе таки придется побыть мужчиной, — сказала я. — Боюсь, что меня надо нести.

Я смотрела, как двигается его кадык. Джеймс сглотнул и неловко взял меня на руки, подхватив под колени и спину. Я старалась не поддаться желанию уткнуться лицом в его свитер. Хорошо бы забрать с собой этот запах: волынки, кожи, мыла…

Джеймс молча перенес меня на другую сторону костра. Костер был огромен, метров пятнадцать в высоту, и переливался разноцветными языками пламени ядовитого цвета — от какого-то очередного предмета мебели. С этой стороны, дальше от зданий, больше никого не было. Только мы и разинутый зев темноты за огнем.

Джеймс не опустился, а осел на землю вместе со мной.

— Нуала, — сказал он, — у меня ужасное предчувствие.

Даже вдали от костра его жар обжигал мне лицо. Сил едва хватало на то, чтобы заставить мое сердце продолжать биться.

— По-другому нельзя, — прошептала я. — Пожалуйста, помоги встать.

Мне было отчаянно важно самой зайти в огонь. Не знаю почему, но я чувствовала, что должна сделать это сама.

— Подтащи меня ближе и помоги встать.

Он поднес меня на пару шагов ближе и остановился.

— Теперь произнеси мое имя, — прошептала я, — чтобы я была уверена, что ты не облажаешься и я тебя не забуду.

Джеймс сказал его мне на ухо. Идеально. Потом он опустил меня на ноги, и я встала.

Больше ни на что времени не было. Ни на то, чтобы протянуть руку к белому пламени и свыкнуться с мыслью, ни на то, чтобы волноваться, гадая, останется ли Джеймс со мной или пойдет искать Ди. Не было времени думать, вправду ли мое имя поможет мне не забыть. Тогда я на самом деле сейчас умру. Потому что девушка, которая выйдет из пламени с новым телом, уже не будет мной.

Нужно было сказать Джеймсу, что я люблю его. Но даже на это времени не было.

Спотыкаясь, я шагнула в огонь.

Джеймс

Мучительно ждать, когда она закричит. Мучительно смотреть, как обугливается кожа, как чернеют волосы, как губы искривляются в плаче, хотя жара не дает слезам скатиться по лицу…

Она упала на колени.

Я не мог пошевелиться. Я стоял сжав кулаки, чувствуя, как огонь опаляет лицо, и не мог унять дрожь.

Мучительно осознавать, как много пройдет времени, пока Нуала сгорит дотла.

Нуала

Человек.

Человек

Человек.

Пожалуйста, пусть я буду человеком.

Джеймс

Я слишком долго не мог заговорить, и на одно ужасное мгновение мне показалось, что я не помню ее имени, хотя я уже произносил его. Когда? Секунду? Минуту? Несколько часов назад?

— Оран-Лиа-на-Мен, — сказал я. Негромко, на случай если кто-то слушает.

Нуала закричала.

Черт!

Высокий крик затих, но я все еще его слышал. Хуже того, я не мог выбросить из головы выражение ее лица, когда она кричала. Мой мозг накладывал эту картинку на ее трясущийся и извивающийся темный силуэт в огне.

Я сложил руки на груди, прижав к телу кулаки с побелевшими костяшками, и сказал:

— Оран-Лиа-на-Мен.

Она закричала снова.

У меня по коже побежали мурашки. Вдруг Элеонор способна врать? Вдруг она способна искажать правду? Я не представлял, что мои слова делают с Нуалой, но до смерти боялся назвать ее имя в третий раз.

— Джеймс!

Я вздрогнул. Сначала я не мог понять, откуда я его слышу, а потом понял, что звук идет из-за спины, хотя не знал, насколько далеко. Откуда-то из голодной темноты.

— Джеймс!

В этот раз голос звучал тише и отчетливей. Я всматривался в темноту, испытывая облегчение от того, что в эти несколько мгновений мне не нужно смотреть, как горит Нуала.

— Я на границе света. Прошу тебя.

Я узнал его, и меня скрутило. Я пошел в направлении голоса, и действительно, там, в темноте, на корточках сидел Люк. Люк, сверхъестественный возлюбленный моей недевушки. Люк, который живет с феями и, вероятнее всего, втянул Ди в ее текущие неприятности.

— Я узнал тебя, — сказал Люк. Мы были не очень хорошо знакомы, но мне показалось, что голос у него странный. Выглядел он точно по-другому. Просто светлое пятно на краю темноты. — Джеймс, мне нужна твоя помощь. Они меня обманули. Они сказали мне… — Он покачал головой, как будто пытаясь привести мысли в порядок. — Неважно.

Люк оперся на руку, и я увидел, что она скользкая от крови, которая текла из раны на груди.

— Ее убьют. Они хотят создать нового короля мертвых. Клеверхенда. Он будет контролировать и Их, и мертвых при помощи дара Ди. И ради этого ее убьют. Пожалуйста. Меня больше никто не слушает. Все танцуют.

Я оглянулся на костер и увидел темную фигуру, охваченную прожорливым пламенем, и силуэты танцующих по другую сторону огня.

— Почему я должен тебе верить? — На самом деле мне было интересно, почему я должен бросить Нуалу, если я пообещал, что буду смотреть за ней и назову ее имя. Причем теперь придется начинать заново, потому что Элеонор сказала, что я должен назвать имя Нуалы семь раз подряд без помех и смотреть.

Люк закашлялся.

— Ты что, не слышал? Они хотят забрать ее дар клеверхенда. Они смогут идти куда захотят, делать что захотят. И ради этого ее убьют. Я думал, ты ее любишь!

— Я думал, ты тоже, — прорычал я.

— О боже… — Люк осторожно повернулся на бок, и я увидел вонзенный в него кинжал. — Я люблю ее. Я притащился сюда. Что еще я мог сделать? Я думал, ты придешь.

Откуда-то из-за спины Люка донесся еще один крик, и этот голос я тоже узнал. Ее певучий голос.

Люк дернулся:

— Джеймс, прошу…

— Мне… Сейчас.

Я развернулся к костру. Нуала стояла на коленях, закрыв лицо руками, ее волосы и кончики пальцев почернели, плечи тряслись. Это нечестно. Разве она не должна потерять сознание? Разве она не имеет права на милосердие?

— Оран-Лиа-на-Мен, — сказал я. Нуала затряслась так, что даже мне было заметно. — Оран-Лиа-на-Мен. — Она сжала искалеченные пальцы в кулаки. — Оран-Лиа-на-Мен.

Я прошептал ее имя еще четырежды, и каждый раз Нуала мучительно, жутко кричала.

Почему я не мог успеть и то, и другое? Почему она так долго горит?

За моей спиной эхом к крику Нуалы прозвучал другой крик, тоже наполненный болью. Голос Ди. Надо решать.

Головой я понимал, что обязан попробовать спасти Ди. Она важнее. Даже если бы она не была Ди, у нее большая сила, и феи, использовав ее, станут сильнее. Потому Элеонор и рассказала, как сохранить воспоминания Нуалы: надеялась, что я останусь с Нуалой и не буду вмешиваться в ее дела.

Она права. Нуала нужна мне. Отчаянно нужна. Моя глупая влюбленность в Ди была такой незначительной в сравнении с этим чувством. Но с Нуалой нужно оставаться до конца, пока она не исчезнет полностью, а тогда будет слишком поздно для Ди.

Спасти Нуалу или спасти мир?

Если бы речь шла только обо мне, решить было бы легче…

А самое ужасное — уходя, я увидел, как Нуала отнимает руки от лица и смотрит мне вслед.

Джеймс

У героев кино всегда есть план. Они сознают, что шансов почти нет, тем не менее они знают, куда идут, у них есть оружие, а также безумный план, подразумевающий применение боевых искусств и хитроумных конструкций. В реальной жизни вас слегка тошнит, в крови циркулирует примерно тонна адреналина, и вы имеете смутное представление о том, где именно все происходит. А Вселенная насмехается над вами и приговаривает: «Давай вперед, псих».

Жизнь — дерьмо.

Люк указал в направлении Бриджид-холла, поэтому туда я и побежал. В голове толпились слова, которые нужно было записать на руках: «огонь», «предательство», «вернись к ней», — но я отодвинул их и попытался сосредоточиться на шуме собственного дыхания в холодном ночном воздухе.

Я нашел Салливана у костра на стоянке возле Янси-холла. В оранжевом свете пламени он связывал красной ленточкой какие-то сучки. В нашу сторону летели искры.

— Джеймс, ты разве не… — Он замолчал, за что я буду ему вечно благодарен.

Я жутко запыхался.

— Я… вы… должны… пойти… со мной.

Он не стал расспрашивать.

— Куда мы идем?

Я судорожно глотнул воздух:

— В Бриджид. Что-то происходит в Бриджид.

— В Бриджид пусто. — Салливан махнул рукой в сторону здания. Окна были темные, огни костров до него не доставали, и рядом с нестриженым газоном здание выглядело еще более потрепанным и унылым. — Его на Хеллоуин запирают.

Я покачал головой:

— Один… знакомый, из которого торчит нож, утверждает, что там кто-то есть. Вы не знаете, могут ли Они сделать кого-то королем мертвых?

Салливан посмотрел на меня долгим пустым взглядом, а потом спросил:

— Джеймс, Ди — клеверхенд?

Я кивнул.

Он впихнул сучки мне в руку и побежал, полы плаща хлопали по ветру. Я бросился следом, топая ногами по дорожке, затем по хрусткой стриженой осенней траве, и постепенно костры остались далеко позади. Я точно почувствовал мгновение, когда мы перешли границу света и тьмы: воздух вокруг нас похолодел.

— Это талисман, не потеряй! — прокричал мне Салливан, и я понял, что он имеет в виду сучки. — Догоняй!

Я несся по нестриженой траве. Где-то рядом закричало нечто, и я увидел, как передо мной поднимаются огромные бархатно-черные глаза. Я взмахнул талисманом; оно закричало вновь, почему-то похожим на Нуалу голосом, и отползло в темноту.

У самого здания прямо передо мной возникла человекообразная фигура — маленькая, легкая, голодная.

Линнет.

— О боже, — выдохнул я, отшатнувшись, — вы умерли…

Взглянув на нее еще раз, когда прошло первое потрясение, я даже не понял, как я ее узнал. Она была совсем на себя не похожа. Ко мне скорее тянулось облачко бледного ядовитого газа.

— Не лезь, куда не надо, — прошипела Линнет. — Возвращайся к кострам.

И эта мегера хотела провалить меня по английскому!..

— Не злите меня, — сказал я, протягивая в ее сторону талисман.

У Линнет больше не было лица, но я все равно услышал нечто напоминающее презрительный смех.

— Самозванец!..

Салливан схватил меня за плечо и подтянул под полу своего плаща.

— Зато я — нет. Искренне надеюсь, что ты будешь вечно гореть в аду. — Он подтолкнул меня к двери и указал на свой плащ: — Надо быть в черном, Джеймс.

В по-прежнему тихое здание вела красная дверь — единственная дверь красного цвета во всей школе. И почему-то я вспомнил, как мы сидели с Нуалой в кинотеатре и она рассказывала мне, что каждый красный предмет в «Шестом чувстве» предупреждает зрителя о сверхъестественном присутствии в предстоящей сцене.

Я стряхнул плащ Салливана и взялся за дверную ручку. По коже пошли мурашки.

Я толкнул дверь и вошел.

— Джеймс, — пропела Элеонор, — ты меня очень разочаровал. Я надеялась, что истинная любовь победит.

Я не сразу нашел ее среди множества фей, заполнявших комнату. Повсюду валялись складные стулья, а вдоль одной из стен лежали горы цветов. Перед нами растянулись два тела с зеленоватыми руками и лицами. Элеонор, мило улыбаясь, стояла у сцены в платье из павлиньих перьев. Рукава платья были закатаны, и по одной ее руке, пачкая манжету, стекали густые ручейки крови.

В руке она держала бьющееся сердце.

Я забыл, что за моей спиной стоит Салливан. Я забыл все, кроме того, как кричала Ди.

— Если это — сердце Ди, — сказал я, переступая через зеленое тело, — я очень расстроюсь.

Феи расступались, глядя на меня с любопытством. У некоторых на поясах висели костяные кинжалы.

— Не глупи, — сказала Элеонор, — это его сердце.

Она небрежно махнула рукой в сторону сцены, где в центре темного пыльного круга, выгибаясь и постанывая, лежал мертвый консорт. Из дыры на его груди сочилась темная кровь.

Я не собирался тешить Элеонор, показывая отвращение.

— Он, похоже, отлично проводит время. Где Ди?

Элеонор просияла такой прекрасной улыбкой, что у меня даже чуть поплыло в глазах. Она отбросила с лица светлые волосы, оставив на щеке красный след, и указала себе под ноги. Я узнал линию плеч Ди и ее тяжелые ботинки.

Элеонор пожала плечами:

— Мы делаем ей одолжение. Она не очень хорошо переносит стрессы, правда? Когда Шивон зарезала Люка Диллона, Дейдре стошнило прямо на мои туфли… — Элеонор указала рукой, в которой было сердце, на пару зеленых туфелек под стулом, — и, боюсь, мне пришлось попросить Пэйдрик ударить ее по голове, чтобы слегка успокоить.

Фея с белыми кудрями посмотрела на меня и сказала:

— Моя королева, можно я его убью?

— Шивон, ты слишком кровожадная. Мы — кроткая раса. — Из сердца в руке Элеонор вытекла капля крови. — Мой дорогой волынщик, почему бы тебе не вернуться к костру, где горит твоя любовь? Мне очень интересно, как у вас с ней все получится.

— Мне тоже, — ответил я. — Заберу Ди и займусь именно этим.

Консорт на сцене закричал, как будто от невыносимой боли, и закрыл лицо окровавленными пальцами.

— Милый, потерпи немного. Скоро придет Кернуннос, — сказала ему Элеонор и вновь обратилась ко мне: — Сейчас, с ней я почти закончила. Шивон, мне опять понадобится твой нож.

Ди застонала и перекатилась на спину у ног королевы. Элеонор с кинжалом в одной руке и сердцем — в другой кивнула Шивон, и беловолосая фея наступила Ди на плечо.

Я выхватил кинжал из ножен у ближайшего ко мне придворного и, прежде чем Шивон успела отреагировать, подскочил к Элеонор, прижав клинок к ее горлу. Мурашки на моей коже были почти болезненными.

— Глупо, — пожала плечами Элеонор. — И что ты будешь делать?

Феи зашептались тихими, мелодичными голосами.

— У меня есть вопрос получше. — Меня начала бить дрожь, но я старался держать кинжал ровно. — Что собираешься делать ты?

— Я пытаюсь решить, убить ли тебя быстро или медленно, — прошипела Элеонор. — Я бы предпочла второе, но у меня осталось не так много времени до прихода Кернунноса, чтобы вырезать сердце у нашей милой Дейдре. Поэтому придется осуществлять первое.

Я почувствовал в горле что-то странное, сосущее… Похоже, она не блефует.

— А если я попрошу тебя пощадить его?

Феи замолчали. В дверь вошел Салливан. Долго же он собирался.

Узнав, что Салливан был консортом Элеонор, я предположил, что он сбежал. Мне не приходило в голову, что она могла его отпустить.

— Патрик, — изменившимся голосом сказала Элеонор, — пожалуйста, уходи.

— Боюсь, не могу. Джеймс, конечно, не подарок, но я не хочу смотреть, как он умирает.

— Не подарок, — согласилась Элеонор, как будто я не держал у ее горла нож, как будто ее текущий консорт — он может считаться текущим, если у него в груди дырка? — не извивался в мучениях на сцене. — И очень самонадеянный.

Салливан согласно склонил голову:

— Я хочу забрать и вторую свою ученицу.

Элеонор мило нахмурилась — никто в мире так прекрасно не хмурился. Я даже вздохнул от боли.

— Не проси. Этого идиота я тебе отдам. И позволю вам уйти. Но не проси меня о том, чего я дать не могу.

— Не хочешь, — поправил Салливан, и его голос тоже изменился. — У тебя всегда дело в «не хочу», а не в «не могу». Вопрос приоритетов.

Как будто они говорили наедине.

— Важнее всего — мои подданные. Не делай вид, будто не понимаешь, Патрик Салливан. Ты вот тоже ворвался сюда не ради себя, а ради своих учеников. Я добьюсь свободы для своих подданных.

— И жизнь двух людей — невысокая цена, — мягко произнес Салливан.

Голос Элеонор обдавал морозом:

— Не тебе меня укорять. Ты, не задумываясь, переступил через два тела. Не задумываясь — потому что они феи.

Ди лежала на спине у моих ног, на ее правой щеке наливался синяк. Я не мог прочитать выражение ее глаз. Я знал, на что она способна. При желании она могла бы вырвать нас отсюда.

— Если я и не задумался, Элеонор, так только потому, что у меня были хорошие учителя, — ответил Салливан. — Для исчезающего вида вы очень уж легко убиваете своих.

— Ими трудно управлять, — отрезала Элеонор. — Посмотрела бы я, как ты справляешься.

— Мне помнится, я подавал несколько неплохих идей.

Элеонор, не обращая внимания на мой клинок, повернула голову к Салливану:

— Неплохих — да, только помочь мне их реализовывать было некому.

— Я был согласен. Я отдавал себе отчет в сопутствующих опасностях.

— Я не хотела платить такую цену.

— А эту хочешь? — спросил Салливан.

Элеонор застыла.

А затем послышался невыразительный щелчок.

Я не понял, что он означает, пока не увидел за спиной Салливана Делию, вездесущую злую тетку Ди, которая переступила через два тела у двери, держа в руках крошечный пистолет.

Салливан очень осторожно положил руку на живот и медленно упал. Его вырвало цветами и кровью.

— Невероятно! Можно подумать, только я помню, зачем мы здесь, — сказала Делия. — Две недели торчу в гостинице и каждый божий вечер провожу по колено в трупах фей… Вырезай ей сердце, пока я не разозлилась!

Голос Элеонор зазвенел:

— Лучшую лошадь тому, кто принесет мне ее левый глаз!

Первая дельная мысль.

— Подожди! — крикнула Делия, когда все в комнате потянулись к ножам. — Можешь вырезать мне глаз, если хочешь, но, по-моему, ты должна вырезать ей сердце. Почти одиннадцать. Что ты будешь делать, если он придет, а ее сердце еще не в нем? — Она махнула рукой в сторону консорта на сцене.

Я присел на корточки, схватил Ди за руку и поднял на ноги. Элеонор и Делия смотрели на меня. Между мной и дверью стояла Делия с пистолетом. Между мной и всем остальным стояла Элеонор и ее чертово колдовство.

— Почему ты не сопротивляешься? — прошипел я Ди.

Минувшим летом фей было больше, я находился в отключке, но она все равно выбралась. Теперь Нуала горела в одиночестве, Салливан истекал кровью на полу, а Ди и пальцем не пошевелила.

Однако Ди повернулась не ко мне, а к Делии:

— Что я тебе сделала?

Делия покачала головой, будто не ожидала услышать столь глупый вопрос:

— Я хочу забрать твой голос.

— Королева, время истекает, — сказала Шивон. — Вырезайте ее сердце, вкладывайте в консорта и сделайте Карра королем.

Я услышал в голове приближающуюся песню короля терновника. Только сегодня он пел не «взрасти, восстань, иди», а «иди, пируй, сожри».

Элеонор посмотрела на Шивон и коротко кивнула.

Потом все слилось. Шивон прыгнула к Ди, вытянув одну руку, как будто собиралась схватить Ди за плечо, и зажав в другой кинжал. Ди нахмурилась, глядя на острие, направленное ей прямо в сердце. Я махнул рукой, ударив Шивон запястьем по лицу.

Она издала странный высокий писк и отшатнулась, выронив клинок. Из ее лица потоком падали цветы.

Элеонор отступила на шаг, когда Шивон осыпалась у ее ног кучей лепестков.

Я посмотрел на запястье. Рукав футболки задрался, открывая железный браслет на запястье, к которому прилип единственный желтый лепесток. Все-таки польза от него есть.

Я протянул руку к Элеонор:

— С тобой случится то же самое?

Она едва сдерживала гнев.

— Джеймс, — слабым голосом позвал из прохода Салливан. — На сцене слева.

Ну конечно, за сценой есть выход. Я схватил Ди за руку и боком потянул ее по ступенькам, чтобы не терять из вида Элеонор. Песня Кернунноса в моей голове просто оглушала. Пора убираться.

— Не стоит, — рявкнула Делия. — У меня еще много пуль, и я готова их использовать.

Элеонор изящным жестом сложила руки перед собой и холодно сказала:

— Опять ты… — Повернув голову к проходу, она добавила: — Патрик, натяни на голову пальто.

Я только успел осознать, что она говорит, когда задняя дверь распахнулась.

Мгновение в воздухе стояли тишина и полный, абсолютный холод.

А затем в зал хлынули мертвые. Они бежали вдоль стен, порхали вокруг светильников, как ночные бабочки, отбрасывая безумные тени на пол и стулья. Воняло серой и влажной землей. С ними пришли звуки: пронзительные вопли, булькающие крики и утробное пение. Мертвые отскакивали от фей, как от камней, но, увидев Делию, закричали по-другому — голоднее, настойчивее.

Делия развернулась и успела один раз выстрелить, прежде чем они на нее набросились. Ее скрыла масса неуловимой темноты, и даже если она кричала, все заглушали торжествующие вопли мертвых.

А потом они заметили нас.

— Ди, сделай что-нибудь. Я знаю, ты можешь.

Ди посмотрела на меня широко раскрытыми глазами, как будто ее система предупреждающе сигналила: «Перегрузка! Перегрузка! Перегрузка!»

Мертвые бежали по стульям, ползли через окна, цеплялись когтями за край сцены. Я схватил Ди за плечи и посмотрел ей прямо в глаза:

— Пожалуйста, сделай это ради меня.

Ди не отводила глаз, и я почти видел, как ее мозг обрабатывает входящие сигналы. Я ждал, что она что-нибудь сделает — отбросит мертвых к стене мысленным усилием или вызовет гром небесный…

А она просто взяла меня за руки и шагнула назад.

Как только мертвые ринулись на сцену, я посмотрел под ноги и понял, что, сделав этот один маленький шаг, мы оказались в темном круге рядом с консортом Элеонор. Мертвые спешили мимо, кружась и создавая невиданные причудливые формы. Ди потянула меня за руки, чтобы я сделал еще шаг, подальше от пыльного края.

У наших ног очень спокойно, с открытыми остекленелыми глазами лежал консорт. Я думал, что он уже умер, но увидел, как он медленно моргает.

Весь мир сжался до размеров пыльного круга, и в нем находились три человека, которых сломали тремя совершенно разными способами.

Наш мир был тих.

Темный, как грозовое облако, водоворот мертвых кружился, не приближаясь, но и не удаляясь от нас.

Из толпы вышел Кернуннос.

Джеймс

— Элеонор небесная, ты сказала мне неправду.

Кернуннос ходил по краю нашего круга, как и мертвые, не приближаясь и не удаляясь. На сцене, с которой я произносил свои строчки, он казался еще страшнее. Ему здесь было не место.

Кернуннос повернул голову, украшенную оленьими рогами, и я с ужасом впервые увидел его глаза: пустые черные радужки, окаймленные пылающей красной линией, в которых смешалось будущее, прошлое и настоящее. Смотреть в них было все равно что тонуть, падать, смотреть в зеркало…

— Я говорю лишь правду, — немного раздраженно ответила Элеонор. — Я не могу иначе.

— Ты обещала мне преемника. — Кернуннос посмотрел в круг прямо на меня. — Одного, а не троих.

Элеонор подняла сердце консорта:

— Должна признаться, события несколько вышли из-под контроля. Полагаю, ты не дашь нам времени сделать все как должно?

— Круг очерчен, — сказал Кернуннос. — Я здесь. Внутри него трое, и ничего не изменится, пока не будет избран преемник.

Элеонор закрыла и вновь открыла глаза:

— Да будет так.

— Я — король мертвых. Я смотрю за мертвыми, а они смотрят за мной. Я заслужил свое место. Я пополнил ряды мертвых, прежде чем присоединиться к ним. Достойны ли эти трое? Кто из мертвых может подтвердить?

Мертвые зашевелились, закружились, поменялись местами.

Перед нами возникло темное пятно, и из него послышался голос Шивон:

— Я умерла от руки волынщика.

Нечто крылатое боком прошло по стульям, сверкая красными глазами в темном черепе.

— Я погиб от руки консорта.

Ди закрыла глаза и прижалась лбом к моему плечу.

Ядовитое облако, некогда бывшее Линнет, выплыло вперед.

— Причина моей смерти — клеверхенд.

Я вполне серьезно подумал, что она врет. Но врать Кернукносу глупо, даже если ты уже умер.

— Это правда? — прошептал я Ди.

Она затрясла головой:

— Меня обманули. Они знали, что я должна кого-то убить, чтобы их план сработал. Они хотели вложить в него мое сердце.

Я посмотрел на Карра, на яркие бисеринки пота у него на лбу и понял, чего добивалась Элеонор. Я представил себе консорта, который одновременно и клеверхенд, и король мертвых. Тогда феи станут союзниками с голодной силой, которая поглотила Делию, и смогут идти куда захотят. И тут я понял, что заставило Люка приползти к моему костру.

— Итак, все вы достойны, — сказал Кернуннос. — Однако преемник может быть только один.

Его глаза задержались на Ди.

— А зачем вам преемник? — неожиданно спросил я.

Оленерогая голова медленно развернулась.

— Я устал, волынщик. Столетия прошли с тех пор, как я стоял в этом круге.

— И так вы выбираете того, кто пойдет по вашим стопам? У всех ли, кто попал в этот круг, достаточно силы, чтобы контролировать их? — Я указал на бурлящую толпу.

— Преемник научится, — спокойно ответил Кернуннос, — как научился я.

— Значит, вы думаете, что любой из нас годится на вашу роль? — Я указал на Карра. — Он? Но он настолько глуп, что оказался в круге уже мертвым. Ди? Она даже не может смириться с мыслью, что кого-то убила.

— А ты?

— Я? — Я показал ему руки, исписанные словами. — Я с собой-то справиться не могу, не говоря уже о легионах мертвецов. А еще я — самоуверенный засранец, которому на всех плевать. Спросите кого угодно.

Кернуннос склонил голову:

— Это неправда, волынщик. Мне ведомо твое сердце. Поэтому я выбираю тебя своим преемником.

Дальше была тишина. Ничто.

Я опустил руки. Его песня гудела у меня в голове.

— Нет, — прошептала Ди, — только не ты, Джеймс. Ты достаточно для меня сделал. — Она посмотрела на Кернунноса. — Возьми меня вместо него.

Кернуннос покачал головой:

— Нет, клеверхенд, волынщик сказал о тебе правду.

— Тогда возьми меня, — сказал Салливан.

Я развернулся, и увидел, как он медленно входит в круг, прижимая к животу окровавленную руку.

— Число стоящих в круге не может меняться, — отчеканил Кернуннос.

— Не может, пока не выбрали преемника, — возразил Салливан. Я торопливо предложил ему свое плечо, переступив через консорта. Я ждал, что Салливан откажется, но он тяжело оперся на меня, и кровь сильнее побежала из-под его пальцев, заливая железное кольцо. — Ты выбрал, и теперь я здесь. Нет такого правила, которое запрещает тебе передумать, выбрав преемника. Поэтому передумай. Возьми меня.

Окаймленные красным глаза посмотрели на нас обоих.

— Почему я должен передумать, Паладин?

— Потому что я такой же, как Джеймс, но я умираю.

— Есть ли среди мертвых тот, кто подтвердит, что ты достоин?

Салливан замолчал, а потом кивнул. За пределами круга, все еще шипя от ярости, медленно поднялась темная, скрюченная тень. Ди вздрогнула.

— Я подтверждаю, — прорычала Делия, — он украл мой талисман. Я умерла от его руки.

Салливан дрожащей рукой залез в карман и достал три сучка, перевязанных красной лентой, такие же, как дал мне.

Он повернул их перед Кернунносом туда и сюда, как будто доказывал, что они и правда принадлежат Делии.

Я не знал, хочу ли я, чтобы Кернуннос передумал. Я не хотел, чтобы Салливан умер, но и такой судьбы я для него не желал. Я хотел, чтобы все закончилось и чтобы он вернулся к нормальной жизни, несмотря на то что его коснулись феи. Я хотел, чтобы он своим примером доказал, что это возможно.

Салливан дернулся и зашатался, опираясь на меня. Я повернул голову к королю терновника:

— Кернуннос. Пожалуйста. Сделай что-нибудь.

— Паладин, — сказал Кернуннос, обращаясь к Салливану, — ты — мой преемник. Нарекаю тебя королем мертвых. Ты смотришь за ними, а они смотрят за тобой. Ты…

Пока Кернуннос говорил, Ди тянула меня назад, подальше от Салливана. Мне пришлось подпрыгнуть, чтобы не наступить на Карра.

— Пусти, — яростно сказал я, — а потом понял, почему она это делала. Салливан темнел, втягивая в себя свет. Он развел руки в стороны, распахивая черный плащ.

В моей голове болезненно звучала песня Кернунноса. Я не хотел видеть, как из головы Салливана растут рога.

Но этого не случилось. Мы все, даже Кернуннос, отходили от него, освобождая ему место, глядя, как он стоит там, раскинув руки и опустив голову. А потом вдруг в одно мгновение за его спиной появились огромные темные крылья. Он поднял голову и открыл глаза.

Глаза остались такие же.

Я выдохнул.

С другой стороны от Салливана Кернуннос разорвал круг, стерев часть его ногой. И в ту же секунду, когда рассыпался прах, на нас бросились мертвые. Каждое темное создание в комнате поползло, полетело или заковыляло к разрыву в круге. Делия была в первых рядах.

Салливан очень тихо произнес:

— Остановитесь.

И они послушались.

Он повернулся ко мне. Я пытался не смотреть на крылья. Черт!

— Джеймс, — донесся странный скрипучий голос, — бери Дейдре и возвращайся к кострам. Тебя никто не тронет.

На последних словах он посмотрел на Элеонор. Та плотно сжала губы.

— Как скажешь.

Вслед за Салливаном Кернуннос спустился по ступенькам и пошел по проходу к двери. Полагаю, он сложил свою ношу и дела его были закончены. Кто знает, куда он ушел. Или откуда пришел. Может, он был просто человеком, как я или Салливан.

— Салливан… — начал я, переводя взгляд с крыльев на его лицо.

— Торопись, — оборвал он меня, почти как тот Салливан, которого я знал, — сейчас Хеллоуин, а я — король мертвых. Я не хочу вас убивать. Уходите прочь.

— Спасибо, — сказал я, и на этот раз мне было легче произнести это слово.

Я взял Ди за руку, и мы побежали.

Джеймс

На горизонте слабо светилось обещание рассвета, хотя остальная часть неба была еще темной. От дня мертвых осталась всего пара часов. Мои глаза немедленно обратились к Сьюард-холлу, к костру, в котором стояла Нуала.

Ее костер прорезал небо. Золотые полосы вытянулись так высоко, что отражались от облаков. И огонь пел.

Возможно ль без сродства прожить?

Яркий, как неоновые лампы, золотой свет, взлетающий над крышами общежитий, выжигал на моих глазах фигуры танца.

Неблагозвучье чар, и сахар на губах, и танцы до упаду

Слова искрами летели в небо. Я не знал, все ли их слышат или только я. Я не понимал их значения, они сливались с музыкой.

на части меня разрывают

Музыка звучала тысячей сплетенных в одну мелодий, все прекрасно печальные, исключительные, такие же золотые, как полосы в небе.

Так все должно быть

Я услышал нашу песню — ту, которую мы с Нуалой написали в кинотеатре. А потом ее песню — ту, которую я играл для нее на фортепиано.

я так далеко от начал.

Падаю, падаю

и забываю, кем стал…

Все, что составляло Нуалу, летело в небо неистовой, великолепной какофонией цвета, слов и музыки. Летело быстрее и быстрее, ярче и ярче, и я бежал со всех ног, бросив Ди у первого костра. Я не знал, что буду делать. Я хотел лишь одного: спасти хоть что-то из того, что от нее осталось.

Я протискивался мимо учеников — это все-таки были всего лишь ученики, не феи — и наконец пробежал фонтан. Я не видел небо надо костром, его загораживала громада общежития. Я завернул за угол, задыхаясь, умирая от колющей боли в боку, и стал как вкопанный.

Не знаю, что я ожидал увидеть. Нуалу. Или тело. Хоть что-нибудь. Только не ничего.

Угли в самом центре костра за Сьюард-холлом еще тлели, но то, что было огнем, в основном превратилось в серый пепел. Никаких следов золотого взрыва, который я видел возле Бриджид-холла.

Там, где стояла Нуала, осталась лишь кучка потемневшего песка.

Ветер подхватил верхний слой и швырнул его в воздух, мне в лицо, уложил крупинки в узоры.

Не осталось ничего. Совершенно ничего.

Перед глазами застыло выражение ее лица, когда она поняла, что я ухожу. Наверное, она подумала, что я выбрал Ди. Наверное…

Я медленно опустился на колени, глядя, как пепел льнет к моим джинсам.

С другой стороны я увидел Пола. Воздух над костром еще дрожал от поднимающегося жара. Пол стоял у колонн за Сьюард-холлом и смотрел на меня. Ди подошла к нему, и они обменялись какими-то словами.

Я знал, что они говорят обо мне. Пусть.

Я прижал руки к лицу.

Потом я услышал перед собой шаги, и кто-то присел рядом на корточки.

— Джеймс, — проговорил Пол, — знаешь, что сказал мне Кернуннос?

Я вздохнул:

— Он сказал, что Нуала должна будет сгореть в этом костре.

Я отнял руки от лица. Лицо Пола заливал утренний свет.

— Правда? А он сказал, что я все испорчу? — Пол печально улыбнулся.

— Да. Он сказал, что ты уйдешь, даже если очень сильно захочешь остаться, что ты сделаешь болезненный выбор. А потом он сказал мне: что бы ни случилось, когда она войдет в огонь, я должен быть здесь и смотреть. Так что я остался во дворе, и здесь творилось такое… но я был здесь все время. И смотрел.

Я облизнул пересохшие губы, на которых был вкус пепла.

— И?…

— От начала до конца, — сказал Пол.

Я заставил себя говорить спокойно:

— Но здесь ничего нет.

Пол опустил глаза:

— Он велел копать.

— Я помогу, — предложила Ди.

Я даже не сознавал, что она стояла у Пола за спиной. Я посмотрел ей в глаза и кивнул, потому что не мог ничего сказать.

Мы принялись копать. Мы сняли верхний слой белого пепла, сухого, холодного и мертвого, и обожгли пальцы на углях, которые были под ним. Мы копали, пока Ди не сдалась от жара. Потом сдался Пол. Потом я копал сам, вгрызаясь в еще горячее сердце костра. Я убирал крошащиеся, дымящие куски пепла и дерева, и мои пальцы покрывались волдырями.

Я нащупал кончики пальцев. И сами пальцы — длинные, изящные… а потом она взяла меня за руку. Пол схватил меня и потянул, а Ди потянула его, и вместе мы вытащили ее наверх.

И это была Нуала.

— Черт, — пробормотал Пол и отвернулся, потому что она была выпачкана пеплом и голая.

Она смотрела на меня. Я не хотел говорить «Нуала», потому что, если бы она не ответила, я точно понял бы, что она меня забыла. Лучше растянуть момент незнания, чем знать наверняка.

Я стащил через голову свитер и протянул ей:

— Холодно…

— Геройский поступок, — саркастически заметила Нуала, однако взяла его и надела. Свитер доходил ей до середины бедра. Я увидел мурашки, бегущие по ее ногам.

Я понял, что она смотрит на Ди, которая стояла рядом с Полом. Заметив наши взгляды, Ди тоже отвернулась, как бы оставляя нас наедине.

— Я думала, ты меня бросил, — прошептала Нуала.

— Прости, — сказал я и потер глаза, пытаясь справиться с неожиданно подступившими слезами и чувствуя себя идиотом. — Пепел попал в глаза…

— Мне тоже, — сказала Нуала, и мы обнялись.

Я услышал за спиной голос Ди, а потом услышал, как Пол неуверенно отвечает:

— Дорога длинная, но другой-то нет, правда?

Правда.

Джеймс

Добро пожаловать, леди и джентльмены. Меня зовут Ян Эверетт Иоганн Кэмпбелл, третий и последний. Надеюсь, я смогу завладеть вашим вниманием. То, что вы увидите сегодня, — чистая правда. Не удивительная, не шокирующая, не возмутительная, но совершенно точно — правда. О чем я искренне сожалею.

Бриджид-холл был битком набит. На каждом стуле кто-то сидел. Некоторые сидели на полу. У задней двери стояли люди. Красная дверь была открыта, и в нее тоже заглядывали. В конце концов, стоять недолго — всей пьесы было на полчаса.

Сегодня все было ярче, чем обычно, потому что из-за облачности рано стемнело. Зрительный зал сидел в полной темноте, а сцена была единственным островком реальности в мире, и мы — единственными людьми. Жизнь вне пьесы была метафорой, а мы были настоящими.

Я стоял на сцене перед зрителями, Ян Эверетт Иоганн Кэмпбелл, и по мановению моей руки Эрик, игравший Фрэнсиса, исчез. Зрители ахнули. Фокус был простой — всего лишь игра света, — но все равно впечатляющий. В конце концов, все было по-настоящему. Все знали, что магия существует.

Пол играл на гобое тему Нуалы, а Уэсли в роли Блейкли выводил меня на чистую воду.

— Ты продал свою душу! — обвинил Уэсли.

— Ты не знаешь наверняка, — улыбнулся я в ответ.

— Дьявол!

— Ты мне льстишь, — ответил я.

— Какой человек с чистой душой может сделать то, что ты делаешь? — спросил Уэсли. — Кто может заставить исчезнуть человека? Заставить цветы расти на камне? Вызвать слезы у людей на картине?

Я мерил шагами сцену вокруг Уэсли. Так мне подсказал Салливан, еще когда Блейкли был он, говоря, что тогда я выгляжу надменным и неспокойным, каким и должен быть Кэмпбелл. Гобой Пола шагал извилистыми тропами, подводя сцену к кульминации, к моменту, о котором говорила Нуала.

— Ты знаешь ответ, — издевался я, — просто не хочешь его говорить. Тебе слишком страшно. Все боятся правды, потому что она прямо под вашим носом.

Ди сидела на своем всегдашнем месте у стены. Я убедил ее не возвращаться домой, дать Торнкинг-Эш еще один, настоящий шанс. Дела шли еще не вполне хорошо, но мы с Полом помогали ей, как могли. Да и как я мог отпустить ее домой одну, зная, что феи продолжают за ней следить?

— Ты насмехаешься, — сказал Уэсли, мимолетно переведя взгляд с меня на зрителей. — Кто может совершить все это? Что такого очевидного я вижу перед своим носом? Что?…

Нуала яростно замахала Полу, и он остановился так четко, что я чуть не пропустил свою реплику.

— Любой может, — поспешно ответил я.

Уэсли раздраженно махнул рукой:

— А я-то думал, ты скажешь мне правду. Впрочем, ты не утруждал себя правдой ни дня своей жизни.

— Но такова она есть, Блейкли! Самое волшебное, мрачное, смертоносное, замечательное создание на земле… — Я запнулся, заметив движение в дверях, там, где было темнее всего.

Человек, за спиной у которого красовались огромные черные крылья. Кажется, его больше никто не замечал, что было хорошо, потому что он беззвучно подсказывал мне: «Человек», — и всем своим видом говорил: «Не веди себя как идиот».

Зрители смотрели и ждали, а я просто стоял и, чуть улыбаясь, пялился на Салливана.

По моим рукам бежали мурашки.

— Мы еще встретимся, — неслышно для окружающих сказал Салливан, — о чем я искренне сожалею. Будь готов.

— Кто это? — спросил Уэсли.

— Человек, — ответил я. — Самое опасное и удивительное создание на земле — человек.

От автора

Я физически не смогла бы написать эту книгу без помощи многих людей. Вот они.

1. Эндрю Карр, мой первый редактор, который для меня все равно что магистр Йода.

2. Лора Реннерт, мой замечательный агент, ее сверхспособности позволяют мне профессионально писать, не получая при этом язву.

3. Мои добровольные критики, Тесса Граттон, которой так понравился Салливан, что мне тоже пришлось его полюбить, и Бренна Йованофф, потому что она заставляет меня делать все как надо.

4. Друзья, которые читали первые версии: я благодарю Найш за звонки и смех ранними утрами, и Швету за нашу болтовню допоздна и мозговые штурмы.

5. Кэсси, которая не дает мне говорить грубые и непонятные слова на ирландском.

6. Люди, которые помогли мне смириться с реальностью: Кэрри Райан, Стив Портер и Меган.

7. Моя сестра Кейт, которая, как всегда, была моим первым и последним читателем.

8. Мои родители, которые терпели меня, когда меня выгнали из детского сада, и помогали мне выдерживать сроки сдачи.

9. Мой муж Эд: я люблю тебя, милый.

This file was created with BookDesigner program

bookdesigner@the-ebook.org

15.05.2011

Примечания

1

У. Шекспир «Как вам это понравится», пер. Т. Щепкиной-Куперник (здесь и далее — примечания переводчика).

2

Привет (исп.).

3

У. Шекспир «Гамлет», пер. М. Лозинского.

4

У. Шекспир «Гамлет», пер. М. Лозинского.

Content

Мэгги Стивотер
Баллада: Осенние пляски фей

Пролог

Джеймс

Джеймс

Джеймс

Нуала

Джеймс

Нуала

Джеймс

Джеймс

Джеймс

Нуала

Джеймс

Нуала

Джеймс

Джеймс

Джеймс

Джеймс

Нуала

Джеймс

Нуала

Джеймс

Нуала

Джеймс

Джеймс

Джеймс

Нуала

Нуала

Джеймс

Нуала

Джеймс

Джеймс

Нуала

Джеймс

Нуала

Джеймс

Нуала

Джеймс

Джеймс

Джеймс

Джеймс

Джеймс

Джеймс

От автора

Примечания