Лео Перуц

Вторник, 12 октября 1916 года

Капрал запаса Георг Пихлер, служащий в мирное время вторым бухгалтером в магазине готового платья на Целинкагассе, попал в октябре 1916, будучи раненым, в русский плен как комендант полевого караула. У него были раны плеча и голени. В течение нескольких месяцев он лежал в Тифлисе в небольшом госпитале, бывшем постоялом дворе.

Ему там было неплохо. Только смена повязок вызывала у него болезненные ощущения и страх. Когда он затем ложился обратно, то испытывал приятное чувство от мысли, что теперь два дня снова будет в покое и в течение 48 часов его никто потревожит. Когда Пихлер представлял себе, что пока он здесь удобно вытягивается под своим теплым одеялом, его бывший начальник, штабс-фельдфебель Вотрубек, зябнущий, без табака, с пустым желудком и перспективой получить пулю в живот, шагает взад-вперед в размокшей от дождя траншее, то эта картина полностью примиряла его с нынешней судьбой.

Поначалу он чувствовал апатию и не проявлял особого интереса к тому, что его окружало. Он радовался вновь обретенной жизни, радовался, что теперь навсегда избежал войны. Лучше всего время протекало в ожидании еды. Днем давали капустный суп и кашу, вечером чай. Когда же по воскресеньям он получал кусок студня, то это удивительное событие служило ему пищей для воспоминаний на многие дни вперед.

Только на седьмой неделе его пребывания в госпитале дала о себе знать скука. Он начал изучать лица своих соседей по палате. Но они, как назло, все были похожи друг на друга. Он попытался — без всякого успеха — завести разговор с санитаром, угрюмым старым татарином, который подволакивал при ходьбе правую ногу. Он подавил в себе неприязнь к соседу, который своим бесконечным кашлем по ночам не давал ему спать, простил ему вредные привычки и попытался как-то с ним объясниться. Он говорил с ним как с ребенком: медленно, терпеливо и предельно простыми фразами. Попытка не удалась. Георг Пихлер ни слова не знал по-русски, а его сосед говорил, вероятно, только по-татарски.

Каждое утро делали обход два врача. Один из них, пожилой, понимал французский. Георг Пихлер посвятил несколько послеобеденных часов тому, чтобы составить пару фраз на французском языке. Когда наутро он на языке Расина поинтересовался ходом войны и справился о своей собственной персоне, врач дружелюбно кивнул ему, похлопал по левому, здоровому, плечу и перешел к следующей койке. Он не понял ни слова.

Наконец с привлечением некоторых латинских verba и substantiva, которые удержались в его памяти с младших классов гимназии, Георгу Пихлеру все-таки удалось втолковать доктору, что он хотел бы почитать. На следующее утро ему принесли польскую грамматику, первый том какого-то зачитанного венгерского романа и Библию на албанском языке.

Поскольку внешний мир остался для него закрыт, Георг Пихлер опять полностью ушел в себя. Он измышлял всевозможные способы, как сократить время, тянувшееся бесконечно между пробуждением и сном. Он разбирал и собирал свои часы и занимался этим до тех пор, пока их у него не украли. Он постарался вспомнить состав своего подразделения, провел статистику имен своих бывших подчиненных и выяснил, что имя Антон встретилось в списке семь раз, имя Иоганн — пять раз, а имена Франц и Генрих — трижды. Он поспорил с самим собой, из скольких слогов и букв состоят стихотворения, которые он еще со школы знал наизусть. «В Эльзасе крепость Нидек» оказалось состоящим из 241 слога и 1172 букв. В «Привет вам, старцы» насчитывалось почти столько же букв, как и в «Старом воине Плациде». Но едва только он занялся подсчетом слогов в «Славном императоре», произошло неожиданное событие, положившее раз и навсегда конец его теперешнему времяпрепровождению.

Прибыла новая партия легкораненых военнопленных, которые в тот же день должны были следовать дальше. В течение часа Пихлер слышал, как они из конца в конец ходили по коридору. Ни одного из них он так и не увидел. Но на следующий день доктор бросил Пихлеру на кровать газету. Это была венская газета, и на ней стояла дата: 12 октября 1916 года.

На секунду от волнения и радости у капрала Пихлера замерло дыхание. Он сразу и не осознал, как это стало возможным, что он столько недель выдержал без ежедневной газеты. Всего лишь секунду боролся он с намерением продвигаться небольшими порциями, дорожить изобилием сенсаций, наполнявших газету, и прочитывать по утрам только по полстраницы. Но плоть оказалась слишком слаба — он прочитал газету за полчаса, прочитал от первой строчки до объявлений в конце.

Когда он закончил чтение, то бросил небрежно газету на пол. Она послужила ему получасовым развлечением и больше ни на что не годилась.

Через час скука заставила его поднять листки с пола. Я ведь только бегло просмотрел ее, сказал себе Пихлер, многое лишь пробегая глазами и едва взглянув на биржевую сводку и экономический раздел. Он внимательно перечитал газету на второй раз и обнаружил в разделе местной хроники и театральной рубрике детали, ускользнувшие от него вначале.

На следующее утро он проснулся с уверенным предчувствием, что доктор положит к нему на кровать новый номер, номер от 13 октября 1916 года. На этот раз он намеревался равномерно распределять порции чтения на весь день. До обеда политика, после обеда судебная хроника…

Доктор пришел без газеты. Он похлопал пациента по плечу и перешел к соседней кровати.

Георг Пихлер прочитал газету от 12 октября 1916 на третий раз. На этот раз он прочитал также всю рекламу, торговый бюллетень и официальные сообщения.

Когда на следующей неделе он прочитал газету в семнадцатый раз, вечно меняющийся лик времени застыл для него неподвижной маской. Вновь и вновь происходило теперь в мире одно и то же. Каждый вечер в опере давали балет «Арлекин-электрик», а в Хофбурге — «Дона Карлоса». Окружной судья доктор Бендинер постоянно приговаривал торговца Эмануэля Грюнберга к шести неделям ареста и штрафу в 600 крон за незаконное повышение цен.

Шестидесятилетняя Людмилла Штангль упорно попадала под защитные трамвайные ограждения и каждый раз заново получала сильные травмы в области правого тазобедренного сустава. Некий неумолимый закон гнал из вечера в вечер двадцатилетнего нигде не занятого рассыльного Карла Фиала в лавку старьевщика Морица Вассермана, где он опять и опять наносил железной скобой тяжелый удар хозяину по голове. В семнадцатый раз у злополучной фрау Мелитты Нейхейзель, фабрикантши с Ратхаусштрассе, 14, похищали бриллиантовую брошь стоимостью 40 000 крон. Подобно призраку, каждый день в третьем часу у ворот центрального кладбища появлялась похоронная процессия, которая беспрестанно провожала в последний путь скончавшегося после недолгих страданий императорского советника Эмиля Кронфильда. На каждом заседании местного совета господин Адольф Лихтфоль без устали произносил одну и ту же речь, и всякий раз его прерывал коллега, член совета Воверка, замечанием: «Оставьте Авиценну!»

Когда Георг Пихлер брал в руки старую, зачитанную газету, он был уже не в тифлисском госпитале, а дома, в Вене. После сорокового прочтения он уже знал передовицу наизусть от первого до последнего слова. Рубрика «Письма читателей» в корне изменила его мировоззрение и превратила в восторженного поборника кремации. Он страстно желал попробовать обезболивающую мазь «Агатоль» и находился в постоянном напряжении от того, найдется ли покупатель австрийского патента № 96137 на втулки для соединительных механизмов, и день и ночь думал, кто из злобы или озорства мог вдребезги разбить выстрелом зеркальную витрину кафе «Ницца» на Альтханплатц.

Отныне он знал, где дешевле всего приобрести все необходимое для жизни. Он знал, где можно за умеренную цену купить почтовые марки по отдельности и целыми коллекциями, лимонад, трикотажные шелковые чулки, кровельный картон, тонкие металлические листы всех видов, роскошный лисий мех, кормовую поваренную соль, медные люстры и термосы. Когда он закрывал глаза, то видел длинные вереницы людей, выстроившихся у лавки М. Гольдамера на Кляйн Шперльгассе, 8, чтобы «необыкновенно выгодно» продать свои брюки, белье, туфли, легкие блузки, мундиры и меховые горжетки.

В начале 1918 года Георга Пихлера в порядке обмена военнопленными отправили на родину. К тому времени он прочитал утреннюю газету от 12 октября 1916 года двести семьдесят раз.

Этот день — 12 октября 1916 — полностью овладел им. У этого дня была вечная жизнь, он затмил все остальные дни и существовал в одиночестве. Все, что произошло в этот день, неизгладимо запечатлелось в памяти Георга Пихлера. Время остановилось во вторник, 12 октября 1916 года. Когда Георг Пихлер вышел с вокзала на венскую улицу — его встречали его пожилая мать и младший брат, — то увидел какую-то лохматую дворнягу, которая вертелась возле дверей трактира. Он тут же объяснил, что это не кто иной, как потерявшийся бульдог фрау Терезы Эндлихер, который откликается на имя Рикки и должен быть возвращен за высокое вознаграждение по адресу Унгаргассе, 23, 3-й округ. Он попытался с ласковыми словами приблизиться к собаке. Собака зарычала, оскалила зубы и приготовилась вцепиться Георгу Пихлеру в правую икру.

Они поехали на трамвае. Брат взял рюкзак Георга и предложил ему сигарету. Мать попросила, чтобы он рассказал что-нибудь о России. Георг Пихлер ответил, что он не знает о России ничего, о чем стоило бы рассказывать. Его взгляд упал на вывеску парикмахерской, мимо которой они проезжали.

«Фридрих Гушак, парикмахер», — прочитал он. — Интересно, не родственник ли этот Гушак тому профессору Гушаку, который 12 октября 1916 года в большом зале анатомического института прочитал доклад о клеточном строении легких человека?»

Под вечер Георг Пихлер зашел в пивную Отто Ремиша на Мариахильфер Гюртель, 18. Он подошел к хозяину и протянул ему руку:

— Несмотря на опоздание, примите мои сердечные поздравления.

Хозяин пожевал кончик сигареты и тупо уставился на него.

— Мои сердечные поздравления в честь вашего двадцатипятилетнего юбилея, — повторил Пихлер.

— Ах, вот что, — сообразил хозяин. — Так это когда ж было-то. Мне уж больно хотелось, чтоб и в газете напечатали. И вот господин доктор, что частенько к нам по вечерам заглядывает, — да вот он сидит, — ваша честь, господин доктор, ваша честь! — он-то мне с этим и помог.

— А как же закончился процесс по делу того дерево перерабатывающего акционерного общества? — спросил Пихлер.

Хозяин сказал, что не вел никогда никаких процессов.

— Я имею в виду то занимательнейшее дело, которое деревоперерабатывающее акционерное общество возбудило против казначейства.

Хозяин сказал, что ничего про такое дело не слыхал.

В сознании Георга Пихлера все люди, о которых он прочитал в газете от 12 октября, были неразрывно связаны. И каждый знал обо всех остальных. Окружной судья доктор Бендинер вместе с фрау Терезой Эндлихер переживал о пропавшем бульдоге Рикки. Потрясенный до глубины души, профессор Гушак ступал в похоронной процессии за телом скончавшегося после недолгих страданий императорского советника Кронфельда.

— Процесс, — начал разъяснять хозяину Пихлер, — происходил 12 октября 1916 года, в день вашего двадцатипятилетнего юбилея. Вы непременно должны об этом знать.

Хозяин недоверчиво взглянул на него, подал знак кельнеру, пожал плечами и удалился за стойку.

Следующим утром Георг Пихлер читал свежую газету. Чтение наскучило ему. Там говорилось о событиях, которые привели его в полное недоумение, а также о людях, имена которых ему ни о чем не говорили.

«Поразительно, — сказал он своему брату, — как мало интересного с некоторых пор стали печатать в газетах. Читаешь о чем-то и тут же забываешь, что прочитал».

Перевод с немецкого О. Мичковского

Content

Лео Перуц
Вторник, 12 октября 1916 года