Кирилл Сергеевич Клеванский

Колдун. Земля, которой нет

Пролог

Позвольте представиться — Тим. Кто-то знает меня как Тима Ройса, кто-то как Зануду, другие вообще не догадываются, как меня зовут. За редким исключением, парочка мертвых Охотников, до сих пор считают меня Туфат Гарумом. Есть еще, как я надеюсь, тысячи людей, слышавшие песни тенесов — алиатских бардов, в которых обо мне рассказывается как о Безумном Серебреном Ветре, который поверг дракона. Нет, дракона я действительно одолел, но, право же, кому понравиться столь вычурное и пафосное имя? Уж точно не мне. А есть даже те, кто знают меня под именем — кронгерцог Тим эл Гериот. И, что весьма странно, таких людей теперь уже весьма немало. Кто же я на самом деле? Выбирать вам. В конце концов, список не малый и из него уж точно что-то, да придется вам по душе.

Моя история? Не могу сказать, что она была какой-то невероятной, отличающейся особой оригинальностью или завихрениями судьбы. Началась она уже давно, может девять или десять лет назад. Как раз в тот момент, когда деревенский парнишка по имени Ройс решил утопиться, а питерского студента по имени Тим сбила машина. В тот момент я попал в этот мир — Ангадор. Вынужден признать, не уверен, какая перспектива мне больше по душе — ад, рай или Ангадор. Но тем не менее.

После весьма непритязательного попаданства последовал целый ряд различных приключений и даже злоключений. Сперва, я угодил в рабство, потом, на целых пять лет загремел в ученики к психованному маньяку по кличке Добряк. Затем был год войны, изрядно подпортивший целостность казенной тушки.

Казалось бы, отставной наемник должен осесть где-нибудь, но мне приспичило отправиться в Академию, чтобы постичь азы магии. Именно азы, так как выяснилось, что я весьма посредственный маг, да и окончить получилось всего первый курс. Но и то — диплома я так и не получил.

Уж здесь то вы всяко скажете, что нужно было искать тихий городок с сытным и не пыльным местом. Но нет. Меня, словно гонимое ветром перекати-поле, погнало на восток — в Алиат. Именно в эту страну я должен был доставить Лиамию Насалим Гуфар, дочь Визиря. Вполне возможно, что мне не стоило срывать свадьбу этой самой дочери, а потом еще и попадать в ловушку к друзьям. Но так или иначе, моя предыстория заканчивается в тот момент, когда я потерял сознание в долине. В долине, где трава морем до горизонта, где небо синее, будто пролитая акварельная краска на чистый лист ватмана, и где-то там, в вышине, под пение птиц и свист ветра, из облаков выплывают летающие острова.

Да, на этом месте предыстория заканчивается, и начинается новая история.

Глава 1. Во славу Термуна

Империя, где-то под землей.

По рукаву шахты шел человек. Именно шел, а не шествовал, что было бы присуще его высочайшему положению. Случайный прохожий увидел бы в этом разумном почтенного, но мощного старца с явно военной выправкой и солдатской осанкой. Но, несмотря на положение, одет посетитель шахты был весьма просто. Строгий камзол, без каких-либо украшений, погон, или даже медалей, коих в ларце лежало бесчисленное множество.

На ногах помятые, избитые, но все еще блестящие ботфорты, чьи подошвы явно изведали немало стремян и истоптали множество брусчаток. Под ремнем — обычные кожаные штаны, которые можно купить за пару серебряников в любой ткацкой и кожевнической лавке. Ничто не выдавало в странном человеке первого мага страны, друга Императора почившего, и старшего или первого советника Императора нынешнего. И уж тем более, даже пристально вглядевшись в этого странника, никто бы и не подумал, что он — странник, держит в своем кулаке ключ к судеб почти всего мира. А может даже и всего.

Впереди зазвучал приглушенный стук метала о камень и резкие грубые крики. Советник ускорил шаг, а его седые волосы замерцали в свете масляных ламп, подвешенных в этом рукаве. Вскоре, за поворотом, показалась лестница. И если вы думаете, что это была деревянная, приставная лесенка, в которой ступени держаться на честном слове и паре мотках войлочной веревки, то вы сильно ошибаетесь. Это была цельная каменная лестница, вырубленная в скале и уходящая вниз, к плато, мерцающему в огнях, пляшущих на золотых прожилках в своде и стенах.

Лишь странник ступил ногой на ступени, как звуки работы и криков смолкли, а к посетителю заспешил коренастый муж, один из не многих, кто не держал в руках мешок, кирку, кувалду или жестяные ручки массивной тачки. Впрочем, советника больше занимала лестница, чем Главный шахтер, коим и был этот плечистый мужчина с жестким взглядом карих глаз.

Каждый шаг по каменным ступеням словно отзывался тысячами лет истории. Каждый вздох, будто сотрясал вехи целого мира, сокрытых от обычных разумных и их летописцев. Все плато, вся огромная пещера, теряющаяся во тьме, была пронизана тайной, мистерией столь таинственной и ужасной, что от одного лишь взгляда на неё веяло смертью. Но этого не замечали две сотни копателей, работающих здесь…

— Советник Гийом, — склонил голову Главный шахтер. — Мы ждали вас.

— Конечно ждали, если уж послали за мной, — фыркнул маг.

Шахтер вздрогнул и побледнел, от него разило страхом. Но не перед пещерой, а перед визитером.

— У вас есть что мне сказать?

— Д-да, конечно, прошу вас, — шахтер протянул руку и указал туда, где самая толстая и яркая золотая прожилка упиралась в скалу.

На миг в глубоких глазах Главы одного из аристократических родов отразилось нетерпение, граничащее с безумием, но вскоре этот отблеск померк. И все же странник слишком быстро зашагал в указанном направлении. Слишком сильно от него веяло предвкушением, которое испытывает марафонец при виде заветной ленты. Каждый из присутствующих здесь чувствовал это, и от того становилось лишь страшнее.

Всего за три минуты советник пересек плато и оказался перед стеной, в которой терялась жила. Гийом, тяжело и резко дыша, пригляделся и увидел в трещине саму тьму. Но меньше чем через удар сердца, тьма обернулась чернотой неведомого металла, от которой так и тянуло таинственным волшебством. Столь древним, что о нем даже не осталось легенд и преданий. Волшебстве, навсегда потерявшемся в хитросплетении чернильных рун летописей.

— Сквозь тьму золотая нить приведет к Вратам, — еле слышно прошептал старик, водя рукой по трещине. Он закинул голову вверх и свет его глаз чуть померк. Если это и были те самые Врата, то они были просто огромны. Десять, нет, дюжина метров в высоту и пять в ширину. То есть по два с половиной, на каждую створку, а времени так мало…

— Сколько?! — рявкнул маг, заставляя вздрогнуть каждого, кто слышал этот мощный, тяжелый голос. — Сколько времени вам потребуется?!

— Сем-м-мь, м-м-может восе-м-мь сезонов, — Главный шахтер съежился и попытался скрыться во тьме.

Раздался щелчок, а Гийом, ставший в десяти метров от коренастого начальника, вдруг оказался вплотную с прорабом. Он навис над ним, как маяк на морской гладью. Шахтер сглотнул и стянул с себя подобие рабочей каски.

— Даю вам пять, — спокойно прошептал советник. Но лучше бы он кричал, потому как этот шепот был страшнее рева разбуженного дракона. — И если не справитесь…

— Справим-м-мся, — резко закивал головой местный начальник. — Чтоб м-м-мне в бездну провалиться — справимм-м-мся.

— Хорошо. Потому что если нет — ваше желание будет исполнено.

И аристократ, последний раз взглянув на трещину, развернулся и зашагал прочь с плато. Шахтер же, облегченно вздохнув и утерев со лба выступивший пот, вдруг расправил плечи и посерьезнел лицом. Обернувшись к работникам, он подобно грому рявкнул на них и тут же закипела работа и застучали кирки, кувалды и молота. Стали трещать мешки, наполняемые породой и скрипеть колеса нагруженных тачек.

А советник все отдалялся, скрываясь во тьме, угрюмо прореживаемой светом ламп. И редкий отсвет освещал предвкушающую ухмылку на лице, испещренном морщинами. Оставалось всего пять сезонов, как откроются врата и мир вновь вздрогнет при одном лишь слове — император. И пусть сам советник этого уже не увидит, но они с другом будут вместе с небес наблюдать за тем, как вновь засияет блеск Бесконечной Империи. Всего пять сезонов до смерти и до безумной мечты, которая вдруг обернулась реальностью.

Тим Ройс

Наверно стоило бы описать то, как я себя чувствовал в последние несколько мгновений. Но нет достойных эпитетов, метафор и сравнений для той палитры красок и чувств, в которые меня погрузили с головой. Очнулся же я резко, как если бы кто-то провернул рубильник и попросту включил теряющееся в бездне сознание. Первое что я увидел — потолок.

Наверно в своей жизни я видел сотни, если не тысячи потолков. Были и цветастые, белые как полотно, золотые и мраморные, но этот, этот был самым обычным, который я только видел. На сером камне виднелись прорехи черных трещин, а где-то в центре висела масляная лампа, с танцующем в ней огоньком.

— Саим го! — резанул по ушам чей-то крик.

Я чуть приподнял голову и увидел старика. Он был одет в свободные одежды, как принято у бедуинов. Через плечо была перекинута накидка, составляющая почти весь его наряд. Руки старца были покрыты черными пятнами, а кожа скорее напоминала измятый пергамент. Но с какой стороны не посмотри, в глубоких глазах старца плескалось нечто пугающее, будто мне довелось взглянуть в лицо демону.

Старец заметил что я очнулся и повернулся, вперившись в меня своими ярко-зелеными глазами, с черным, агатовым зрачком.

— Хэми го эпаста, — произнес он с легкой усмешкой.

— Кто вы такой? — спросил на имперском языке, самом известном на Ангадоре.

Старик замер, а потом повернулся куда-то. В этом «куда-то» я различил обычную деревенскую кухоньку, в углу которой сидел другой старик. Но он был полной противоположностью этому. Его руки были покрыты узловатыми, все еще крепкими мышцами, а лицо, несмотря на строгость, было простым и не внушающим никакой опаски.

— Хэви? Луан, Зуфа, хэв лис гургам?

Насколько я понял из этой весьма мелодичной тарабарщины, второй старика зовут Зуфа. Не самое звучное, но вполне приемлемое имя.

— Лаэс морге, — пожал плечами второй старец.

Я перебирал в голове все слышанные мною языки, наречия и диалекты, наконец что-то щелкнуло. Мне уже довелось слышать этот язык. Тогда, казалось бы — в прошлой жизни, после кораблекрушения. Когда меня и корабль прибило к берегу острова. А на том острове, наткнувшись на храм, я попал в пещеру, где и слышал этот язык. Но ведь тогда я смог его понять и даже изъясниться, но почему сейчас не в состоянии даже слова разобрать?

— Как мне с вами говорить? — спросил я на языке подгорного народа.

— Лис кавейн ис оскорбить?

— Быэтки нет.

От удивления я чуть воздухом не подавился. На миг мне показалось, что в окончании фраз я услышал знакомые слова, складывающиеся из знакомых же звуков.

— Как вас понять? — задал я вопрос, используя алиатский.

— Да нумо эс вообще лис полиглот искать? — старик явно начал сердиться

— Экос, — второй лишь ткнул пальцем себе под ноги.

Я же все пытался разобраться в своей голове. Всплывали звуки, вместе с ними тусклые, расплывчатые, словно гонимые ветром, образы. Мне казалось, что я знал этот язык, казалось, что это вообще первый язык, который я узнал. Но вспомнить было сложно. Все равно что если в школе ты учил английский и вполне владел им, но первый раз применил на практике только пять лет спустя Вроде ты все понимаешь, все знаешь, но звуки расплываются, обтекая тебя, тая свой смысл и значение

— В гьюгос свой харбо? — усмехнулся стоявший рядом дед.

— Эки.

— Канализация ползать?

Я испытал легкую нотку радости, когда осознал, что целиком и полностью разобрал хоть одну фразу.

— На земля летать.

За первой последовала и вторая, и я понял, что стоит попытаться что-то произнести.

— Э хуув эс роа… Он с земля?

Дальше последовал какой-то безумный, слишком быстрый диалог, который все еще казался мне тарабарщиной. Я же словно ворочал в своем разуме многотонные камни, пытаясь приоткрыть заваленный ими родник знания. По чуть-чуть, по капле тайны чужого, но слишком хорошо знакомого языка, вливались в меня. Буквы сливались в слова, но те больше не казались набором звуком, они несли за собой пока еще не ясные, но уже образы. Наконец я осмелился открыть рот.

— М-маг-ги-ия? — язык словно одеревенел, даже собственным слухом я различил ужасный, почти не пригодный для восприятия, жуткий акцент.

— Что? — старец, стоявший рядом со столом, на котором я лежал, нагнулся чуть ближе. — Магия? Что это за отрыжка демон — это твой магия?

Всего долю мгновения мне потребовалось, чтобы осознать, что на Ангадоре нет человека, незнающего о волшебстве. Догадка, пронзившая меня, была столь опасна и невозможно, что я мигом попытался вскочить на ноги, но на лоб мне легла морщинистая, шершавая рука старца. Глаза сами собой закрылись, а мир вновь подернулся тьмой.

В этот раз пробуждение не было приятным. Ведь что можно найти приятного в том? что тебя будят мощным пинком. Хорошо хоть это был не армейский сапог и даже не ботфорт с носком из толстой кожи, а скорее тканевый мокасин. Но ребра все равно взвыли и натянуто скрипнули. Открыв глаза, я увидел тех, кого никогда не любил — ни на Земле, ни на Ангадоре. Это были служивые. Их узнать легко, будь на любой земле и в любом измерении.

Эти чуть нагловатые глаза, одинаковая, неброская одежда, с парой ярких опознавательных знаков, и простое боевое оружие. Эти законы работали и сейчас. Предо мной стояло двое вытянутых мужиков, закованных в черную кожаную броню со стальными клепками на плечах и предплечьях. В руках они держали самые простые, стальные пики.

— Встать, — гаркнул тот что слева. Значит и будет — Левый.

Я встал. Когда служивый говорит вам что-то сделать, лучше сделайте, потому как конфликт в любом случае окончиться не в вашу пользу.

— Взять, — сказал тот что справа. Как вы уже поняли, он станет Правым.

Я на автомате протянул руки, да так и замер. Правый протягивал мне то, чего не узнать не представлялось возможности. Эти были мои простецкие ножны из двух полосок кожи, скрепленных войлочным ремешком. Но, что удивительно, в этих ножнах лежали мои сабли, добытые в осаде Мальгрома. Я даже несколько опешил. Что бы служивый сам возвращал тебе оружие… Это ж куда меня так занесло? Помню только что очнулся в долине, а там, в облаках, плыли острова…

Вы, наверно, уже все поняли, что ж, понял и я. Я тяжело вздохнул, принял оружие, закрепив его на поясе, и пошел вслед за Правым и Левым, которые красноречиво потребовали это сделать. Ведь говорили же мудрые люди — бойся желаний, осторожней с ними, могут сбыться, но я не слушал. Вот и попал, причем — во второй раз. Да не куда-нибудь, а в Долину Летающих Островов. Ну прям — мечты сбываются. Сейчас еще бы букву «Г» с голубым огоньком, и можно хоть рекламу снимать.

Гвардейцы, или как они здесь называются, встали по разные стороны и вздернув пики к небу, повели меня на выход. Глупо, но единственное что меня шокировало, так это дверь, через которую мы выходили. Она была само простейшей, даже без металлических скоб. Просто скрепленные деревянными штырями длинные доски, через которые просвечивает улица.

Будучи истинным джентльменом, я поклонился на выходе двум все еще спорящим о чем-то старичкам. Будьте уверены, я бы даже снял шляпу, но у меня её банально не имелось. Вот так и теряются подарки. Наверно старик Луний, приютивший нас с Мией на хуторке, был бы недоволен такой потерей.

Покинув прохладные сени, я тот час зажмурился. Светило солнце. Ярко, нестерпимо, совсем никак в Великих Песках, порту Амхай, или в столице Алиата. Здесь оно било метко и безжалостно, не оставляя ни шанса на спасительную тень, даруемую случайным облаком. Хотя бы просто потому, что облака, скорее всего, плыли под килем острова.

Когда же я открыл глаза, то невольно замер на мгновение, от чего получил ощутимые тычок рукоятью алебарды под колено. Я подогнулся, выругался и зашагал дальше. Быть может, будь я на земле, то сказал бы что попал в древний Вавилон, или в дворец Соломона. То что открылось моим глазам, нельзя было назвать никак иначе, кроме как «захватывающее дух, чудо архитектурного гения».

Мы шли на первом ярусе огромного комплекса, уходящего спиральными завитками к самой вершине острова. Под нами была лишь каменная брусчатка, а вод над нами… Сады, полные изумительных цветов и ярко-зеленых деревьев с густыми кронами. Каналы, полные кристально чистой воды и разноцветных рыбок. Мосты, идущие от уровня к уровню. Самые живописные дома из белого мрамора, но с простыми дверьми. Статуи и фонтаны, скамейки и скверы, улочки и переулки, проспекты и мостовые, покатые крыши и фундаментальные здания, все это было здесь, завиваясь лентой туда, к вершине. Как мне показалось сперва — конус увенчал дворец или храм, но, боги, как же я был неправ…

Но все же, самым главным здесь были люди. Они были самыми разными, чернокожими и светлокожими, высокими и низкими, толстыми и подтянутыми, но их объединяло одно — горящие глаза и свободная улыбка. А их простые, свободные одежды в стиле бедуинов первого Земного тысячелетия, поражали воображение своей тканевой цветастостью и безупречной в своем безумии — узорчатостью.

В какой-то момент мы влились в общий поток. Среди шлепанья кожаных сандалия, я лишь изредка мог различить отзвуки стального каблука или жесткой подошвы. Прикрыв лицо от палящего, но скорее ласкающегося солнца, я все пытался впитать в себя эту атмосферу. Она была не то что праздничной, а скорее невесомой, такой легкой и приятной, будто ты попал на экскурсию в какую-то общину. Очень маленькую, замкнутую в себе, но вполне функциональную и счастливую общину.

Я дышал свежим ароматом трав и цветов, подставлял лицо бодрящему ветру, приносящему с собой шепот танцующих крон, краем уха слышал далекий звонкий смех и отзвуки музыки. И все никак не мог отойти от шока. Казалось — мгновение назад я был привязан к колышку в пещере, а сейчас…

И тут меня как молотом ударило. Мысли понеслись вскачь, сменяя один образ другим. Вот я прощаюсь с Мией, обещая ей что явлюсь в условленное время, на условленное место, дабы вместе отправиться в побег. Вот я иду на встречу к друзьям, а потом… Потом я здесь.

Холодная дрожь пробрала меня на краткий миг, напоминая о том, что я не понятно где, непонятно почему, но все же надо отсюда выбираться. Мечты, они прекрасны когда смотришь на них издалека, а ни когда тебя ведут под белы ручки военные, а каждый прохожий с удивлением тычут в тебя пальцем.

Для меня эти люди были столь же странны и необычны, как и я для них. Но это не мешало смеющимся детям, идущим с нами по мостикам над каналами, переходам и крутым лестницам, теребить меня за руки и штанины, что-то быстро щебеча. Их речь была такой быстрой, такой перемешанной со мехом, что мне было трудно разобрать, и я только и делал что улыбался в ответ, опасаясь хоть как-то их задеть. В такой толпе не скрыться, а стражники смотрели на меня более чем предостерегающе, но почему-то с завистью. Этого моему шокированному, опутанному туманом разуму было не понять. Как может тюремщик с завистью смотреть на заключенного? Бред, вот то единственное слово, которые волоком тянуло меня в бездну сомнений.

Но пытливый разум все пытался освободить тело из эфимерных оков. С каждым шагом я видел сотни вариантом немедленно и дерзкого побега, но каждый так или иначе оканчивался трагично. Меня либо пронзали копьем, либо добивали стрелой, либо я терялся в хитросплетении городских уровней и натыкался на местных бандитов. В наличии последних я не сомневался, они есть в любом социуме, даже самом мелком.

И тем не менее, я вновь получил удар под колено, неудачно замерев на краю мостовой. Там, за кованными перилами, простиралось море. Но не синее, голубое или почти черное, как в страшный шторм, пережитый мной не так давно, а белое. Да-да, это было белое, пушистое море. В нем вздымались огромные валы, похожие на величественные, древние холмы, простирались долины и разрезали синеву невозможные скалы. Остров плыл и по лицу нещадно бил ветер, но я все никак не мог оторвать взгляд от бескрайнего пространства, закутанного в белый облачный саван.

Но вот мое внимание привлекли черные точки. Они приближались так быстро, паря на ветру, что сперва подумал, будто это птицы. Точки все приближались, увеличиваясь в размерах, и вскоре я понял, что это люди. Люди, которые использовали нечто вроде дельтаплана, только деревянного, сюрреалистичной конструкции и дико цветастого, как, впрочем, и все вокруг.

Летуны, приземлившись среди толпы, как ни в чем небывало сложили свои махины, приставив их к бортикам и влились в поток людей. Как я понял, здесь летать умели все, ну или почти все, что, впрочем, неудивительно, учитывая где находиться этот остров.

— Идти. Живо! — гаркнул Левый, сдобрив указание очередным тычком.

Я, как мог, свирепо вперился своими глазами в его, но Левому было несколько все равно. Он лишь ткнул пальцем в сторону виднеющегося на вершине храма, странно-овальной формы.

— Время кончаться, быстро, живо.

Я лишь покачал головой и постучал себя по вискам. Сознание слишком причудливо играло с мало-знакомым языком. Все равно что я попал в книгу Фенимора Купера и общаюсь с вождями Черное Перо или резвое копыто. Требовался срочный и незамедлительный эксперимент.

— Куда вы меня ведете? — говорил я тяжелым, неповоротливым языком, а глотка издавала столь непотребный акцент, что даже мне себя было слушать противно.

Левый и правый и вовсе скривились, а по их усмешкам, я понял, что они меня слышат с точно такими же окончаниями, как и я их. Довольно любопытно, если бы очередной тычок не содрал кожу с чувствительного места.

— Молчать, идти, там узнать, — довольно гаденько, но с тонной зависти, ответил Правый.

Поскольку сознание отказывалось принимать реальность за чистую монету, я лишь побрел дальше. В голове все еще роились десятки идей по побегу, но я понимал, что не умею летать на таких «дельтапланах», а следовательно рискую разбиться. В таких ситуациях, если следовать науке Добряка, моего покойного учителя, нужно выжидать. И со временем организовать массовую диверсию, под шумок которой можно хоть казну с собой в побег прихватить. Что ж, значит буду выжидать, если в том храме меня, конечно, не собираются в жертву местным богам принести. Согласитесь, после всех моих злоключений и приключений, в течении которых я воевал, осаждал крепости, сражался с тварями, магами, Охотниками, бурей, драконом и прочим, было бы весьма нелестно закончить в качестве безвольной жертвы. Нет, богам было бы конечно приятно, а вот мне… не думаю.

Покачав головой от досады и безысходности, я двинулся дальше. С каждым шагом, я убеждался что я все еще на Ангадоре. Подобные ощущения не объяснить словами, но я все же попытаюсь. В некоторых жестах людей порой мелькали заметные мне фигуры, фасады домов и мощеные улочки напоминало собой блеск Сантоса — столицы Империи. Порой даже в словах, я слышал вполне «родные» интонации и ударения в слогах. Все было таким знакомым, что мне даже чудилось, будто я в приграничье с Нимией, и, быть может, сплю в шатре, покуда вокруг идет война. Но все же это был не сон, а значит вокруг происходит нечто странное. На долю мгновения я задумался о том, чтобы задержаться здесь и все выяснить, но потом вспомнил о красавице смуглянке, которая так и не дождалась меня в цветущем саду. С левой стороны сжалось недавно приобретенное сердце — наверно, все же задерживаться не стоит.

Так или иначе, вскоре мы добрались до вершины. Первым делом я взглянул вниз и вновь обомлел. Каждый уровень утопал в зелени, шуршащей на небесном ветру. Каждая дорожка являла собой переплетение фигурно выложенной брусчатки, каждый канал был полон чистой воды и самых разнообразных её обитателей. Тут и там летали птицы, оглашая все своими криками и хлопаньем крыльев.

— Шевелись, — необычайно грузно приказал Левый.

Увернувшись от очередного тычка, я повернулся и… вновь замер. О все боги небес и демоны бездны, это был не храм. Это был Колизей! Хотя нет, арена древних римлян всяко проигрывала этому сооружению. Оно было необычайно в своем фундаментализме. Высотой семьдесят, нет, восемьдесят метров, что на двадцать больше самой известной арены Рима. Среди коричневого камня, фигурного барельефа, статуй неизвестных мне прекрасных женщин, виднелись длинные «оконные» щели и уже сейчас, сквозь них, на таком расстоянии, я слышал крики толпы. А сквозь гомон толпы — далекий гогот скрежещущей стали.

Сердце, словно пес, давно не видевший хозяина, лишь почуяв музыку войны, забилось быстрее и ритмичнее, будто изображая из себя призывный зов боевого барабана. Руки вздрогнули и мигом легли на холодные рукояти сабель, прошедших со мной огонь и воду — в самом прямом смысле этого выражения. По лбу прокатились капли пота, спина выгнулась дугой.

— Гладиатором я еще не был, — прошипел я себе под нос и, сцепив зубы, поплелся вперед, погоняемый Левым и Правым.

Когда мы отделились от толпы, которая двигалась в сторону высокой арки, то народ начал буквально бесноваться. Они кричали что-то в мою сторону, махали руками, даже подбадривающе аплодировали. Я не понимал с чего это вдруг такое отношение и почему мои стражи стали совсем черны и угрюмы.

Мрачные гвардейцы отвели меня к незаметному спуску в недра исполинской арены. Они отворили простую крышку из трухлявого дерева, всунули в руку факел, зажгли свои и мы отправились дальше. Воздух здесь был затхлый, спертый, провонявший застарелым потом и железным ароматом крови. Этот аромат я бы узнал где угодно, он одновременно пугал и бодрил похлеще лучшей крепленой наемнической браги. От одного его дуновения тело напрягалось и взводилось в натянутую тетиву ростового лука. Все мысли отсекло.

Я не знал почему меня отправляют на арену, не знал, как здесь оказался и пока только догадывался, как выбраться из западни, которой стала собственная мечта, но кое-что я знал. Я знал, что спустя какое-то время, мне снова придется схлестнуться с кем-то, дабы вырывать у Седого Жнеца еще пару глотков воздуха смертных. Что ж, это не так уж и плохо.

Мы свернули в какой-то поворот и я смог наконец разглядеть местный антураж. Высокие стены, древний потолок с облетевшей известью, каменный пол, эхом отзывающийся на каждый шаг. Все было сделано очень просто, абсолютно не притязательно, но в то же время на века и со знанием дела. Мне даже показалось что все в этом городе сделано по такому принципу.

С каждым шагом я сосредотачивался на предполагаемой схватке, а вот стражи выглядели все угрюмее. В их глазах теперь светилась не только дикая зависть, но и разочарование, причем — в самих себе. Не знаю, что вызывало такие эмоции, но отчего-то мне это не нравилось. Что-то во всем этом было не так. Мой нюх бывалого наемника взвыл подбитой собакой, предупреждая о том, что скоро может завертеться что-то, что мне явно придется не по нраву.

— Стоять, — чуть ли не сплюнул Левый.

Я покорно остановился. Мы находились перед единственной металлической дверью, виденной мною в этом месте. Они была массивной, тяжелый и я бы даже сказал — неприступной. Такую не подорвешь взрывом, и уж точно не одолеешь магией.

Правый, все же сплюнув, подошел к створке и трижды постучал, а с каждым ударом его лицо все отчетливее выражало затаенную душевную боль. Резкий скрип вывел меня из минутной прострации. Отодвинулась задвижка и в отсветах факелов, играющих на тусклом камне и чернеющем металле, показались строгие глаза со стальным отливом.

— Привели? — спросил некто, а в его голосе разливалось предвкушение и отвращение.

— Да, старший малас, — с честью ответил Правый.

Задвижка с громким хлопком встала на место. Вкоре зазвучали скрипы замков и скрежет тяжелых петель. Дверь открылась и я зажмурился от резкого света. Когда же мне довелось открыть глаза, то я увидел перед собой старца, и ни какое другое описание не подошло бы этому мужу. Он был так стар, что я боялся что дуновение ветра сотрет его в труху. Его кожа местами была почти прозрачна, но все целостно покрыта черными пигментными пятнами, сверкающими на желтом пергаменте. Он был невысокого росту, примерно мне по грудь, руки его были тонки как ветки куста роз, но даже с виду тверды словно Харпудов гребень. Старец опирался на обычную палку, но лишь один взгляд на этого человека говорил о том, что этой палкой он пришибет тебя быстрее, чем ты сумеешь подумать о том, как сбить его голову с плеч. Редкие, белесые волосы были собраны в тугой хвост, а зубы были редки и желты как кость мертвеца. Но все же, благодаря этим глазам со стальным отливом, он не казался развалиной, а внушал лишь безмерное уважение.

— Старший малас, — поклонился Левый.

Старец не обратил внимания на второго стража и повернулся ко мне. Руки сами собой до белых костяшек сжали рукояти сабель. Я сделал шаг назад, разрывая дистанцию.

— Сойдет, — хмыкнул этот древний воин. В том что некогда он был им, сомнений не возникало. — Заходи, халасит, а вы проваливать немедля.

Я все еще кривился, слушая речь, разбавленную нелепыми окончаниями, но все же понял, что «халасит», это обращение ко мне любимому. Не знаю, ругательство это или нет, но в такие моменты спорить не с руки. Я спокойно сделал шаг вперед. Когда же мне посчастливилось обернуться, Левый и Правый уже понуро плелись обратно, бросая взгляды на закрывающуюся дверь.

Старик легко и непринужденно закрыл эти адскую створку и жестом указал мне дальнейший путь. Через пару шагов я очутился в просторном помещении, до отказа забитом людьми. На скамейках, точнее обычных сбитых лавочках, сидели полуголые мужи. Они, как на подбор, были высокого роста, телосложения олимпийских атлетов, с грозными, но спокойными глазами. Все они занимались одним и тем же — натирали тело каким-то белым песком, разминались и подбирали себе доспехи. А доспехов здесь было превеликое множество. Вот только в этом множестве не наличествовало ни одного металлического. Только кожаные, тканевые, и какие-то то ли латунные, то ли медные. В общем, то еще барахло.

Глаза заслезились от мускусной потовой вони, но руки цепко держали сабли. Несмотря на то что стали в доспехах не имелось, у каждого собравшегося здесь мужика наличествовало оружие. Будь то длинный боевой нож, копье, пика, алебарда, боевой топор, молот, шестапер, боевые рукавицы, классические бастарды и даже сабли. Каждый из полусотни был вооружен, а учитывая их узловатые мышцы, бугрящиеся подобно кипящей воде, стальные канаты жил и минимум жира, можно было смело предположить, что пользоваться они им умеют.

В игривых плясках теней, отбрасываемых чадящими факелами по периметру помещения, я ощущал себя словно в казарме Первого Имперского Легиона. Самых отчаянных, самых прославленных и самых страшных рубак от Закатного и до Рассветного морей. И это было страшно.

— Старший малас, — встал один.

— Старший малас! — тут же зазвучали голоса остальных, кто заметил старца.

Спустя секунду, все уже поднялись на ноги и поклонились моему сопровождающему. Тот вновь хмыкнул, обнажая провал практически беззубого рта. Он помахал кистью, дозволяю сесть, а потом повернулся ко мне. Он со скептицизмом окинул мою фигуру, пощупал плечи и предплечья, взглянул на кисти и на ладони, а потом ткнул в сторону доспехов.

— Выбирай, — с этим он удалился куда-то во тьму, но, почти скрывшись из виду, обернулся и добавил. — Все равно не помогать.

Когда помещение покинул некто «старший малас», я несколько напрягся, ожидая что как обычно новенького станут пробовать на зуб. Но этого не произошло. Народ вернулся к своим занятиям. Кто сидел, прикрыв глаза, сложив руки на коленях, другие подтягивали завязки брони или высоких сапог на мягких подошвах, иные натачивали оружие, последние старательно натирали руки белым песком. На магнезию он похож не был, слишком крупные гранулы, но видно назначение одно и то же.

Покачав головой, я все же подошел к стенду с бронью. Стянув с себя рубаху, я тут же напялил льняную подкладку. Она плотно прилегала к телу и обещала, что доспех не съедет во время резкого маневра. Далее я прошелся вдоль деревянных подставок. В итоге выбор пал на обычный кожух с клепками по плечам и бокам. Что меня привлекло, так это то что тесемки были сбоку, а значит если кожух будет разрезан внутрь, я всегда смогу его скинуть, дабы он не стеснял движения. Практичность — главное правило наемника в бою.

Напялив кожаный, легкий доспех, я стал выбирать себе обувку. На арене наверняка посыпано песком, следовательно жесткая подошва будет только стеснять шаг и нарушать равновесие. Я скинул свои ботфорты и стал внимательно выбирать новые сапоги. В итоге выбор пал на мокасины с высоким голенищем. Такие не дадут песку попасть внутрь, но и не станут мешать вам при резком уклоне или уходе с линии атаки. Штаны я оставил те же что и были — шаровары купленные в Амхае, порту Алиата.

Закончив с амуницией, я подошел, протиснувшись сквозь ряды атлетов, к бадье с белым песком. Им я тщательно натер ладони, запястья, лоб и шею. Ладони — чтобы рукояти не скользили от крови, запястья — традиция «Пробитого золотого» армии где я служил, так сказать — на удачу. Лоб и шею — чтобы пот не заливал и не щипал.

Когда же и с этим было покончено, я развязал тесемки простеньких ножен, положил руки на гарды, а потоми несколько раз подпрыгнул. Ничего нигде не хлопало, не дребезжало и не соскальзывало, значит все было в порядке. Ну, не считая того что мне вскорости придется биться если не на смерть, то за жизнь, что, согласитесь, мало радует.

Присев на скамью, я попытался немного поспать. Это у меня получилось и вскоре разум заволокла сладостная дрема.

Очнулся я сам, без всяких пробуждений. Да и с ложно не прийти в себя, когда душу раздирает рев турбины, за который я принял трубное звучание горна. Пол сотни мужей встало, подняв оружие, сверкая своей броней и «напесоченной» кожей. Лицами они направились к противоположной стене, где не было ни факелов, ни стендов, ничего, что наличествовала в этом помещении. Из этого я сделал простой вывод, что это вовсе и не стена. Поднявшись, я переместился в самый конец очереди. Меня все так же не замечали, вернее — замечали, но не обращали особого внимания.

Вот и второй низкий гул горна, в этот раз разбавленный натяжным скрипом цепей, стягивающихся под давлением ворота. Я верно догадался — недавняя стена, стала раздвигаться, являя собой словно огромную крышку сундука, в котором заперли ровно пятьдесят одного бойца. Сквозь шум и треск, я стал все отчетливее различать крики и гвалт толпы, их аплодисменты и топот ног об каменную кладку арены, их смех и улюлюканье. Удивительно, но это лишь разгоняло бой сердца, лишь заставляло жарче пылать кровь, бегущую по жилам.

Вот стена поднялась горизонтально, открывая проход, и все тут же побежали наружу. Побежал и я. С каждым шагом, с каждым движением, ощущая ледяные касания Седого Жнеца, который явился сюда, неся за спиной мешок с душами, собранными за этот день. Я много не знал об этом странном месте, но одно мне было известно точно — со мной Жнецу сегодня не обломиться.

Свет, резкий, слишком яркий после прошедшей мглы, вновь заставил меня зажмуриться. А по ушам уже били крики зрителей. Я тонул в них, буквально падал в бездну из гомона, погружаясь так быстро, что не было и шанса на спасение. Открыв глаза, я мгновение позже приоткрыл и рот.

Мы стояли на песчаном плацу, таком огромном, что захватывало дух. Здесь было примерно двести метров диаметра, а по краям высились стены, на десятом метре увенчанные скамьями с людьми. Помимо озера из песка, здесь было и море из людей. Тысячи, нет, десятки тысяч. Они все бесновались, заходясь в неудержимом гоготе, но отсюда зрители казались колышущимися колосьями пшеницы на ветру. Вот подул ветер и пошла волна, сгибающая их, потом еще порыв и еще, и лишь густой, манящий шум.

Но, среди гладиаторов, лишь я один был поражен, остальные выстроились в пять шеренг по десять человек и повернулись на север. Я, все еще крутя головой, отмечая навесы над первыми рядами, словно крыльями окинувшие Арену, замечая неровности песка, будто там есть отсеки или может даже целые платформы и узнавая в стенах прикрытые бойницы. А потом все вдруг смолкло. И только свист ветра и шум полусотни бьющихся сердец, разбавлял эту тишину.

Там, в северном секторе, на самой его вершин, была поистине царская ложа. Даже отсюда она сверкала блеском золота, отсветами парчи и манящим теплом бархата. Вскоре в этой ложи появился тот, кого я не мог не узнать. Это был тот самый старик, чье лицо я увидел первым после пробуждения. Эти глаза, эти скулы, этот строгий вид нельзя было не узнать.

Старик встал у края ложи и развел руки в стороны, будто желая обнять всех и каждого. Все дружно поклонились, я остался стоять прямо. Не в моих правилах гнуть спину перед боем.

— Жители Териала! — воскликнул старец и его голос громом прокатился среди камня трибун и песка арены. — Я приветствую вас в священной крепости Термуна, где никогда не угасает пламя войны!

Народ выпрямился и стал бешено аплодировать, сдабривая все это дело криками и улюлюканьем.

— Двадцать лет! Столько прошло с тех пор, как мы видели пол сотни халаситов, отважившихся просить чести стать воинами Термуна! Двадцать лет этот песок был сух и светел и ни капли крови не касалось его! Но следующие четыре сезона, не будет ни декады, когда бы его не окрасило пламя сражения! Сегодня, я объявляю Состязание открытым, и пусть будет найден достойный! Во славу Термуна!

— Во славу Термуна! — пролетело над людским морем.

— Во славу Термуна! — грохнули полсотни воинов, готовых проливать свои и чужую кровь.

— Бонг! — раздался первый удар в огромный гонг, стоявший на южной стене.

Народ стоял не двигаясь, лишь разминал плечи, покачивая шеями и хрустя пальцами. Я выдвинул сабли, задерживая на миг дыхание. Это подскажет организму что он в экстремальной ситуации и действовать нужно незамедлительно. Я не знал местных правил и боялся даже шаг сделать, вдруг ошибусь и мне тут же всадят стрелу под лопатку.

— Бонг! — второй удар.

Атлеты стали обнажать оружие, но все еще стояли ровно, обращаясь лицом к ложе, в которой сидел уже не только старик, но и еще несколько людей самых разных возрастов и пола. На миг мне даже показалось, что я увидел там леди божественной красоты, но это было лишь видение от жара песка и стука крови в висках.

Я поднял голову и увидел в вышине сокола, он парил над ареной, будто выискивая добычу. Что ж, не повезло тебе дружище, что ты не падальщик. Вот свободный небесный хищник открыл свой клюв, но его протяжный писк заглушил третий удар гонга.

— Бонг!

Вместе с этим отзвуком стали взорвалась трибуна, а вместе с ней и песок арены. Я успел лишь моргнуть, а стоявший предо мной мужик всего одним взмахом ятагана снес голову стоявшему рядом соседу.

Моментально придя в себя, я отпрыгнул почти на метр, потом отбежал, ушел в перекат и замер. Я согнулся, чуть выставив вперед правую ногу и отведя левую, сложил руки на рукоятях и максимально напряг плечи и поясницу. Но воины, казалось, не замечали меня. Они, под крики толпы, ринулись в кучу малу. Так, возможно, выглядит сражение двух отрядов на поле брани.

Гомон толпы был оглушителен, но он не мог заглушить редкие крики людей, проигравших в этой Королевской Битве, где каждый сам за себя. Вот один пал, подломленный ужасающим ударом молота, сомкнувшим кости, и ребра покойника вылезли наружу, орошая все вокруг алым градом.

Другой проткнул соседа пикой, нанизывая его словно речную рыбешку, разворачивая пузо и вытряхивая требуху, но следом меж его глаз засветилось окрашенное красным лезвие бастарда. Еще один лишился руки, и попытался вгрызться в глотку противнику, но мгновением упал без лица, а из рассеченного черепа на песок вытекала мутная серая жидкость.

Грохот толпы, ярость гладиаторов и писк сокола, все это смешивалось, захлестывая меня с головой. Когда-нибудь, если мне доведется сидеть у очага и вспоминать этот день, я решу, что поступил неправильно. Что мне стоило отбежать и затаиться, дождаться пока врагов останется меньше, перевести дух и составить свой план. Я решу, что ошибся, когда обнажив сабли ринулся в бой, оглашая окрестности боевым кличем наемников армии «Пробитого Золотого». Но это будет позже, а сейчас, сейчас я ринулся в бой и сабли сверкали подобно крыльям птицы.

Припав на колено, я пропустил над головой смертельный свист, вместе с которым блеснуло лезвие боевого топора. С жаром и потаенным наслаждением, я всадил свои «Лунные перья» в колени врага. Тот взвыл подобно голодному псу, и рухнул на бок, но еще не коснулось его тело песка, как в воздух взлетела отсеченная голова. Наука Добряка все еще была со мной, и бил лишь в три точки — шея, колени и руки. Только эти три места, могли подарить не затяжную схватку, а скоротечный бой, в котором жизнь качается, будучи подвешенной за прохудившеюся нитку.

Резко вскинувшись, я расправленной дугой отодвинулся в сторону, пропуская за собой выпад острого жала, наконечником копья пронзившего пустоту. Глубоко вздохнув, я развернулся на пятках, подныривая под древко, а потом вновь вытянул руки изображая из себя колоса. Рухнул очередной парень, но сперва с его плечей слетели руки, а копье безвольно покатилось по песку. Песку, ставшему из золотисто-белого, мутно алым, вязким и пахучим.

А вокруг, народ падал, будто выключаемый кем-то. Один за одним. Кто без рук, кто с пробитой грудиной, иные со скошенной головой, а кто и с просто вторым ртом на брюхе, с которого красным языком блестят кишки.

Чувство опасности ледяным обручем сдавило голову и я на инстинктах присел. В тот же миг, надо мной прогремел сплющенный воздух а с ним явился и черный блеск боевого молота. Я перекатился и распрямился заводя младшую саблю за спину. В этот раз бой будет сложнее, вот что подсказывало мне чутье.

Против меня вышел могучий воин, держащий в своих широких, массивных руках, тяжелый боевой молот, с которого падали капли крови. Они красными жемчужинами катились по граням, теряясь в песке. Я выдохнул и сцепил зубы. Волевым усилием, даже не сомневаясь, я ускорил сердце, а со вторым вздохом в суставных сумках появились пузырьки кислорода. С болью пришло и ощущение свободы, так было всегда, стоило мне применить технику ускорения.

Следующие движение показалась мне чуточку медленнее, но все равно молот сверкал с невозможной прытью. Я отошел в сторону, пропуская сокрушительный удар за правую руку. Но все же мне не хватило мгновения, как противник дернул запястьями и его оружие чуть не сомнуло мой бок.

Ласточкой я взмыл в воздух, и ястребом рухнул ногами прямо на навершие молота. Воин не отпустил рук и это его погубило. Оружие вошло в песок, а я, вытянувшись стрелой, вонзил перекрещенные сабли в глотку врага. Глаза того тут же закатились, щеки надулись, а изо рта врывалась пузырчатая алая пена. Одно движение, и голова молотобойца слетела с его шеи. Но не было времени даже дух перевести.

Мгновением позже я вновь взмыл в воздух, оставляя ни с чем обладателя боевых рукавиц, украшенных пятнадцати сантиметровыми иглами. Приземлившись, я тут же принял на блок мощный удар странного оружия, больше подходящего для убийства, чем для сражения.

Отойдя чуть в сторону, я тут же лентой завил младшую саблю и та змеей впилась в локоть обладателя инструмента земных ассасинов, но на этом я не закончил. Легкое, почти танцующее движение запястьями, и оказавшись спиной к спине с врагом, я вонзил старшую саблю ему в шею. Уши прорезал предсмертный хрип, а меньше чем через удар сердца, я, отсекая ему руку, закончил технику, слаженным ударом двух сабель лиши и это тело головы. «Змеиный шаг» мой излюбленный стиль, не подвел меня и в этот раз.

И вновь я в бою и вновь отражаю удары. То выпад шестопёра, оставивший разрезы на кожухи, то укол бастардом, царапиной взвившейся у ноги, то страшный и хищный оскал топора, чуть не убавивший мне росту у шеи. И вот во второй раз я оказываюсь один на один.

Но теперь все проще, как мне показалось тогда. Всего лишь обычный бастард, направленный мне прямо в брюхо, всего лишь знакомый стиль и стойка. Первый укол я лениво обошел полу-уклоном. Второй, режущий удар, пустил по кромке сабли, старательно выцеливая вражескую глотку. Но потом я лишь на одном чутье резко разорвал дистанцию.

Щеку как огнем прижгло я ощутил, как по подбородку течет резвая струйка крови. Но что больше меня поразило, так это то, что с клинка врага сорвались каменные иглы, который чуть не превратили меня в ежика. Словно уж, извиваясь меж этих острых, бритвенных игл, я все отходил от шока. Это была магия, но магия, от которой не пахло… магией. Я не чувствовал ничего, что всегда следовало за боевым волшебником, чего я так нагляделся в Академии. Складывалось такое чувство, будто кто-то просто вырастил камни на своем клинке.

Недолго думая, я пустил силу в клинки, намереваясь прижечь мерзавца молнией. Но лишь скривился, когда игла угодила мне в бедро, плотно засев в нем. Молний не было… Силы не было… Моей магии не было…

Будь я в иной ситуации, то выпал бы в осадок, быть может даже запаниковал, но в бою на это не было времени. У меня в рукаве оставался лишь один козырь — собственная техника под названием «Насмешка ветра». Та самая техника, которая чуть не убила меня.

И лишь подумал я о ней, как следующий взмах сабли, которым я намеревался лишь отбить каменную иглу, вдруг заставил воздух задрожать. Тот замерцал, будто уплотнился, а потом с кромки старшего Лунного пера сорвался ветряной серп. Глаза каменного мечника расширились от удивление, да так и замерли навеки. Его тело медленно и плавно, будто нехотя, разделялось на две половины, падая в разные стороны.

Руки в тот же миг налились свинцом, будто я вновь прошел Мальгромскую стену, стало сложно дышать и следующий удар вполне мог стать для меня последним. Но тут прозвучал:

— Бонг!

И в мир словно вернулись звуки. Я услышал гомон толпы, тяжелые хрипы выживших, я мертвенное бульканье умирающих, чья кровь толчками била из рассеченных артерий. Оглядевшись, среди груды тел, среди покрасневшего метала, среди ручьев крови и вязкого песка, прилипшего к гладиатором, я увидел лишь десятерых. Десятерых, кто стоял на ногах, кто сверкал ранами и порезами, но все же гордо смотрел в сторону севера, прямо на золотую ложу.

Я, вырвав из ноги каменную иглу, придерживая пострадавший бок, встал рядом с живыми, оставляя мертвых за спиной. Ноги буквально утопали в размягченном от крови песке, а ветер лишь задувал в глаза пот и все тот же песок.

— Первый раунд закончен! — оповестил всех старик. — Десять стойких, проходят дальше, где их будут ждать новые испытания на пути к воинству Термуна! За сим, я объявляю первый день Состязания закрытым! Во славу Термуна!

— Во славу Термуна! — грохнуло толпа.

— Во славу Термуна, — сквозь боль, но с достоинством, процедили стоявшие гладиаторы, с которых ручьями катился не пот, а кровь. Своя и чужая, но больше — чужая.

— Что за демовщина? — сплюнул я, раз за разом пытаясь воззвать к волшебству.

Но оно молчало, будто и не было его никогда. Что ж, вывод только один — либо я стал обычным смертным, либо здесь не было магии. Так или иначе, мой первый день в Долине Летающих островов подошел к концу.

Глава 2. Задний двор

Прошло вот уже семь дней, с тех пор как закончилась битва на арене. Семь дней, в течении которых все что я видел — край города и море облаков сквозь зарешеченное окно коморки, в которых поселили всех выживших. Семь дней полных умственных и физических метаний. Семь дней, когда ты уже не понимаешь, дотянулся ли ты до обманувшей тебя мечты, или умер и попал в чистилище. Но начнем по порядку.

Когда зрители покинули трибуны, но песок вышли сотни копий Левого и Правого и они, вместе со старшим маласом, повели нас на задний двор этого комплекса. Двор этот был объемен по площади, но словно замурован в неприступные, высокие стены, коробкой смыкающиеся по периметру. Первое, что я тогда приметил — плац и десятки разнообразных боевых снарядов. От механических манекенов до стоек, от подобия шведских стенок и до настоящего арсенала у западной стены. Все это наводило только на одну мысль — это была тренировочная зона. Клянусь всеми богами, в этот раз я хотел ошибиться в своих догадках, но, увы — не судьба. Я был прав.

В тот вечер нас расселили по коморкам, таким маленьким, что больше походили на кладовки. В них стояли простецкие кровати с жесткими матрасами и… все. За исключение стула и тяжелых решеток на окне, это все что можно было найти в коморке. После пары минут, отведённых на обживания минимума жил. площади, нас всей толпой в десять человек, отвели в столовую. Так я назвал длинный стол с убогими скамьями, на котором стояли миски в счет и кружки в счет. В качестве еды предлагалась дико питательная, но жутко невкусная серая жилейная жижа. Всего после десяти ложек этой гадости, я понял, что во-первых объелся, а во-вторых — меня либо вырвет, либо я потеряю сознания. Хорошо хоть в кружке была обычная вода.

Как вы понимаете, у меня не было возможности поговорить со своими собратьями по несчастью. Хотя бы просто потому, что они этот поворот судьбы, судя по их светящимся мордам, принимали за великую честь и счастье. В общем — странные тут дела творятся. В целом, на этом первый день действительно заканчивался и нам было дозволено отправиться почивать.

На следующее утро всех подняли с рассветом. Радует, что на летающих островах рассвет наступает несколько позже, чем на земле, именно поэтому я успел неплох выспаться и даже чувствовал себя готовым к новым свершениям. Увы, я был слишком наивен и самоуверен. Собственно, я всегда самоуверен, но это уже лирика.

Утром на стуле я обнаружил сложенный комплект вещей, что заставило меня в кое-то веки сожалеть о том, что больше нет магии. Кстати об этом с я старался не думать, так как на носу были более насущные проблемы.

Облачившись в самые простые холщовые штаны и шитую рубаху, я вышел в коридор. Там уже стояли остальные выжившие, одетые точно так же. Каждый держал в своих руках и личное оружие, поэтому я незамедлительно метнулся в «номер» где прихватил сабли. Через десять минут мне все стояли на плацу.

К нам вышел тот самый ветхий, но суровый старик — старший малас. Он толкнул какую-то речь посвященную воинству Термуна, но я так и не понял к чему это и с чем это едят. В общем, буквально через полчаса у меня уже не было сил на самоиронию и даже самый плешивый юморок.

Первым делом нам пришлось раздеться, оставшись в подштанниках. Тут я натуральным образом выпал в осадок. На телах выживших не было ни единого шрама или повязки, а ведь я точно помнил, что бой на арене не дался им так просто, как мне. Собственно, меня окончательно добил тот факт что и моя шкурка сияла цельностью какого-нибудь дворцового вельможи. Ни одного «украшения мужчины» более не сверкало на мне. Ни наследия Мальгрома на боку, ни уродства Харпудова гребня на спине, ни десятка иных отвратительных в своей белизне черт. Все это было неожиданно и странно, но мне вновь не дали подумать.

Старший малас своей тростью указал нам на вбитые в землю бревна. Эти деревяшки, если так можно было выразиться, были всего в половину моего роста, что заставило меня улыбнуться. Как вы поняли — я вновь был слишком самоуверен. Бревна были вкопаны в землю ровно в половину своих истинных габаритов. Нам пришлось их выдирать, обняв словно мать родную. Когда же я пытался под шумок выкопать его, то получил ощутимый удар тростью по спине. Обливаясь потом, ощущая как глаза вылезают из орбит, за полтора часа работы я все же выдрал из земли это бревно, что, кстати, было не самым лучшим результатом.

После такого упражнения шел трехминутный отдых, в течении которого обычные, невзрачные служанки в цветастых нарядах подавали нам эту мутную, рвотную жижу. Отдохнув, мы вновь приступили к упражнениям. Теперь, взвалив эти бревна на плечи, мы должны были бегать по плацу. Весом они едва-едва не доходили до сотни кило, так что после дюжины кругов, я просто плелся, на автомате перебирая ноги. Люди падали. К таким, по указке, подбегали служанки, поднося жижу. Люди вставали. Я не рисковал падать. Не знаю почему, но я просто плелся эти двадцать кругов, а потом рухнул, обливаясь потом и кровью со стертых под мясо плеч.

Вновь жижа, опять три минуты отдыха. После чего растяжки. Вы видели тот знаменитый фильм с Ван-Дамом, в котором его буквально тетивой тянут подвешенным за ветки? У нас было нечто подобное. И это был кошмар, так как такой боли я не испытывал еще ни разу в своей жизни. В какой-то момент я просто потерял сознание, но очнулся от мерзостного вкуса этой «еды».

В этот раз нам выделили аж полчаса на отдых. Остальные гладиаторы ходили словно зомби, с пустыми глазами, облитые потом, кровью и заляпанные песком. Сидеть было нельзя. Если честно — я выглядел точно так же. Но минул и этот отрезок времени и нас заставили сражаться.

Клянусь свои выдуманным именем, в тот миг я понял, что в мире вокруг царствует Его Величество Бред. Как я уже сказал, здесь не было магии, но старший малас ударил тростью о землю и перед каждым из нас выросла точная песчаная копия. Предо мной стоял… я, сжимая в руках мои же сабли. Так начался ад…

Мы сражались и сражались, падали, не имея ни шанса одолеть копию самих себя, нам подавали жижу и мы вновь вставали, чтобы опять рухнуть с цветущим синяком. Так мы провели все время до первой звезды. После — нас оттащили, в прямом смысле этого выражения, в бани, где нас омыли служанки. Меня уже не смущал ни факт омовения, ни нагота, я еле удерживался на краю сознания, балансируя словно канатоходец над пропастью. Через полчаса я осознал себя лежащим на жестком матрасе. Сон пришел мгновенно.

Та же процедура повторилась и на следующий день, и на день третий, и на последующий день да и вообще — каждый божий день одно и тоже. Жижа, бревно, бег с бревном, растяжки, бой с тенью, баня, сон. В какой-то момент я даже стал мечтать о нем, об этом сне, потому что он уже давно стал походить на смертное забытье.

И вот сегодня, в седьмой день, у нас было что-то вроде выходного. Утром всего лишь вытаскивание бревна и бег с ним, потом какие-то медитации, в которых нам нужно было найти свою стихию (что за бред), а после — настоящий ужин. И когда я говорю ужин, то не имею ввиду жижу, а нормальную пищу. На столе стояло мясо неизвестного мне животного, овощи, фрукты, даже какой-то сок из терпких фруктов. В действительности эта была простенькая трапеза, но она мне тогда показалась чуть ли не королевским пиром. Боги, с какой жадностью я впивался зубами в свежее мясо, чувствуя, как его сок стекает по губам и подбородку, с каким остервенением набрасывался на хрустящие овощи, и с какой жаждой цедил каждый глоток сока. Клянусь, в тот миг я выглядел словно варвар с северных гор, дорвавшийся до пищи после недельной голодовки.

— Ты ведь с земли, да? — спросил чернявый рослый парень, владеющий боевым топором.

Он им орудовал словно повар ножом — так быстро и так умело, что можно было только восхищаться. Кстати, с языком у меня все выправилось. Я уже нормально понимал и говорил без косности, хоть и с жутким акцентом. В момент, когда был задан вопрос, каждый из гладиаторов повернулся ко мне.

— Да, — кивнул я.

Понеслись шепотки и перегляды. Самый молодой, лет семнадцати с виду, умелец фехтовальщик, орудующий бастардом на уровне с Константином, принцом, а ныне и Императором, вдруг загорелся глазами.

— А какая она, эта земля? — с жаром спросил он.

— Ну, — протянул я, прикидывая чтобы ответить, раз уж завязался разговор. — Большая.

— Больше чем главный проспект Улицы Цветов? — поинтересовался тучный, мощный шкаф, который в плечах мог поспорить и с Тистом-Молчуном. В качестве оружия он использовал булаву.

Улица Цветов является центральной на острове, и именно по ней меня вели к арене. Так что такое сравнение заставило меня лишь улыбнуться.

— В тысячи раз.

Гладиаторы зависли, а потом засмеялись, стуча кубками по столу. Некоторые даже утирали слезы. Как я уже говорил — на утро на людях не было ни следа от ран, полученных накануне, так что смех не вызывал боли. В общем-то этот факт — отсутствие телесных повреждений, был единственным радующим меня обстоятельством.

— Так уж и в тысячи, — крякнул фехтовальщик.

— Скажу даже больше, — я понизил голос до таинственного шепота и чуть подался вперед. Народ прекратил смеяться и тоже пододвинулся. — Если ты встанешь на самой высокой горе, самого высокого гребня, то взглянув в любую из сторон света, так и не увидишь края. А если вздумаешь до него добраться пешком, то можешь потратить всю свою жизнь, а так и не дойдешь. Реки там столь огромные и бурные, что порой сметают целые города. Горы иногда изрыгают пламя, а озера полны соленой воды. Самые мелкие из них называются морями, но и они таких размером, что в них уместилось бы сотни островов Териала. Самые же большие называются океанами, и конца им просто не существует.

— Не врешь? — уже с другими интонациями поинтересовался мальчишка.

— А смысл мне врать, — пожал я плечами, попивая сок. — Земля так огромна, что люди еще даже не всю её исследовали.

В этот раз народ проникся и многие даже завистливо выдохнули. В этот миг я ощутил себя в довольно странной ситуации. Ведь всю свою бытность на Ангадоре я мечтал о том, как окажусь в Долине Летающих Островов. Как пройдусь по здешним землям, как поднимусь над облаками и найду последних свободных людей. Но как это часто бывает, мечта меня обманула и я так и не нашел здесь того, что искал. Здесь не было ни свободы, ни чего-либо еще, что так грезилось мне. Просто очередная сверкающая обертка.

— Кстати, может вы мне расскажите, что здесь происходит? — спросил я.

— Что именно ты хочешь знать землянин? — подал голос самый молчаливый и мрачный из гладиаторов. Он был в возрасте, даже немного побит сединой. В руках держал изогнутый боевой серп, которым при мне швырялся словно бумерангом, срезая наконечник стрелы с тридцати шагов.

— Все, — решительно ответил я. — Что это за место, эта ваша крепость Термуна. Почему нас заставили сражаться. Что за Воинство. Одним словом — все.

Гладиаторы повернулись к этому молчуну с серпом, словно спрашивая у того дозволения говорить. Мужик в летах, посидев немного, кивнул. Слово взял юноша с бастардом.

— Крепость Термуна, это место, в котором некогда сам Термун — величайший из воинов Ангадора, одолел царя демонов. Битва их была столь велика и ужасна, что она отколола кусок земли и подняла его в воздух. Термун был слаб после сражения, и люди, жившие на той земле, пытались ему помочь. Но не смогли — он погиб. Но с тех пор остались его заветы.

— Который мы свято чтим, — поддакнул тучный «булавист».

— Не перебивай, — ткнул его локтем малой. — На месте сражения построили крепость, дабы в ней никогда не угасало пламя войны. Шли годы, и каждый, по заветам Термуна, нашел себе дело. Кто-то был прирожденным плотником, иные — скульптурами, виноделами, каменщиками, даже Наместниками. Но среди людей Териала почти не было воинов. И тогда было решено отбирать каждого десятого и сотого халасита из поколения. Халасит, человек еще не нашедший своего призвания в достойной жизни по заповедям Термуна, мог бы присоединиться к бессмертному воинству. По легендам, воин погружается в сон, дабы восстать в века великих битв. Он видит свою жизнь лишь в сражениях с самыми опасными врагами. Это участь достойнейшая среди маласов — тех, кто следует призванию.

— И что, каждый хочет стать воином Термуна? — с удивлением спросил я, не понимая чего здесь может быть достойного.

— Конечно! — с запалом выкрикнул фехтовальщик. — Вот уже тысячи лет отбираются воины, и нет предела почета и чести стать одним из величайшей армии!

Я лишь покачал головой. Хоть что-то встало на свои места. Теперь я понял, что люди Териала, замкнувшись в своем социуме летающего острова, создали себе культ. Вполне логично, учитывая людскую психологию.

— Так значит мы не пленники.

— Пленники?! — хором грохнули девять бойцов, а потом дружно рассмеялись.

— Тебе оказана великая честь, землянин, — с легкой ноткой презрения, произнес молчаливый метатель серпов. В любой компании найдется такой индивид, даже в столь странной как наша. — Только не ясно кто тебе её оказал.

— Да, как ты вообще сюда попал со своей земли? — тут же включился малой. Ему, кажется, было все интересно, как и любому иному представителю данной возрастной группы.

— Это мутная история, — покачал я головой. — Попал в передрягу, очнулся уже в долине. Потерял сознание, а как очнулся, надо мной стоит тот старик, который открывал Состязание.

— Тебя сам Наместник на арену отослал? — с придыханием спросил еще один представитель халаситов. Средней внешности, но уж очень лихо орудовавший широкой саблей, словно сошедшей с картин про казачество.

— Видимо да. А что это за Наместник?

Народ переглянулся, но пришел к выводу что мне, ввиду особого положение иностранца, можно и не знать прописных истин.

— Наместник тот, кто с детства изучал заветы Термуна.

— Самый достойный из нас!

— Единственный кто родился со знаком Термуна!

— Тот, кто познал все четыре стихии.

— Мудрейший из маласов — вот кто такой Наместник!

Гладиаторы кричали на перебой и мне было сложно разобрать все еще сложно дающуюся речь, но одно я различил четко. Это «одно» сильнее всего выбивалось из той картины, которую все пытался нарисовать мой мечущийся, будто зверь в клетке, разум. Так что я просто не мог задать следующий вопрос:

— А что с этими вашими стихиями? Что это за магия такая?

Повисла тишина, народ стал непонимающе переглядываться. Некоторые обратили взгляды к самому старшему, но тот, сохраняя молчание, лишь недоуменно повел головой. И в этот раз слово взял малец, нервно теребящий гарду бастарда. С оружием здесь не расставались даже в банях. Просто не было сил разжать руку.

— Магия? — переспросил юноша. — Что это такое — ма-ги-я?

— Это…

— Это то, из чего люди Териала давно выросли, — перебил меня обладатель песчаного, будыто сыплющегося голоса.

Все встали, ударив кубками о стол и хором рявкнули с легким поклоном:

— Старший малас!

Я обернулся и тоже склонил голову в уважении перед такой старостью.

— Если у вас так много сил, чтобы попусту болтать, — продолжил старик, ответственный за тренировку будущих воинов. — То я могу пригласить вас во двор.

Народ тут же стушевался, я и вовсе вперил взгляд в потолок. Одна лишь мысль о плаце вызывала судорогу в конечностях. Старик еще немного посверлил взглядом бойцов, а потом кивнул:

— Так я и думал. Все свободны.

Гладиаторы, поднявшись со своих мест, двинулись к выходу из столовой. За спиной оставался недопитый кувшин сока, что несколько меня огорчало. Кто знает, когда еще доведется выпить что-то кроме воды. Уже у самого выхода я услышал до боли знакомую фразу:

— А тебя, землянин, я попрошу остаться.

Вздохнув и прогнав несвоевременные ассоциации, я развернулся и подошел к старцу. Тот с показной тяжестью и скрипом уселся на скамью и кивнул мне, показывая на соседнее место. Сел и я. В такой непосредственной близости взгляд старшего маласа казался еще более тяжелым, а его сила буквально давила к полу. Это был настоящий монстр в шкуре рассыпающего деда. В первые в жизни, я был не уверен, что хочу скрестить клинки с существом, встретившимся мне на жизненной дороге.

— Боишься? — спросил мой собеседник.

— Да, — просто ответил.

Мелькнуло серая молния, но трость старца лишь ударилась о мой клинок. На одних лишь инстинктах, даже скорее на автомате, я выбросил вторую саблю целя в горло, но тут произошло невозможное. Лунное перо рассекло лишь пустоту, старик неожиданно оказался от меня на расстоянии в пару метров.

— Не поддаешься страхам, — еле заметно хмыкнул он. — Признак хорошего бойца.

Я, проклиная про себя этого сумасшедшего, убрал сабли и показательно сложил руки на коленях. — Скажи мне, землянин, ты был у себя, там, магом?

— Да.

— Сильным?

Я сперва замер, а потом все же рассмеялся. Признаюсь, порой смеяться над самим собой даже проще и приятней, чем над кем-то другим. Когда смеешься над собой, то словно плюешь в лицо миру, а когда над другим… Ну, тут все от обстоятельств зависит, но зачастую можно нечаянно плюнуть и в свое лицо.

— Скорее слабым, — с легким кашлем ответил я. — Даже слабейшим.

— Честный. Это тоже признак хорошего бойца.

— Вы мне хотели что-то сказать? Потому что, если честно, я лучше отправлюсь на рандеву с подушкой.

Малас рассмеялся своим старческим, чуточку пугающим смехом.

— Твой акцент невозможно слушать без улыбки, — пояснил он свою вспышку веселья. — Но уважаю твое желание отправиться ко сну. Я хотел лишь сказать, что несколько удивлен. Лишь два халасита показали в первом туре свое владение стихией. Одного из них ты одолел.

Мне нечего было ответить или даже сказать. Когда не понимаешь, что творится вокруг — лучше промолчать. Больше узнаешь, а другие, возможно, подумают, что ты уже знаешь все.

— Воздух — опасное предпочтение, — старик продолжал философствовать. — Но душе не прикажешь.

— Я все еще не чувствую деловой подоплеки.

— Советую тебе приобрести терпение, так как оно…

— Тоже является чертой хорошего бойца, — перебил я старика. Не знаю зачем — просто решил проверить насколько тонок лед. Судя по спокойному взгляду маласа, лед был невероятно толст.

— Однажды, когда я был еще совсем юн, то мне довелось видеть финал состязания, — старик отложил трость и наполнил наши кубком соком. Я приготовился слушать историю, еще даже не подозревая, что именно она станет моим основным кусочком пазла. — В нем так же участвовал землянин, называющий себя магом. На Териале вас было лишь два — он и ты. Звали его Элиот и волосы его были белы как кость мертвеца, глаза черны как пролитая смола. И этими черными глазами, клянусь всеми стихиями, он бы не различил и голой женщины перед собой. Слеп как крот, но сражался как сам Термун. На глазах он всегда носил повязку, так как не хотел ими пугать зрителей, и все же он выстоял. Все Состязания и Испытания он оставил за спиной и приблизился к финалу…

Я, по мере рассказа, чувствовал, что мне знаком этот образ. Почему-то, в моем воображении, он был прочно связан с театром — вернее с оперой. А ведь на Ангадоре я бывал лишь на одной опере. И тем не менее, в этот момент я ожидал когда прозвучит «но» в этой истории. И оно не заставило себя ждать:

— Но никто не ожидал, что он сбежит.

— Сбежит? — сердце мое забилось с бешенной скоростью, а зрачки, я уверен, расширились от нетерпения.

— Да, — как-то мрачно ухмыльнулся старший малас. — Он предпочел мешок Седого Жнеца воинству Термуна. Он попросту спрыгнул с края и камнем рухнул за облака.

Я шумно сглотнул и мысленно чертыхнулся. Такой вариант точно не для меня.

— А какой стихией он овладел?

— Умен. Это черта хорошего бойца. Элиот владел пламенем, которое по его воле становилось белее пролитого молока.

И этот эпизод что-то подсказал мне, но я пока еще не мог собрать все нити в единое полотно. Слишком мало мне было известно и еще так много вопросов оставались подернутыми мутной пеленой тайны.

— Спасибо за историю, — кивнул я. — Но к чему она?

Старик немного помолчал, потом взял свою трость и с притворной тяжестью поднялся. Он посмотрел мне в глаза и спокойно произнес:

— Я вижу тебя, землянин. Ты хочешь сбежать, но у тебя есть только два выхода — мешок Жнеца или воинство Термуна. Смирись.

Я поднялся, отряхивая штаны, залпом осушил кубок и с вызовом сказал следующее:

— Смирение — черта плохого бойца.

С этими словами я вышел вон, спеша к своей комнате. Уже будучи внутри коморки, я заперд дверь, подперев её стулом, а потом залез под кровать. Там я достал из пола дощечку, которая плохо сидела на еле забитом гвозде, и перевернул её. Она была вся исписана алыми надписями, иногда виднелись чертежные зарисовки улиц и переулков, и еще десятки разных мелких пометок. Я достал свою саблю, сделал очередной укол на указательном пальце правой руки и продолжил записи. Я внес на дощечку все что узнал нового из краткого диалога, а потом внес поправки в наброски побега. Нет, Тим Ройс не знает, что такое смирение, все что он знает — главное идти вперед.

Вернув дощечку обратно, я вылез наружу, а потом лег на кровать. Сон, как это было вот уже семь дней, пришел мгновенно, без остатка затягивая в свои фантасмагоричные миры.

На следующее утро, после ледяной ванны с едким порошком в качестве мыла, нас построили на плацу. Вперед вышел Старший Малас, держа в руках кувшин. Перед каждым, кроме меня стоял пустой простецкий деревянный стакан. Бойцы подняли их и протянули руки вперед. Старец, разливая мутноватую, желейную жидкость, двигал речь:

— Каждый из вас рожден со стихией внутри. Сегодня вы найдете её и ваши тренировки станут по-настоящему тяжелыми. Пейте, претенденты в воинство, пейте и молитесь стихиям, чтобы они не разорвали вашу душу.

Каждый отпивший, закатив глаза, заваливался на песок и начинал биться в жутких конвульсиях, разбрызгивая пеной изо рта. Это выглядело по-настоящему страшно, но гладиаторов это не волновало. Они все так же, один за другим, опрокидывали в себя стакан отравы и падали на землю.

Когда же очередь дошла до меня, то старик просто вылил остатки у меня перед ногам. Сперва я подумал, что это такое оскорбление, но понял, что ошибся.

— Ты, землянин, уже породнен со стихией, тебе ритуал ни к чему.

Я взглянул на корчащихся в конвульсивных припадках людей и свободно вздохнул.

— Это радует, — только и сказал я, держа руки на саблях.

В последнее время я так делал всегда, просто не отпускал оружие не на миг, забирая его с собой и в койку. Так было спокойней.

— Я видел тот прием, которым ты сразил противника на Арене, — продолжил тренер гладиаторов. — Сегодня ты будешь его обрабатывать до заката. Можешь приступать.

Малас ударил тростью о землю и предо мной выросла огромная толстая глыба. Она была высотой метра в три, шириной около двух, а толщиной… Я отошел в сторону и оглядел её — толщиной она была все четыре.

— И что мне с ней делать? — с хрипом спросил я.

— Ты должен её сточить, — без эмоционально ответил старец. — Как только справишься, приступим к новому этапу тренировок.

Покачав головой, я решил, что это будет не такое уж сложное задание. Темные боги, как же я ошибался, как же наивен я был в своей самоуверенности бывалого наемника. Сделав пару шагов назад, я обнажил свои сабли. Они слабенько сверкнули в лучах солнца, становясь похожими на простецкую сталь, отлитую деревенским кузнецом. Но меня этот факт мало волновал. Я лишь вдохнул поглубже, сосредоточился, а потом резко взмахнул правой рукой, одновременно с этим сгибая кисть. Воздух задрожал и к глыбе устремился тугой ветряной серп. Он ударился в камень, выбивая щебень. Усмехнувшись, я подошел поближе и в тот же миг мой мир рухнул. На глыбе виднелась лишь небольшая выбоина, не больше сантиметра глубиной. В неё даже с трудом можно было просунуть палец.

Обомлев, я в недоумении водил рукой, ведь когда-то этот серп сминал целые дома и здания, словно те были старой бумагой. Конечно камень не дерево, но я рассчитывал на нечто более сокрушающее.

От размышлений меня отвлекла тянущая боль, пожаром разливающаяся по спине. Обернувшись я увидел маласа, покачивающего своей тростью.

— Перева еще не было, — только и сказал он.

Несколько тормознуто кивнув, я вернулся на позицию и сделал второй удар. Он дался куда сложнее. Руки были тяжелым, дышалось с трудом, на лбу выступила испарина а по спине покатились крупные градины пота. Серп вышел слабенький, почти дохлый. Улетев к глыбе, он попал совсем в другую точку, оставляя там лишь небольшой порез.

В этот момент я осознал насколько сложно мне будет выполнить данное упражнение. Фактически это было нечто невозможное, крайне сюрреалистичное, но в то же время это был немой вызов. Еще ни разу в своей жизни я не убегал от вызовов и не важно кто мне их кидал — солдаты вражеской армии, подгорные твари, сильнейшие маги, океаны, пустыни, драконы или неведомые твари. Я всегда с честью принимал вызов, что и сделал в этот раз.

Проигнорировав боль в руках и тяжесть дыхания, я взмахнул в третий раз. Этот вышел даже слабее предыдущего, даже не долетев до глыбы. Не в силах устоять, я воткнул младшую саблю в землю, оперевшись на неё всем весом.

— Слабо, землянин, очень слабо.

Впереди стоял малас, а рядом с ним возвышалась копия моей глыбы. Я заподозрил неладное и старец поспешил оправдать мои ожидания.

— Смотри, землянин, какой силой обладал ваш Элиот.

Старик занес руку, складывая её в кулак, он резко выдохнул и вдруг его кожа потемнела, загрубела, словно обращаясь в камень. Он неуловимой молнией выкинул вперед этот каменный кулак и его рука по локоть вошла в глыбу. Мгновение позже раздался дикий треск, грохот сравнимый с падением небес, а вместо глыбы была лишь пыль и нечеткое очертание горки щебня.

Можно было открыть рот, можно было не верить своим глазам, но я лишь сыпал проклятья. Я проклинал сам себя за то что так горделиво посмел мечтать о сыре, совсем забыв про наличие мышеловки. Сбежать с острова где живут подобные монстры? Что ж, у меня есть только один шанс.

Сплюнув кровь, скопившуюся во рту, я с трудом выпрямился и поднял саблю. Еще один взмах и четвертый серп улетел к глыбе, оставляя на неё белесый разрез. Говорят нельзя стучаться головой в стену, нужно обойти её и искать иной выход из ситуации. Но порой все что ты можешь — это только посильнее размахнуться. Вот и я стал просто «сильнее размахиваться».

В то время пока я на краю сознания играл роль камнетеса, в себя приходили остальные участники Состязания. Каждому из них служанка мигом подносил чашу с жижей, которую народ лакал с такой жадностью, будто та была самой амброзией. Что удивительно, ни одному человеку малас не объяснял, как призывать их стихию, они словно умели делать это уже в заранее, будто с рождения. Большинство призвали землю, трое огонь и двое — воду, а ветер был только у меня.

И тем не менее, перед каждым, как и предо мной, возникла каменная глыба и все мы погрузились в круговерть изнуряющей тренировки. Невозможной, нереальной, такой, которая не под силу даже самым великим магам. Потому как, клянусь своим выдуманным именем, на том плацу не было ни грамма волшебства.

К вечеру десять человек представляли из себя жалкое зрелище — измотанные, взмокшие, валяющиеся на песке словно поломанные куклы. А над ними с немой насмешкой и грубой укоризной возвышались каменные глыбы, на которых виднелись лишь мелкие трещинки, выбоины и порезы.

Нас вновь, разве что не насильно, накормили этой странной жижей, которая уже стала безвкусной, потом намыли в банях и растащили по комнатам. Так или иначе, каким-то чудом и в этот раз я нашел в себе силы подпереть дверь стулом, а потом нашкрябать пару строк на доске.

Следующий день прошел в том же русле. Утром, после побудки, все десятеро вышли на плац, где, закончив «разминку» принялись колошматить свои глыбы. Пока что каждый делал это словно механически — даже не задумываясь, но я понимал, что в данном случае не все так просто. Возможно, стоило вникнуть в ситуацию и разобраться со всеми этими стихиями, но пока что просто не было времени и возможностей на размышления. Я просто, раз за разом, поднимал свою саблю разрезая воздух, будто вырывая из него воздушный серп. А тот, в свою очередь, оставлял на глыбе очередной порез. В тот момент, все о чем я мог мечтать, так это о том что сегодняшние трещины глубже чем вчерашние.

— Подходим по одному и вытягиваем свой камень, — приказал старик.

Вперед вышел молчаливый суровый боец, доставший из бочонка черную гальку. Вслед за ним потянулась вереница остальных гладиаторов. В простоватом бочонке находилось десять камней пяти цветов. Черный, синий, белый, красный и желтый. Как не сложно догадаться — те кто вытянули одинаковые цвета, должны будут схлестнуться сегодня на арене.

Наконец подошла и моя очередь сыграть в смертельное лото. Я спокойно подошел к лотку, протягивая руку. Впрочем, я стоял последним и уже знал кто мне уготован на роль противника. Так и есть — красный камень и юнец фехтовальщик в роле соперника.

— Каждый из вас получил свою метку, — продолжил малас, жестом приказывая одной из служанок убрать бочонок. — Сражайтесь с честью, примите свою участь с достоинством. Во славу Термуна!

— Во славу Термуна! — хором грохнули девятеро.

Я лишь покачал головой, но от меня никто не требовал надрывать глотку. Через пару минут, копии левого и Правого, вышли на плац, неся нам — участникам Состязания, подставки с белым порошком и амуницию. В этот раз у каждого была своя. У кого-то строгая, кожаная броня подбитая железными пластинами, у иных — обычные, легкие кожухи, отличающие теми же вставками и толщиной швов.

Мне достался обычный легкий доспех из сыромятной, коричневой кожи. Сверху он был сплошным корсетом, а внизу жесткой… юбкой, разрезанной на своеобразные языки. Надев этот ширпотреб, я на какой-то момент ощутил себя римским легионером, потому как у них форма была ну просто один в один. И тем не менее двигаться в таком облачении было очень легко и свободно. Напялив своеобразные военные сандалии с ремешками по самое колено и изваляв руки в белом порошке, я двинулся за своими сопровождающими. Каждому гладиатору выделили, как я теперь уже знал, почетный эскорт из двух стражей. Каждый из стражей был младшим маласом, набранным из тех халаситов, кто провалил свое испытание на право вступить на песок арены.

Мы ровным строем прошествовали через вереницу пустых коридоров, безжизненность которых не могли разогнать даже пляски масляных светильников, поставленных на треноги у каждого поворота. С каждом шагом, приближающим нас к арене, все отчетливее слышались крики толпы. Гул их воплей и гам подбадривающих аплодисментов. Все жарче разгоралось сердце с каждым призывным кличем, все сильнее руки сжимали сабли, до хруста костяшек сдавливая их рукояти.

Но в этот раз на не выдалось выйти под палящее солнце, мы свернули за угол и оказались в той самой комнате с подъемной стеной. Только в этот раз здесь не стояло стойки с оружием и доспехами, только скамейки и столитровая бочка, где по водной глади плавала пустая чарка.

— У каждого своя очередь, — пояснил малас, возникший будто из ниоткуда. — Приготовьтесь.

Не знаю, что он подразумевал под этой фразой и как надо было готовиться. Видимо этим вопросом страдал не я один, так как все просто расселись на скамейках. Редкий человек отходил к бочке, чтобы сделать глоток, возможно — последний в своей жизни. Но удивительно, здесь не ощущалось присутствия безысходности, которая появляться каждый раз, когда знаешь, что сегодня Седой Жнец обязательно кого-то запихнет в свой мешок душ.

Нет, напротив, все были на подъеме, буквально воодушевлены предстоящим боем. Складывалось такое ощущение, будто сидишь среди накуренных викингов, кои уже видят себя на вечном пиру за столом в Валгалле. Невольно я проникался местной атмосферой, но вовсе не покорностью перед возможной смертью, а скорее уверенностью в своих силах, в том, что именно мне удастся первому сбежать с Териала. Ведь если здесь уже был землянин, то значит, что сюда можно «войти», а если можно «войти», то всегда найдется и выход. Надо просто внимательно смотреть.

С каждым ударом колокола медленно поднималась стена, впуская в комнату свет и гомон толпы, и с каждым таким ударом выходило двое. Их встречали рукоплесканием, бросанием цветов и теплым женским смехом. Выходило двое — возвращался один.

Этот один имел разные лица, фигуры и оружие, но зачастую его было не отличить от другого. Каждый раз его, под все те же крики и гомон, заносили гвардейца, поддерживая за руки. А если рук не было — несли на какой-то растянутой плащанице. Залитый кровью, порой без конечностей, что-то бормотаний и почти отдавший душу богам. Вот каков был тот один. Но я знал, четко знал, что на утро он будет здоров и полон сил. Такова была несуществующая магия этого места. Только смерть нельзя было преодолеть на Териале, все остальное здесь было лишь как мимолетное видение, как осенний лист коснувшийся водяной глади. Даже люди, даже они здесь были лишь листьями.

И вот колокол пробил и в пятый раз. Вновь натужно задрожали цепи, тянущие стену вверх. Необычайно громко ударил по ушам приветственный гвалт толпы. Это людское море, с каждым нашем шагом по залитому кровью песку, дрожало все неистовее. В буйстве своем не зная границ, оно буквально захлестывало с головой, растворяя в манящей ярости схватки.

Солнце сегодня светило ярко, сияя в зените. Ветер собирал песчинки у ног, обдувая ступни. А воздух был свеж и совсем не сух. Прекрасный день для схватки.

— Был рад познакомиться землянин, — спокойно сказал юноша, поворачиваясь к ложе с Наместником. — Надеюсь наш бой будет достоин Термуна.

— Смотри не перенапрягись, а то помрешь еще, — как-то по-черному пошутил я.

Парень улыбнулся и даже позволил себе хмыкнуть в так и не выросшие усы. Старец, тот самый, чье лицо я первым увидел на летающем острове, поднял руку. Толпа смолкла, словно где-то под трибунами находился рубильник отключающий звук.

И вновь, как и в прошлый раз, мне почудилось что там, среди балдахинов и опахало, стоит прекраснейшая из женщин. Но видение вновь исчезло, словно мираж навеянный зноем.

— Пятый бой! — громогласно возвестил старец.

Он взмахнул рукой и вздернув полы тоги, уселся на золоченый трон. В тот же миг все завертелось.

Я резко вскинул сабли, принимая косой удар бастрада их плоскостями. Схватка началась без объявления, без сигнала, словно война.

Взгляд юноши, чьего имени я так и не узнал, был тяжел и сосредоточен. Я качнул младшим Пером и закружил вокруг. Ступни в легких кожаных сандалиях утопали в ало-золотом песке. Будто кто-то распылил рассветное небо и просыпал его на арену.

Мой противник был искусен, но я много опытнее. Гладиатор, приняв низкую стойку, жалом метнул бастард мне в колено. Не думая, я разорвал дистанцию и сменил направление. В этот раз нельзя было бросаться опрометчиво, нельзя было терять хладнокровие. Но, боги, как же стучало сердце, как же рвались руки погрузиться в затяжную схватку. И вновь выпад, быстрый, опасный, как выпущенный стальной язык арбалетного болта.

Меч лизнул пустоту, оставляя в ней на мгновение стальной росчерк, а потом вернулся к корпусу фехтовальщика. Тот стоял неподвижно, остро наблюдая за тем как я кружу, будто голодный, оскаленный волк. Лишь его глаза цепко шныряли по моей фигуре, выискивая уязвимые места и точки.

Сабли дрожали. Каждый шаг отзывался новой вспышкой желания. Желания куда более яркого, чем вы можете себе представить. Потому как нет желания более беспощадного и дерзкого, нежели желание наемника скрестить свое оружие с достойным противником. А этот юнец, несмотря на свой возраст, был без всяких сомнений — достойным.

Когда фехтовальщик вздохнул, я перешел в наступление. Заложив старшую саблю за спину, я младшую лентой взвил к горлу противника. Тот отклонил выпад плоскостью бастарда, уйдя чуть в лево. В тот же миг, крутанув запястьем, я словно выкинул из-за спины шар, коим стало размывшееся в финте Перо. Юноша не успел среагировать и стальная молния оставила на его боку длинный разрез. Вновь на песок закапали алые жемчужины. Кап-кап — отбивали они ритм. Как-кап — потихоньку уходила жизнь.

Толпа взревела, но вскоре для меня вновь наступила тишина. Юноша, посмотрев на свой бок, вдруг широко усмехнулся. Он на мгновение замер, а я, ведомый инстинктом, вдруг отпрыгнул назад, вновь разрывая дистанцию. Неожиданно глаза ослепила яркая вспышка, а мгновением позже короткий бастард моего противника был охвачен пламенем.

Оранжевые цветки огня танцевали на плоскости, отплясывая безумный ритм сотни гурий, зашедшихся в головокружительном танце. Сцепив зубы, юноша приложил меч к ране. В нос ударил запах палёной плоти, а по ушам — низкий крик. Но я не стал нападать. Я ждал.

Противник, выпрямившись и утерев пот, кивнул, то же сделал и я. Мы замерли друг напротив друга. Он — с пылающим мечом, похожим на луч солнца в руках смертного. Я — с заложенными в ножны саблями и скрещенными руками. Скрылось светило, смолкли звуки, затих, играющийся с вязким от крови песком, ветер.

А потом хором ударили наши сердца, охваченные пожаром битвы и синхронно мы взвили наши руки. В мою сторону полетела полоска жадного до плоти огня, а с сабель сорвались две призрачные ленты, острые как наточенное лезвие. Огонь и ветер столкнулись, оглушая и опаляя нас взрывом.

Песок осыпал нас с ног до головы, а мы, оставляя за спиной какие-то видения, бросились друг на друга как дворовые псы. Мелькало оружие, взвинчивая в небо брызги красной капели. Стучала сталь, напевая ритмы незатихающей войны. Стонала кожа, поддаваясь голодному железу. Скрипел песок, разбрасываемый ногами. Но мы молчали. Лишь наши глаза кричали, воспевая славный бой. Лишь наши сердца громыхали, будто в груди поселились целые полка, сошедшиеся в лихой сече.

Кровь падала на песок, смешивая его в бурую массу, комками прилипавшую к коже сандалий. Лепестки пламени от бастарда опадали нам на плечи, расцветая там страшными, чернеющими ожогами. Змейки ветра, отставшие от сабель, резвились по нашим телам, оставляя за собой алые ручейки. Но не было боли, лишь рев тяжелых рук, раз за разом отправляющих оружие в новый рывок.

Уворот, еще уворот, потом удар, блок, опять удар, и еще, еще, еще, пока воздух гуляет по легким, пока глаза, залитые кровью, видят хоть что-то. А боль она где-то там, поджав хвост и призывно скуля, просит обратить на себя внимание, моля о пощаде тела. Но куда прочнее тел, были души, которые, будто присоединившись к бою, клинками орудовали не хуже нас самих.

Взрывы от столкновений ветра и огня порой разбрасывали нас в стороны, но мы, лишь вскочив на ноги, опрометью бросались в бой, словно в объятья горячей любовницы. Вот противник стрелой пустил бастард мне под ноги, а я, взмыв птицей в воздух, ножницами потянулся к его горлу. Юноша пригнулся и попытался достать меня контр-ударом. Увернувшись, я закружил свой «змеиный шаг». Излюбленный прием, не раз приводивший меня к победе.

Без всякого сомнения, териалец был быстрейшим из всех, с кем я скрещивал свой клинок. Он не только отразил первый удар, но и как-то по хитром изогнув локоть, оставил глубокую борозду у меня на плече. Фонтан крови брызнул в воздух, на миг закрывая небо красным, расплывчатым куполом. Я тут же ощутил как ртутью наливается левая рука, как против воли рука разжимает клинок.

Противник усмехнулся, он сделал шаг назад и копьем выставил клинок. Это была его победа. Победа над гладиатором Тимом Ройсом, но наемник Тим Ройс не знает, что такое поражение в бою. Я прикусил язык, чувствуя, как рот наполняется вязкой жидкостью, с железным привкусом.

Юноша рванул в выпаде, но в самый последний момент я плюнул ему в глаза кровью, смешанной со слюной. Тот зажмурился, оступился, его меч лишь оцарапал мне бок, а сабля уже пела, порхая в прекрасном, но коротком пролете. Ощутив сопротивление, я надавил, а затем разжал руку.

Юноша заваливался, падая рядом со мной. Так близко, что я успел заметить его немного удивленный, искривлённый смертным оскалом профиль. Меж чистых, почти детских глаз, алело залитое кровью Лунное Перо, как всегда нашедшее свою добычу.

По ушам должен был ударить гомон толпы и отзвуки колокола, но я услышал лишь как с шумом мои колени ударились о намокший песок. Глаза должны были увидеть облака на небе и спешащих гвардейцев, но я лишь смотрел на ноги противника, дрыгающихся в последней судороге. Почему-то я улыбнулся, понимая, что это до дрожи напоминает джигу.

Потом я помню боль, от того как меня поднимали на плащаницу, следом череду поворотов и света факелов. А он — свет, все сливался в причудливые образы, рождаемые почти пьяным сознанием, танцующим по краю забытья, чернеющего своей зовущей пропастью. Но я не спешил отправляться в объятья этого провала, лишь крепче сдавливал правой, подвижной рукой саблю, неведомо как оказавшуюся у меня в ладони.

Потом был кабинет, похожий на лекарский, жесткий стол и боль столь ужасная, что не было сил даже выть. Лишь тогда я сорвался вниз, туда, где меня с уже ждало беспамятство.

Прошла лишь ночь, а я сидел на кровати, смотря на свои здоровые руки, ощущая, как свободно дышится полной грудью. На шрама не осталось с того сражения, даже синяки, и тех не наблюдалось. Я пошевелил рукой, но не почувствовал малейшего отзвука, напоминавшего бы о дикой битве, развернувшейся на арене. И лишь сабли, покрытые коркой запекшейся крови и блестящими песчинками, не давали мне забыть о том, что и в этот раз Седой Жнец не унес меня в мешке душ.

Скрипнула дверь и будто охотничий пес я вздернул лезвие младшего клинка. Но на пороге показался вовсе не враг, а старший малас.

— Говори, — сказал он.

— Что говорить? — не понял я.

Старик посмотрел на меня с прищуром, а потом закатил глаза.

— Совсем запамятовал старый, — прокряхтел тот. — Ладно, землянин, говори, чего хочешь — вина? Будет тебе лучшее вино. Женщину? Будет самая страстная и горячая! Еды? Самая вкусная и сытная. Все на твой выбор.

— А с чего такие почести?

— Традиция. После победы исполняется одно желание победителя.

Я не стал напоминать, что в первый мой день, когда завершилась та мясорубка, никто не спешил выполнять мои желания.

— Любое?

Малас вновь прищурился.

— Кроме одного, — ответил он.

— Так и думал, — кивнул я. — Тогда, старший малас, я хочу прогуляться по городу.

— Уверен? Подумай — вино, еда, женщина… А можно и все сразу.

— Прогулка, малас — таково мое желание победителя.

Старец вновь прищурился, а потом растянул губы в страшном оскале.

— У тебя есть время до заката. И лучше не опаздывай.

С этими словами он покинул помещение, оставляя меня наедине с оружием. Я поднялся, напялил свободные одежды, лежащие на стуле. Подпоясался, зацепив ножны, потом начистил оружие, потратив на это почти час. Выходя за дверь, я оглянулся, посмотрев на тонкую оконную полоску — Териал ждал меня. Скрипнули дверные петли, и я отправился в путь.

Глава 3. Скульптор

Его Императорское Величество Константин дель Самбер

Константин стоял в тумане. Этот туман унылой, молочной дымкой заволакивал все вокруг. Он, казалось, проникал в каждую клеточку неведомого пространства, оставляя за собой налет таинственности и некоей мистичности. Новый император знал, что это за место. Боги, за то время, что себя помнил бывший принц и наемник, он бывал здесь не раз и не два.

Что это было за место? Возможно Константин и смог найти ответ на этот вопрос, если бы знал, где оно (место) находится. Но, право же, довольно сложно отвечать на подобные вопросы, когда даже не можешь ткнуть пальцем в карту и показать куда надо плыть, или ехать, а может даже и идти. Единственное что мог сказать Император — ищете это место во снах.

Почти что юноша, который всего за пару месяцев правления зримо возмужал, сделал шаг вперед. Это было важно. Ведь не сделай его, и туман так и продолжит кружиться, оставляя за собой лишь ощущение неизвестности. А сделай ты шаг назад и мигом проснешься. Да, это место всегда предоставляло выбор.

Вот бледная пелена расступилась, словно дождевая морось по утру, и перед глазами смертного предстала поляна. Обычная, лесная, ничем не примечательная поляна. Разве что с каждым новым шагом Константина она начинала дрожать и походить рябью, словно была лишь кругами, бегущими по неспокойной воде.

— Покажи мне, — произнес правитель.

Туман, расступившийся всего пару мгновений назад, вдруг стал нитями тянуться к центру. Он закручивался, плясал свой безумный танец, а потом вдруг уплотнился и явил себя. Там, на поляне, лежал сам Константин. Его правая рука кровоточила и, приглядевшись, можно было разлучить что на длани отсутствуют все пять пальцев. Но больше всего пугал ворон. Огромная, черная птица, с серыми, тяжелыми глазами, сидела на груди властелина. В своей когтистой лапе она держала еще дрожащее, алое сердце, вырванной из грудины.

— Нет, — прохрипел Император, смотрящий в собственные, стеклянные глаза.

Ворон открыл свой клюв, расправил крылья, и пронзительно, оглушающе закричал свою каркающую песню.

— Нет! — Константин невольно сделал шаг назад и в тот же миг проснулся.

Он, тяжело дыша, ощущая, как по лбу катятся градины пота, смотрел вперед. Там, ленивое солнышко, еле пробивающееся через плохо зашторенные окна, высвечивало длинную, мерцающую дорожку из пыли, зависшую в воздухе. Когда-то, когда будущий правитель еще жил с матерью в женском крыле дворца, она всегда ему говорила, что по этим дорожкам к детям спускается посыльный бога снов. Тогда маленький мальчик, вставая с огромной кровати, пытался забраться по дорожке, чтобы увидеть небесный замок, но у него так ничего и не вышло.

Демоны, Константин и сейчас был бы не против посмотреть на того, кто посылает ему эти сны.

— Что вам приснилось, Ваше Величество?

Этот голос резко вывел из прострации повелителя. Константин посмотрел в угол и увидел советника, восседающего на кресле. Гийом. Сколь многое было заключено в этом одном слове.

— Советник…

— Ваше Высочество, я хотел…

— Советник! — перебил мага держатель короны и скипетра власти.

Некоторое время висела тишина, потом глава одного из аристократических родов поднялся и подошел к окну. Он спрятал свое лицо в тени и тяжело произнес.

— Группа студиозусов, отправленная на практику в Алиат, попала под обвал в раскопе древней залы. Выживших…

— Нет, — выдохнул теперь уже постаревший юноша.

Его красивые, правильные черты лица вдруг обострились, глаза потемнели, а руки до хруста сжали шелк простыней. В тот самый миг, такой краткий, столь незримый для простых смертных, Константин ощутил какое-то жжение в левой части груди. Быть может, если бы он тогда обратил на это внимание, а не отмахнулся, как от назойливой мухи, то история пошла бы по другому пути. Но наемник никогда не винит себя, он всегда ищет себе врага, в которого можно со сладостным воплем погрузить голодную сталь.

Первый советник ждал бури эмоций, ждал что правитель начнет рвать и метать, клоками вырывая волосы с макушки. Но тот не шевельнул ни мускулом, лишь обреченный вздох вырвался у него из груди.

— А что разыскиваемый изменник?

— Тело так и не было найдено, — ответил отец, чья дочь так и не вернулась с края мира. Но и на лице отца лишь отразилась тень старости, но не более. Правители не страдают, они лишь карают.

Лишь прозвучал ответ, лишь донеслись последние отзвуки страшных слов, как Константин вновь увидел перед собой черного ворона, держащего в когтях сердце. Его сердце.

— Ваше Величество, время скорби еще придет, но я должен вам кое-что рассказать. То, что мы начали с Вашим отцом за многие годы до вашего рождения, но то, что заканчивать придется вам.

Советник хотел сказать что-то еще, но тут его взмахом руки прервал мужчина, который мало походил на известного многим наемник, наивного юношу.

— Время скорби уже прошло, первый советник, придет лишь время мести… нет, возмездия. Вы не нашли ворона, но его найду я. А сейчас, позвольте, я оденусь и мы с вами перейдем в кабинет, где обсудим все, что вы хотите мне сказать.

Гийом некоторое время смотрел на этого нового Константина, смотрел слишком пристально и внимательно, чтобы не заметить, что это уже не сын его старого друга. Но величайший, но никому не известный маг, так ничего и не сказал.

Лиамия Насалим Гуфар

Под светом слабо мерцающих звезд, по песчаной улице древней столицы не менее древней страны, бесшумно двигалась повозка. Она миновала базарную площадь, оставила позади рынок рабов и крупнейшую таверну. Да и вообще, среди темного савана ночи, её довольно сложно было обнаружить. Лишь иногда, в минуты затишья, когда даже не бьётся сердце и сперто дыхание, можно было различить тихий скрип рессор и писк визжащих колес.

Повозка переехала через мост, а извозчик, подгоняющий запряженных хизов, песчаных духов, огромных двухвостых лисов, остановился около дворца самого визиря. Наверно любой западник, посмотревший на этот «дворец», назвал бы его поместьем или загородной резиденцией, и никак иначе. Но все же это двухэтажное здание, больше растянутое в ширину, нежели в высоту, было главной обителью названного брата самого Султана.

Извозчик спрыгнул с козлов. Он остановился около холщовины, закрывающей повозку и стал ждать. Прошло меньше десяти минут, как на горизонте показалось четверо. Двоих было невозможно не узнать, ведь это были воины из личной гвардии визиря. Два высоких, плотных воина, вечно стоявших у врат дворца. А вот еще двоих извозчик не смог бы различить. Оба они одели широкие, свободные одежды, надежно скрывающие фигуру, а на лица их были накинуты черные, прозрачные ткани. При легком, почти не ощущаемом дуновении ночного ветра, казалось, что сама тьма ласково окутывает лица неизвестных.

Извозчик, не говоря ни слова, откинул полотно. Там, на дне повозки, среди каких-то тюков и прочего хабара, лежал мужчина. Он был высокого роста, широк в плечах, но на лицо неказист. Извозчик не знал, зачем кому-то из дворца визиря потребовалось выкрадывать труп со склада мертвецов, который по ту сторону Рассветного Моря чудно именовали «моргом». Но его дело было малое — получить монету и доставить жмурика. Хотя, не чистый на руку погонщик, подозревал что все дело было в саблях, которые северянин сжимал в руках, скрещенных у себя на груди.

— Доставил в лучшем виде, — скрипящим голосом произнес извозчик, а потом хмыкнул. — На сколько это возможно при данных обстоятельствах.

Один из гвардейцев, все так же молча, достал из кожаной сумы две монеты. Он бросил их погонщику, который ловко поймал золото прямо на лету. Пройдоха мигом опробовал их на зуб, а потом кивнул.

— Забирайте этого, пока мне тут все мертвечиной не провоняло.

Гвардейцы, все еще сохраняя гробовое молчание, сгрузили труп на носилки и зашагали к воротам. За ними спешили двое, чьи лица были окутаны тьмой. Извозчик, пожав плечами, задернул холщовину, а потом, запрыгнув на козлы, щелкнул вожжами, будя уже успевших прикорнуть хизов.

Не самый отъявленный мошенник, покидая эту площадь, еще не знал что на съезде с базарной улицы, его горло пробьет метко брошенный кинжал. И хоть жить ему оставалось всего с пол часа, извозчик как мальчишка радовался двум золотым монетами, и возможно прокутить их в таверне. Радовался ровно до тех пор, пока Седой Жнец не сверкнул своей косой и не обрезал тонкую нить души.

Мия шла рядом со своим отцом и оба они следовали за гвардейцами, несущими тело наемника по широким и просторным коридорам дворца. Со стен на смертных смотрели древние реликвии давно забытых героев и тез, кого до сих пор воспевают в своих одах знаменитые барды. Но, как бы то ни было, дворец был равнодушен к метаниям бабочек-однодневок, которые называют себя людьми. Собственно, появись здесь даже эльфы-долгожители, дворец бы не изменил своего белокаменного мнения. Что ему какие-то сотни лет, когда сам он стоит вот уже тысячу и простоит еще столько же, а может и много больше.

Вот, наконец, вереди показались двери гостевых покоев. Сам визирь открыл перед гвардейцами, которые, занеся тело и оставив его на кровати, поклонившись, поспешили удалится. Каждый из них опасался, что и их радость продлится лишь до тех пор, пока в горле не заблестит стальное жало.

— Я не понимаю к чему это, — устало произнес второй, после Султана, сбросив свою черную вуаль.

Он уселся на кресло, чуть ли не утопая в нем и подпер подбородок кулаком. Весь внешний вид, вся суть визиря просто кричала о том, как ему все это надоело. А уж на тело, но смотрел с таким презрением, что никто бы не удивился, если на следующее утро северянина нашли бы на городской свалке.

— А тебе и не надо ничего понимать, — прозвучал кряхтящий, старческий, нос ильный голос.

Из темного, не освещенного угла покоев, вышла старшука. Она была опрятной, но строгой на вид. Волшебница посмотрела на северянина и покачала головой. Она видела его уже однажды — когда западный шархан, как называли в Алиате магов, явился к ней с жалобой на боли в груди. Видимо боль была такой сильной, что воину напрочь отбило все мозги. Ибо будь иначе, он бы здесь не лежал.

— Только то, что Вы, почтенная Эриса, были няней моего названного брата, еще не позволяет Вам общаться со мной в таком тоне.

Волшебница посмотрела на этого горделивого, по-своему хорошего, но упертого человека. Тот смело принял вызов и не овтел глаз. Целительница улыбнулась, про визиря можно было сказать много плохого, но никто из живущих на Ангадоре не смог бы обвинить его в трусости. Визирь не боялся ничего.

— Ты пойди-ка займись государственными делами, а его оставь нам.

— Дожил, в моем доме распоряжаются женщины, а в гостевых лежит мертвец.

— Отец! — воскликнула Лиамия, чей компаньон лежал на простынях.

— Я восемнадцатое лето твой отец, и что с того? — начал закипать визирь. — Похорони его, да забудь. Эзем все еще ждет.

— Эзем будет ждать и дальше, — рассмеялась старушка, и от этого смеха даже у бесстрашных по спине ползли мурашки. Словно ворона на могильнике, вот как смеялась целительница. — Не к добру хоронить живых.

— Живых? — переспросил визирь. — Этот, — словно выплюнул он, — не дышит и холоднее сердца моей матери, как он может быть живым.

— Ты пойди, визирь, пойди, — криво улыбнулась волшебница. — Ни к чему эти разговоры. Тайны они на то и тайны, что каждому встречному да поперечному не раскрываются.

Хозяин дворца лишь покачал головой и направился к выходу.

— Я теперь еще и встреченный, — пробурчал он и закрыл за собой дверь.

Его действительно ждали государственные дела. А дочь… Что ж, может через пару сезонов, убедившись, что её друг действительно окочурился, образумится и примет Эзема. Главное, чтобы это старая карга не затуманила разум девушки. Но этот вопрос визирь мог доверить своей верной жене, которая всегда и во всем его поддерживала. Уж она-то точно образумит дочь.

Когда второй после Султана ушел, целительница стала водить руками над телом. Она что-то бурчала себе под нос, прикрыв веки, а руки её светились подобно радуге. Один цвет сменялся другим, и с каждым новым пассом… ничего не происходило. Северянин все так же лежал бледнее молока и холоднее первого снега. Абсолютно мертвый, совсем неподвижный, лишь уныло сверкали сабли в отсветах луны, пробивающейся через оконное шторы.

— Так я и думала, — вздохнула волшебница, взмахом руки леветируя себе кресло.

Девушка со смуглой кожей и ярко зелеными глазами молчала. Она, даже после почти года путешествия бок о бок с шарханом, все еще испытывала подспудный страх перед этими существами из страшных сказок и легенд. И только один маг не вызывал у неё опасений, тот, который был слишком верен себе, что и привело его к погибели. Да, Мия почти не верила, что её компаньон жив и что их путешествие продолжится. В этой жизни не было чудес, ведь они, чудеса, лишь в сказках.

— Мертв? — только и спросила девушка.

— Жив, — ровным тоном ответила бывшая няня Султана. — А может и не жив. Тут смотря какой смысл ты вкладываешь в это слово.

— Я…

— Говорить, ходить, думать, чувствовать, и еще много чего он не может.

Лиамия осмыслила эти слова и поникла.

— Значит мертв, — только и сказала она.

— Значит не правильный смысл ты вкладываешь, — засмеялась целительница, оглашая стены своим карканьем. — Жив он, хоть и мертв.

Мия подняла глаза, в которых отражалось лишь непонимание происходящего. Как можно быть живым, когда ты мертв? На такое лишь способны лишь некроманты, самые страшные из шарханов. Эти могут даже мертвеца поднять и в руки ему оружие вложить и тот будет ходить среди живых, живым не являясь.

— Вижу о чем думаешь, — кивнула волшебница. — Немного ошиблась, но направление верное. Тело его здесь и оно живо, даже дышит, хоть и не носом.

— Но что тогда не так? Почему он не просыпается?

— Вот! — вздернула палец целительница. — Потому что сон крепок его. Так крепок, что дух его блуждает и не может вернуться обратно. Слишком извилист и сложен тот путь, не пройти ему его ни в жизнь.

— Что я должна сделать? — строго спросила девушка, опуская руку на простенький кинжал.

Волшебница вновь взглянула на полукровку, а потом покачала головой. Несмотря ни на что, она была истинной дочерью своего отца.

— Ничего, девочка, ничего из того, что ты смогла бы сделать.

— Тогда…

— Тогда не тогда, — скривилась волшебница. — Вечно вы молодые торопитесь. Все время мира ваше, а вы торопитесь. Вот и он поторопился.

Целительница замолчала, а Мия боялась вновь открыть рот. Детские страхи, пусть и такие далекие и почти забытые, порой слишком рьяно дают о себе знать. Шархан пугал девушку.

— Его дух отправился в место, откуда северянину не выбраться.

— Что же это за место такое?

— Я не знаю, — пожала плечами волшебница. — Знала бы, не сидела здесь с тобой, а уже готовила зелье. Но смысл таков — не вернется твой друг, пока не найдет свое сердце.

— Но ведь…

— То, что я ему сказала, когда он примчался ко мне, было полуправдой, — протянула старушка. — Нельзя себя найти у другого, половину себя — да, но не всего. Вот и он, ощутив лишь половину сердца, уже к земле согнулся. А теперь ему предстоит найти и вторую часть. Ту, которая знает ответ на его излюбленный вопрос.

— Вопрос? — кажется Мия окончательно потеряла связь с реальностью. От этих намеков и пустых метафор ничего не становилось яснее, лишь разгоралась мигрень в голове.

— Кто я такой, — хмыкнула волшебница, поднимаясь с кресла. — Как узнает он ответ, как найдет себя, тогда и вернутся сможет. А до того, не будет ему дороги назад. Не пройти тот путь живому мертвецу.

С этими словами волшебница шагнула во тьму и вдруг исчезла, будто и не было её никогда. Тут подул ветер, задувая рубаху Тима. Мия сперва замерла, а потом потянула руку к телу наемника, но тут же её одернула. Там, на боку, где раньше красовался страшный шрам, теперь блестела чистая кожа. Ужасное украшение исчезло…

Тим Ройс

Выйдя на широкий проспект, ведущий в обход арены, я первым делом прикрыл глаза. Этим словно пытаясь отрезать себя от всего, что произошло за последние дни. Не то чтобы у меня это получилось, но дышать стало сразу как-то легче.

У меня не было какого-то четкого плана куда идти и что делать, поэтому я поступил, как и следовало в данной ситуации — просто пошел вниз по улице. В воздухе все так же, как и в мою первую прогулку по этому городу, висели запахи цветов и какие-то пряные ароматы. Солнце светило ярко, но не обжигало, а ласкало кожу, проходясь по ней нежными касаниями своих жарких лучей.

Ото всюду слышалось журчание ручьев, фырканье фонтанов и шепот бассейнов, что освежало ничуть не хуже легкого северо-восточного ветра. Что странно, учитывая, что, судя по звездному небу, которое я наблюдал из своей коморке, Териал находился в северном полушарии. А там, насколько я знаю, сейчас должны были дуть северо-западные, сухи, и промозглые ветра. Они обещали принести на своих невидимых крыльях старую каргу — зиму.

Здесь же, не то чтобы была весна, а какое-то застывшее состояние, когда вроде весна и закончилась, но лето еще не наступило. И что-то мне подсказывало, даже невзначай нашептывало, что данное состояние на летающих островах длится бесконечно долгое время. Но все это лирика, и я, вырвавшись из святой крепости, где никогда не утихает пламя войны, намеревался отдохнуть.

Многие, при посещении нового города, первым делом идут в музеи, желая найти там хоть малый осколочек новой культуры. Другие — спешат посетить богемные культурные мероприятия, чтобы посмотреть на то как принято отдыхать в этой самой — новой культуре. Иные жаждут раздобыть билет на спектакаль, мюзикл, балет или оперу, полагая это лучшим способом «приобщения». У меня же была своя система.

Первым делам я всегда гулял по городу, бесцельно проходя по проспектам, теряясь на узких улочках и заходя в самые маленькие и незаметные лавочки и придорожные кафе с уютными навесами. Там я всегда находил людей самого разного калибра. От веселых и беззаботных студентов, до озабоченных жизненными проблемами деловых китов. И, несмотря на их социальную, а порой и «духовную» разобщенность, всех их объединяло одно — лица. Глупо наверно звучит, но все же это было так.

Порой достаточно вглядеться в физиономии людей и ты уже все знаешь об этом городе. Ведь лица горожан, это как зеркало, в котором отражается вся суть. Например лицо того, у кого есть свой домик на Ривьере, разительно отличается от того, кто живет в хрущевке где-нибудь на отшибе Санкт-Петербурге или Москвы. И эти отличия, порождённые самыми разными проблемами, и создают общую атмосферу города.

Сейчас же, когда я бродил по улочкам Териала, петляя среди его уровней, переходов и сотни мостов, то я видел всегда одно и то же. Здешние жители были… словно цветы. Да, наверно это будет наиболее точное сравнение. Несмотря на то, что все они были разные, за исключением, разве что одежды, они, поголовно, цвели. Эти теплые улыбки, нескончаемый поток смеха и шуток, сами собой возникающие кружки танцоров среди уличных музыкантов. Все это словно Вечно Цветущие Холмы со своим изобилием жизни и вечно пьяного праздника.

Порой я, переходя с уровня на уровень, замечал служивых, но они здесь скорее были какой-то данью традициям или старым укладам, а не резонной необходимостью. Даже то, что я не снимал ладоней с рукоятей сабель, нисколько не напрягало ни гвардейцев, ни гражданских.

Дети бегали вокруг меня, разглядывая с широко распахнутыми глазами, порой они дергали меня за рукав, прося поиграть с ними или сделать что-то еще. Но неизменно детское и простое. Те, кто постарше, манерно указывали в мою сторону ладошкой и начинали шептаться. Был даже один художник, который все набивался зарисовать мой «мужественный профиль будущего воина Термуна». Его слова, между прочим. И тем не менее, я шел не останавливаясь, намереваясь отыскать здесь что-то особое. Впрочем, пока еще сам не зная, что этим особенным должно стать.

В какой-то момент я вдруг остановился. Не то чтобы я увидел нечто, что сразу привлекло мое внимание, просто стало по-детски любопытно. Передо мной находилось пузатое здание. Что удивительно, у этого строения не было крыши. Только четыре стены, которые скорее напоминали открытый советский чайник, нежели какой-то бокс. И тем не менее, даже отсюда я слышал характерные отзвуки.

Открыв простую, но крепко сбитую деревянную дверь, я тут же очутился в мастерской. В воздухе легкой дымкой застыла каменная пыль. Иногда она подрагивала, когда нерадивый подмастерье скалывал слишком большой кусок порода, которая с грохотом падала на землю. Затем следовал не менее гулкий и резкий крик мастера.

— Проклятый халасит! — кричал мужчина, более похожий на легионера. Его огромные руки, вздутые плечи и мощная грудь, словно у героя из древних легенд, резко контрастировали на фоне слишком тонких пальцев. — Да тебе только нужники делать, а не скульптуры поганить! А ну пошел отсюда, пока я за отцом твоим не послал!

Парнишка, лет тринадцати от роду, под сожалеющими взглядами еще дюжины таких же как он, взял свой небогатый хабар и поспешил к выходу. Он комично переставлял ногами, отмеряя маленькие шажки и пытаясь не выронить из рук ящичек с инструментами и свернутую рабочую робу.

Я утер выступивший пот — в мастерской, не смотря на полное отсутствие крыши как таковой, было невероятная жара. Словно кто-то распахнул адские створки и в просторное помещение выставили котлы с грешниками. Кстати, в роли грешников, судя по лицам, выступали мальчишки-подмастерья. Все, как один, были взмылена, с признаками недосыпа на лице, а руки их тряслись как у девственника, решившегося снять с подруги один из предметов нижнего белья.

Изгнанный, так и не случившийся скульптор, на выходе с восхищением взглянул на меня, а после поспешил выйти за дверь. В этот момент на мне скрестились и взгляды остальных мальчишек. Все, как один, смотрели на меня так, словно со страниц книги сошел их любимый герой и явил себя в своей полной красе. Признаюсь, было весьма неловко, но это и невероятно льстило. Все же в первые в жизни на меня смотрели как на героя.

— Чуть не испоганил, бездна его полюби, — пробурчал мастер и тут произошло то, чего я никак не мог ожидать.

Здоровяк, с бородой и волосами, скрученными в косы и оплетенными кожаными ремешками, подошел к глыбе. Это был метровой высоты кусок гранита из которого, на вершине, стали проявляться черты женского лица. Весьма аккуратные, плавные и, надо признать, словно живые черты. Видимо я все же ошибся, когда решил, что мальчик не станет мастером. Видимо он еще вернется сюда. Но вернемся к уже состоявшимся мастерам.

А тот, вытянув свою руку, приложил её к сколу. Воздух в мастерской вдруг задрожал. Я мог бы поклясться всеми богами, как темными и светлыми, что отчетливо услышал скрип и скрежет, будто кто-то бьет камнем о камень. И в тот же миг пыль, до этого застывшая и играющаяся на лучах солнца, вытянулась жгутами и взвилась к ладони мастера. Через мгновение тот отнял ладонь, а вместо скола сиял лишь цельный гранит.

— Если завтра не вернётся, — продолжил бубнить потирающий руки мастер. — Заставлю нужники драить. Халасит клятый.

В этот самый момент, когда я уже собирался покинуть столь неоднозначное место, мастер повернулся в сторону входа. Сперва он надулся, словно разъяренный зверь, недовольный тем, что посторонний зашел на его территорию, но потом успокоился. В светлых глазах промелькнул отблеск узнавания и мастер приветственно кивнул. Я ответил тем же.

— Доброго дня, — только и произнес он.

— И вам, — ответил я, не зная, что еще можно сказать в данной ситуации.

— Решили прогуляться? Не знал, что старший малас теперь отпускает своих птенчиков полетать на свежем воздухе.

— Не то чтобы он так рвался отворить клетку, но сделка есть сделка.

Мастер завис, а потом расхохотался.

— Вот оно как, — протянул он, когда приступ истерии все же прошел. — Странный приз вы себе выбрали юноша.

Я немного сморщился. Прошли годы с тех пор, когда кто-либо осмелился меня так назвать, но «юношу» все же пришлось проглотить.

— Чего встали?! — рявкнул мастер, повернувшись к своим подопечным. — А ну живо за работу! Если не хотите, чтобы я за розгами сходил!

И тут же мастерская загудела. Зазвучали глухие удары стилусов и молотков, треск стираемой породы и редкие, но гулкие шлепки «мусора» по дощатому полу. Почти незримая, но легко ощущаемая пылевая занавесь в воздухе задрожала и закружилась. Порой можно было даже различить отдельные потоки и струи, стремящиеся погрузиться в здешний водоворот.

— Проходите, молодой человек, проходите, — улыбнулся мастер, вытерев руки о замызганный фартук.

Я уже было хотел отказаться от приглашения, но потом мысленно махнул рукой. Все равно никакого четкого маршрута у меня не было, а здесь, вроде, не так скучно, как могло показаться.

Вместе с мастером мы стали бродить по помещению. Он, словно экскурсовод любящий свое дело, показывал мне те или иные работы. Порой я видел такое великолепие, что не нашел бы слов ни в одном языке, чтобы описать его. А иногда попадалась полная безвкусица, непонятная ни мне, ни, кажется, самому мастеру.

В редкие моменты, когда мой провожатый замолкал, то к нему подбегал кто-то из подмастерий. Обычно они обращались с какими-то проблемами. То резец затупился, то скол получился неровный, то еще какой казус произошел. Мастер, отвешивая очередной подзатыльник, просил прощения и удалялся исправлять ошибку. И если для мальчишек подобные проблемы казались непоправимыми, ужасными каверзами судьбы, то их учитель решал все вопросы парой взмахов рук и поглаживаний по породе. Как и в первый раз, пыль, незримо задрожав, спешила завертеться вокруг длани скульптора. А я, словно контуженный, бездумно смотрел на это, пытаясь понять в чем же скрыт секрет.

— Вижу, вы чем-то обеспокоены, — заметил мастер, когда мы сели за его мощный, крепкий стол, на котором лежало несколько заготовок и самый разнообразный инструмент.

Я кивнул и попытался объяснить свой вопрос.

— То, что вы сейчас делали, это ведь не магия?

Мастер кашлянул и строго зыркнул на вновь притихших подмастерий.

— Магия, — протянул он, вновь повернувшись ко мне. — Давно я уже не слышал этого слова. Аккурат с тех пор как вырос из сказок на ночь. А там, внизу, она все еще в ходу?

— Да, — кивнул я.

Мастер покачал головой, откинулся на спинку простецкого стула, который постеснялась бы выставить в допросную и Третья Управа. Он прикрыл глаза и чуть мечтательно вздохнул, словно представляя себе что-то.

— А какая она — магия?

Я лишь приподнял уголки губ. Когда-то я спрашивал у всех про Летающие Острова, но стоило мне попасть сюда, и все спрашивают про землю. Если это не ирония, тогда я не знаю какой смысл можно придать этому слову.

— Разная, — ответил я пожимая плечами. — Бывает, что с её помощью спасают, бывает, что убивают и пытают. Бывает так, что чудо сотворят руками, а бывает разрушат все до основания и сожгут дотла. Разная, в общем, она.

Мы немного помолчали. Мастер думал о чем-то своем, а я слушал как мерно стучат молотки детей. Они, будто налаженные часы, отмеряли краткие отрезки времени. Порой отзвук железа по камню приходился на удар сердца и тогда по спине ползли мурашки, а тело невольно вздрагивало.

— Словно людей описал, а не магию, — вынес свой вердикт местный глава.

— Так ведь магия она как меч, — пожал я плечами. — Или как ваше зубило. Как её используешь, такой она и будет.

Мастер усмехнулся и чуть прищурился:

— Значит там, внизу, люди такие. Видно правильно Термун сделал, что остров наш поднял.

— Вам виднее. Это лишь моя вторая прогулка по Териалу. А учитывая все обстоятельства, можно и вовсе сказать, что первая.

— Думаешь у нас люди такие же? — с легкой ноткой угрозы, спросил скульптор.

Наверно, в этой ситуации, любой здравомыслящий человек ответил бы вовсе не то, что имеет в своих здравых мыслях. Но, как мы уже знаем, в большинстве случаев мое здравомыслие включалось только после инцидента. Если, конечно, включалось.

— Я много где побывал, Мастер, и могу с уверенностью сказать, что люди везде одинаковые.

— Уверен? — все так же щурился собеседник.

Я лишь вновь пожал плечами, а потом понял, что разговор срочно нужно спасать от всяких философских дебрей.

— Впрочем, — будто невзначай добавил я. — Мне все еще интересно — как вы это сделали?

Скульптор еще некоторое время щурился, а потом вдруг засмеялся, стуча по столу ладонью. От этих ударов, не буду лукавить, у меня волосы дыбом вставали, а цельную куски породы подпрыгивали на несколько сантиметров вверх. Но, как и в прошлый раз, я не стал обижаться, а попросту ждал пока истерика пройдет.

— Ты сейчас мне напомнил халасита в первый день, — наткнувшись на мой недоуменный взгляд, скульптор все же решил пояснить. — Посмотри на этих ребят. Каждый из них, только взяв в руки молоток, задал тот же вопрос.

— И какой вы дали ответ?

Мастер, почесав свою скандинавскую бороду, поднял руку, прося меня подождать. Он нагнулся, скрипя натруженными мышцами, больше похожими на отколовшиеся скальные валуны. Через мгновение на столе стоял маленький прямоугольник, рядом с которым лежали молоток и зубило.

— Таков был мой ответ, — мастер пододвинул ко мне рабочие принадлежности и сделал приглашающий жест. — Попробуй и узнаешь.

В левую руку я взял зубило, в правую молоток. И… в общем-то, так и остался сидеть, с непониманием глядя на кусок породы. Я даже не знал с чего начать, не говоря уже о том, что понятия не имел как идет процесс работы.

— Сложно, да? — с какой-то понимающей улыбкой, поинтересовался Мастер. — Сложно делать то, чего не понимаешь.

Я только кивнул.

— Ну так я подскажу. Все что ты хочешь найти, оно уже есть. Оно там, внутри, ждет тебя и надеется увидеть солнце. Тебе надо лишь срезать лишнее.

И вновь кивнув, я принялся за работу. Я приложил острый конец зубила к породе, занес молоток и сделал первый удар. Но инструмент, вместо того, чтобы сделать надрез, скол или хотя бы царапину, просто соскользнул вниз. От неожиданности я не успел разжать пальцы и те с оттяжкой проехались по породе. Глухая боль и струйки крови, струящиеся к запястью. С костяшек кожу содрало разве что не начисто.

— И как оно? — спросил скульптор.

Не ошибусь, если скажу, что ему все это явно доставляло некое извращенное удовольствие. Извращенное с моей точки зрения, так как для него все это было даже несколько обыденно. Просто очередной халасит, ничего не знающий ни о жизни, ни о работе.

Я только развел руками и вновь приложил инструмент к материалу. Уж не думали же вы, что меня остановит такая ерунда, как содранная кожа? Пожалуй, за все время пребывания на Ангадоре моя шкура изведала и куда более страшные ранения. Как-нибудь справлюсь.

И я начал справляться. Раз за разом опускался молоток на шляпку зубила. Раз за разом оно соскальзывало и я вновь кривился от все возрастающей боли. Но, как и всегда, я не, обращая на неё ни малейшего внимания, продолжал делать то, что считал нужным.

В какой-то момент, после того как мне уже было сложно держать сталь, выскальзывающую из влажной от крови ладони, зубило все же погрузилось в породу и на стол упал маленький осколок. Воодушевленный успехом, я вновь и вновь мерно отбивал потусторонний, не понятный мне ритм. Порой, с треском, откалывались зубчики, резво отпрыгивающие от стола куда-то к полу. Порой рука соскальзывала и тогда я либо сдирал кожу, либо бил молотком по пальцам. Но все же я не прекращал работу. Вовсе не потому, что она меня захватила или потому что я упертый баран. Просто мне было жизненно важно узнать ответ. Какое-то таинственное, неподдающееся описанию чувство, подсказывало мне, что я должен узнать его. Словно это был ключ к мистерии, в которую я невольно погрузился с головой.

А взгляд мастера из насмешливо вызывающего постепенно преображался. В тяжелых глазах проблескивали нотки уважения и солидарности. С каждым моим новым ударом, с каждой алой каплей, растекавшейся по дереву, преображая его в багровые тона, скульптор все отчетливее из надменного Мастера, превращался в воодушевленного «творца».

Я не знаю сколько времени я провел за этой несуразной пыткой, но в какой-то момент вдруг обнаружил что над головой сияют звезды, а на западе за горизонт уходит уставшее солнце. Как я уже говорил, небесное полотно было до того странным, что я уже давно отчаялся определить по нему хоть что-нибудь. Да и к тому же в данный момент меня больше волновало то, что появлялось в глубине породы.

Там, внутри, словно оживало что-то. Что-то, чему я еще пока не мог дать описания, чего никогда прежде не замечал, хоть и догадывался о существовании. Но тем не менее, с каждым новым ударом я чувствовал, как приближаюсь к этому неизвестному, но определенно — невероятному и волшебному «чему-то».

Я вновь занес молоток и вновь опустил его на зубило Раздался треск, в воздух взметнулась пыль, а я, онемевший, смотрел на то как на две части раскололся кусок породы, навсегда погребая под облаком пыли то, чему так и не суждено было родиться. В этот момент руки мои ослабли и из саднящих пальцев выскользнуло взмокший от крови стальной инструмент. Это был провал. И еще никогда в жизни я не испытывал такого всепоглощающего отчаяния от опознавания собственной неудачи.

— И как оно? — повторил вопрос сидевший напротив скульптор.

Я словно очнулся от сна. Встрепенувшись, огляделся и понял, что мы остались одни. В мастерской было пусто и лишь пыль, будто утренний туман, дрожала на оживающем ночном ветру.

— Сложно, — честно ответил я, смотря на свои распухшие руки, на которых кожу было сложно отыскать под коркой застывшей крови, смешавшейся со все той же белой пылью.

— Так и должно быть, — кивнул собеседник.

Он потянулся к расколотой породе, взял её в широкие ладони и прикрыл глаза. Как и в первый раз облако, висевшее в мастерской, задрожало, а потом лентами взвилось, оплетая могучей, натруженные руки. Но в этот раз Мастер не спешил. Он мял породу словно глину, ласкал её пальцами будто шею прекрасной любовницы. А потом вдруг подышал на нелепо гигантский кулак, составленный из двух рук.

Мгновение позже на столе оказалось каменное дерево. Оно было небольшим, не выше пяти шести сантиметров, но, боги, я мог поклясться, что четко различал каждую веточку, каждый нарост коры, каждый лист, танцующий на ветру. Да-да, конечно, мне лишь чудилось, но я видел, как дрожит каменная крона, как пляшут и шепчут ветки. Бесспорно, это была скульптора, но в то же время это было нечто живое, дышащее и тем опровергающее все мылимые законы этой безумной вселенной.

— Но как…

— Как я узнал, что ты хотел смастерить? Я мог бы сказать что понял это после первого удара, мог бы сказать что знал изначально. Но! Сейчас, когда уже почты скрылось солнце, не время для скучной реальности.

Мастер приподнял голову и мы встретились взглядом. Я уже видел старые глаза, но эти были старше многих, разве что глава Гладиаторов обладал более древними глазами.

— Что, если я скажу тебе, что внутри всегда жило это дерево. Оно звало, кричало о помощи, и ты невольно отозвался на его зов. Не ты хотел вырезать его, а оно спешило выбраться наружу.

— Тогда я ответил бы, что это лишь кусочек волшебной сказки, которые рассказывают матери своим детям на ночь.

— И был бы прав. Но, раз уж здесь не было магии, а мы уже давно не дети, то я расскажу тебе то, что ты должен знать и сам. Оно среди нас.

Признаюсь, я не много завис, пытаясь осмыслить сказанное.

— Оно среди нас? — переспросил я.

— Именно! — вздернул палец Мастер. — Куда бы ты не пошел, чтобы не делал, оно всегда будет рядом.

— Но что такое, это — оно?

Скульптор повертел головой, словно боясь, что нас могут подслушать, а потом, перегнувшись через стол, прошептал:

— Всё. Всё, всегда среди нас. Оно рядом. И даже в самой пустой комнате всегда будет всё.

Я отодвинулся, а затем и вовсе поднялся со стула.

— Простите, но Старший Малас велел мне вернуться до заката.

— Да-да, конечно, я понимаю.

Скульптор тоже поднялся, он отряхнул руки о замызганный фартук, а потом протянул мне правую. Я с жаром её пожал, после чего поспешил покинуть это заведение. Я прошел мимо столов, заставленными разными поделками и недоделками, прошелся по каменному полу, на котором не сразу приметил изысканный узор, и наконец добрался до двери. Уже собираясь выйти вон, я вдруг повернулся.

Там, в глубине зала, стоял Мастер. Он вытянул вперед левую руку и зажмурился. Облако пыли вновь задрожало, потом закрутилось, завертелось, оно внезапно уплотнилось и сгустилось у скульптора на ладони. Мгновением позже Мастер держал в своих руках небольшую статуэтку, в которой, я опознал некоего странника в давно прохудившемся плаще и не менее драной широкополой шляпе. Не у знать их не было возможности.

Я закрыл за собой дверь и погрузился в томный ночной шепот. Где-то вдалеке слышались песни сверчков и прочных ночных певцов. В их переливах и чуть приглушенных отзвуков, четко различались нагоняя родителей, загонявших загулявших детей по домам. Слышались резкие, еле заметные вспышки горелок, которыми поджигали развешенные фонари и столь же резкие и редкие переговоры фонарщиков, угрюмо бредущих по неизменному маршруту.

Ветер, играясь в листве, дополнял общую симфонию своим несколько мистичным, почти сказочным, непонятным ни единому смертному диалогом. А в центре стоял я. Всего пару часов назад, я наивно полагал что отыскал некий ключ, а вышло совсем иначе. Вряд ли разговор с сумасшедшим мог хоть как-то помочь в вопросе побега. И все же я чего-то ждал, надеялся, что не впустую потратил свою подошедшую к концу прогулку.

— Всё есть везде, — повторил и я покачал головой.

Уныло плетясь по хитросплетениям улочек и переходов с уровень на уровень, я все пытался хоть как-то развернуть эту фразы. Найти в ней что-то, чего не видел, не ощущал, но знал, что оно там есть. И в этот миг, лишь я сформулировал в своих мыслях это простое, но уже знакомое предложение, меня словно громом ударило. Я вдруг понял, что хотел сказать мне мастер, понял, что он не мог выразить через слова, но смог через свое любимое дело.

Невольно улыбнувшись я уселся прямо там, где стоял и прикрыл глаза. Все изначально было намного проще, чем я мог себе вообразить или на придумывать. Всё действительно всегда рядом и в этот раз я решил его отыскать.

Я погружался все глубже и глубже в себя, как делал это тысячи раз до, и, надеюсь, буду делать и после. Но если раньше я всегда таким образом мог отыскать магию, саму суть волшебства, то сейчас натыкался лишь на «пустую комнату» которую избегало даже эхо. Но в этот раз я знал, со всей четкостью осознавал, что там есть что-то. И я искал. Боги, я искал с такой упорностью, тщательностью и рвением, словно умирающий путник в пустыне, отдающий всего себя на поиски капли живительной влаги. Признаюсь, данная аллегория ни раз и не два за эти дни посещала мой разум. Магия, вот единственное что могло меня сейчас спасти. Не знаю как, не знаю чем, но точно могло.

И я нашел. Нашел маленькую, слабую, тонкую, почти умирающую жилку. Она дрожала как одинокая паутинка, оборванная бредущим путником. Но все же это было оно — волшебство. Энергия, если хотите. Но стоило мне к ней потянуться, мысленно конечно, как та дрогнула и лопнула, напоминая собой гитарную струну.

Резко вывалившись в реальность я разве что не ужаленным вскочил на ноги. Пусть у меня не было магии, но теперь у меня было знание. Знание того, что она есть и здесь. И не просто есть, она циркулирует, вернее — течет, стремительно утекает в одном направлении. Будто нечто непреодолимо сильное и мощное втягивает её как воздух. Казалось бы несущественная догадка, но за этим маленьким кусочком пазла крылся ответ куда более серьезный.

С этими мыслями я направился в сторону арены. Идя по древним улицам, обращая внимания на каждую мелочь и деталь, я осознавал их по-новому. В этот раз я больше не искал способ побега, я искал ответ на один из основных вопросов.

Изначально я полагал что магии здесь нет вовсе, но потом обнаружил что она есть, но её что-то затягивает, и, вероятно, перерабатывает. Ведь, как знает любой школьник, энергия не откуда не берется и никуда не исчезает, что применимо и к волшебству. Возможно вы пока не улавливаете ход моих мыслей, но я знал одно. Если я найду центр, ту дыру, куда утекает вся «волшебная вода», то разгадаю загадку большую, чем мог представить изначально. Ведь, как знает любой школьник, что происходит в малом, может и произойти в большем. А как все мы прекрасно знаем, в «большом мире» Ангадора магия тоже исчезает. Медленно, но верно и необратимо. В этот раз я больше не хотел бежать, я хотел разобраться в том, что считал важным.

Надвинув шляпу на глаза, я усмехнулся и прошептал:

— Прости компаньон. Мне придется задержаться.

— Что ты хотел мне показать, землянин?

Мы стояли на плацу. Я и Старший Малас, которого позвали по первой моей просьбе. Как я уже говорил ранее, мы не были заключенными или невольниками, напротив, нам оказывали всякие почести и выказывали небывалое уважение. В том числе и сам сатрец, хоть и тщательно это скрывал. И тем не менее, ему ничего не помешало подорваться по моему первому зову и явиться на площадку во втором часу ночи.

— Глыбу, — сказал я.

Малас постоял немного, а потом развернулся и уже собирался было покинуть плац, но я его окликнул.

— Глыбу! — с вызовом в голосе повторил я.

Старец обернулся и гневно зыркнул в мою сторону. Наверно такой взгляд должен пугать, вгонять в ужас и подкашивать ноги, но я стоял твердо и уверенно держал ладони на рукоятях сабель. Сегодня я понял одну очень важную вещь. И пусть, как и всегда, это понимание пришло через боль и кровь, но все же я знал то, что должно было изменить как минимум… все.

Старик, выпрямившись, резко ударил своей палкой о землю. В тот же миг напротив меня возросла точная копия «тренажера», который я имел счастье видеть перед собой каждое чертово утро. Но сейчас была ночь, а луна светила необычайно ярко. Она словно поддерживала меня.

Лихо выскользнули Перья из ножен, игриво запела сталь, рассекая воздух. Я сосредоточился. Всё было намного проще. В этот раз не нужно было биться головой о стену, нужно было лишь помочь тому, что итак было внутри.

Я занес скрещенные сабли над головой, а потом со свистом опустил их к земле. Воздух передо мной задрожал, а потом в сторону глыбы устремились две ветряные ленты, напоминающие собой икс. Но в этот раз они не оставили царапин, не выбили мелкую щебь и не растаяли, так и не долетев до цели. Они, две ленты, прошли сквозь камень будто того и не было вовсе. Следом, ударившись в крепкую стену, они оставили на ней два глубоких разреза.

Я пошел в сторону выходу. На сегодня дело было сделано. Малас стоял. Он стоял и смотрел. Не на глыбу — на меня.

— Мое имя не землянин, — отчетливо произнес я, встав параллельно со Старшим. — Меня зовут Тим Ройс. Советую запомнить.

И я ушел, а за спиной с гулом и треском на четыре части разваливался огромный кусок породы.

Глава 4. Дни тьмы

За столом было тихо. Пять гладиаторов, сидя каждый на своем месте, изредка откидывали головы назад, но так и не сорвавшееся с губ слово превращалось лишь во вздох. Когда окончилось последнее испытание и разума коснулась страшная цифра — «пять», никто еще не осознавал в полной мере произошедшего. Но сейчас, когда за столом стояло пять пустых стульев, становилось понятно, что следующим можешь быть и ты сам.

После тех событий, гладиаторы так и не обмолвились ни словом. Они лишь увеличили и без того демонический темп тренировок. Первым с гигантским кубом из гранита справился я, но не прошло и двух дней, как этот этап закончили и другие. Что, признаться, не внушало мне радужных надежд на то, что у меня есть хоть какое-то преимущество.

Но тем не менее, вот уже третий день как я по памяти восстанавливал примерные очертания Териала. В итоге на оторванной половице уже появилась простенькая, но карта. Она мне была нужна для того, чтобы при помощи азов геометрии вычислить где находиться центр. Тот самый центр, где находиться водоворот магии. Впрочем, пока что у меня на карте была отмечена лишь одна точка «входа», а для удачных вычислений требовалась как минимум еще одна, а желательно — две. Так что, не сильно напрягаясь, можно было понять, что мне нужно продолжать выигрывать и требовать новые прогулки.

В очередной раз я закинул в рот странную, безвкусную жижу и запил её столь же безвкусной водой. Порой, после таких трапез, я начинаю скучать по отборной наемнической солонине, которую порой и наточенной саблей не разрежешь. А если и удастся ей перекусить, то еще часа три будешь выковыривать из зубов остатки.

Тут в нашу трапезную, как я называл местную столовую про себя, вошел Старший Малас. Как и всегда, он выглядел более чем строго, но при этом внушал здоровую опаску. Так что неудивительно, что каждый из сидевших непроизвольно потянулся к оружия, в том числе и я. На это старец ответил лишь уважительными кивком. Мол — так и надо.

— Приготовьтесь к следующему этапу, — прокряхтел вошедший. — Через тридцать минут на плацу.

Все, разве что не синхронно, кивнули и встали из за своих мест. Кто-то сразу пошел в сторону площадки, другие поспешили в свои комнаты. К последним относился и я.

Миновав галерею и свернув у второго поворота, я наткнулся на свою дверь. Учитывая, что рядом находилось еще несколько таких же, я первым делом решил пометить свою «обитель», дабы потом не запутаться. И нет, я не стал мазать кровью ягнёнка по косяку, вместо этого просто сделал такую подпись, до которой в этом мире никто бы не смог додуматься. Хотя бы просто потому, что она была сделана на русском.

Ввалившись внутрь, я ласточкой нырнул под кровать и нашарил рукой оторванную половицу. Кое-как извернувшись ужом, я обнажил саблю, но использовал её не по назначению. Ведь вряд ли производитель внес в неё функцию молотка, а именно в этих целях я сейчас использовал рукоять Пера. Забив, наконец, выковырянные гвозди, я выполз наружу, а потом уселся на кровать — на дорожку.

Возможно вы назовете меня параноиком, но интуиция, то самое чувство, не раз выручавшее меня в самых опасных приключениях, подсказывала что свою комнату я еще долго не увижу. Хотя, наверно глупо называть это помещение «своей комнатой». Многие бы, на моем месте, обозвали бы его темницей или коморкой, но тем не менее. Последние события слишком ярко показали мне то, до чего пока еще не додумался ни один исследователь. И пусть я проучился в Академии всего год, но все же я был Чертильщиком, а значит — исследователем из исследователей. Я просто не мог уйти не решив, или хотя бы не попробовав решить эту загадку.

Хлопнув себя по коленям, я поднялся, закрепил сабли в ножнах и поспешил на выход. Там, на пороге, я развернулся, окинул взглядом маленькую комнатку, а потом решительно вышел вон. В коридоре почему-то пахло солью, но я не обратил на это внимания и зашагал по извилистой дорожке, ведущей на выход.

Миновав весьма красноречивую статую, изображавшую гладиатора, поражающего мечом какого-то сюрреалистичного монстра, я наконец оказался перед другой дверью. Она была высокой, широкой, со стальной, но поржавевшей ручкой, и, признаться, с плохонько подогнанными досками. Через просветы игриво постреливало лучиками солнце, а поднявшаяся пыль кружилась в них, напоминая собой тропинки, ведущие к небу.

На улице, перед небольшим помостом, уже стояло по струнке четверо. Не хватало лишь меня и, судя по взгляду Маласа, он был недоволен таким «опозданием». В кавычках, потому как я точно знал, что пол часа отпущенного времени еще не прошло и у меня было в запасе пять-шесть минут.

Напрочь игнорируя укоризненный взгляд, я встал в строй и, вскинув подбородок, словно новобранец на поверке, стал ждать дальнейших указаний. И если меня это нисколько не напрягало, благо в армии, хоть и наемной, почти каждое утро так стоял, то вот остальные были явно непривычны. Даже самый суровый, вечно молчащий гладиатор, нет-нет, а совершал какие-то телодвижения или вертел головой, в поисках непонятно чего.

— Каждый из вас справился с заданием, — вещал Малас, опираясь на свою трость-палку.

Эта деталь, обычный посох, каждый раз внушала мне солидную долю подозрения. Что-то в ней было не так, и я поддоном ощущал, что и эта загадка имеет связь со всей паутиной интриг и мистерий, в которые я имел несчастье вляпаться. Впрочем, порой мне начинало казаться, что вляпался я в них намного раньше, чем вышел из леса, в которым мы жили с Добряком.

— Все вы, тем или иным способом, познали суть стихий. Того, что окружает нас всегда и везде. Но пришло время познать то, с чем вы были рождены. Познать свое тело и суть себя.

Заподозрив неладное, я опустил ладони на сабли, но было уже поздно. Мир вдруг начал кружиться, медленно вальсируя, словно влюблённая пара. Краски меркли, пропадала резкость, оставляя размытые, неясные пятна. Удивительно быстро стал приближаться песок плаца, а голос старца звучал глухо, доносясь до слуха лишь далеком эхом.

— Умри или живи, — звучал он. — Таков закон Термуна.

— Уже почти приехали, осталось немного, — разбудил меня знакомый, вечно насмешливый голос.

Я поднял голову и увидел своего друга. Это был Ник, человек знающий, как выбраться из самой глубокой задницы, захватив с собой самый ценный сувенир. Кстати, это самое знание он активно практиковал, втягивая в свои авантюры меня с Томом.

А вот и он — Том. Сидел на переднем пассажирском сидении разбитого «шевроле» Ника. Том был самым сдержанным в нашей компании. Правда стоило ему опрокинуть в себя сто, или чуть меньше грамм, как вся его сдержанность и рассудительность улетучивалась. И мы вместе погружались в омут проблем, дабы выбравшись из него, навеки заречься пить, курить и делать все то, что приводит к подобным омутам. Но, как вы уже догадались, проходило некоторое время и порочный круг повторялся вновь.

— А ведь такая классная поездочка была, — потянулся Том.

В этот момент я понял, что лежу на заднем сидении, укутавшись в пальто. За окном висел туман. Тот самый Питерский туман. Такого вы больше не найдете в этой стране. Быть можем быть в Лондоне, прогуливаясь утром по стальным берегам Темзы. Или в Штатах, сидя в маленькой лодке, пересекающей болота Нового Орлеана. Но в России… нет, больше вы нигде не найдете такого тумана.

Ватного, словно облепливающего все вокруг, затягивая таинственным. Но немного романтичным полупрозрачным саваном. Вязкого, будто взбитого бесконечными дождями и закрученного ветрами, приходящими с Балтики. Чуточку холодного, словно вымороженного низким, но вечно-серым небом, где облака причудливо перемешивались с едким смогом.

О, этот туман был особенным. Он словно умелый рассказчик, мог придать любой истории нотку сказочной мистичности, неподдельного волшебства. То, что вчера казалось обыденным, простым и не вызывающим ни капли эмоций, сегодня, в туман, могло предстать в совсем ином свете.

Простой, невзрачный фонарный столб на такой скорости среди тумана превращался в обелиск, украшенный упавшей звездой, скатившейся с небосклона. Заброшенное здание с давно уже выбитыми окнами превращалось в замок, полный таинственных шорохов и неясных, но пугающих отзвуков где-то на грани слышимости. А уж про соборы, манящие своими секретами, про памятники, словно сходящие с постаментов, и говорить не стоит.

Но жемчужиной этого спектакля тумана была Нева. Она, окутанная белесой дымкой, представлялась в самых невозможных и невероятных образах. Пожалуй, их можно было бы и перечислить, но если вы никогда не видели эту леди, окованную в гранит в туманной вуали, то даже самое красноречивое описание вам ничего не покажет кроме иллюзии, созданной тем, кто попытался неумело передать словами сее маленькое чудо. Но если видели… что ж у вас уже есть свой, неповторимый образ.

— Куда мы едем? — странно, но мне показалось что я уже задавал этот вопрос.

И в тот же миг когда я это осознал, мне стало казаться что за окном недавно шел дождь. Что ж, возможно так оно и было и я просто слишком долго спал. А дождь уже успел смениться на туман.

— Может прямо, — пожал плечами Артем, тарабанящий пальцами по бардачку.

— А может и вбок, — резко выкрутил руль Никита, поворачивая в сторону Фонтанки.

Удивительно, я не мог различить дорогу среди белесой дымки, но точно знал, что мы едем в сторону Фонтанки.

В салоне почему-то было холодно и я сильнее кутался в плащ, хоть и видел, что друзья вовсе не испытывают тех же проблем. Им, казалось, было вполне комфортно.

— Кому какая разница.

— Главное, что музыка хорош…

Договорить Ник не успел, так как его заглушил треск, раздающийся из магнитолы. Рулевой покрутил «бегунок», но так и не поймал волны. В сердцах мой друг хлопнул по прибору, но даже это не спасло положение.

— Значит совсем близко, — вынес вердикт Том.

— Близко к чему? — мигом вскинулся я. — Вы куда меня везете, черти? Неужто в Припять мчим?

Артем поперхнулся, а Никита, добрая душа, своей богатырской лапище огрел его по спине. Том, наверно, чуть ремень безопасности не порвал на пути до лобового стекла, куда его отправила забота друга.

— С чего ты взял? — захрипел пострадавший.

— Ну так помехи, — пробурчал я, кутаясь в пальто и напрочь игнорируя тот факт, что мы все же едем в сторону Фонтанки. — Да и в прошлую пятницу вы только о ней разговаривали. Мол как круто туда съездить, какое приключение и все такое.

Друзья переглянулись, а я продолжал смотреть в окно. Вдруг, на тротуаре, среди тумана мне почудилась фигура девушки. Она была среднего роста, в коротком пальто и темных джинсах. Я не видел её лица, но даже сквозь туман знал, что увидел бы смуглую кожу, красивые черты и невозможно зеленые глаза. Будто у кошки.

— Эй, тормозни! — крикнул я Нику, как это уже бывало, когда-то кто-то из нас спешил покинуть салон, дабы попытать удачу на ниве охоты за телефончиком.

— Встретитесь еще, — спокойно произнес мой друг.

И фигуры скрылась позади, а я с разочарованным вздохом вжался в спинку.

— А о чем мы еще разговаривали в прошлую пятницу? — вдруг поинтересовался Артем.

Я лишь покачал головой — что за глупые вопросы.

— Склероз? — с притворной заботой спросил я. — О… о… о…

И тут я понял, что не помню. Не помню ни пятницы, ни разговора. Все было как в тумане, словно тот, что был за окном, вдруг просочился в салон авто, а потом и в мою голову, окутав разум призрачной дымкой.

— Не помню, — с легким испугом прошептал я. — Как я здесь оказался?.. Ничего не помню…

— Да вроде ты здесь всегда был, — улыбнулся Том. — Без малого двадцать один год, как ты здесь.

— Умник, — вновь пробурчал я и на секунду задумался… А потом меня словно током ударило это возникшее чувство дежавю. Будто был уже этот разговор, словно я слышу и повторяю все те же слова. — Мне кажется, я что-то упускаю.

— Как и всегда, — улыбнулся Ник и посмотрел в зеркало заднего вида. Там я встретился взглядом с его голубыми блюдцами, которые Никита использовал в качестве магнита для противоположного пола. — Ты всё упускаешь главное, но оно уже рядом.

— Как говориться, — каким-то чужим, не своим голосом, произнес Том. И голос его терялся в тумане, просачивающимся в салон. Все завертелось, поплыло, кутаясь в дымчатое одеяло. — Если Магомед не идет к горе, то гора придет к Магомеду.

— Главное? — мне вдруг стало сложно говорить. Я словно проваливался в этот туман, летел куда-то вниз, а салон машины и лица друзей все отдалялись, пока не превратились в размытый туман, в неясные образы, танцующие где-то в вышине. Сам того не зная, я сделал шаг назад…

Я проснулся с тем ощущением, с которым наверно, просыпался каждый. Это было то самое чувство, когда ты вроде и помнишь свой сон, а вроде и нет. Общий смысл он вот — рядом, но стоит сосредоточить внимание хоть на какой-нибудь детали или общем событии, как все вдруг расплывается, размазывается, будто капля краски в чистой воде.

Пошлепав себя по щекам, я все же соизволил открыть глаза. Потом закрыть, открыть еще раз, снова закрыть и вновь открыть. Но какие бы манипуляции с веками я не проводил, а итог оставался один и тот же — вокруг была тьма. Не та тьма, которую можно наблюдать ночью, бредя по коридору, держа верный курс к холодильнику. А особая тьма, та, которая не рассеивается, сколько бы ты в неё не вглядывался. Вязкая, тягучая, пугающая, особая тьма, без намека на грядущий рассвет или самый бледный, но все же — проблеск.

Поднявшись на ноги, я словно слепой котенок стал шарится по окрестностям. Втянув вперед правую руку, я шел бездумно вперед и ровно через пять шагов наткнулся на стену. Дальнейшее было словно по учебнику — «Что делать, если вас похитили». Первым делом я надкусил ладонь и дождался пока в неё натечет достаточно крови.

Щедро смазав участок стены собственной кровью, я, как можно быстрее, держась за поверхностью сухой ладонью, пошел по периметру. Считал я шаги ровно до тех пор, пока ладонью не ощутил влажную жидкость. На всякий случай принюхавшись опознал в ней кровь. Шанс, пугающий шанс, что в этой комнате был кто-то еще, чья кровища сейчас на стене, все же был, но я его отмел как несущественный. Впрочем, это нисколько не помешало мне начать шарить руками на бедре.

Тут степень моего беспокойства, все отчетливее перерастающего в ужас, стала стремительно расти. На поясе было пусто, слишком пусто. Ни ножен, ни сабель, ни, что до глупого обидно — штанов. Пошарив руками по телу я быстро понял, что был в «чем мать родила». Беспокойство, резво откозырнув, мигом переросло в ужас. Если вам кажется, что оказаться одному в замкнутом пространстве, в полной тьме в одежде и без неё это одно и то же, то будьте счастливы и никогда не пробуйте на себе второй вариант.

Я был без оружия, без магии, без своей стихии, без одежды, совсем один в каком-то жутком, таинственном месте. Но, как это всегда бывает, я не стал слишком долго посыпать голову пеплом и искать способ дотянуться зубами до локтя. Когда прошла первая волна страха, облепливавшего спину пахучим потом, я принялся за вычисления.

Первым делом я выяснил что помещение всего десять квадратных метров, что было панически мало. Высоту я так узнать и не смог, так как сколько бы не прыгал, а потолка достать не смог. Следовательно, здесь было явно выше чем два с половиной метра. Что радует — я не в пещере. В рукотворных пещерах такие высокие потолки обычно не делают, высок риск обвала или затопления помещения газом.

Покивав самому себе, я стал искать центр помещения. Как говорит учебник похищенных имени Тима Ройса, нельзя давать похитителям морального преимущества. Ведь как-то, не знаю, как, но они обязательно наблюдают за мной. А, как известно, в таких ситуациях сломленный или просто испуганный человек всегда стремиться забиться в угол. Так что, дабы сохранить моральный паритет, я в наглую уселся в центре комнаты.

Скрестив ноги по-турецки, я стал заниматься тем, что хоть как-то могло помочь отвлечься от все поглощающей тьмы. Я начал петь. Удивительно, но каждый отзвук, каждая нота моего не самого чистого голоса, словно ножом проходились по ушам. В помещении было тихо, настолько тихо, что порой даже стук собственного сердца казался громом набатного колокола. Куда уж там до выкриков наемнических песен, весь репертуар которых сводился к попойкам, дракам и бабам, причем последним отводилось главенствующее место.

Покачиваясь на пятой точке, ощущая не самой кошерной частью тела почему-то теплый каменный пол, я все горланил на тему грудастых безотказниц и слишком колючего сена. Прикрыв глаза, я вспоминал как так же мы сидели у лагерного костра. Ушастый, да переродится он в мирное время, лабал на лютне. Ужасно, признаться, лабал. Постоянно сбивался с ритма, фальшивил, да и вообще толку в музыке не знал. Но нам хватало и этого. Молчун, что понятно, молчал. Нейла, единственная обладательница хоть какого-нибудь голоса в нашей компании, перебрила весь репертуар, который знала. Мы с Пило и Рустом лишь подпевали, нарушая хоть какую-то гармонию своими охрипшими от криков и брани, подвыпившими голосами.

Потом на смену волшебнице пришел Принц. Он решительно отобрал лютню у эльфа и стал собирать аншлаг среди наемников. Пел он словно родился, обнимая платиновый диск. И его при рождении даже не волновало, что на Ангадоре есть такая награда. Впрочем была другая, но я не знал какая. Никогда не интересовался как там успехи бардов отмечаются.

Горланя в тесной камере те самые песни, я словно ощущал запах костра, иногда жмурился, когда лицо обжигали иллюзорные искры. Порой ежился, когда до слуха доносился нереальный визг точильного камня, бегущего по стальному лезвию. Но так не могло продолжаться вечно, через какой-то отрезок времени горло стало саднить и просто шептать уже было невмоготу.

Тогда, не долго думаю, я рухнул в упор лежа и стал отжиматься. Первые пятьдесят прошли в лет, потом руки забились и я с гулким выдохом полетел на землю. Больно ударившись грудью и нижней челюстью, я так и остался лежать, медленно чувствуя, как из ладони, где сорвалась корочка сукровицы, течет кровь.

Мерно вырывались хрипы из содранной гортани, тяжело мигали невидящие ни зги глаза. Две минуты отдыха и снова. Вдох и тело направляется к полу, выдох и с усилием руки выпрямляются, снова вдох и снова вниз. Раз за разом, без мыслей, без чувств, просто механические движение. Потом вновь падение, вновь словно мертвый дышишь через раз. А потом все по новой. Так, до тех пор, пока окружающая тьма не сменяется другой. Та, другая, пришла внезапно и так же внезапно ушла, унося с собой сознание.

Ночью я проснулся от того, что меня грызли. Да-да, как бы это глупо не звучало, но я мигом вскочил и рукой нашарил грызуну. Лишь по одному кожаному хвостику я мигом различил крысу. Но стоило мне свернуть шею одной, как тут же нашлась и вторая и третья. На этом мои мучения закончились, а на пострадавшую ногу пришлось, как бы это мерзко не звучало, но помочиться.

Держа за хвосты дохлых тварей, я стал тщательно обследовать стены. Но сколько бы не ползал, шарясь в темноте, а так и не обнаружил в монолитном камне хоть каких-нибудь отверстий. Мигом меня поразила догадка — их сюда запустили нарочно. А потом пришло и понимание простого факта. То, что я сейчас держал в руках, вовсе не было изощренной пыткой, которая не позволит сомкнуть глаза ни на миг, это была моя пища. И не только пища, но еще и «вода».

В сердцах и с отвращением я вскинул голову к потолку.

— Что?! — крикнул я во всю мощь луженой глотки, натренированной выкриками в строю и на марше. — Думаете не сожру?!

Дальнейшие события я описывать не стану, но скажу лишь то, что никогда не думал, что наука Добряка о его канализационном путешествие сможет мне когда-нибудь помочь. Старик как знал и в деталях объяснил и даже показал, что надо делать с этими тварями, чтобы не подохнуть с голоду.

После очередной серии отжиманий, когда я молил Морфея поскорей прийти за моим сознанием, в дальнем углу валялись три обглоданных скелета и несколько хвостов с розовой требухой.

В какой-то момент я решил делить местное время на «ночь» и «день». Причем деление было весьма простым и незамысловатым. Ночь — то время когда я в отключке. День — когда пытаюсь отрубиться, изничтожая себя физическими упражнениями. Пресс на камне не подавишь, поэтому я приседал, прыгал и отжимался самыми разнообразными способами. Обычно меня хватало на несколько часов, после чего я с наслаждением погружался в заботливую тьму.

Ночью же история тоже не отличалась особыми сюжетными поворотами. Все те же три крысы, которые грызли всю ту же левую ногу. Их путь заканчивался в дальнем углу, в виде хвостов и скелетов. Вскоре оттуда уже стало неприятно пахнуть. Не только вонью тел, но и того, что манерно называют «отходами человеческого питания». Так что пришлось мне переместиться из центра, в дальни угол, где запах почти не ощущался.

Так потекла неосязаемая река времени. Когда ты в полной тьме, без звуков, без чувств, без всего того, к чему так привык человек, сложно определиться со временем. Оно словно испаряется, исчезает за ненадобностью. Остается лишь момент, момент в который ты можешь делать все, что угодно, потому что этот момент причудливым образом растягивается до бесконечности.

Поняв это, я стал вести отсчет ударов сердца. Но каждый раз, каждый демонов раз, сбивался не дойдя и до пятой сотни. Тогда, сидя в своем углу, я начал осознавать, что такое отчаяние. Это было такое вязкое, засасывающее чувство, абсолютной, но в то же время безмятежной безысходности. В этот момент я явственно ощущал, что бы я не делал, это все рано приведет к одному и тому же исходу. Чтобы не делал, как бы не старался, но так или иначе, стоить наступить «ночи» и придут три крысы. И когда я понял это, то попросту заснул, впервые, за то время, что провел наедине с самим собой.

Проходило время. Не знаю сколько это на самом деле, но минуло вот уже шесть «ночей». Может я провел здесь три, может четыре, а может и все десять дней. Я не знал. Я был лишь наедине с собственными мыслями. Порой они мучили меня, душили как заправский маньяк, а иногда помогали, кидая спасательный круг, за который я смело хватался, погружаясь в безумный омут собственных идей.

Порой я мог потратить почти весь «день», размышляя лишь над одним вопросом — как лучше убить себя. Я уже больше не занимался физическими упражнениями, больше не «питался», отправляя убитых, но нетронутых крыс в недолгий полет. И лишь одна мысль занимала меня — как лучше покончить с этим. Так или иначе, я приходил лишь к одному ответу — остановить собственное сердце. Любой другой вариант приводил к закономерному итогу — надзиратели, подкидывающие грызунов, заметят мои попытки и остановят.

Как бы это глупо не звучало, но впервые за долгое время я стал пленником, но не людей, а самого себя. Собственного разума и безмерно слабого тела. Тела, не способного пройти сквозь камень, или разнести этот дурацкий камень в мелкую щебь. Наверно вы скажете, что я должен быть пытаться и просто колотить по стене кулаком. Но, увы, я уже пытался и в итоге разбил костяшки в такое месиво, что уже не помню когда в последний раз шевелил рукой и пальцами.

И тогда я начал постигать науку контроля над собственным сердцем. Я умел его ускорять, но ускорять не значить замедлить. Ведь это было вопреки самому главному инстинкту — инстинкту выживания. Но знание того, что это возможно, придавало мне каких-то извращенных, нетерпимых сил. Сил, чтобы лишить самого себя жизни. Впрочем, это, как я понял позже, не было моей идеей фикс, это лишь угрюмое наваждение, навеянное абсолютной тьмой, когда уже не можешь сказать открыты твои глаза или нет.

Сегодня, если так можно выразиться, я понял, что меня быстрее прикончат не безуспешные попытки остановить собственное сердце, а бессилие. Губы пересохли на столько, что просто открыть рот было демонической пыткой. Руки не слышались, не желая сдвигаться ни на миллиметр, а дышал я лишь чудом всех светлых богов.

Уверяю вас, посмотри на меня со стороны, и было бы видно лишь тело, сидевшее в углу. Руки его лежали бы на вытянутых ногах, голова безвольным мешком свалившаяся на грудь. И все, что говорило бы о том что это не кукла и не годовалый труп, так это лишь редкое подрагивание грудной клетки, сотрясаемой судорожным вздохом.

Крыс, кстати, не поступало уже в течении пяти «ночей», а, как подсказывает мне обоняние, куча тоже куда-то исчезла.

— Весело? — раздался знакомый голос.

В такие моменты всегда знаешь кто это.

— Да. Безумно, — прохрипел я, раздирая горло. — А тебе там?

— Мне? Просто замечательно.

Мне мигом представился смутный образ человека, сидевшего в шезлонге и потягивающего фруктовый коктейль. Я невольно потянулся рукой, но рука так и не сдвинулась с места, а видение уже разлетелось вдребезги.

— О чем поговорим на этот раз? — спросил я.

— Не знаю, — наверно пожал плечами этот некто. — Ты же сам с собой разговариваешь. Так что ищи темы сам.

— И верно, — кивнул бы я, если имел на это силы. — Как насчет квантовой механики?

— Ты в ней не разбираешься.

— Откуда ты знаешь?! — вскинулся я, а потом опомнился. — А, ну да, глупый вопрос. Ну, тогда, как насчет окружающей обстановки?

— Тебя в ней что-то смущает?

— Нет, — фыркнул я. — Совсем ничего. Все в норме.

— Я тоже так думаю, — видение потянулось и устроилось поудобнее.

Я его не видел, но знал это. Такое странное, противоречивое, почти невозможное ощущение. Когда вроде что-то и существует, но с другой стороны вокруг была лишь непроницаемая тьма.

— Кажется, я еще не попадал в передрягу похлещи, — с ноткой самоиронии, вздохнул я.

— Попадал, — твердо произнес собеседник.

— Эй! — возмутился я. — Ты же я, значит должен со мной соглашаться!

— Я твоя шиза, а шиза не поддается законам логики, — словно пожало плечами это нелепое видение.

Я немного подумал, а потом ответил:

— Ну и черт бы с тобой.

— Черт, не демон?

— Да какая разница.

Повисла тишина, а я не стал торопить собеседника. Ведь, право же, не станете же вы торопить собственные глюки.

— На самом деле, очень большая, — протянуло это нечто. — Но вернемся к нашим баранам.

Если честно, я уже возненавидел эту присказку. Кстати, я не упоминал? Прошу прощения, видимо совсем крыша едет, но, если вы не поняли, это уже далеко не первый мой разговор с… самим собой.

— Мое мнение — в Мальгроме было жарче.

— Нет, — твердо ответил я. — Там было проще.

— И почему?

— Потому… потому… — я мычал, давился, но ответа подобрать не мог. — Темные богини тебя задери! Ты прекрасно знаешь ответ, если задаешь такие вопросы!

— А если знаю я, то знаешь и ты.

— Но я то не знаю!

— Дружище, ты разговариваешь сам с собой и при этом говоришь, что я знаю, но ты нет. Это уже клиникой попахивает.

— А то, что я в принципе с сам собой шпрехаю это в порядке нормы.

Странно, но я засмеялся. Засмеялся я и тот я, ну, который не я, а я… В общем-то, я уже тоже запутался в определении кто здесь носитель шизы, а кто видение. Возможно даже, что я вовсе не реален, а просто бред чье-то больного воображение, сдобренного доброй щепотки отчаянья и безысходности.

— Может поговорим о том, к чему ты пришел? — немного ехидно поддело меня видение.

— Убирайся, — только и ответил я, понимая, что на эту тему точно не хочу говорить.

— Как скажешь.

Повисла тишина, а я уснул, и снилась мне темная комната без дверей, окон и какого-либо шанса на освобождение. В который раз я уже не мог различить где реальность, где видения, порождённые голодом, психозом и тьмой, а где сны, имеющие те же корни.

— Ты тут? — спросил я очередным «днем».

— И не уходил, — прозвучал лаконичный ответ.

— Я должен был уже умереть.

— Я знаю.

— Они не позволят.

— Я знаю.

Я замолчал, а потом рассмеялся. Гулко, низко, наверно это выглядело несколько страшно.

— Ты сошел с ума, — сказало видение.

— Я знаю, — повторил я его слова и засмеялся еще сильнее.

Все вокруг вдруг стало казать таким нелепыми, таким по комически невозможным. Словно вот-вот, минет одна секунда, другая и я проснусь. Да не где-нибудь, а в своей двушке, оставшейся от укативших в теплые края родителей. Там, на видавшей виды кровати, и я сейчас не пошлю, среди подушек и одеял, лежало мое бренное тельце, видевшее столь причудливый сон.

Вот-вот прозвенит надоедливый будильник, и придется вставать — спешить на подработку. А там босс, жуткий, к слову, тип. Все время потный, с платочком и жутко нервный. Если сдашь отчет не в срок, так сразу головомойку устроит. А еще там есть секретарша Таня и все прекрасно знают, что она под «этим делом» переспит даже с уборщиком Славиком, который в свою очередь не выходит из под «этого дела». Но при этом никто не спешит воспользоваться знанием, потмоу как знают, что его — знание, уж больно активно пользует босс. И никого, собственно, не волнует, что у босса есть жена красавица и дочка умницы. Как, впрочем, не волнует это и самого босса.

А после подработки, вылетев из душного офиса, я наберу номер своего друга Ника. Тот подъедет на разбитой «шевроле» слишком бородатого года выпуска, чтобы его помнить. Он махнут рукой в открытое окно, просигналит особым способом и крикнет: «Трап спущен». Я запрыгну в салон и поедем за Томом в его кафе, где он подрабатывал официантом. Дождемся окончания смены, а потом станем искать место, куда можно приткнуться. А если некуда, то, сидя в машине, станем перебирать списки контактов и соберемся все у меня. Кто-то врубит жуткую музыку, но пьяным нам будет все равно. Будет обязательно весело, жарко и безумно хорошо.

А на следующее утро опять будильник, босс, особый сигнал, крик «Трап спущен» и все по новой. Почему? Потому что молодые, потому что хотим, и потому что можем. Каждый день как последний, каждый поцелуй как первый, каждая девушка как волшебная нимфа.

Но потом, до смешного, опять будильник, босс и по накатанной.

— Они далеко, — насмешливо протянуло видение.

— Да чтобы ты сдох, — сплюнул я. — Такую картинку смазал.

— Это я могу. Это я с радостью. Но сдохну я, умрешь и ты. А ты этого не хочешь.

— Ты же знаешь, что я пытался убить себя

— Не ври самому себе — это было от нечего делать. Да и просто исследовательская жилка взыграла.

Я покачал головой, вернее, покачал бы, если мог — спорить было бесполезно.

— Тебя не обманешь.

— Самого себя в принципе сложно обмануть, — философски заметило оно. — Слушай, мне конечно приятно с тобой языки полоскать, но может ты уже сделаешь то, что должен.

— А что я должен?

Наверно глюк сейчас печально вздохнул, я этого не видел, но знал, что именно так он и сделал. Некоторое время висела тишина, впрочем, она всегда здесь висела, ведь я не был уверен, что веду этот диалог вслух, а не в своем воображении.

— Ничего не видишь.

— Я знаю, — повторился я.

— Нет, не знаешь. Ты. Ничего. Не. Видишь. А должен видеть.

— И как же мне, по-твоему, увидеть ничего?

Тишина.

— Эй?

Тишина.

— Эй!

И вновь — тишина.

— Смотался, — вздохнул я. — Тоже мне, сфинкс — увидь ничего. Еще бы на ноль попросил поделить.

И я вновь погрузился куда-то в себя. Порой мне казалось, что я погружаюсь слишком глубоко и уже давно не могу найти пути назад, а все что происходит вокруг, вся эта тьма, это лишь иллюзия. Или иллюзия иллюзии. В общем, как вы уже поняли, я напрочь потерял какую-либо связь с реальностью. Словно запущенный некогда спутник, отправленный веками путешествовать к краю вселенной. Вот только у него были хоть какие-то краски и соседи по черной реальности, у меня же — лишь собственные мысли. Все равно что если бы тебя вывернули наизнанку и заставили смотреть на собственное нутро. А свое нутро, как правило, не нравиться ни одному человеку. Не нравилось оно и мне. И я заснул, или проснулся, этого я тоже уже не мог отличить.

С тех пор видение пропало. А может оно молчало, не желая разговаривать само с самим. Я все еще жил, хотя был больше похож на овощ, который пока еще был в состоянии иногда мыслить. Иногда, потому что я явственно ощущал, что уже сошел с ума. Мысли напоминали собой океан хаоса, неподдающийся описанию. И в том океане не было ни краев, ни дна, ничего, что могло бы его хоть как-то определить.

Порой, выплывая из него, я понимал, что все так же безуспешно и бездумно цепляюсь за привычную реальностью, давно отказавшую в этом маленьком клочке мрака. Что здесь было — только я, если, конечно, я все еще существовал. Чего здесь не было — ничего. В сухом остатке, здесь даже не было меня, потому как я все время пребывал где-то в этом безумном океане.

Порой я путешествовал по своим воспоминанием. Они мне казались порой слишком отчетливыми, слишком живыми, и тогда я терялся в них, понимая, что окутанная тьмой комната лишь видение. Порой воспоминания были сухими и скупыми, и я тогда я бы выл, но язык уже меня не слушался. Скорее всего я был мертв, но вряд ли — ведь изредка я все же мыслил.

«Сегодня», кстати я не уверен, что это было именно сегодня, потому как это вполне могло быть и воспоминанием о прошедшем «дне», но не суть. Так вот, я вспоминал последнее, что мне удалось увидеть. И это был вовсе не плац, а мастерская и сумасшедший скульптор.

И тут я вдруг ощутил, как дрогнуло сердце, пропуская удар. И этот пропуск словно вытряхнул меня в реальность. Я вдруг потерял равновесия и съехал по стене, сильно ударившись головой о пол. Не было сил пошевелить и пальцем, но бегущая стрйка крови из разбитого виска была для меня как дождь для заблудившегося в пустыне. Эта боль, эта кровь, они были канатом, вытягивающим меня из зыбучих песков нереальности.

Я вновь ощутил себя в комнате, пустой, темной комнате, в которой не было ни света, ни жизни, ровным счетом ничего. Но прав был тот сумасшедший, который сказал, что даже в такой комнате всегда будет всё. Всех темных богинь мне на любовное ложе, как же он был прав.

Я открыл глаза, а может и закрыл, в этом я все так же не разбирался. Но все же я увидел, увидел это всё. Не знаю, что видели другие гладиаторы, сидевшие в таких же камерах, но я увидел воздух. Как его описать? Не знаю, он был словно пугливая дымка, словно видение на краю периферического зрения, словно круги, расходящиеся на воде. Он был ничем, но при этом заполнял собой все.

Сложив губы гармошкой, лежа на полу, в крови, я, по глупому улыбаясь, дунул. И воздух вдруг сотрясся, он задрожал. Застонал, забился в конвульсиях о стены и взорвал этот темный мир безумие однотонного тумана, окрашивающего все в непередаваемого бесцветный оттенок. Но даже это бесцветен было куда ярче той тьмы, что преследовала меня прежде.

И я заснул, тем, настоящим сном.

Не стану описывать все, произошедшее после. Скажу лишь что меня вытащили гвардейцы, а потом хватило лишь одной порции этой безвкусной жижи и ночь на койке, дабы я полностью пришел в себя. Не знаю, может нас амброзией кормили? Если так, то дайте мне мешок и через неделю я вас озолочу, если вы, конечно, отпустите меня на землю.

Но отпускать меня не собирались, мне лишь повязали на глаза плотную темную повязку и повели в ту самую комнату, с откидывающейся стеной. Правда провожатые мне были совсем не нужны. Я все прекрасно видел. Ну, как прекрасно.

Все вокруг было словно в тумане, густом, белом тумане. Я не мог различать цвета, какие-то маленькие и слишком резкие черты, но общие очертания — вполне. Я видел стол, на котором стояли тарелки, но не видел, к примеру, вилок или ножей. То есть, в моем распоряжении, были лишь предметы крупнее простецкой тарелки. Так что до своеобразной «приемной» я добрался ни разу не воспользовавшись помощью приставленных ко мне гвардейцев.

В помещении я привычно направился к бадье с белым порошком, которым щедро посыпал ладони, задний стороны колен, шею, лоб и, что важно, локти. Это было необходимо, чтобы не мучатся, если по этим местам придутся порезы или затечет потом.

После я проверил свое снаряжение, для чего попрыгал. Если бы зазвенело, пришлось бы проверять ремешки и где-то ослаблять, а где-то наоборот, затягивать, но все в моей простецкой кожаной броне было хорошо. Все же не первый раз такую надеваю.

К нам, по уже сложившейся традиции, зашел Старший Малас. Каждый счел своим долгом встать, в этот раз вставал и я. Старец прошелся мимо нашего строя, у каждого проверив броню и ладони — не дрожат ли пальцы. Ни у кого не дрожали.

— Добро, орлы, — кивнул он. — Смотрите за своими повязками — слетят, даже зажмурившись ослепните.

— Поняли, — хором гаркнули мы.

Порой я начинал думать, что нам надо было придумать какой-нибудь армейский ответ, больше подходил бы под обстановку, но идею так и не озвучил. Да и меня скорее бы всего не поняли, на Териале не было армии.

— Тим Ройс, ты первый.

— Так точно! — все же рявкнул я, поворачиваясь лицом к подъемной стене.

Как я и предполагал, никто меня не понял, но это было уже не важно. Протрубил рог, на миг оглушая своим ревом, а значит нужно было готовиться к сражению. Но, что смутило меня, со мной на арену никто так и не вышел.

На песке, под палящим, полуденным солнцем, я стоял один. Так я думал вначале. А потом до слуха донесся перезвон железных звеньев наматываемой на ворот цепи. Под оглушительный гвалт толпы на арену, из под скрытой в песке клетки, выскочил силх. Он был почти полтора метра в холке, на широких, мощных лапах. И рев его был намного страшнее того, что издавал горн, возвещающий о начале схватке.

Странно, но в этот момент я наблюдал лишь за вороном, по габаритам больше подходящим под орла. Мне казалось, что я уже видел его когда-то. Но бой начался и мне было не до этого.

Ворон

Силх кружил вокруг гладиатора, закованного в коричневую кожаную броню. Правда «закованный» довольно громкое слово. На высоком мужчине не было ничего, кроме самого доспеха, плотного облегающего торс, но открывающего даже плечо. На ногах его красовались сандалии, уходящие ремешками до колена, а бедра прикрывали лишь широкие кожаные языки, шуршащие при каждом движении. Это была лишь насмешка, какой-то костюм, но никак не броня. И тем не менее это нисколько не смущало бойца. Сколько не смущала его и черная повязка, крепко накрепко закрывшая глаза.

Казалось бы в такой ситуации Король Зверей имеет неоспоримое преимущество, но, я бы поклялся самым лучшим вином, этот мужчина, за чьей тренировкой мне довелось наблюдать почти два года назад, видел зверя.

Силх все кружил вокруг, опустив морду к земле и низко рыча, а гладиатор крутил головой, обнажив две своих сабли. И, клянусь, его взгляд неотрывно следовал за хищником. Ни одно движение не оставалось незамеченным, ни одна обманка не была принята за чистую монету. Лишь только крепче сжимали руки сабли. Вздулись жилы, напоминая собой крепко скрученные канаты, затрещала бронзовая кожа, сожжённая здешним солнцем. Но ни шагу не сделал гладиатор, ни капли пота не упала с его лба.

Затихли трибуны, смолкли даже самые ретивые болельщики. Тишина опустилась на древнюю Арену, накрыв её своими широкими крыльями. Кружил Силх, стоял человек, до белых костяшек сжимающий свое оружие. О, эти клинки казались крошечными, по сравнению с оскаленными клыками зверя. А сам борец выглядел лишь испуганной мышкой, перед мордой матерого кота. Но мы бы ошиблись, назвав этого гладиатора трусом.

Нет-нет. Мерно билось его сердце. Как настроенные и отлаженные часы оно четко отмеряло ход. Удар, еще удар. Ни единого пропуска, ни единого сбоя в работе механизмы. И взгляд, скрытый черной повязкой, был до жути спокоен и сосредоточен. Нет-нет. Вовсе не один хищник был на арене. Они стояло там вдвоем, каждый, уверенный в своих силах. Без страха, без сомнений, без каких-либо посторонних мыслей.

Напряглись мышцы на лапах силха, натягивая его кожу до скрипоты. Вздулись бугры на ногах гладиатора, превращая бедра в произведение скульптурного искусства. Зарычал зверь, обнажая свой великолепный набор белых, острых клыков. Принял боевую стойку челвоек, заведя короткую саблю за спину, а правую выставив параллельно поясу.

Всё затихло. Не слышно было замолчавшего силха, казалось замерло сердце бойца. Даже ветер, и тот смолк. Все следили за двумя, смотрели внимательно, с пристальностью воришки, приметившего пузатый кошель. Первым прыгнул зверь.

Он взвился в воздух желтой молнией. Его вытянутые лапы с растопыренными когтями напоминали собой щетину гвардейских копейщиков, стремящихся насадить строй врага на обожжённое дерево. Его морда, обезображенная безумным оскалом, устрашала подобно лику демона, ощеренного предвкушающей, плотоядной улыбкой. Стремителен был тот прыжок и не было шанса увернуться.

Человек и не уворачивался. Он покачнулся, будто струя воды, измененная мановением руки, словно травинка, обласканная весенним ветром. Да нет, пожалуй он был как сам ветер. Неуловимый, но невероятно медленный и степенный полушаг в сторону, а потом будто ленивый доворот корпуса в ту же сторону. И вот желтая молния приземляется за спиной гладиатора.

Казалось бы ничего не произошло, но почему зверь припадает на одну лапу, почему взгляд его ужесточился, а усы дрожат в нетерпении погрузить клыки в человеческую плоть. И тут взгляд узнает в растянутой в воздухе алой нити, дорожку из зависших в невесомости капель крови. Но проходит неуловимо краткое мгновение и на песок сыплется красный дождь, окрашивая рассыпанное золото в цвета пожара. А на боку силха растягивается красная полоса, заливающая шкуру тем же цветом.

Зверь зарычал, разевая свою огромную пасть. Многие на трибунах вздрогнули. Закричали дети, сдавливая руки родителей, побледнели девушки, прижимаясь к столь же бледным парням. Многие отшатнулись, поджав губы, но спокоен был боец. Все так же мерно билось его сердце, все так же крепко руки сжимали сабли.

Силх, зарычав, что было мочи оттолкнулся задними ногами и даже молнии не осталось в воздухе. Лишь повеяло холодом от близости Седого Жнеца. Лишь замерло сердце, а глаза уже видели растерзанное тело, оторванные руки и распоротую броню, обнажившую выкатившееся из грудины сердце.

И сколько бы не был быстр силх, но гладиатор двигался медленно. Плавно взметнулась его левая рука, степенно следовала за ней правая. И пусть это были движения, схожие с вальсом упавшего весеннего листа, дрожащего на сухом ветру, но видеть их могли не многие. В плавности своей они были быстрее урагана, стремительнее первой влюблённости, горячее пылающего солнца.

Гладиатор был словно ветер, то тихий и кроткий, то свирепый, неумолимый, сметающий все на своем пути. И силх был сметен. В противоположную сторону трибун вдруг врезался полупрозрачный серп, оставивший в древнем камне двадцатисантиметровой глубины разрез.

За спиной бойцы упал на ноги хищник. В последней раз взревел он, а потом в воздух устремился фонтан крови и две разные половины того, что когда-то было целым оповестило об окончании боя. Взревели трибуны, затрубил горн, а гладиатор, убрав так и не запачкавшиеся в крови сабли, вдруг резко повернул голову. На миг мы встретились взглядами. Пришло время уходить, но кто знает, быть может это был не боец, но воин.

Конец интерлюдии

Ворон, размером с гигантского орла, скрылся в вышине. Мне все так же казалось, что я его уже где-то видел. Но не было времени на раздумья, нужно было возвращаться обратно. И я, держа руки на саблях, развернулся в противоположную сторону и наслаждаясь воплями зрителей, под гвалт их аплодисментов, направился к уже поднявшейся стене.

На следующее утро ко мне подошел Старший Малас.

— Говори чего хочешь, — сказал он, следуя традиции. — Вина? Будет тебе лучшее вино? Еды, будет тебе вкуснейшая пища. Женщину? Будет самая горячая. Хочешь все сразу? Будет тебе все сразу.

— Прогулку, Старший Малас, я хочу прогулку.

Старец склонил голову набок, сверля меня взглядом, который я начисто проигнорировал.

— Тебе смажут глаза мазью и через час сможешь выйти. Время до заката.

— Так точно, — ответил я, наслаждаясь непередаваемой реакцией.

И мне осталось только ждать служанок, ждать, осознавая со всей четкость, что нас осталось лишь четверо.

Глава 5. В ножнах

В очередной раз оставив за спиной Арену с её песком, комнатушками, плацом и всем остальным, я вышел на улицу. В воздухе все так же витала какая-то легкая праздничность. Вспомнив свою карту я направился на север. Учитывая, что мастерская находилась на юге, то это было, пожалуй, самое верное решение.

На улицах было оживленно, но при этом не было той неторопливости и радужности как в прошлый раз. Все куда-то спешили, слышались крики, а порой брань и ругань. Народ готовился к празднику. Сегодня на Термуне был то ли Новый Год, то ли нечто подобное. И именно на следующий день каждый из халаситов, достигших определенного возраста, получит свой билет в относительно взрослую жизнь. В храме жрецы (как я их называю) определят к чему тяготеет человек и приставят к тому или иному маласу.

Так что неудивительно, что на меня не особо обращали внимания и я, наконец, мог позволить себе затеряться в толпе. В прошлый раз меня легко опознавали по своеобразной одежде, но в этот раз я, наученный тяжелым опытом, оделся как подобает. На ноги простецкие сандалии стоящие из обитой кожей дощечки и двух ремешков на пальцы. На тело цветастый халат, столь безумной расцветки, что без рези в глазах не взглянешь. В волосы пришлось вплести какие-то то ли фенечки, то ли еще что-то. Но здесь так ходили, без преувеличения — все, так что пришлось соответствовать.

В этот раз мой путь пролегал через весьма странную переправу. Это был некий плавающий мост, вся суть которого заключалась в том, что он действительно медленно дрейфовал по довольно таки спокойному течению городского канала. Так что, найдя его сегодня на цветочной улице, к вечеру он мог вполне удачно переместиться к, скажем, улице Художников. В общем, эдакий кочующий приз для тех, кому повезет. Мне повезло.

Осторожно переступив через нехитрый поребрик, я мысками нащупал гранитную поверхность. И даже не спрашивайте у меня, как гранит может плыть по воде, сам не представляю. Зажмурив глаза, уже приготовившись к нежданному погружению в довольно-таки холодную воду, я перенес вес на правую ногу и резко вскочил на мост. Но никакого погружения не произошло. Как бы это глупо не звучало, но я твердо стоял на ногах на каменном плавающем мосту.

Утерев выступивший пот и поняв, что в более страшной ситуации мне еще не приходилось бывать, я разве что не на спринтерской скорости перебежал на противоположный берег. Вступив на действительно твердую и неподвижную поверхность я с облегчением выдохнул. Мост же в этот момент, разве что не презрительно фыркнув, продолжил свой дрейф, дабы, возможно, спасти какого-нибудь опаздывающего халасита от порции добротных розог. Насколько я понял, местные мастера весьма успешно практиковали методы телесных наказаний своих подмастерий и учеников. Видимо если знание не входило в уши, то вполне себе нормально впитывалось через филейную часть тела. Оставалось только радоваться, что нас — гладиаторов, не пороли как нерадивых мальчишек за каждую неудачу.

— С праздником Полета! — радостно воскликнула идущая рядам девушка.

Она была по-своему очаровательна, шелестя полами этого странного, чуточку смешного, но все же миленького платья. Леди несла с собой корзинку красных цветов, немного похожих одновременно на мак и на тюльпан. Она, все так же улыбаясь, вытащила один из цветов и протянула мне.

— Сегодня каждый должен иметь при себе цветы Термуна, — пояснила она, видя мое недоумение.

Что ж, видимо одежды недостаточно, чтобы мимикрировать под аборигенов.

— Эм, спасибо, — улыбнулся я, принимая цветок.

Девушка тоже улыбнулась, опять поздравила меня с праздником Полета, а потом упорхнула к другим, кто шел без цветов. Я, постояв, хлопнул себя ладонью по лицу. Не выйдет из меня нормального шпиона. Не заметить, что практически все вокруг ходят с этими самыми цветам было довольно таки сложно, но все же я справился. Заткнув цветок за пояс, словно дагу, я пошел дальше.

Вокруг все суетились. Многие спешили что-то купить в лавках, другие о чем-то жарко спорили и договаривались, но больше всего меня смутили многочисленные повозки. Они, скрипя на все лады, были прикрыты тканевыми тентами, но при этом лошади натужно пыхтели, таща их к центральной площади. Видимо не пух везли, раз так взмылились. Что ж, возможно это будет интересно.

Но как бы не было оживленно и даже суматошно, каждый следил за тем, чтобы не пострадал их цветок. Многие женщины вдели их в волосы, придавая прически некую страстность и неуловимую красоту. Мужчина, по большой части, запихивали этот цветок куда только могли. У кого-то он торчал из кармана, другие в тупую несли его в руках, редкие «безумцы» поступили, как и я, закрепив представителя флоры на поясе. В общем, каждый выкручивался как мог.

Бредя по улицам, я порой вписывался в какую-то работу. Никто не стеснялся подойти и попросить о помощи. Так я успел помочь поставить какой-то шатер, больше похожий на торговую палатку. После не очень удачно выпрямлял рессоры у телеги. Неудачно, потому как вывалялся в грязи и пыли, но повозчик, поблагодарив, взмахнул рукой и грязь мигом отлетела от меня. Я лишь покачал головой и напомнил себе о том, что здесь каждый поголовно владеет стихией. Кроме, конечно, которые еще не были этому обучены.

Я правил кровли, таскал тяжести, помогал в покраске непонятных мне деревянных фигур и деталей, нянчился с толпой детишек, пока их не забрала «экскурсовод», и делал еще сто и одно дело. Под конец, когда солнце стало клониться к закату, я взмок как ломовой мул. Рукава были закатаны по локоть, руки в мелких порезах и царапинах, к спине намертво прилип промокший от поты халат. Но все же я был доволен. Это было как-то естественно — погружаться вместе со всеми в кипящую работу.

— Хорошо поработали, — хлопнул меня на плечу парень лет двадцати.

Последние несколько часов он, и еще двое его же приятелей, трудились вместе со мной. Встретились мы с ними в тот момент, когда меня чуть не свалился мной же правленый козырек. Ребята выручили, а потом в восемь рук работа пошла намного быстрее. Да и куда веселее было перебрасываться шуточками и насмешками, чем угрюмо долбить молотком по гвоздям.

— И не поспоришь, — вытер я пот.

— Эй, Герб, пойдем! — крикнул долговязый, умеющий завязывать любые узлы, какие только могут потребоваться. — Полеты начинаются.

— Конечно! — выкрикнул этот двадцатилетний малас.

Как нетрудно догадаться, его стихией была земля, а специализировался он по древесине. Даже бахвалился что может из чурки сделать двуспальную кровать. Но я не верил. Потому как даже чисто теоретически из пня диаметром в двадцать сантиметров такого не смастеришь.

Ребята, чуть не сшибив фонарщиков, побежали вниз по улице. Я же, вытирая руки о замызганной полотенце, висевшее на скамейке, думал куда мне отправиться теперь. Было несколько вариантов, но все же мне хотелось добраться до пункта назначения, который находился в самой северной точке города. Именно там, найдя ток магии, я смогу вычислить центр, где сходятся два луча, а следовательно и место нахождения водоворота волшебства.

— Землянин! — донёсся до меня крик.

Я посмотрел вниз, под холм и увидел плотника, держащего руки рупором у рта. Рядом с ним стояли его друзья и призывно мне махали.

— Пойдем с нами, землянин! — кричал этот парень.

Мысленно поздравив себя с тем, что во мне окончательно погиб так и не родившийся шпион, я еще с полсекунды постоял, а потом побежал вниз. Теперь уже я сам чуть не сбил разве что не матерящегося фонарщика, который в догонку бросил мне не самое приятное высказывание, еще долго эхом гулявшее у меня в ушах. До того оно было крученым, мудреным и весьма обидным. Во всяком случае еще никогда меня не сравнивали в ловкости с кастрированным ишаком. Не знаю, как при этом влияет на ловкость ишака кастрация, но видимо она играет немаловажную роль.

— Куда бежим? — спросил я, когда поравнялся со знакомыми по молотку, гвоздю и рубанку.

— На Полеты! — как нечто само собой разумеющееся ответил плотник. — Только сперва за леталками забежим.

Что такое «леталки» я так и не понял, но все же последовал за собратьями по работам. В конечном счете любопытство, какой-то юношеский авантюрный запал и просто праздничный настрой победили мое благоразумие и вот я уже прочно забыл про изначальный план. Что, в прочем, не мешало мне отмечать то, что мы держим курс на север. А это, как можно понять, идеально встраивалось во все тот же изначальный план.

Мы свернули за дома и я впервые попал в некое подобие местного спального района. Здесь было тихо, вдалеке от каналов и главных артерий города-острова. Всюду виднелись озелененные участки, а слух ласкали шепот листвы на деревьях и игривые всплески небольших, но изящных фонтанов. На ухоженных дорожках, словно сошедших с буклетов о пригородах западной Европы, не было ни единой мусоринки или заплутавшего листочка. Словно ожившая картинка, объемная, со звуками и запахами.

— Чего застыл? — прошипел четвертый, резвый, шабутной парнишка, лет семнадцати. — Шевели ногами, а то опоздаем.

Запоздало кивнув, я поспешил следом за невольными компаньонами в этом небольшом, но уже захватывающем и интригующем приключении. Хотя бы просто потому, что мне действительно заинтересовали эти таинственные «леталки» и не менее интригующее «Полеты». Впрочем, не скрою, некоторые подозрения у меня все же были.

Мы, разве что не крадучись, пробрались к небольшому складу, который был больше похож на гараж. Причем никакого замка на нем не наличествовало, что весьма закономерно в виду отсутствия дверей как таковых. Но вот подошел плотик, приложил руку, легонько толкнул плечом, словно сдвигая с места ящик. В воздух ударил столб пыли и удивительным образом в, казалось бы, монолитной стене материализовалась дверь.

— Сторожите, — сказал парень и юркнул вовнутрь.

Все тут же встали на шухер. Даже я, зарядившись от ребят разве что не детской жилкой, стал оглядываться по окрестностям, поджидая… да кого угодно. Хотя я еще никогда не видел, чтобы на Териале кого-нибудь «вязали». Казалось гвардейцы вообще для виду, местный антураж, так сказать.

— Готово! — раздался чуть приглушенный, но все же радостный вопль.

Из склада высунулась черноволосая макушка. Тот, что мастер по узлам, кивнул ей и через мгновение показался плотник во плоти. За спиной он держал плотный тканевый мешок, в котором виднелись очертания непонятно чего. Юноша вновь приложил руку теперь уже к дверям и те, как по волшебству, обернулись монолитной стеной. Наверно, подобные трансформогории никогда не перестанут меня удивлять.

Когда все следы присутствия были убраны, мы поспешили покинуть этот райончик. Уже почти у главной улицы, я все же решил спросить:

— А чей это был склад?

— Мой, — пожал плечами плотник, несущий на себе мешок.

Я споткнулся, но вовремя сместил центр тяжести и в итоге не имел счастья поздороваться носом с мостовой.

— К чему тогда эти игры? — удивился я.

Три друга переглянулись, а потом посмотрели на меня как на идиота.

— Так веселее! — хором ответили они и подняли темп.

Я сперва чуть поотстал, понимая, что что-то мне это напоминает, но времени на размышления не было и мне пришлось ускориться.

Мы миновали широкий проспект, оставили за спиной центральную площадь, на которой, казалось, работы были приостановлены в самом их разгаре. И вокруг было удивительно тихо. Куда-то пропали все люди, не было слышно криков и смеха, топота ног и ржания лошадей. Город словно уснул, укрывшись розовым одеялом начавшегося заката. Воздух завис в легком напряжении и ожидании взрыва, но того так и не последовала. Мы бежали по пустынным улицам, сворачивая на не менее пустынные улочки и проулки.

Наконец мы свернули за угол невысокого дома и у меня резко перехватило дыхание. Мы словно очутились на взлетной полосе авианосца, вот только вместо истребителей, она была заполнена людьми. Здесь были сотни, тысячи, десятки тысяч териальцев, чьи взоры были устремлены к алому небу и кровавым облакам у подножия острова. И там, в небе, над людьми, кружили огненные шары, словно освещая путь к закату.

— Простите, извините, ой, это ваша нога, — направо и налево раскланивался юноша, пробивая нам дорогу к самому краю платформы.

Мы втроем следовали за ним, непрерывно улыбаясь пострадавшим и недовольным личностям, пострадавшим от варварских действий плотника. Всего через несколько грозных оскалов мы таки добрались до самого края. И тут мое сердце сделало несколько сальто и убралось подальше, аккурат в зону стоп.

Там, внизу, не было, казалось, ничего, кроме моря из облаков. Вот только изредка, в их просветах, виднелась чернеющая под ночным взглядом земля. И лишь один взгляд в эту пропасть, уходящую на много мили вниз, начинала кружиться голова и холодеть кончики пальцев. Никогда не подозревал что боюсь высоты, но видимо такой высоты просто невозможно не боятся.

— Отлично! У нас лучшие места! — с этим возгласом юноша открыл свой мешок.

Тут же мне стало совсем плохо, ибо все мои подозрения нашли свое логичное подтверждение. Внутри лежали те самые странные, чудные летательные аппараты, которые я имел счастье видеть на своей самой первой прогулке по летающему острову.

— Мои, — с гордостью сообщил юноша, показывая на четыре аппарата. — Улучшенный крутящий момент, стабилизатор высший сорт.

— А балансировку ты поправил, — с подозрением спросил тот, что самый младший. — В прошлый раз меня на пару киллометров снесло.

— Обижаешь, — протянул плотник, светясь гордостью за собственную модификацию. — Все будет высший сорт.

— В прошлый раз ты говорил то же самое, — пробубнил мастер по узлам.

— Да брось ты, — отмахнулся брюнет и нагнулся за аппаратом. — Облачаемся.

Он поднял его, что-то нажал, где-то дернул и тот вдруг развернулся. У него появилось два крыла и длинный хвост. Словно дельтаплан от Леонардо, что не внушало мне ни капли доверия.

Впрочем это не беспокоило тысячи людей вокруг. Они все, как один, стали одевать на себя эти крылья Дедала. Крылья «леталок», как и одежда териальцев, были самой разной расцветки. Так что вскоре платформа стала напоминать собой море пролитой, взболтанной, но не перемешанной краски. А может это были ожившие, Цветущие Холмы, дышавшие не иллюзорным дыханием.

Дрожащими руками я нацепил на себя это странное, с виду очень хлипкое оборудование. Основная рейка крепилась к поясу при помощь ремешка. Ноги закидывались на подставки у хвоста, а руки вдевались в петли на крыльях.

И тут все замерло. Люди, повернувшись к Священной Крепости чего-то ждали. Казалось мир замер, и лишь плывущие облака напоминали мне о том, что никакой темный бог не остановил время, дабы подшутить над смертными.

Через каких-то пару минут шпиль, на котором развевался флаг Термуна, засветился оранжевым сиянием под лучами заходящего солнца.

— Понеслась, — с этими словами плотник упал спиной вниз прямо в зияющую пропасть.

Прошла секунда, две, я уже готовился услышать панический вопль полный отчаяния и обреченности, но вместе этого… Вместо этого раздался восторженный крик и смех, а юноша, сверкая своими крыльями, взмыл над толпой. После началось то, чего я не забуду никогда в жизни.

Тысячи людей, словно единый разноцветный поток, устремились к обрыву. Они прыгали вниз, а потом, будто рой бабочек взмывал в вышину, освещенную кровавым закатом и кружащими шарами пламени.

— Чего стоим? — толкнул меня в плечо почти мальчишка.

— Я не умею летать.

— Все умеют, — пожал плечами этот семнадцатилетний парнишка и сиганул в пропасть.

Я остался стоять на платформе в гордом одиночестве, а надо мной кружили люди, словно танцуя в потоках воздуха. Будь я благоразумнее, сложил бы крылья и поспешил подальше от этого шоу «Кто хочет стать самоубийцей». Но, увы, я не был благоразумен, ни, иногда мне кажется — попросту разумен.

— Соберись, — прошептал я самому себе. — Даже дети могут, а ты что, совсем никакой?

Крепко зажмурившись, с гортанным криком «Аааа», я бросился вниз. Задержав дыхание, я мигом закинул ноги на подставки, а потом расправил руки, выпрямляя крылья. В тот же миг меня словно за шкирку вздернуло к верху.

Не знаю сколько времени прошло, но когда я открыл глаза то увидел, что парю среди тысяч таких же «птиц» как и я сам. Опустив взгляд ниже, я увидел проносящиеся облака и мелькающую землю, а там, впереди, сверкало солнце, прячась за линию приближающегося горизонта. И в этот миг, когда я фактически плыл на оседланном потоке воздуха, не было ничего мне столь привычного. Ни земли под ногами, ни деревянного борта или даже пенного гребня воды, только огромная пропасть, манящая своим затягивающим провалом.

Что меня держало от падение? После я пойму, что законы физики, аэродинамики, добрая толика волшебства и удачи, но в тот момент я наивно полагал что ничего. Сюрреалистичного вида летательный аппарат на спине не в счет, в тот момент я вообще забыл о его наличии.

Но все же, в тот момент, в потоке смеющихся людей, отдающих себя полностью парению среди облаков, я ощущал себя по настоящему свободным. Не задумываясь о пропасти, я наслаждался непередаваемым безумием бешено стучащего сердца, разгоняющего по крови разве что не литры адреналины. Когда сложно было вздохнуть, когда картинка перед глазами плясала пьяную джигу, когда дрожали натянутые нервы. Но все же это было четкое ощущение свободы, именно такой, какой её описывают. Ни проблем, ни желаний, ни тягот, ни забот только бесконечно короткое мгновение.

Но в какой-то момент страх и беспокойство накрыли это невероятное чувство и реальность стальным колом ужалила пряма в сердце. Наверно, после этого полета, я бы понял любого экстримала, вновь и вновь сующего голову под лезвие косы Седого Жнеца, потому как даже миг настоящей, неподкупной свободы дороже любого часа, когда замираешь от слепого ужаса.

Но, чего я не ожидал, так это того, что именно в этот момент откроется страшная тайна — для чего были нужны красные цветы. Ветер, на котором я плыл словно на спокойных волнах уставшего океана, подхватил эти широкие лепестки и стал их нещадно рвать. Тысячи цветов, мириады лепестков и все это великолепие словно дождем пролилось к земле. Под летевшеми Териальцами вдруг образовался красный ливень, отсвечивающий все теми же цветами заката.

И буду ли я когда-нибудь сожалеть, что не выбрал вино, пищу и женщину, или что там предлагал Старший Малас? Пожалуй ответ на этот вопрос настолько же ясен, как и то, что это маленькое приключение подошло к концу.

Заложив вираж, тысячи людей стали планировать обратно к платформе. За ними, будто ведомый единым инстинктом, последовал и я. Вот только у самой земли я вдруг вспомнил, что если летать хитрости особой не надо, то вот приземляться совсем другой вопрос.

С криком:

— Поберегись! — я стал стремительно падать.

Слава всем светлым богами, нашлись те глуховатые люди, которые все же не побереглись и выступили в роли подушек безопасности. Сбив кого-то, а кому-то врезав по голове, я проехался животом по площадке, а потом с облегчением вздохнул.

Пожалуй с восхвалением того секундного чувства я слегка поторопился. Обцеловав землю и попытавшись обнять её руками, я поклялся себе что больше никогда не буду надевать этот дурацкий аппарат и покидать возлюбленную твердь. И меня нисколько не волновала, что эта «твердь» парила в облаках.

— Ну ты дал землянин! — вновь хлопнули меня по плечу.

— Отличная посадочка! — вторил ему все тот же голос, который уверял меня что летать умеют все.

Кряхтя и стеная, я поднялся на ноги и, стянув со спины поломанный агрегат, протянул его плотнику.

— Звиняй, — вернул я усмешку. — Помял немного.

— Да плевать, — отмахнулся парень. — Это был экспериментальный образец, у меня таких штук двадцать.

Медленно к юноше повернулось еще две голове, которых минут десять назад уверяли, что образцы «высший сорт».

— Эй-эй, — замахал руками юноша. — Только без рукоприкладства!

— Он мой! — хором грохнули мы и бросились в погоню за удирающим экспериментатором.

— Ты опоздал, — сурово произнес Старший Малас.

— Вы чертовски наблюдательны, — кивнул я, чуть покачнувшись.

— И ты пьян.

— Дайте этому типу автомобиль, он выиграл в угадайку, — как-то нелепо хихикнул я.

Старик устало вздохнул, потер руки, как он всегда это делал когда его что-то нервировало, а потом всего одним плавным движением руки отправил меня в глубокий нокдаун. Мощный дед, тут и не поспоришь.

Я валялся на холодном песке и смотрел на далекие звезды, понимая, что как бы ты близко к ним не взбирался, а они все равно останутся где-то там. Слишком высоко, чтобы дотянуться рукой. Впрочем, я был не настолько пьян, чтобы попытаться это сделать.

— Будешь отжиматься, пока кровь из пяток не пойдет.

— Но она и не пойдет, — возмутился я.

— Ты понял намек, землянин по имени Тим Ройс. Принять упор лежа!

Я мигом выполнил указание, так как даже под градусом понимал, что этого старого перечника лишний раз лучше не злить. Розог у него, конечно, не имеется, но вот эта трость уж больно подозрительно наставлена на мою спину.

— Ты в армии на… — договорить строчку из исковерканной песни я не успел, так как неведомая сила придавила меня к земле.

Поняв прозрачный намек, я продолжил уже самостоятельно. Когда заныли руки, я начал сожалеть о том, что присоединился к всеобщему празднику. Там, на главной площади, жгли огромное чучело. Оно было настолько большим, что подойти к «костру» ближе чем на четыре метра попросту не представлялось возможным. Но все же народ танцевал и пел в его отсветах.

Когда горькими слезами заплакали плечи, я начал сожалеть о том, что был неумен в желании попробовать все напитки, выставленные в многочисленных палатках. От вина и до браги, от чего-то, до боли напоминающего виски, и до того, от чего сердце начинало радостно трепетать — почти пиво.

Когда затрещали брюшные мышцы и грудные, я зарекся есть в таких количествах то, сам не знаю что. Во все тех же палатках я кажется перепробовал тоже абсолютно все. Начиная разве что не жаренным страусом и кончая вареной игуаной, или что это там вообще было.

Но, когда уже почти отнялись ноги, я не жалел, что позволил себе такое небольшое приключение. Хотя бы просто потому, что теперь я знал, где находится водоворот, поглощающий магию. И, что самое смешное, отжимаясь, уткнувшись лицом в песок, я смотрел прямо на него. Вернее — смотрел бы, если не километры камня и породы, потому как центр, где сходились лучи, находился в центре острова, прямо под Ареной.

— Все вы научились видеть то, что скрыто от взглядов других, — Старший Малас, стоя на помосте, задвигал очередную лекцию.

Мы — гладиаторы, вытянувшись по струнке, ожидали очередную порцию тренировок, которые были схожи с самыми изощренными пытками Третьей Управы. Порой мне даже казалось, что дознаватели все же схватили меня, а все происходящее вокруг лишь бред, порожденный каким-нибудь зельем или иным препаратом. О чем думали мои «сослуживцы», я не знал, так как лица их в последнее время приняли выражения каменных изваяний. Ни один мускул не дрожал, казалось, они и вовсе застыли. Странные люди.

— И сегодня начнется новый этап тренировок.

Резко пригнувшись, я выхватил сабли и стал искать потенциального «стучателя по голове», но так его и не обнаружил. Зато обнаружил насмешливый взгляд старика и недоуменные гладиаторов.

— Землянин? — протянул дедок, покачивая своей тростью.

У меня невольно заныла спина. Две ночи назад, когда я заявился немного не трезвым и немного не вовремя, он заставил меня отжиматься пока кровь не пойдет из пяток. Она, понятное дело, так и не пошла, зато руки через пару часов превратились в безвольные веревки. Но старик истинно уверовал в то что я подлый симулянт и поэтому решительно огрел меня своей палкой по спине. Одного раза ему показалось мало и поэтому к рассвету я представлял собой добротную отбивную. И я еще смел говорить, что это не армия… Боги, верните меня в «Пробитый золотой».

— У меня просто клаустрофобия развилась после недавней «тренировки», — пожал я плечами, убирая сабли в ножны.

— Что у тебя развилось? — переспросил старик.

— Говорю — не вернусь я в ваш цугундер.

Малас еще немного посверлил меня взглядом, а потом обреченно покачал головой. В такие моменты у меня всегда закрадывалось подозрение, что он держит меня за сумасшедшего. Впрочем, он не так далеко ушел от истины в своих предположениях на счет моего рассудка.

Старик ударил тростью о помост и в тот же миг из жилого помещения два гвардейца вынесли здоровенный чугунный чан. Привстав на цыпочки, чем вызывав недовольство остальных гладиаторов, я заглянул вовнутрь. Там, что весьма подозрительно, плескалась кипящая смола. Черная пузырящаяся жижа, похожая на только-только поспевший кофе. Но не советую вам пить эту смесь, если, конечно, не хотите погибнуть в адских мучениях.

Подозревая худшее, я сделал шаг назад, так как плавать в этой штуке я не собираюсь. Видимо остальные бойцы разделяли мою позицию, потому как шаг мы сделали синхронно. Старик в очередной раз обреченно вздохнул и потер руки.

— Подойти и обмакните свое оружие в раствор.

Как это он легко срезал углы — кипящая смола у него теперь раствором называется. Но остиальных это не так смущало. Первым вперед вышел обладатель очень живописного копья, которое с легкостью сможет сделать из вас не менее живописное канапе.

Гладиатор встал вплотную к чану и уже потянулся руками к тесемкам чехла, как его остановил Малас.

— Не снимая ножен, — сказал он.

Гладиатор кивнул и недрогнувшей рукой опустил копье в смолу. В воздух повалил клубы пара, а уши защекотало отчаянное шипение. Я уже был готов увидеть загубленное оружие, которое будет необходимо чистить около недели, дабы вернуть ему боеспособность, но этого не произошло. Боец вытащил свое копье. Вот только вместо чехла на наконечнике красовался будто слепок из обсидиана. Черный, словно поглощающий лучи солнца, он намекал на что-то, что мне определенно не нравилось.

Следом за копейщиком последовал вечно мрачный обладатель ятагана. Его клинок постигла та же участь. Ножны обернулись черной породой, надежно удерживающей внутри холодную сталь. Третьим вышел держатель некоего подобия булавы. Последним к чану подошел ваш покорный слуга — Тим Ройс.

Я с неким извинение посмотрел на Лунные Перья, а потом резко опустил их в то, что сперва принял за смолу. Чан забурлил, зашипел, а через мгновение я почувствовал, как потяжелели сабли, обретая неприсущий им вес.

Вытащив сабли на свет, я немного покрутил их, позволяя солнцу обласкать обсидиан. И, когда удачно легли лучи светила, я увидел внутри, среди сеточки тонких прожилок, сталь оружия. Это несколько успокоило меня, но все же было стремновато.

— Теперь, когда приготовления завершены, попрошу за мной.

Старик легко спрыгнул, хотя — будто спланировал с помоста, а потом твердым шагом пошел ко входу в подземелья. Именно там, как я предполагал, нас держали в течении почти двадцати дней, пока мы не «прозрели». Гладиаторы, словно загипнотизированные мартышки, последовали за питоном, в роли которого выступал древний тренер. Я замыкал шествие, бережно держа на руках сабли.

Мы вступили на древнюю лестницу, ступени которой уже давно пошли сантиметровыми лестницами, а пауки сплели здесь не одну сеть паутин. Воздух был затхлый, вязкий и пах камнем. Это такой особый запах, который встречается в рукотворных грот и пещерах. Запах, не предвещающий ничего хорошего.

Когда-то, заглянув сюда, я подивился почему на шершавых, обваливающихся стенах нет факелов или хотя бы держателей для них, но теперь все встало на свои места. Тем, кто по своей воли входил в эти подземелья, свет был не нужен. Всего мгновение мне понадобилось для того, чтобы смотреть глазами Ветра. Именно так этот прием, или что это было, обзывал Старший Малас. Он любил повторять — «смотри глазами стихии, действуй руками стихии, дыши ею, будь её сердцем». Что означал этот возвышенно-пафосный бред не знал, казалось, даже сам старец.

В какой-то момент, а именно на шестьдесят пятой ступени, лестница уперлась в обитую железом дверь. И от этой двери тянуло таким животным страхом и ужасом, что все мы — бойцы Священной Крепости, мигом опустили ладони на оружие. По усмешке старца, я понял, что именно за этой дверью находилось то, что я уже которую ночь стараюсь забыть, как навеянный ночной кошмар.

Дверь уже давно осталась за спиной, но никто так и не отпустил эфеса или рукояти. Спиной я ощущал струящийся холодный пот, а сердце билось подобно испуганной певчей птичке, запертой в проржавевшей клетки. Нет, этот страх было невозможно спутать или подделать. А лестница извивалась, уходя все глубже.

Наконец мы остановились перед второй дверью, но, как можно догадаться — не последней. Я с подозрением глянул вниз, где так и не обнаружил конца спуску. Но что-то мне подсказывало, даже нашептывало, что именно там находятся все, или почти все ответы. Невольно я сделал шаг вперед, но мигом наткнулся на трость старца. Тот лишь покачал головой, говоря о том что не следует делать второго шага, и я не сделал.

Малас приложил ладонь к двери и легонько толкнул её. Это движение что-то смутно мне напомнило, но я не обратил внимания, так как мои худшие подозрения подтвердились. Там, в коридоре, было еще несколько дверей. Из было всего шесть, но они были простыми, то бишь деревянными и с ручками.

— Здесь будут проходить ваши тренировки, — пояснил глава гладиаторов.

Он подошел к первой двери и открыл её, и в тот же миг я понял, как круто попал. Там, за деревянной, хлипко сбитой створкой, находилась полоса препятствий. Она была отдалённо похожу на ту, которую мастерил для меня Добряк. Но только отдаленно. Хотя бы просто потому, что вместо секир там были пыльные мешки, вместо топоров — обтесанные дубины, вместо длинный игл-спиц — вымоченные в соли розги, вместо железных мечей — деревянные. Здесь же все было взаправду.

Один лишь только взгляд на это великолепия гения матерого палача, трусились ноги и опасно подрагивало в животе. Но и это было еще не все. Если то, что строил Добряк, было предназначено для прохождения «без царапинки», то смысл этой конструкции сокрылся от меня. В неё не было логики и смысла, потому как проход был сделан именно для того, чтобы не обходить, плавно обтекать препятствия, а натыкаться на них ка Титаник на ледник.

— Это твоя новая комната, землянин Тим Ройс. Жди инструкций.

С этими словами старец закрыл за мной дверь. По звукам отдаляющихся шагов и визжания не смазанных дверей, я понял, что и расселили и остальных гладиаторов.

Усевшись на пол и прислонившись спиной к стене, я стал внимательно изучать каждый миллиметр полосы. Мой в меру пытливый разум все пытался увидеть хоть проблеск, хоть маленькую ниточку, которая бы вела к финалу, но так или иначе все упиралось в бездушные механизмы. Даже сам Добряк, да упокоится его душа, не смог бы миновать ни одного из выставленных здесь препятствий.

Устало выдохнув и лишь потер виски. Вскоре начнется карусель полная боли и крови, и выход из неё я видел лишь один — разгадать очередную загадку старца. Вот нет чтобы так и так, сделай Тим то-то, то-то. Так нет, надо обязательно все объяснить каким-то неясными намеками и прочей ерундой. Но, как говориться, помяни черта…

Скрипнула дверь и в комнату вошел Старший Малас. Сперва он шарил головой, ища меня, но обнаружив своего подопечного сидящем у стены, сделал то, чего никак было нельзя от него ожидать. Он присел рядом, покопался в складках своего халата, а потом достал оттуда маленький сверток.

— Вот, — сказал он, протягивая мне его. — Один мой старый друг любит летать на землю. Приносит иногда…

Приняв подарок, я развернул тряпочку и шумно сглотнул. Там, внутри, лежала небольшая булочка. Не поймите меня не правильна, на празднике я наелся до отвала и перепробовал все, что можно, но вот только было одно исключение. На острове не было и не могло быть муки. Потому как им попросту не где было выращивать злаковые.

Разломив маленькую булочку на две части, я закинул в рот одну, а вторую протянул Маласу. Тот с благодарностью принял и тоже, не кусая, закинул в глотку. Так мы и сидели, прикрыв глаза, наслаждаясь сладкой сдобой — деликатесом, по меркам Териала.

— Видел тебя на празднике Полетов, — нарушил молчание тренер.

— Вы там были? — удивился я.

— Конечно, — прокряхтел старик. — Не мог же я пропустить главное мероприятие года.

Еще немного посверлив насмешливого деда, я лишь покачал головой а потом ударил макушкой о стену. Как же он меня провел. Сам веселился, а мне потом отжиматься. И я еще что-то говорил про «не армию». Да здесь порядки еще более суровые.

— Не думал что прыгнешь.

— А я такой, — пожал я плечами. — Прыгнуть, отжаться, в темноте посидеть, как два пальца об асфальт.

— Обо что?

— Да так, — отмахнулся я и продолжил смотреть на полосу испытаний.

В комнате, должно быть, было темно хоть глаз выколи, но для меня все было в легком тумане, который позволял видеть очертания предметов. А если присмотреться и напрячься, то проступят и мелкие детали. Смешнее всего было смотреть на то, как если шевельнуть рукой, да и любой другой конечностью, то от неё пойдет легкая волна. Она немного взбудоражит туман, а потом рассеется через пол метра. Еще в первый раз, приметив это, я догадался что так ведет себя невидимый воздух.

— Боишься? — спросил Старший Малас.

— Конечно, — кивнул я, не скрывая сей не самый лицеприятный факт. — У меня шкура не железная.

— Это хорошо, что боишься. Все боятся, а кто говорит, что не боится, либо лжец, либо глупец.

— Но главное это перебороть страх, так?

Старик повернулся ко мне голову и некоторое время сидел так. Сейчас, после почти сезона темноты, я стал подозревать что наш тренер уже давно был слеп и видел лишь глазами стихии.

— Нет, — наконец ответил он. — Страх это часть тебя, а бороться с самим собой нельзя. Ибо если будешь бороться с собой, кто будет бороться с твоими врагами? Нет, страх нельзя перебороть.

Я не мог не признать, что в словах наставника был некий смысл. Но тем не менее, этот самый смысл шел в разрез со всем, чему я был обучен и чему обучился сам.

— А что же тогда с ним делать? — задал я закономерный вопрос.

— Ничего, — вновь прокряхтел старец, что в его исполнении, видимо, считалось за смех. — Страх лишь ножны, а что можно делать с ножнами? Только следить за тем, чтобы они не стали полезнее меча, хранящегося в них.

— Значит, по-вашему, страх это ножны?

— Не пойму, — поправил меня малас. — Так оно и есть. Раскрой себя страху, позволь ему окутать тебя, оплести своими ядовитыми побегами, и когда тебе будет казаться, что тебя уже накрыло с головой, то нырни еще глубже. И там, на самом дне, будет лежать меч. Самый крепкий меч. Крепче любой стали, любого сплава, крепче мечей героев баллад и былин. Крепче мечей богов и косы Седого Жнеца. Меч, который нельзя отобрать, покуда бьется твое сердце. Меч против которого не спасет ни один щит.

— Должно быть это какой-то метафорический меч.

И вновь это кряхтение, но мгновением позже старец взмахнул своей рукой. Он выставил её словно копье и сделал лишь одно рассекающее движение. Но этого хватило, чтобы вместе с этим взмахом туман сгустился, принял коричневые очертания, а секундой позже земляной серп врезался в стену, вырезая там десятисантиметровую борозду.

— Разве это была метафора?

Я лишь шумно сглотнул. Сделать такое при помощи сабель теперь мог и я, но одной лишь рукой. Нет, я пытался конечно, потому как эта идея пришла мне буквально на следующий же день, после первого успеха на Териала, но вот результат был нулевой.

— Меч, — произнес старец. Он поднялся, а потом нагнулся и приложил свою морщинистую ладонь к моей груди. — Ищи его здесь.

С этими словами тренер решительно направился на вход, но у двери он остановился и бросил через плечо.

— Ах да, снаружи будет дежурить человек. Когда тебе будет совсем плохо, то кричи громче, чем будешь кричать в попытках выбраться из собственных ножен.

— Спасибо, — пробурчал я уже закрывшейся двери.

Так я остался в комнате один на один с семнадцатью машинами, несущими лишь смерть. На коленях у меня лежали Лунные Перья, заточенные в обсидиан. Намек был лишком прозрачен, чтобы его не понять, так что уже через пару секунд они перекочевали к стене. Оставив их там, я вскочил на ноги.

Ту легкую разминку, которую я тогда провел, растягиваясь и приседая, можно назвать предосторожностью и разогревом, но по сути я просто тянул время. Страх, он лающей собакой стоял совсем близко, буквально облизывая кожу, оставляя на ней холодную испарину.

— Будет больно, — сказал я себе, бросаясь грудью на заработавшие манекены, рубящие, колющие, режущие, дробящие и стреляющие.

Было действительно больно…

Если прошлая тренировка оказалась ужасающе деморализаирующей, то эта была полной ей противоположностью. Уже после первой неудачи, когда меч прошелся мне по спине, я зажегся неподдельным азартом. Для меня свет клином сошелся на финишной черте, ровным синим светом сверкающей в конце полосы. И каждый новый проход был словно очередной партией в полюбившуюся игру.

Правда были и неприятные моменты. Например, когда агрегат, прозванные мной «серп и молот», выпустил мне кишки и раздробил левое колено. Боль была такая, что мой крик, скорее всего, было слышно и в Нимии, а может где и дальше. В общем, не удивительно, что в тот момент механизмы вдруг замерли (я так понял, что снаружи есть кнопка выключения) и ко мне подбежал гвардеец. Всего одна порция жижи, несколько часов сна и вот я снова в строю.

Боль, если уже честно, было отличным стимулом для осторожности, но весьма фиговым помощником. Каждый раз, вставая на старт, приходилось бороться не только со страхом новой порции приятных ощущение, но и с воспоминаниями о прошлых неудачах. Что, кстати, не позволяло, как сказал старец, окунуться в этот самый страх. Потому как сделав это раз, я целых два дня просидел у двери размышляя о бренности жизни в целом и «проклятости» летающего острова в частности.

Вот и сейчас, сидя у стены, я все думал, как же раскрутить внезапно возникшую идею. А возникла она из все того же наблюдения, про которое я вам уже рассказал. Как-то раз, от очередного безумного вопля, вырвавшегося из моей глотки, привычно пошедшая волна воздуха заставила слететь кусочек стружки с одной из лап манекена. В тот самый момент меня словно осенило — вот же он, секрет этого «меча». Оставалось только решить задачку. Но как бы я не изгалялся, а еще две попытки привели к закономерному итогу — крик, жижа, сон.

Так или иначе, теперь я не бросался с головой в этот кровавый омут, а смирно себе сидел, предаваясь мозговому штурму. Конечно я уже пробовал повторять движения старца, использовать свои, даже пытался призвать «Насмешку Ветра», собственную технику, но все было бесполезно. Без сабель в руках это было схоже с кривлянием умалишённого, а никак не разумными действиями бывалого наемника. Конечно можно смело заявить, что мои действия никогда не были разумными, но ситуацию это не исправит.

В общем, если быть откровенным, я оказался в полном и беспросветном тупике. Вертя саблю, закованную в обсидиан, я, подперев рукой подбородок, все пытался найти ключик к решению. Каждый раз, в каждой тренировке, был свой ответ на небольшой секрет. В первом случае нужно было почувствовать ветер и понять его суть, во втором — опустошить себя до состояния своей стихии, а потом наполниться её, разве что не сливаясь воедино. Но видимо сейчас все было не так просто. Я смотрел на черный обсидиан, жилками оплетший мою саблю, и ничего не понимал. Это был какой-то мудреный, хитро закрученный секрет.

В конце концов, я был склонен попытаться сжульничать и пройти испытание с такими саблями. Ведь, сколь бы они не были бы закованы в прозрачную породу, но Лунные Перья все еще оставались моим верным оружием. Что ж, задумано — сделано.

Поднявшись на ноги, я поднял потяжелевшие сабли и уже было сделал шаг вперед, как остановился словно громом поражений. Да чего там, в тот момент мне почудилось будто гром действительно поразил меня.

Ответ, он оказался таким простым, и таким сложным одновременно. Да и подсказка, как и всегда, лежала у меня прямо перед глазами. То, что хотел сказать старец, заключалось в сабле, окованной обсидианом. А именно — я и есть эта сабля.

Ведь какая бы помеха не стояла перед моим Пером, оно всегда оставалось оружием. Так же и я. Я сам и был оружием, только оружием, закованным в собственный обсидиан. Как можно догадаться, в его роли выступал страх.

Все что мне оставалось после осознания этого, «лишь» дотянуться до дна, и осознать нового себя, которому больше не нужно было держать в руках меч, чтобы сражаться на равных с вооруженным до зубов врагом. Если честно — легко сказать, но на практике это потребовало десятки литров крови, многие дни среди опостылевших агрегатов и пара кило жижи. Но тем не менее, все это время с моего лица не сходила бешенная улыбка, присущая каждому члены специального отряда, лучшей наемной армии, не знавшей не единого поражения. Если другими словами — самого крепко и острого меча, выкованного из сердец семи тысяч наемников.

Ворон

На песке стоял все тот же боец, виденный мной ранее. Вот только теперь взор его стальных, серых глаз, не застилала черная повязка. Но, если приглядеться, становилось понятно, что «все тот же» не самая подходящая метафора. Если вглядеться чуть пристальнее, чуть внимательнее, то становилось понятно, что что-то изменилось в этом широкоплечем мужчине с обветренной, загорелой кожей.

Он будто зримо стал выше, ощутимо сильнее, да и выглядел несколько по-иному. Его поза — прямая спина, скрещенные на груди руки, показательно убранные подальше от сабель, подвязанных в ножнах тесемками, вскинутый подбородок и мерно вздымающаяся грудь, все это напоминало лишь одно — меч. Меч, который только и ждет когда его вынут из ножен и погрузят в отчаянную рубку с безумным, сильнейшим врагом.

Тяжело и призывно запел горн, а из клеток, стоявших тут и там, стали выбегать монстры. Из были десятки, даже сотни. Мелкие, в половину роста северянина, уродливые, напялившие застывшие маски демонических оскалов, сотворенные из глины големы, вот кем они были. В руках, подобных лапам, они держали острые, сверкающие на полуденном солнце кривые кинжалы. С трибун эти твари выглядели словно штормовое море, кольцом обступившее одинокую скалу, гордо и отважную глядящую в пасть самой бездны.

С замиранием сердца я следил за происходящем, в ожидании когда вылетят сабли из ножен и гладиатор окунется в битву с сотней врагов. Но тот не шевельнул и пальцем, лишь спокойно стоял, пока големы, на перебой визжа и крича, оглушенные жаждой крови, вложенной в них творцом, бежали дабы вырывать спокойно бьющееся сердце.

О да, это был совсем не тот человек, которого видел раньше. Он был спокоен в своем ожидании неминуемого конца, но любой, смотревший на песок, мог почувствовать, как сгущается ветер. Он словно спеша, мчал на помощь своему давнему другу.

Задрожали песчинки у ног гладиатора, затрепыхались кожаные ремешки на его бедрах, а мужчина развел руки в стороны. Его прямые ладони, являющиеся продолжением напряженного предплечья, напоминали дротик, пущенный в короткий полет. Мужчина принял боевую стойку, заведя леву руку за спину, а правую выставив вперед. Боги, он был безумен. Ведь ладони его были пусты — сабли все так же покоились в ножнах.

Тут из толпы големов вдруг выпрыгнул самый ретивый. Он изогнулся дугой, занося над головой кинжал. На миг его маленькое, ущербное, мерзкое тельце закрыло солнце, отбрасывая тень на трибуны. Столкновение было неизбежным и каждый уже слышал страшное чавканье, издаваемое сталью, пожравшей податливую человеческую плоть. Но этого не произошло.

Гладиатор выбросил из-за спины левую руку, словно та была мечом. Жест был до того комическим и нелепым, что вызывал лишь жалость к сошедшему сума бойцу, а то, что произошло мгновением позже, вызывало страх. Неподдельный, непреодолимый, животный страх.

На лице северянина расползлась жуткая улыбка существа, всецело наслаждающегося моментом. Голем завис в воздухе. Он в агонии дергал своими ножками, а руки уже давно выронили кривой кинжал. Он висел, словно нанизанный на длинное копье. Мигнуло солнце, поднялась пыль и я, могу поклясться всем, чем вам будет угодно, увидел еле прозрачный меч, бывший продолжением ладони гладиатора. О да, руки бойца были пусты, но им и не требовалось что-то держать, ведь они сами были мечами. И, как выяснилось позже, сам гладиатор был этим мечом.

Он ринулся в самую гущу, и каждое его плавное, но стремительное и неуловимое движение несло смерть. Големы сминались, разрезались и целыми десятками взлетали к небу. Их зеленая кровь превращала песок Арены в болото, на котором порхал меч, облаченный в человеческую форму.

Ни один кинжал не могу коснуться неуловимого ветра, бушующего в пляске смерти. Ни один голем не мог уйти от его мечей. И то были не только ладони, но каждое движение. Даже самое неуловимое, будь то полушаг, или поворот корпуса, все они несли неминуемую смерть. И весь ужас заключался в том, что сабли так и не покинули ножен, а тесемки так и не были спущены.

Через десять минут все было кончено. Стены, песок, сам гладиатор, все было окрашено зеленым. Воздух был затхлым и вонючим от вскипевшей бутафорной крови и раскаленного камня големов. Пыль мешала нормально дышать, но толпа бушевала. Она неиствовствала в своем гомоне и бурных аплодисментов. А северянин впервые не сразу покинул поле битвы.

Он раскинул руки в стороны, и, прикрыв глаза, погрузился в пучину эмоций, льющихся от зрителей. А на лице губах его алела все та же улыбка, которую всегда можно было увидеть на лице Тима Ройса, когда тот поднимал свои сабли. Та самая улыбка, которую впервые увидели на Териале.

Конец интерлюдии

— У тебя есть время до заката, — сказал старец, врываясь ко мне в комнату. — Опоздаешь — готовься не только к отжиманиям.

Я поднялся со своей простецкой кровати, которая отличалась от той, что стоит в дешевейшей таверне лишь тем, что в постельном белье не наличествовало клопов. Встав перед маласом, я отрицательно покачал головой.

— В этот раз у меня другая просьба.

— Говори, — спокойно поторопил меня тренер.

Я вспомнил тот день, когда вернулся после сражения с големами. Вспомнил, что нас осталось лишь трое. Вспомнил, и сказал:

— Отведите меня к центру острова.

Старик распахнул, как я теперь знал — незрячие глаза и даже сделал шаг назад.

— Отведите меня туда, где кончается лестница подземелий. Это моя просьба.

— Зачем тебе? — выдохнул наставник.

— Я хочу знать правду. Центр острова — вот мой приз.

И вновь эта тишина, разбиваемая лишь криком птиц, летающих над и около острова.

— Хорошо, — обреченно произнес Старший Малас. — Я отведу… отведу, если выживешь в следующем испытании. А пока к тебе гости.

Старик отодвинулся в сторону, а в комнату вошла прекраснейшая из женщин, которую только видело солнце Ангадора.

Глава 6. Только один

Его Императорское Величество, Константин дель Самбер

Резко взвизгнули рессоры, а сквозь обшивку донеслось раздраженное фырканье лошади. Константин проснулся и проморгался, сгоняя остатки сна. В карете, на противоположном сидении, укрывшись темнотой, сидел старый маг Гийом. Как понял Константин, этому перечнику не мешали даже бесконечные колдобины на дороге и уж через чур наглые лошади в упряжке.

Бывший наемник, аккуратно откинув замшевую занавесь, уткнулся лицом в окно. Еще полтора года назад, ежась от влажного, промозглого Нимийского ветра, сидя у костра сложенного из пяти веток и грызя клятую богами солонину, принц мечтал о карете, но сейчас. Сейчас он бы с радостью вскочил на резвую кобылу и погнал её вскачь. Да, демон его задери, он бы сделал и многое другое, лишь бы не тащится по дороге с этой степенной неторопливостью.

За окном проносились, хотя какое там — плавно ползли летние Имперские пейзажи. Высокие лиственные леса сменялись полями, на которых во всю трудились крестьяне, работая над чем-то, чего когда-то не знал и не понимал Константин. Почему-то все учителя как-то миновали такие обыденные темы, как сбор и посадка урожая, работа по дереву, или как смастерить одежду из подручных материалов. Зато они весьма воодушевленно рассказывали об управлении государством, экономике, политике и прочих премудростях высших чинов страны. Но юноша, теперь уже молодой мужчина, всегда считал, что без знания самых основ самой простой жизни, нельзя построить достойное государство.

И сейчас, глядя на работающих крестьян, изредка разгибающих спины, чтобы кинуть быстрый взгляд в сторону степенно катящейся кареты, Константин понимал, что рад тому, что понимает что все это значит. Что видит, как люди, взмыленные, с обветренной кожей и страшными мозолями, собирают урожай. Как резво падают колосья и как их бережно собирают в пучки и не несут куда-то, чтобы потом, забрав зерно, положить в амбар. Император видел, как вдалеке кружат лопасти ветряных мельниц, а прикрыв глаза, он даже мог услышать треск жерновов, перемалывающих зерно в муку.

И эти звуки, о, они были куда приятнее для правителя нежели бесконечная суета его двора. Скрип перьев о пергамент, выкрики камердинеров, оповещающих о приходе тех или иных «высоких лиц». И главное всем что-то было надо. Одному — подай землю на отшибе, чтобы он мог там построить небольшой городок. Казалось бы безобидная просьба, а копни глубже и узнаешь, что именно в этой области ожидается скопление к сезонам охоты стад оленей и стай пушняка. И вот пройдет охота, обогатится этот некто, а город так и не построит.

Или вот еще — буквально на днях пришел один из членов младшего совета. Этот высокий, но щуплый, умудренный годами муж, хотел просить за внучатого племянника, чтобы его приняли лейтенантом в Императорскую Гвардию. И ведь почему бы и нет, раз уж просит сам граф, да еще и младший советник, но, опять же, на поверку все было не так просто. Племяш этот, по слухам, ярый гуляка и любитель чужих женщин, отчего страдают и женщины и их мужчины, заколотые без права ответа знатной персоне. А такой гнилой человек может заразить собой всю гвардию.

И так каждый раз. Чтобы не произошло во дворце, какой бы документ не подали на подпись, к какому бы решению не склоняли, всегда, так или иначе, найдется второе дно. И хорошо если только второе, потому как за ним, если вглядеться глубже, можно увидеть и третье, и порой даже четвертое.

А здесь, среди полей и еле слышного шума ветра в листве, было спокойно. Совсем как некогда у костра, где собирался специальный отряд лучшей наемной армии по эту сторону горизонта.

— О чем задумались, Ваше Величество?

Константин вздрогнул от неожиданности, а потом понял, что Гийом уже давно не спит, а внимательно смотрит на своего правителя. Император мигом принял строгий, суровый вид и резко отвернулся от окна. Нельзя было показывать слабости никому, даже ближайшему советнику. Отец, последний император, всегда говорил, что сила главы страны прежде всего в его осанке. Если она может выдержать яростные взоры челяди, завистливые — врагов, подобострастные — лизоблюдов, и спокойные — приближенных, значит правитель силен своим стержнем. А никто в этом забытом богами мире, не посмел бы сказать, что у Константина слабый стержень.

— Что говорят казначеи? Хватит ли нам запасов зерна и муки, если с востока придут сухие ветра?

Волшебник немного помолчал, а потом покачал головой.

— Вам сейчас надо думать не об эт…

— Гийом! — твердо произнес Правитель, сжимая подлокотник диванчика. — Позволь мне самому решать, о чем мне думать, а о чем нет.

— Да, конечно Ваше Величество, простите мне мою дерзость, — склонился в поклоне советник. Впрочем, поскольку он сидел, то выглядело это несколько неправильно. — Если повысить среднюю стоимость рыночной муки и зерна, на серебро за килограмм, то не придется беспокоится о запасах на засуху, так как крестьяне запасутся сами. А если еще и понизить скупочную стоимость, то и вовсе можем даже в плюс запаса уйти.

Константин немного подумал, а потом все же нашел второе дно.

— Эта тактика ударит по горожанам. У них не будет больших запасов, в маленьких городах, а так же в бедных районых крупных, может начаться голод.

— Что прибавит казне лишний процент дохода, а с улиц уберет всякую погань, отребья и босоту.

— Которая мигом рванет на широкую дорогу, искать там счастья, — подытожил Константин.

— Плюсы со всех сторон, — развел руками советник. — Крестьянам зерно и мука, казне золото, наемникам лишняя отрада — погоняться за разбойным людом.

— Ты мне про наемников не заливай, — прищурился Константин. Советник передернулся, его всегда нервировало это панибратство и простецкий говор Императора. Хотя, надо признать, за это его не любил весь двор, но просто обожал челобитный люд, разносящий весть о том какой простой и понимающий сейчас правитель на троне. — Какая радость гонять косых бродяжек с дрекольем да ржавчиной на руках?

Гийом внимательно вгляделся в задумавшегося правителя, а потом устало вздохнул. Сейчас будет вынесено решение, идущее в разрез с политикой казначейства и Совета, но устраивающая люд в целом и Константина в частности.

— Поднимем стоимость скупки, но дадим ограничение — по три центнера с амбара. В городе на два сезона понизим общую цену, до семи медных за пол кило муки и до двух серебрушек за кило зерна.

— Но Ваше Величество! Это пагубно отразиться на казне! Мы можем потерять до трех процентов ежегодной выручки!

— Три процента, это лишь двенадцать тысяч золотых, — отмахнулся Император.

— Вы готовы заплатить эти деньги за жизни нищих и бродяг?

— Которые, если ты не забыл, старший Советник, тоже являются подданными этой страны.

— Скорее её паразитами.

— К тому же, — Константин словно не заметив язвительного комментария, продолжил смотреть в окно. — Я собираюсь ужесточить прием в Академию.

Маг поперхнулся воздухом и вовсе глаза уставился на абсолютно спокойного мужчину, немного устало смотрящего на мелькающий за окном пейзаж.

— Что вы собираетесь сделать?!

— Перестань, — скривился Император. — Ты прекрасно знаешь о чем я. Из-за этой самой Академии, в высшем аппарате власти процветает взяточничество и распил. Пять тысяч золота за год, могут позволить себе не все чинуши, у которых детки имеют дар. Но при этом все хотят, чтобы в семье был маг. Отсюда вечный мрачняк на границе, разница в отчётов мэрий и реальным положением дел, и прочей требухи, которая опостылела не только народу, но и мне.

— Вот уже триста лет в Академии все идет своим чередом…

— Ты сам мне говорил, что пришла эпоха перемен. Вот я и собираюсь ей немного помочь.

Гийом понял, что Императора не переубедить и поник. Спорить в последние часы жизни с фактически — племянником, ему было не с руки. Пусть делает что считает нужным. Когда материк утонет в крови врагов Империи, всем будет не до реформ магического образования.

— Со следующего года обучение для знати вырастит с пяти тысяч, до девяти, а любой одаренный из низшего сословия будет учится бесплатно.

— Девять тысяч?! Бесплатно?!

— Да, — все так же спокойно кивал Константин. — И я не стану заставлять их служить на страну. Отучаться и пускай делают, что сердце подскажет.

— Вы угробите весь магический баланс! Страны наводнятся отрепьем с даром!

— И к демону, — пожал плечами Император. — Разве ты не видишь — магия умирает. Не хочу, чтобы те, кто могут её творить, были лишены этого из-за клятого металла.

Гийом посмотрел на императора и понял, что тот проверяет его. Старший советник так и не рассказал своему правителю всей правды. Когда откроются Врата и Империя получит величайшую армию в истории Ангадора, произойдет еще кое-что. Кое-что, что спасет магию и всех волшебников этого мира. Да, старый маг собирался стать спасителем, чье имя не забудут даже спустя века и тысячелетия.

Константин же лишь смотрел в окно. Они уже проехали предместья и теперь катились по дороге, некогда принадлежащей графа Гайнессам. Правда сами род прервался уже почти девять лет назад, а их земли отошли казне. В том числе и золотой рудник, в сторону которого столь неспешно ехала карета.

Вскоре император вновь задремал, а советник, потерев вспотевшею и затекшую шею, скрестил руки на груди. Не так он представлял себе последние часы жизни. В отрочестве, будущий великий маг, наивно полагал что помрет с мечом в руках у ворот вражеской крепости. В юношестве, мечтал о смерти от перепоя и воистину демонического блуда. В пору студенчества, молил о любой смерти, лишь бы не сдавать экзамены тогдашнему ректору — чокнутому боевому магу. Но ни в одних своих грезах, он не видел себя в какой-то, плюс и богатой, но все же карете, причем настолько седым, что даже уже не помнит, когда волосы блестели своей привычной чернотой. Впрочем, видно у богов были свои планы на пастушьего сына, забравшегося так высоко, как не мог мечтать даже в своих самых смелых грезах…

К первым звездам, карета замерла на небольшой площадке. Там, среди многочисленных, явно сбитых на скорую руку, домиков и будки, находился подъемник, ведущий в шахту. Константин, поморщившись, резко распрямился, хрустя позвонками. В бытность наемником, он мечтал об удобствах кареты, разминая затекшие ноги и натертый зад. Теперь же он вожделел седло из плотной кожи и стремена под каблуками ботфорт.

— Мы прибыли, Ваше Величество, — с предвкушением в голосе, возвестил Гийом.

Правитель страны не стал ехидничать и указывать что это и без подсказок ясный факт, он просто смело пошел к подъемнику.

Вокруг стояла тишина. Не та, которая наступает когда в горнице гаснет свет и все отходят ко сну, и не та, которую хранит разбойный люд, сидя в темной засаде, а особая тишина. Вязкая, немного затягивающая и одновременно с этим — отпугивающая. Такую тишину вы всегда найдете на кладбище или на недавнем поле брани. Это была мертвенная тишина.

— Что здесь произошло? — спросил Константин, закрывая дверь подъемника за другом своего отца.

— Увольнение рабочих, — немного жестко, ответил Гийом.

Еле слышно скрипел механизм ворота, стравливающего тяжелые канаты, на которых еле ощутимо покачивался подъемник. На разумных опускалась темнота, разгоняемая лишь двумя факелами. Наверно, будь здесь один из приближенных, то он мигом заметил бы, что Константине не подобает держать факел. Впрочем, ни один из них не знал, что мог сделать их Император, когда для того была необходимость. А если честно, то этого не знал и сам Иператор, он просто делал то, что нужно, и когда это было нужно.

— Сколько их было?

— Двести семь человек.

— Двести семь поданных, — повторил бывший принц, понуро качая головой. — Двести семь моих подданных.

— Я бы предложил вам казнить меня, — спокойно произнес волшебник. — Но, боюсь, палач не успеет к действу.

Император промолчал. Когда-то он полагал, что многое на свете можно решить словом, сейчас, повзрослев, он понимал, что куда как большее может сделать молчание. Да и вообще, будучи правителем, очень удобно — молчать. Приходит к тебе челядь, ты молчишь, они дрожат, думаю, что правитель гневается или размышляет. Приходит дворянин с просьбой — молчишь, а он думает, что его раскусили и вот уже вскорости казна получает дарственную. Да, в последнее время Константин так много молчал, что разговаривать ему было уже не удобно. Он даже начал понимать Молчуна.

Спустя примерно четверть часа, смертные наконец оказались в рукаве шахты. По стенам, опытный горняк, мигом бы различил следы выработанной под чистую золотой жилы. А вот опытный следопыт, напротив, нашел бы признаки недавней бойни, в которой словно свиней, зарезали чуть больше, нежели две сотни людей.

В последний раз скрипнули канаты и подъемник замер. Император чуть дрогнувшей рукой открыл хлипкую дверцу и пропустил вперед советника. Волшебник, ответив кивком головы, потушил факел и в ожидании уставился на своего повелителя. Тот же, положив правую руку на гарду бастарда, затушил факел, чиркнув им по стене, оставляя на неё широкую подпалину. К тишине добавился еще и вязкий, смоляной мрак.

Минуло несколько долгих, несколько пугающих секунд, и рукав засветился мерным, даже нежным сиянием. С ладони волшебника срывались крылатые шары, сотканные из нитей света. Они, порхая подобно бабочкам, устремились в самые темные уголки, порхая в отступившей тьме.

— Немного авантюрной романтики нам не повредит, — чуточку грустно улыбнулся Гийом.

— На ваше усмотрение, — спокойно ответил Константин, так и не убравший руки с гарды.

— Прошу, Ваше Величество, следуйте за мной.

И герцог, немного постояв и полюбовавшись на свое творение, пошел по освещенной дороге. Император, сжав рукоять верного меча, побывавшего во многих славных и не очень битвах, поспешил следом. Порой Константин, подобно маленькому ребенку, разевал рот, разглядывая какой-то причудливый барельеф, чудом не пострадавший от работ шахтеров.

На нем он видел самые разные картины, но зачастую там присутствовал один и тот же персонаж. Это был какой-то странный человек с повязкой на глазах, какую носят слепые, не желая смущать людей своими невидящим глазами. В руках слепец держал простенький посох и некий кристалл, опутывающий самых разнообразных монстров.

— Это он? — наконец решился задать вопрос правитель, когда за спиной оставался уже почти километр породы.

— Да. Это он. Первый из Проклятых.

Константин обернулся и внимательно вгляделся в застывшее лицо человека, основавшего род, который и до селе фигурировал в страшилках и байках. Первый из Гериотов, первый Проклятый, первый великий маг на земле Ангадора.

Император немедля обнажил меч и с неподдельной яростью чиркнул лезвием по барельефу. На лице древнего мага осталась лишь царапина, когда как клинок обломился. Со звоном стальное жало упало на холодный пол, а потом покатилось под откос, оглашая окрестности дребезжащим эхом.

Его Величество посмотрел на обломок меча и брезгливо отбросил его во тьму. Он в последний раз бросил взгляд полный ненависти на безразличное и холодное лицо, вырезанное в барельефе, а потом пошел за другом почившего отца. Герцог, смотря на развернувшееся перед ним действо, не шевельнул ни рукой и не дрогнул ни мускулом. Это уже не имело значение. Даже если Константин проиграет войну и твари вновь вернуться во тьму, то Гийом все равно достигнет цели — спасет магию. А до запаха гнили, идущего от Константина, ему не было дела. Все что надо — открыть Врата Проклятых и выпустить заточенную там армию.

— Пойдемте, Ваше Величество, здесь слишком душно.

— Вы правы, — без эмоцианально ответил правитель, отрывая от плаща с вышитым золотом гербом, кусочек дорогой ткани.

Им он замотал пораненную осколками руку и, не обращая внимания на капли крови, падающие на камень, продолжил свой путь во тьму, еще не понимая, что это была не аллегория. Тьма действительно была рядом.

Минул еще один поворот и Император с удивлением обнаружил что ступает по лестнице. Это не была приставная или на спех срубленная и справленная деревянная лестница, каких Константин, в бытность наемником, изготовил разве что не сотню. О нет, это была череда вырубленных в камне, монолитных ступеней. И каждый шаг по ним словно отзывался вехами истории, отраженных пылью, зависшей в воздухе.

Чем ниже спускался правитель, тем сильнее дрожали крылья шаров света, подлетавших все ближе и ближе к, казалось бы, самому мраку. Вот один из них — самый смелый, подлетел слишком быстро и, видимо, даже не успел пожалеть об этом. Светлячок вдруг истончился, замерцал, а потом его и вовсе словно втянуло в эти врата, который Константин принял за пелену мрака. Впрочем, это были даже не врата, а — Врата.

Высотой они были с крепостную стену пограничной крепости, а толщиной, даже на взгляд, могли поспорить с той же самой стеной. Один неосторожный взгляд на них подавлял и внушал беспокойство. Император, невольно, сделал шаг назад, подальше от этого порога самой бездны. Константин мог поклясться, что в тот момент услышал клацанья клыков и потусторонний, едкий смех.

— Безусловно — неприятное место, — поморщился Гийом.

Герцог встал в центр очищенной площадки, где лежал самый обычный меч. Впрочем, таковым он показался Константину лишь с первого взгляда, но когда Император подошел ближе, то был поражен. Этот меч длинной превосходил даже двуручники тяжелой пехоты, которые и предназначались то не для рубки, а для расталкивания ощеренных копий. Пожалуй, он был чуть длиннее, чем полтора метра, а в ширину достигал, без преувеличения, двух ладоней. Оставалось лишь догадываться какого он был веса и что за великан мог им орудовать. Но это было еще не все.

Константина смущало что-то еще. Он присел на корточки и внимательно вгляделся в, несомненно, великое оружие. Простая рукоять, обмотанная сыромятной кожей, столь же незатейливая крестовина вместо горды, обоюдно острый клинок с хищным кончиком, похожим на жало. Правитель провел пальцами по лезвию, а потом резко отшатнулся. Он, несомненно, уже видел подобный ни на что не похожий металл. Точно таким же еле заметным блеском, проявляющим себя лишь в свете луны, обладали сабли Тима Ройса, разыскиваемого изменника и преступника.

— Что это?

Гийом немного помолчал, доводя последние линии на огромной пентаграмме, в центре которой и покоился исполинский клинок. Герцог, с юношеской хитринкой в глазах, ответил:

— Полагаю, это меч.

— Полагаю, с возрастом стареет еще и юмор, — язвительно бросил Константин.

— Возможно вы правы, — пожал плечами Гийом. — Что ж, хоть перед смертью и не надышишься, но я все же позволю себе краткое отступление от нашего первоначального плана. Присаживайтесь, Ваше Величество.

Император уже хотел спросить куда, но, обернувшись, увидел кресло. Самое обычное, на сколько вообще может быть обычным кресло, стоявшее в дворцовом кабинете. Усевшись, Константин сцепил пальцы в замок, поставив локти на колени. Он даже не подозревал, что с точностью до морщинки, повторил обычную позу своего отца, что взывало легкую улыбку на лице старшего советника.

— Этот довольно любопытный, но весьма бесполезный металл, Ваше Величество, называется мифрилом.

— Мифрил, — протянул Константин. — Что-то знакомое.

— Безусловно, — кивнул герцог. — Но почему вам знакомо это название, мы выясним чуть позже.

— Хорошо. Давайте ближе к сути.

— Итак. Больше трех тысяч лет назад на землю упала звезда. По легендам к ней отправились самый разнообразный народ. От гномов и до мифических океаний, но, по нелепому стечению обстоятельств, первыми до звезды добрались люди. Они забрали её к себе в королевство и стали думать, что же делать с подарком небес. В какой-то момент к ним явился странник. На лицо он был так добр, что младенцы неустанно тянули к нему руки, а голос был почти елейным, заставляя дрожать романтически настроенных леди.

— И что же тот странник?

— О, он предложил расплавить звезды и отковать из неё оружие. Король, что удивительно, согласился с предложением незнакомца. Девять дней и ночей работали кузнецы, а на десятый день преподнесли королю тринадцать клинков. Среди которых был и этот — Крушитель. Король был доволен работой и предложил вознаградить незнакомца. Но тот отказывался от всего, чтобы ему не предлагали. И тогда Король дал то, что ему казалось сущей безделушкой — одно из оружий, созданное кузнецами, а именно — стальное копье. Вернее, оно задумывалось таковым, но на наконечник не хватило металла.

Константин напрягся и быстренько смекнул.

— Постой, так значит тот посох в руках Первого, это…

— Да, — на миг прикрыл глаза Гийом. — Это и есть тринадцатое оружие — Слепое Копье.

— Но как оно попало в руки Гериота?

— Никто достоверно не знает, — развел руками старший советник. — Мы, с вашим отцом, в течении полувека собирали предания, легенды, летописи и даже устные сказки, но так и не нашли какого-либо схождения. Одни полагают что он добыл его в путешествии к землям, которых нет, другие, что тот самый странник вручил ему этот посох и обучил премудростям магии.

— Глупости, — отмахнулся Константин. — Гериоты появились две тысячи лет назад. Не мог же странник прожить десять веков?

Гийом молчал.

— Или мог?

— Это только легенды, мой господин, никто не знает достоверно. Но, как бы то ни было, мы имеем то, что имеем. Гериот получил в свои руки белый мифрил. Само по себе материал не имеет никакого значение. Единственное его отличие от выкованных мечей для легиона, это в том что он может пережить и тысячу и две и десять тысяч лет. В конце концов, звезды живут намного дольше.

— И где Слепое Копье сейчас?

— Увы — разрушено. Да-да. Металл может выдержать самые горячие ласки времени, но не небрежные прикосновения человека. Из тринадцати мифриловых клинков, до наших дней дошел лишь Крушитель.

— Это не так!

Не часто можно увидеть удивление на лице советника и это был один из тех редких моментов, когда вы бы заметили, как взлетели брови мага и расширились его глаза.

— Что вы хотите этим сказать Ваше Величество? — несколько обеспокоенно спросил волшебник.

— То, что уже сказал. В руках Тима Рой… нет, Тима эл Гериот, я видел клинки из такого же металла.

Советник откинулся на спинку и задышал чаще.

— Как они к нему попали?

— При захвате крепости Мальгром, мы с отрядом выставили на копье склад оружия работы гномов. Там я добыл бастард, а Тим — сабли.

— Любопытно, — протянул Гийом, теребя свою седую щетину. — Не то, чтобы это что-то меняло, но мифрил в руках Гериота… Пожалуй, в жизни бывают и не такие совпадения… Но вы уверены, Ваше Величество, что это были сабли?

— Да, — твердо кивнул Константин. — Я уверен, что это были парные сабли, и что они были выкованы из того же материала, что и меч, лежащий между нами.

— Удивительно. Видите ли в чем дело, Ваше Величество, я назубок помню каждое имя каждого клинка, откованного из той звезды. Но среди них не было ни одной сабли, тем более парной.

— И тем не менее.

— Что ж, возможно кузнецы что-то утаили.

— Или странник взял не только Слепое Копье.

Советник посмотрел на сына своего друга, отправившегося к очереди перерождения, и в глазах старика отразилось уважение. Молодой правитель был смекалистым.

— Может и так, — выдохнул Гийом, подаваясь чуть вперед. — Совпадение, но, по сути, не имеющее никакого значение. Ведь белый мифрил столь же бесполезен, как булава из пуха.

— Тогда почему ты с такой жадность смотришь на Крушитель?

— Потому что я знаю то, чего не знаю другие. Белый мифрил действительно бесполезен, но у него есть одно свойство — его можно сделать черным. А клинок из черного мифрила обладает небывалыми свойствами. По легендам, он может рассечь ручей, отрезать лоскут ветра, разрубить солнечный свет и, что самое важное — убить демона.

— Демоны бессмертны, это знает каждый ребенок.

— Бессмертие — сказка! — прикрикнул Гийом, забываясь с кем он разговаривает. — Каждое существо имеет свою погибель! Демоны — черный мифрил. Но и это еще не все. Клинок, откованный из сорвавшейся звезды, обращенный в черноту, может не только убить, но и подчинить этих тварей!

Отдельные нити в голове Константина начали с бешенной скоростью сплетаться в единое полотно. Вскоре перед ним уже стояла почти полная картина настоящей истории Империи.

— Значит Гериоты подчиняли демонов? И поэтому их уничтожили?

— Не совсем так. Гериоты знали секрет обращения белого мифрила в черный, и знали, что с его помощью можно подчинять тварей бездны. Но они, вместо этого, заточали их в вечные клетки и запирали вратами мрака.

Константин посмотрел за спину советника и вновь его пробрала дрожь, когда взгляд наткнулся на Врата.

— Из чего же сделаны эти створки?

— Как можно было понять, — чуточку ехидно усмехнулся волшебник. — Из Мрака. Рассеченный черным мифрилом и им же скованный, он надежно хранит клетки демонов.

— «При этом выкачивая из мира саму магию, в качестве платы за стражу» — мысленно, про себя, добавил Гийом.

— Так значит, их истребление…

— Было необходимостью. Империя погибала и ей требовалась армия. Император обратился к своему названному брату — кронГерцогу эл Гериот с просьбой выставить хотя бы сотню тварей, но тот и слушать не хотел. Тогда и началась внутренняя война, поведшая за собой гибель великой страны.

— Предатель, — прошипел Константин, подразумевая герцога.

— Несомненно. Отказав Императору, Гериоты были признаны изменниками. Но те зашли дальше. Они уничтожили клинки, служившие ключами к клеткам, а так же спрятали от всего мира эти темницы. И тем не менее, мы с вашим отцом нашли самую первую и самую главную тюрьму. Открыв которую, можно освободить невиданную до селе силу, перед которой не устоит ни одна армия.

— Но если Гериоты знали секрет обращения белого мифрила в черный, то не может ли обладать теми же знаниями нынешний их наследник?

— Исключено, — отрезал советник. — Эти знания утеряны. Я потратил всю жизнь, чтобы вычислить альтернативный способом обращения металла, а у вашего врага нет столько времени.

— И все же, я сомневаюсь, что смогу орудовать таким исполином.

— Это же кусочек звезды, — улыбнулся волшебник. — Посмотрите на небо, мой господин, звезды должно быть — огромны, но ведь они не падают с небосклона. Этот меч намного легче, чем вам может показаться. Пожалуй, вашей природной силы будет достаточно.

Константин сморщился, он не любил когда упоминали некоторые из его секретов.

— Нечего стыдиться даров богов. Это может их обидеть.

— Я не стыжусь, — грозно парировал правитель.

— Что ж, тогда, думаю, мы можем приступить к делу.

С этими словами волшебник поднялся на ноги и взмахом руки убрал кресла. Константин повезло, что он не зевал и поднялся чуть раньше мага, а то мог бы сейчас очутиться не в самом достойном положении.

Жестом Гийом попросил Императора покинуть пентаграмму и тот незамедлительно подчинился. Волшебник, убедившись, что обычный смертный находится на почтенном расстоянии, с кряхтением сел на корточки и приложил руки к чертежу. Минул удар сердца и все плато заискрилось черными молниями и вспышками, режущими глаза.

Искры, вылетавшие из линий, устремлялись у лежавшему в центре мечу. Они словно впитывались в него, оставляя после себя темные точки. На лбу старшего советника выступила испарина.

— Дядя, — впервые за долгое время, Константин так назвал этого стойкого человека. — Передай родителям, что я позабочусь о подданных. И… что я их люблю.

— Хорошо, — кивнул старик и на миг тепло, по-домашнему улыбнулся. — Ты вырос достойным этого трона.

В следующее мгновение волшебник исчез, а из пентаграммы устремился поток черных молний. Они единым потоком неустанно били по огромному мечу, который дрожал от их ударов. Константин прикрыл рукой глаза, отвернувшись к стене. Через несколько минут все было законченно.

Мужчина, отряхнув камзол от пыли и пепла, подошел к Крушителю. Того было почти не узнать. Вместо белого материала, похожего на отколовшийся кусочек заходящей луны, теперь на камнях лежало нечто. Нечто, цвета самой мрачной ночи, когда по преданию просыпаются низшие твари Бездны и выходят на охоту за гуляющими девками и юношами.

Юноша нагнулся и схватился обеими руками за рукоять. Вздулись мышцы на предплечьях, затрещала ткань наряда, разрываемая вскатившимися буграми плоти. Натянулись канатами жилы, из глотки вырывался судорожный выдох и одним слитным движением Константин оторвал Крушителя от земли.

В тот же миг мужчина ощутил, как по его телу заструилась энергия, небывалая сила. Сила, которая может разрезать весенний ручей, отрубить лоскут от ветра и рассечь сам мрак. Это была мощь, порождённая черным мифрилом. И Константин, вскинув Крушитель на плечо, ушел. Ушел, не зная, что сила, выкованная в собственной крови, не сравнима с той, которую подарили чужие смерти.

Тим Ройс

Старик вышел, оставив меня наедине с видением. Именно эту женщину, сколь не был бы примитивен подобный эпитет, не имеющий права относится к подобному чуду, я встречал несколько раз, случайно бросив неосторожный взгляд в сторону ложи.

Боги, она был так невозможно прекрасна, что реальность вокруг словно выцветала. Не существовало слов, чтобы описать её черты лица, какие не могли быть созданы природой, до того они были идеальны.

Её чуть прозрачные одежды, опутавшие до дрожи безупречный стан, будоражили сознание самыми откровенными сценами. Аромат её нежных духов, с легкой примесью бадьяна, пьянил не хуже самого терпкого вина, поданного на самом шумном и веселом празднике.

Она была сравнима лишь с воображаемой нимфой, воспеваемой музой или прекрасным наваждением, посланным каким-то ушлым магом. Здесь, конечно магов не было, но я все же поспешил проверить не была ли она очередной «тренировкой». Одно лишь касание к бархатной, нежной, загорелой кожи, породило вспышку самых разнообразных чувств, что лишь убедило меня в реальности сошедшей на землю мечты.

Впрочем, как бы ни была она прекрасна, но в тот момент незнакомка представлялась мне серой и обыденной как случайная встречная в центре города. Линии её губ не заставляли трепетать в предвкушении сладостного поцелуя, мерно поднимающиеся груди не манили, тонкую шею не хотелось покрывать сотнями тысяч поцелуев, а изящная талия никоим образом не восхищала.

— Вы что-то хотели? — спросил я, подпоясываясь ремешком для ножен.

Нимфа словно проплыла по воздуху и коснулась своими изящными пальчиками, моей руки, заставляя её замереть над так и не застегнутой пряжкой.

Она подалась чуть вперед, поднимаясь на цыпочкии жарко зашептало на ухо, вызывая судорожное сглатывание.

— Я слышала, ты так и не просил себе женщин и вина.

Боги, её голос, пусть она и просто шептала, казался мне райской мелодией, обволакивающей слух, словно сладкой патокой. Хотя, он таким не только казался, он таким и был.

— В-вы, в-все, в-верно, слыш-шали, — пробубнил я, все же застегивая пряжку.

— Такому воину никак нельзя без женщины, — прошептала она, скидывая с себя первый из шелковых платков. — Отгони тяжкие мысли, у нас есть лишь один день и одна ночь.

Вы не поймите меня неправильно, я все же мужчина, поэтому даже зажмурившись, я бы не смог противостоять жгучему желанию. Впрочем, я был еще и бывалым наемником, считавшим себя достаточно битым жизнью, чтобы ощущать своей паранойей подставу даже там, где её и быть не могло.

Моя посетительница была, несомненно, прекрасна как ни одна из женщин, она была самой мечтой, воплощением любого, даже небывало дерзкого желания, и тем не менее:

— Ты прекрасна, спору нет. Но живет без всякой славы, средь зеленыя дубравы, у семи богатырей, та, что всё ж тебя милей, — процитировал я.

Вольный перевод с русского, на непонятно — Териальский получился так себе и рифма окончательно заплутала в местоимениях и мудреных окончаниях. Впрочем, смысл сохранился.

— Что ты хочешь этим сказать, халасит?

— Женщины, — покачал я головой, чувствуя, как тело хладеет, а теснота в штанах уступает место дрожи в руках. Близилась решающая схватка, и я должен был тренироваться, а не наслаждаться отменными видами на не менее отменное тело. — Был воином, стал халаситом. Позвольте пройти?

С этими словами я двинулся к двери, но не тут то было. Нимфа, уподобившись гарпии, буквально набросился меня, пытаясь дотянуться своими коралловыми губами до моего рта. Пожалуй, уклониться было одновременно так легко, но и небывало сложно. Искушение было просто невероятной силы.

— Простите, но меня ждут, — сказал я, а потом, немного подумав, добавил. — Надеюсь.

С этими словами я вышел в коридор, захлопнув за собой дверь и подперев её стулом. Этой прелестнице определенно надо остыть, хотя в такую жару это весьма сложно. Сделав всего два шага, я с досадой хлопнул себя по лицу, понимая, что жалеть об этом поступке буду как минимум вечность. Возможно даже чуточку дольше.

За поворотом, ведущим к плацу, меня ждал Старший Малас, и, судя по его лицу, он был не удивлён встретить меня здесь. Тренер стоял, опираясь на свою то ли трость, то ли палку, которая было слишком странной, чтобы не привлекать внимания. Вообще, скорее всего, это был посох, но порой мне казалось, что он вовсе не деревянный, а словно металический.

Старик посмотрел на меня своими невидящими глазами и покачал головой:

— Ты сделал большую ошибку, — прокряхтел он.

— И вы туда же, — вздохнул я. — Конечно сделал.

Малас немного постоял, а потом направился к плацу, жестом приглашая меня следовать за собой. Мне ничего не оставалось, кроме как подчиниться. Так или иначе, я тоже шел на тренировочную площадку и нам было по пути.

— Я не про то, о чем ты подумал. Эгния приходит ко всем халаситам, желающим стать воинами Термуна.

Немного сбившись с шага, я поперхнулся и с недоверием посмотрел на спутника.

— Арена открывает раз в двадцать лет… Это ж сколько ей зим?

— Больше чем ты можешь себе представить.

Осенив себя священными знаменами — и крестом Земли и звездой Ангадора, я взмолился всем богам, благодаря их за то что в минуту опасности, позволили мне сохранить рассудок.

— На моей памяти, ты лишь второй, кто посмел ей отказать.

— А первым был Элиот?

— Смышлен, это черта хорошего бойца. Да, первым был Элиот.

Я даже опешил.

— Но если вы тогда были ребенком, а сейчас… сейчас…

— Похож на трухллявый пень? — с кряхтением, лишь отдаленно похожим на смех, подсказал малас.

— Это не то, что я хотел сказать, — задумался я. — Но — да. Как же она тогда сохранила свою красоту?

Старец замер и уставился в открытое окно, через которое были видны бескрайние небесные просторы. Так мы и стояли — старик смотрел, а я все ждал его ответа. Ветер игрался с пылью, заставляя её танцевать перед нами, а о стороны плаца доносились звуки чьей-то тренировки.

— У всех есть своя цена, — наконец обмолвился малас. — Даже у Седого Жнеца.

Я промолчал. Мне стоило сосредоточиться на предстоящем бое, а вовсе не на очередных, безусловно, глубоких и мудрых мыслей этого странного существа.

— Мне всегда было любопытно, — продолжил спутник, когда мы возобновили шаг. — Что может побудить отказаться от олицетворения мечты.

— Очень просто, — пожал я плечами. — Я мог отказать и я отказал. Я просто сделал то, на что были способны лишь двое землян и неспособны тысячи териальцев.

— Она отомстит, — резонно заметил старик. — Страшно отомстит.

— Как и любая брошенная или неудовлетворенная женщина, — философски заметил я. — Но сейчас меня волнует лишь следующий бой.

Старик хмыкнул и взмахом руки открыл дверь, позволяя мне пройти к плацу.

— Да — хороший боец, — бросил он мне в спину и поспешил удалиться, оставляя меня в обществе сабель и еще двух гладиаторов.

Поприветствовав своих товарищей по плацу кивков головы, я поспешил на свое место. Во всяком случае, так его называл я, потому как сложно считать своим кусок стены, который весьма удачно навис над пропастью, где простиралась лишь облачная долина и ничего больше.

Сегодня я, наконец-то, собирался погрузиться в тренировку, о которой мне намеками рассказывал Добряк. Когда-то давно, сидя у костра, он спросил у меня — что важнее, следить за движением меча противника, или за движениями его рук. Тогда я овтетил что рук. Добряк, усмехнувшись, огрел меня прутиком из-под шашлыка, и сообщил что важнее всего — дышать. Будьте уверены, я с гордостью заявил, что даже младенец умеет дышать. На что мне сообщили, что я вообще ничего не умею и пора бы уже начать ночную практику.

Сейчас я уверен в том, что старый, сумасшедший маньяк был прав. Я не умел дышать.

Немного постояв, я вновь ощутил это, теперь уже родное чувство, когда воздух превращается в батут. Легонько спружинив ногами, я как по ступеням, невидимым для глаз обычного человека, взлетел на стену. Отложив в сторону сабли и усевшись, скрестив ноги по-турецки, я прикрыл глаза, втягивая воздух полной грудью.

Двое других бойцов сейчас изнуряли себя выматывающими тренировками. Они растягивали связки, нагружали мышцы бессчётным количеством взмахов своим оружием, приседали, бегали, поднимали и опускали тяжести, отрабатывали финты и приемы, я же лишь дышал. Дышал свободно, полно и легко.

Почти три месяца адских, нечеловеческих тренировок научил меня лишь одному — никогда не забывать дышать. Когда мы корчевали столбы из песка, наши спины и ноги, стали сильнее чем у любого, кто носит ростовой тяжелый доспех. Когда сотни раз отжимались и подтягивались, наши руки и грудь, стали жестче, чем у акробатов в балагане Алиата. Когда сражались с тенью и отражениями самих себя, наше чувство боя превзошло даже волчье. Так к чему же тренировать свое тело сейчас, когда с ним могут сравниться лишь те, кто прошел через те же испытания.

О нет, я не тратил драгоценные песчинки времени на бесполезные упражнения. Я только дышал. Сейчас, сидя на стене, чувствуя перед собой дрожание ветра, это было легко. Но когда обливаешься потом, когда кровь заливает глаза, а мышцы сводит через каждой мгновение, дыхание превращается в пытку. И поэтому было важным, не забывать это делать.

Когда вражеский клинок настигнет меня, я должен буду дышать. Когда судьба обрушит на меня все свои тяготы и беды, я должен буду дышать. Когда сама бездна распахнет свою пасть и изрыгнет тварей и демонов, я должен буду дышать. Я никогда не должен забывать дышать, ведь я в дыхании жизнь. Пока я дышу — я жив.

Так я сидел на стене, наслаждаясь опустившимся покоем и шепотом ветра, рассказывающим мне самые невероятные и невозможные истории о землях, которых попросту нет. Вокруг суетились служащие, гвардейцы, гладиаторы, а я просто сидел, слушая ветер. День, три, девять, я не знаю сколько так провел. Но, уверяю вас, за это время, когда бездна вглядывался в меня, а я смотрел лишь за линию горизонта, бывший наемник научился куда большему, чем мог обучиться, таская тяжесть. Он научился дышать.

Алиат, где-то во вдорце

В комнате, где неподвижно лежал северянин, сжимающий клинки, было тихо. Тихо и пусто. Лишь изредка, когда этого нельзя было даже заметить, колыхался шелк, занавесивший открытые окна. В эти редкие моменты, будь в комнате хоть кто-то, он бы увидел, как в саду колышется тень.

Она то дрожала на ветру, незримо будоража спящие цветы, то устремлялась в бешеный полет, заканчивающийся рассеченным на двое листком. Тень маленького человечка, вернее — почти человечка, не замирала на мгновение, она всегда находилась в движении. Удар, выпад, снова удар, и вот очередной лепесток падает на землю, оказавшись пронзенным простеньким кинжалом, больше похожим на походный нож. И пусть это было простенькое орудие, даже не оружие, но тень очень дорожила им, ценя больше, чем легендарные клинки, вывешенные по стенам во дворце визиря.

Шелк дрогнул в очередной раз, но тень исчезла. Она, словно ужик, юркнула в помещение и уселась на стул рядом с кроватью, где лежал северянин. Стул уже давно и бесповоротно пропах послевкусием женских духов, а именно — лавандой. Впрочем, это не смущало маленькую тень.

— Сегодня они снова придут, — прошептала она, доверительно склонившись к уху мужчины. — Но Ахефи их обязательно прогонит. Ахефи может, он уже трижды их прогонял. Но они все приходят, а Ахефи никто не верит, потому что они умные, они никому не показываются.

Тень откинулась на спинку стула и повернулась к окну, выставляя перед собой свое грозное оружие.

— Ахефи готов к битве. Ведь только Ахефи может победить Тима Ройса, так ему пообещал сам Тим Ройс.

И они пришли, но у этих бесплотных, грозных теней, словно отбрасываемых оскаленными монстрами, не было и шанса устоять перед тенью маленького «почти человечка», чья грозность и отвага не уместились бы даже в теле великана.

Тим Ройс

В комнате, где когда-то стояло чуть больше, чем полсотни человек, осталось лишь трое. Один из них — грозный гладиатор, редко когда открывающий рот, но при этом владеющий водой на таком уровне, когда начинаешь сомневаться в её безвредности.

Второй — чуточку депрессивный юноша, лет двадцати пяти, орудующий булавой, крутя её словно вентилятор лопастями. Под его властью находилась земли, и упаси вас светлые боги, усомниться в способностях этого человека. Третьим, как несложно догадаться, был я.

Мы сидели на скамейках, чуть поодаль друг от друга, но не так чтобы между нами лежали пропасти. Просто, сколь не был бы тренирован и даже «трамбован», довольно сложно спокойно воспринимать человека, который, вскоре, либо убьет тебя, либо ты его. Это была даже не неловкость, а чувство сожаления.

Между нами не звучало ни слова, вот уже как две, а может и три недели. Каждый был погружен в свои мысли. Мечник спокойно втирал белый порошок в ладони. Юноша, зависнув, на автомате щелкал заклепкой доспеха, то закрепляя её, то вновь расстегивая. Я же свистел. Вернее, пытался насвистеть хоть какую-нибудь мелодию.

— Эй! — вскрикнул мой сосед. Что удивительно, это был вовсе не обладатель булавы. — Может уже прекратишь свистеть?

— У тебя проблемы с этим?

— Нет, это у тебя проблемы — попросту отсутствует слух.

— А ты прям музыкант, — хмыкнул я, но свистеть все же перестал.

И тут произошло то, чего я никак не мог ожидать. Вечно молчащий, суровый мужик, вдруг запел. Я не знал этой песни, но в ней говорилось о веселой девчонке и не менее веселом пареньке, которые решили приятно провести время после праздника Полетов. Не то чтобы это был памятник музыкальной культуры Териала, но голос у гладиатора был сумасшедшим. С легкой хрипотцой, глубокий, завораживающий. К такому не хватает только вспышек огня на задней фоне, гитары, кожаного прикида с цепями, и звучного названия. Добавь эти простые ингредиенты и получиться рокер века.

— Не знал, что ты умеешь петь, — покачал я головой.

— Видимо распределяющие маласы, тоже этого не знали, — с легкой грустью усмехнулся боец.

— Ты хочешь сказать…

— Да, — кивнул он, складывая руки на коленях. — Перед Распределением, я хотел стать певцом, но маласы не увидели во мне дара и отправили в цех к бойцам, к которым, по их словам, у меня наибольшее тяготение.

— А ты не пробовал…

— Спеть им? — хмыкнул мечник. — Это не земля, это Териал. У меня не было и шанса.

Мы с юношей выпали в некий осадок и еще долго смотрели на человека, которого все это время принимали совсем не за того, кем он являлся на самом деле.

— Жалеешь? — спросил парнишка.

Фехтовальщик замолчал и я уж было решил, что он впал в свое обычное состояние, но вскоре понял, что ошибся.

— Не знаю, — пожал он плечами, скрипя своим плотным кожаным доспехом. — Наверно — нет. В конце концов, на все воля Термуна.

— На все воля Термуна, — согласно вздохнул юноша.

— А по мне так это неправильно, — возразил я. — Нельзя кому бы то ни было позволять решать за себя свою же судьбу. Ни человеку, ни богу, ни вашему Термуну.

Мечник сощурился и положил руку на гарду.

— Опасные слова говоришь землянин.

Я лишь улыбнулся и уставился в потолок, откидываясь на скамейке.

— Знаете, я когда хотел попасть сюда — к вам. Давно… хотя нет, не так уж и давно это было — пару лет назад. По услышанной мной легенде, здесь жили свободные люди. Последние свободные люди на Ангадоре. Но вот я на Териале уже почти пятый сезон, а свободы так и не увидел. Иллюзию — возможно, но не свободу.

— И не увидишь. Свобода — это легенда для глупых и наивных мальчишек.

— Неправда! — воскликнул юноша, подчиняющий землю. — Уверен, что на бескрайних просторах земли, можно быть свободным! Вот бы мне туда попасть…

Мы с мечником переглянулись, а потом засмеялись. В голос, до коликов в животе. Происходящее было настолько пропитано ядовитой иронией, что сложно было не засмеяться. Хотя бы — над самим собой.

— Это почти так же смешно, — утирал слезы фехтовальщик. — Как тот случай в начале тренировок. Помните?

— Ааа, — протянул я. — Это ты про копейщика?

— Ну да, — кивнул гладиатор. — Помните как Зэки, поскользнувшись, чуть не лишил Самена самого дорого.

— Ага, — засмеялся юноша. — Кажется их крики было слышно даже в бездне!

— А помните как Левейс на завтраке пытался приударить за служанкой? — напомнил я.

— И в итоге она приударила его миской.

— Разбрызгав эту жижу по лицам окружающих, — закончил я.

— Вот-вот, еще, — подключился парнишка. — Когда Старший Малас заставил Корбина бегать сотню кругов, за то что тот попытался протащить в жилые помещения мясо?

— Было дело, — хором согласились мы с мечником.

В последующие полчаса мы вспоминали самые курьезные случаи из жизнь под одной крышей. Порой это вызывало бурный смех, а иногда и внезапные приступы сентиментальности и умиления. Даже помянул безумно вычурную и пафосную речь Маласа, который, по его словам, гордился нами тремя, которые дошли до, переведу на понятный язык — одной четвертой финала. И пусть это далеко не конец пути к воинству Термуна, но все же это последний день, когда под крышей Арены жили сразу несколько бойцов. Сегодня остаться должен был только один.

— Бом! — прозвенел гонг и завыли винты, затягивающие цепь на ворот, поднимая тяжелую стену, служившую входом на Арену.

По ушам все сильнее и сильнее били крики толпы и её неукротимый гомон. Сердце застучало быстрее, разгоняя по венам кровь и снабжая мышцы столь необходимым кислородом.

— Для меня было честь знать вас, — произнес мечник, обращаясь к нам с юношей. — Но у меня так и не было шанса, запомнить ваши имена.

— Тим Ройс, — протянул я руку, которую с жаром пожал фехтовальщик.

— Гэли Огбейн, — сказал он.

— Сурко Нахэв, — представился и юноша, так же протягивая руку.

— Гэли Огбейн, — ответил на жест гладиатор, так и не ставший певцом. — И мне жаль, что сегодня вы умрете.

— Эй, — я шутливо толкнул этого молчуна в плечо. — Не говори гоп. Лично я нацелен на крепкий сон, после хорошей драки.

— О да, — хмыкнул юноша, покачивая булавой и сплевывая в сторону порога. — У вас обоих будет прекрасная возможность выспаться — в мешке Седого Жнеца.

Рассмеявшись, мы втроем шагнули на горячий песок, прожигающий даже толстую кожу подметок. Солнце стояло в зените, так что тени были похожи на расплывчатые круги где-то под ступнями. Толпа бесновалась, лютуя и выплескивая на нас потоки энергии и эмоций. Горнисты стояли не стенах, готовясь отдать свой последний сигнал.

Мне почудилось что я слышу удары барабанов, резкие, гулкие, как горное эхо, потерявшееся среди скал. Но на деле это было лишь сердце, очнувшееся от долгой спячки и готовое вновь погрузиться в наслаждение схватки с достойным соперником. Были ли гладиаторы достойны? Пожалуй, они были достойнейшими из достойных. Они были теми самыми противниками, которых ждешь с того самого момента, как впервые превознес себя над кем-то посредством горячей от рубки стали. Наконец горны пропели вновь и мир погрузился в безумную пляску из земли, ветра и воды.

Мы стояли друг на против друга. Три бойцы. Каждый равен другому по силе. И все же покинуть арены должен был лишь один. Мы бегали трусцой по кругу, внимательно вглядываясь в лицо смертельного противника. Каждый видел в глазах другого свое отражение. Звенели мои сабли, рассекая невесомую кромку воздуха, дрожал меч, когда с него капали прозрачные капли воды, скрипела булава, собирая песок вокруг себя, как магнит стальную стружку.

Первым в атаку бросился Нахэв. Он крутанул запястьем свое грозное оружие, и в сторону фехтовальщика устремился хищный вал, оскаленный копьями-клыками. Огбейн словно не замечая его, побежал прямо на меня. Я замер, выставив сабли, готовясь к любой возможной атаке. Земля под ногами дрожала, подбрасывая в воздух мелкие камешки, незаметный для взгляда. Вал, словно опытный хищник, не упускал цели, двигаясь за ней по пятам.

Лишь за мгновение до беды, я разгадал план мечника. Тот, приблизившись ко мне, вдруг ушел в перекат, оказавшись где-то сбоку. Серцде дрогнуло, когда перед глазами замелькали земляные копья, жаждущие превратить меня в извращённое подобие канапе.

Усмехнувшись, предвкушая битву, я сделал с точностью наоборот, нежели подсказывал рассудок. Стиснув зубы, я побежал навстречу погибели. Чувствуя спиной, как за мной по воздуху летят ледяные серпы, я прикрыл глаза и за мгновения до столкновения, взмыл в воздух. Тот больше не казался мне безжизненной, неосязаемой массой. Ветер стал для меня верным соратником, который всегда начеку.

Словно вновь надев летательный аппарат, я с безумной улыбкой на устах, оформил заднее сальто, на которое не был способен ни один иной разумный под этим знойным солнцем. Взлетев почти на две метра, я распластался спиной, замерев на мгновение, лежа на потоке ветра.

Замелькали сабли, словно сброшенные перья сокола, и в моих противников полетели острые, воздушные ножи. Опуская на ноги, я лишь слышал, как сталкивается лед и земля, превращая друг друга в мелкое крошево.

Огбейен увернулся, изогнувшись водяной струей, Нахэжв выставил булаву как щит, а при столкновении его протащило почти на метр, но тот крепко стоял на своих ногах. Мы замерли, образуя собой длинную, вытянутую линию.

В начале находился мечник, вокруг клинка которого парили водяные капли, готовые пулями сорваться к цели. По центру находился я и песчинки танцевали на ветру, кружащем рядом с саблями рычащем в предвкушении славной битвы. В конце находился юноша, спокойный как скала, с расходящимися вокруг его ног волнами.

Я чувствовал, как кричат Лунные Перья, очнувшиеся от навия, как они готовы рвать и терзать моих врагов. Ощущал, как бешено стучит сердце, вспоминая былые схватки и желая вновь ощутить ледяное прикосновение обманутого Седого Жнеца. И, судя по лицам моих противников, их одолевали те же мысли.

Я чуть согнул ноги, заводя короткую саблю за спину, а старшую выставляя параллельно поясу. Мечник отвел руку назад, схватившись за рукоять и второй ладонью. Юноша упер булаву в землю, напоминая собой согнутую дугу катапульты, готовую взорваться страшным, непрощающим ошибок ударом.

Все стихло. Солнце спряталось за облако, накрывшее тенью Арену. От наших тел шел пар, в котором прочно увязли крики толпы, не достигавшее ушей сражавшихся. Все что я слышал, бешеный стук сердца, все что ощущал — как крепко руки сжимают сталь, не раз побывавшую в самых опасных боях. Все, чего я хотел, поскорее окунуться в океан крови, в котором тонешь без оглядки, слушая лишь ритмы тела.

С какой-то ностальгией и даже радостью, я вдруг расслышал как звонко насмехается надо мной ветер, как он потешается над глупостью смертного, который совсем недавно сразился с богом. Над смертным, которой не отступил даже перед Повелетелем Небес. Мой вечный друг ветер, он был таким же, он никогда не отступал, он мог смести любую преграду и прорваться туда, где жило то, чего на самом деле нет.

Ворон

Там, внизу, на арене, время словно застыло. Три бойца замерли, каждый приняв свою позицию. Толпа ревела и стенала, оглушая и отвлекая внимания, но в то же время она звучала как-то отдаленно, словно через толщу воды, накрывшей того, кто замер, следя за боем.

Гладиаторы стояли, вперившись взглядом друг в друга, и лишь северянин порой отводил взгляд, чтобы следить за обоими. Никто не знал, что будет далее, но каждый видел и ощущал эту жажду схватки, кровавый голод, окутавший сражавшихся.

И тут что-то изменилось. Что-то неуловимое, незаметное, но все же — ощущаемое на грани сознания. Пытаясь разобраться в новых ощущениях, можно было потеряться в дебрях собственных чувств, поэтому никто не обратил на это внимания и продолжил следить за замершей схваткой. И все же тонкий слух мог различить веселое журчание весенней капели, насмешки танцующего в кроне ветра и скрежет камней, катящихся с вершины горы. В следующий миг все изменилось.

Мир буквально взорвался. Вокруг северянина вдруг поднялся настоящий торнадо, почти полностью скрывший фигуру бойца. Мечник, крутанув клинок, взывал водяные ленты, спиралями кружащие вокруг него, словно заковывая в цепи. Юноша с булавой, лишь один ударом ногой о землю, поднял в воздух дюжину булыжников, которые так же заплясали по кругу.

Толпа бесновалась. Она не меньше самих гладиаторов жаждала финала, итога этой безумной, нереальной схватки, где не действует ни один закон вселенной. Но если толпа желала лицезреть финал, то гладиаторы жаждали погрузиться в него. Полностью отдаться себя во власть смертельного потока, безумствующего на проклятом песке, омытым галлонами своей и чужой крови. О нет, возможно, это были совсем не гладиаторы, быть может это были настоящие воины. Хотя, кто знает, что такое воин — становятся ли им, или рождаются, а может быть в воинов посвящают сами боги, нет, никто этого не знал и поэтому все видели лишь безумных берсерков, готовых продать свои души за лишний удар и очередной отзвук скрещенной в бою стали.

Из за тучи показалось солнце, отбросившее луч на горны и вода, ветер и земля ринулись друг на друга. Они устремились в одну точку, не оставляя ни шанса, на то что за этим выпалом последуют другие.

Торнадо столкнулось в водяными лентами, булыжники заколотили о песок и стены. Замелькало оружие. Сабли трещали, сталкиваясь с булавой, меч ревел, рассекая кожаный доспех. Капли крови вылетали из этого безумного танца хаоса, словно разбрасываемые кем-то рубины. Падая на землю, они собирали песок в бурые комочки, которые мгновение позже взлетели в воздух, влекомые за собой ветром.

Вода резала камень, камень разбивал потоки ветра, ветер рассекал плоть. Взгляд не успевал следить за движением берсерков. Они словно размазались, исчезли из этой реальности, переместившись в иную — свою. Воображение слилось с действительностью, грохот оглушал. Но внезапно все стихло.

Замер ветер, рассыпавшись будто облетевшими лепестками. Каплями опали водяные ленты, а расколотые камни вонзились в стены. Перед толпой наконец предстали сражавшиеся. Это было страшное зрелище. Растерзанные, окровавленные, но все еще стоявшие на ногах. Каждый из них был залит кровью, доспехи прочно врезались в плоть, заворачиваясь кроями в глубокие раны, из которых толчками била алая жидкость, заливая золотой песок багровым озером.

Первым упал юноша. Его булава надломилась и вместе с металичским окончанием, на песок летел и павший гладиатор, чья глотка обзавелась вторым ртом, а на теле не оставалось ни следа, где бы не красовался разрез. Стоять остались лишь двое — северянин и мечник.

Впрочем, можно было подумать, что они стояли по чистой случайности. Клинок фехтовальщика прошил землянина насквозь, а сабли гостя Териала, в свою очередь тоже самое сделали с телом коренного жителя летающего острова. Словно скульптура стояли они и не было шанса узнать дрожит ли воздух от их дыхания или схватку не пережил никто. Проносились секунды, сменяясь минутами, а они все так же стояли. Ни хрипа, ни стона, ни крика. Молчаливые изваяния, вот кем они являлись в этот момент.

Когда же уже поднимался Наместник, видимо желая объявить окончание схватки и смерть всех троих гладиаторов, один из них упал. Его руки соскользнули с рукояти и тело глухо опустилось на песок, подкидывая в воздух песчаное облако. На ногах стоял лишь один. И теперь, когда не было преграды, можно было увидеть, как мерно вздымается его грудь. Он все еще дышал.

Тим Ройс

Видимо и у жижи были свои ограничения, так как в этот раз меня лечили по старинке, чем обеспечили целый сонм из не самых приятных воспоминаний. Впрочем, до костоправов наемников им было далеко, так что не стоит жаловаться на не самый лучший сервис. Да и справились они быстро — через декаду я уже был как огурчик, в одиночестве бродя по некогда заполненным помещениям. Стоявшая здесь тишина и полумрак несколько пугали меня, отчего я все больше времени стал проводить либо в комнате, либо на плацу. Вернее — на стене плаца, где слушал шепот ветра, чьих историй было не счесть.

Скрипнули петли и в помещение зашел Старший Малас, навестивший меня всего раз — чтобы поздравить с победой.

— Я пришел чтобы выполнить наш уговор.

Кивнув, я поднялся с лежанки и поспешил к выходу. Ответы были рядом.

Глава 7. Черная кровь

Старик, приложив ладонь к двери подвала, вновь отворил путь во тьму. Осторожно ступая по древней лестнице, вырубленной в камне, я еле сдерживал себя, чтобы не пуститься в бег. Малас же, степенно шедший впереди, порой чуть оборачивался, обнажая свою толи усмешку, толи оскал. Не сложно было догадаться, что тренер знал о моем нетерпении. Порой мне даже казалось, что он специально замедляет шаг.

Так или иначе, вскоре мы оказались перед дверью, от которой до сих пор веяло неподдельным ужасом, пробирающим да костей. Поежившись и задержав руку на саблях, я поспешил убраться подальше от этого места.

Еще несколько пролетов спустя, я заметил и вторую дверь. Эта, словно противореча своей предшественнице, вызывала лишь вспышку азарта. Не было сомнения в том, что доведись мне оказаться за ней, то полосу препятствий я прошел бы так же легко, как и путь от канала Грибоедова до Эрмитажа. Пожалуй, это можно было бы сделать даже с закрытыми глазами. Хотя в нынешнем моем положении, когда глаза не очень-то и важно, это звучит несколько лукаво.

Но в этот раз мы не останавливались. Наш путь продолжался, уходя все ниже и ниже, где не помогал даже взгляд Ветра, настолько здесь было темно. Хотя, скорее — мрачно. Словно свет, испугавшись, решил навсегда покинуть это место, оставляя его на откуп первозданному мраку, не терпящему ни искры, ни блика.

— Ступай осторожно Тим Ройс, — зловеще прошептал проводник. — Никогда не знаешь, что притаилось во тьме.

— Во тьме подвала? — поспешил уточнить я. — Разве что крыса или землеройка.

Малас хмыкнул, хотя это больше походило на вороний кашель — настолько он был стар.

— Ты стал отважнее, чем был.

— Сочту это за комплимент, — пожал я плечами.

Я собирался отпустить очередную шуточку, но тут сердце дрогнуло.

— Мы пришли, — твердо произнес старец.

— Да, — тихо пролепетал я, ежась, словно от промозглого холода. — Я знаю.

И действительно — не понять того, что маленькое путешествие законченно, было попросту невозможно. Стоило только на мгновение замереть, остановиться, как ясно ощущалось отсутствие магии. Вернее — её непрерывной ток. Она, будто песок из разбитый часов, утекала, ни на миг не задерживаясь. И путь её, столь краткий и незаметный обычному смертному, заканчивался за тяжелыми, массивными воротам. Хотя, будь я несколько более патетичен, назвал бы их Вратами. Настолько они были огромны и монументальны.

И, чем ближе я подходил, тем отчетливее понимал, что магия не просто поглощается гигантскими створками, но она словно уходит за них, рассеиваясь в неизвестности. Фактически её абсорбировали не врата, а то, что находилось за ними.

— Ты точно, хочешь войти?

— Да, — твердо ответил я, ни секунды не сомневаясь в своем решении.

— Как знаешь, землянин, — малас поднял свою странную трость, больше похожую на не менее странный посох и с силой ударил её по шву створок. — Порой не стоит находить то, что ищешь.

Посох на миг превратился в черное, рассеивающееся во мраке, нечто, похожее на копье без наконечника, а ударом сердца позже, двери стали с гулом отворяться. Лишь только они задрожали, скидывая с себя вековые окаменелости, как я невольно зажмурился, спасаясь от света, бьющего в разрез.

Мрак, задрожав, скрылся, отступая перед мерным, сине-голубым светом, изливающимся из зала, находящегося за дверьми. Уже с первого взгляда я понял, что вижу перед собой. Тоже самое я видел чуть меньше, чем полгода назад, когда «Морской Сокол» пристал к острову в океане, где я нашел зиккурат. Там, в пещере, росли точно такие же кристаллы, только они были в десятки раз меньше. И точно такие же кристаллы были в той пропасти, в которую я сам себя загнал, когда вызывал насмешку Ветра в Алиате.

— Иди, землянин.

Чуть заторможено кивнув, я ступил за порог и подошел к первому кристаллу. Он был просто огромен. Толщиной в два обхвата, а высотой метра два с половиной, может даже немного больше. И, сперва я не заметил, но стоило приглядеться, и оказалось, что кристалл мерцал. Его сияние дрожало, то чуть затухая, то разгораясь с новой силой.

Мне не стоило больших усилий почувствовать, как он впитывает не просто магию, а саму её суть — энергию. Эта самая энергию стекалась сюда ото всюду, закручиваясь в настоящий водоворот.

— Пойдем землянин, ты увидел достаточно.

Так и не получив ответ, на тревожащий меня вопрос, я уже собирался было последовать за маласом, как что-то привлекло мое внимание. А именно — небольшое затемнение, но не на поверхности, а внутри кристалла.

— Секунду, — попросил я старца и подошел практически вплотную.

Дождавшись очередного мерцания, я присмотрелся, заглянув вглубь, а потом отшатнулся. Сердце забилось быстрее, на лбу выступила испарина, а нервы сковал ледяной ужас. Там, внутри, словно муха в янтаре, навеки застыл человек. Он был одет так же, как и любой иной виденный мной гладиатор, а лицо было олицетворением покоя. Этот человек будто спал, спал вечным сном, закованный в мерное, голубое сияние.

Но, что страшнее, по спирали, далеко-далеко вниз, где уже терялся взгляд и не было слышно отзвуков упавшего в бездну камня, находились сотни, тысячи… нет — сотни тысяч таких же кристаллов.

— Что это? — хрипло спросил я, поворачиваясь к маласу.

Тот стоял у самого входа, так и не решившись войти внутрь. Лицо тренера было мрачным и небывало старым, сморщенным от десятка морщин, проявившимся в этот момент. Старик сжимал свою трость, держа её как любой иной боец держит оружие.

— Воинство Термуна, — громом прозвучали его слова, больше похожие на приговор.

Я вновь отшатнулся, теперь уже от маласа, и опять посмотрел на спящего человека, узнавая в нем гладиатора. Значит вот какая судьба была уготована тому, кто победит на песке Арены.

— Они не мертвы, — тихо прошептал тренер. — Просто спят. Время их движется иначе, и, кто знает, может они уже пробудились в своих великих битвах. Может их клинки звенят, а уши оглушает бой барабанов.

— Я не понимаю…

— Воинство Термуна сражается лишь в великих битвах, до него оно спит, ожидая своего часа.

— Да, — протянул я. — За эти сезоны, я не видел никого, кто носил бы оружие, кроме гвардейцев и гладиаторов. Какой глупец…

— Ты рад? — как-то хищно хмыкнул старец. — А я предупреждал — не все что ищешь, стоит находить.

Наверно тренер бы удивился, узнай какие мысли крутились у меня в голове. И, уверяю вас, я отнюдь не сетовал над своей возможной судьбой, и не лил слезы над обманом. О нет. Я со всей решимостью и отдачей, размышлял над главным вопросом. Несмотря на то, что пазл начал потихоньку складываться в единое полотно, у меня еще не было всех ключей для его решения.

Вновь повернувшись к кристаллу, я внимательно разглядывал его, стараясь припомнить то, из-за чего и возникло это смущение в мыслях. Что-то не давало мне покоя, теребя край сознания своей, почти родившейся догадкой. Наконец я умудрился схватить её «за хвост», вновь вспоминая тот остров и барельеф, изображенный в пещере.

— Скажите мне, Старший Малас, — обратился к тренеру, немного опешившему от такого заявления. — Можно ли в этот кристалл заключить кого-либо, помимо человека?

Старик прищурился и зачем-то убрал свою трость за спину.

— Да, — сказал он.

— Даже демона?

— Даже демона.

И это был ответ на большинство моих вопросов. «Даже демона» — вот он ключ к решению. Такой незатейливый, такой простой, казалось бы — и ранее лежавший на поверхности. Но мне нужно было пересечь весь мир, добраться до края горизонта и найти мифическую долину, чтобы найти его. Да уж, пожалуй ни один мир в бескрайней вселенной еще не знал человека глупее, чем ваш покорный слуга.

— Что ж, — вздохнул я, бросая последний взгляд на вереницу кристаллов, теряющуюся где-то в бесконечности. — Думаю на этом наша экскурсия подходит к концу.

С этими словами я четким, спокойным шагом пошел к Вратам, дабы покинуть этот провал, в который безудержно утекает магия. Старик смотрел на меня непонимающим взглядом, я а лишь жестом попросил его закрыть створки.

Малас, посверлив меня взглядом, взмахнул тростью, коснувшись её дверей, и те вновь загрохотали, погружая коридор во мрак. Тот с великой жадностью обрушился на нас, восстанавливая справедливость и возвращаясь из углов и трещин. Все же — это была его вотчина.

— Что ты задумал, Тим Ройс? — спросил тренер, когда мы поднимались под лестнице.

— Ничего существенного, — отмахнулся я, словно меня спрашивали о какой-то безделице. — Просто мне срочно нужно покинуть этот остров.

Старик сбился с шага и обернулся. Его невидящие глаза уставились на меня и на миг в них промелькнул хоть какой-то проблеск эмоций.

— Это невозможно, — сказал он.

— По вашим же словам, один мой земляк все же справился с этой задачей.

— Он спрыгнул с края! — воскликнул малас. — Он сбежал в мешке Седого Жнеца!

— Ну, — протянул я, щелкая себя пальцем по подбородку. — Никто не знает этого достоверно. Так что я все же рискну.

— Рискнешь? — сощурился собеседник. — И при этом рассказываешь свой план мне? Главному по Арене?!

— Я не мог вам его не рассказать, — развел я руками. — В конце концов, именно вы мне и поможете.

— С какой это стати? — сказать что малас был шокирован — не сказать ничего. Возможно он даже решил, что я сошел сума.

— А с такой, что вы тоже хотите отсюда сбежать. И не надо так на меня смотреть. Здесь кругом один обман. Остров свободных людей — ха! Огромная клетка, в которой все слепо следуют дурацким законом, выдуманным лишь для того, чтобы сохранить свой маленький уклад и отделиться от всего мира. Териал — иллюзия. Причем весьма убогая, со сверкающий оберткой и дерьмом под ней.

— Я должен был бы убить тебя, за такие слова, — опасно прорычал старик.

— Но не убили же. А значит — согласны со мной.

Повисло тягостное молчание, а я буквально ощущал, как ступаю по льду, столь тонкому, что женский волос по сравнению с ним — недавно поваленное бревно. А вместо воды под ним, сотни наточенных копий, готовых растерзать меня на части.

— Ради чего ты хочешь сбежать? — вдруг спросил меня старик. — Разве не желаешь ты прожить жизнь воина. Сон промелькнет и ты погрузишься в самые эпичные битвы, с самыми невероятными противниками. Разве это не заманчиво?

— Знаете, — почесал я макушку, как-то глупо улыбаясь. — Однажды я услышал фразу, что лучший бой, это тот, которого не было. Довольно простое изречение, но я никак не мог его понять. И не то чтобы я сейчас его понимаю, но во всяком случае я точно знаю, что в жизни есть вещи поважнее, чем любая схватка.

— Возможно я не правильно выразился — ради кого ты хочешь сбежать? Ради той, которая всех прекрасней и милее?

Я оступился и шокировано взглянул на спутника.

— У стен есть уши, — чуть приподнял уголки губ Малас.

— Отчасти — да, — кивнул я, спокойно выдыхая. — Но, что-то мне подсказывает, что один мой друг хочет сделать огромную глупость. И мой дружеский долг — надавать ему по морде, дабы он образумился.

Его Императорское Величество, Константин дель Самбер

В большом, даже огромном зале, залитым светом, играющим в разноцветных, живописных витражах, бликами танцующим по белому мрамору и древним полотнам, на вычурном, золотом троне сидел человек. Он был высок, а на лицо красив, даже слишком красив, чем привлек не один десяток горящих дамских взглядов. В плечах человек был широк, впрочем, как и любой другой его профессии.

И пусть вас не смущает что это был Константин, а его профессией было — править, о нет, сейчас император думал о другом. Он думал о том, что любой иной воин, к коим себя причислял правитель, был таких же широких плечей. Впрочем, это было не совсем то, о чем думал молодой повелитель.

Он вспоминал своего оцта. Некогда, когда Константин был еще настолько юн, что по традициям проводил все свое время у матери и служанок в женском крыле, то отец все же частенько брал его в тронный зал. Тогда ребенку казалось, что Император — это великан, восседающий на золотом троне.

В те далекие времена, для, тогда еще — ребенка, трон был предметом самых дерзкий фантазий, а так же одной из самых желанных игрушек. И, что закономерно, плечи оцта тогда были самыми широкими и могучими, внушающими какой-то особый страх. Совсем не тот, который порождает хищный оскал голодного зверя, или близость смертельной схватки. Нет, это был какой-то восхищенный страх, желание подрожать и стремление добиться одобрения.

И сейчас Константин думал, так ли велики его плечи, так ли мужествен его вид, источающий собой само сосредоточие силы, как было у покойного отца. Он думал об этом, но не мог найти ответа, ведь не было рядом маленького существа, который забирался бы на колени и нагло отбирал скипетр, символизирующий императорскую власть. В женском крыле было тихо, как и во всем дворце. Ни смеха, ни женских шутливых вскриков, только тишина, возгласы камердинеров и проклятый скрип перьев о пергамент.

— Малый и большой совет прибыли! — выкрикнул камердинер.

— Впусти их, — скучающе произнес Константин.

Слуга чинно кивнул и выскочил за двери. Вскоре в помещение стали заходить самые разномастные личности. Здесь были высокие и низкие, мужественные и жеманные, старики и молодняк, но всех их, так или иначе, объединяло одно — они были дворянами. Аристократия считала ниже своего достоинства прислуживать, пусть и императору. Хотя, когда-то для них было честь — служить. Сейчас же границу между пошлым и оскорбительным — прислуживать и гордым — служить, не мог найти даже Архивариус. Народ обмельчал.

Но, так или иначе, каждый из вошедших пребывал в нетерпении. Все они знали о гибели Старшего Советника и полагали что правитель созвал их, чтобы выбрать нового «второго, после правителя». Все они, стоя в зале, смотрели на мощную фигуру. На человека, сидевшего на троне. Своим видом он внушал им неподдельный страх и желание поскорее убраться с глаз долой, но все же жадность была сильнее. Они стояли, ежась под пристальным, оценивающим взглядом, но все же стояли. Все шестьдесят пять человек из двух советов.

Император сидел, словно предавшись какой-то тяжкой думе. Его голова лежала на левой руке, локтем стоявшей на подлокотнике. Правая сжимала исполинский клинок, будто выкованный из мрака. Свет, заливающий комнату, словно обтекал и меч, и самого правителя, оставляя его в тени. А мерно вздымающаяся грудь создавала впечатление, что император спит. Но и это не внушало спокойствие, да и как может внушать спокойствие образ великана из древних легенд.

— Это все? — спросил Константин, не меняя позы.

— Да, мой господин, — ответил камердинер.

— Свободен, — только и произнес император.

Слуга, склонившись в легком поклоне, поспешил удалиться, плотно закрывая за собой двери. В зале повисла тишина. Император все так же неподвижно восседал на троне, окутанном темной дымкой, которая как пелена, отражала свет, а может и поглощала его.

Текли минуты, многие старцы начали раздражаться. Пусть это и был правитель, но по их мнению, Константин оставался не просто юнцом, но наемником, который опозорил весь императорский род. Их недовольство даже не было прикрытым, что не могло ускользнуть от взгляда человека на троне, но, казалось, это нисколько того не заботило.

— Ваше Величество, — вперед вышел самый смелый. Что закономерно, он был еще и самым молодым. — Мы в вашем полном распоряжении.

Император поднял голову и взглядом смерил юношу. Тот поежился и невольно сделал шаг назад. Настоящий ужас сковал его душу, лишь один взгляд он бросил на исполинский меч.

— Ты, — все так же скучающе произнес Константин. — Как зовут?

— Мигель Гарсиа, Ваше Величество, — поклонился молодой мужчина. — Граф Д'Морро.

— Хорошо, граф Д'Морро, передайте двору сообщение.

Мужчина немного ошалел, а потом, рискнув, непонимающе спросил:

— Какое сообщение, мой господин?

— Вот это.

Константин, не поднимаясь с трона, схватил огромный клинок и лишь одной рукой и широко взмахнул им. Гарсиа обдало холодом, будто его коснулось дыхание Седого Жнеца. Сперва он не понимал, что произошло, но потом ощутил как-то странный, стальной привкус на губах, а воздухе почуял неподдельную вонь.

Граф уже собирался отпрыгнуть, или может отбежать в сторону, но, поскользнувшись, с трудом удержал равновесие. Мигель, уже разогнувшись, все же взглянул на то, что чуть не привело к конфузу на глазах императора. Темные боги, лучше бы он никогда этого не делал. Лучше бы он и вовсе никогда не вступал в совет. Картина, представшая его взгляду, будет преследовать графа не только всю жизнь, но, он был уверен, и после смерти тоже.

Весь пол был залит вязкой, алой жидкостью, которую просто нельзя было не узнать. Тронный зал оказался залит кровью. Гарсиа, бледнея лицом, обернулся к дверям и не сумел сдержать рвотного позыва. Шестьдесят четыре человека превратились в бесформенную кучу, перемешанную из костей, рассеченных конечностей, вывороченных наружу внутренностей и целого потопа из крови. Без сомнения, все они были мертвы. Мигель, против воли, но все же искал хотя бы одно «целое» лицо, но не находил даже этого. Складывалось такое впечатление, будто каждого члена совета пропустили через огромную яйце-резку, нашинковавшую его ровными ломтиками.

— Передай двору, что в этой стране лишь один Правитель, — все так же скучающе произнес Константин. — Любого, кто думает иначе, я заставлю ответить за измену.

Из зала выбегал человек, с ног до головы забрызганный кровью, он сверкал абсолютной седой, даже белой шевелюрой. Камердинер, проводив его взглядом, позвал уборщиков и закрыл двери. Там, в сгущающейся тьме, неподвижно сидел император, сжимая рукой клинок, сотканный из мрака.

Тим Ройс

Немного непривычно было стоять на плацу в полном одиночестве. Не было слышно тяжелых вздохов, таких, которые раздаются, когда мышцы уже давно отказали, но ты все равно выполняешь подход. Почти ничего не чувствуя, не видя, за какой-то гранью боли, но все же выполняешь. Не было слышно и стука падающего тела, обязательно следующего за этим вздохом.

Удивительно не правдоподобно было наблюдать за безжизненной площадкой, где единственным звуком был лишь звон клинков, висевших на стенде. А из компании — лишь подобие чаек, усевшихся на стене и неотрывно глядящих на меня своими черными бусинами, заменившими им глаза.

— Кыш, — взмахнул я руками.

Птицы, будь я проклят, посмотрели на меня как на идиота, потом переглянулись и взмыли в воздух. Теперь я определенно остался в полном и бесповоротном одиночестве. Но на всякий случай я все же огляделся. Наверно, так делает каждый, кто еще недавно был окружен людьми, а теперь остался один, в ранее оживленном месте.

— Эх, жизнь моя жестянка, — прокряхтел я, взлетая на стену.

Сегодня было прекрасное утро. Там, на востоке, просыпалось солнце. Оно нежно ласкало небо, словно вгоняя его в краску и заставляя отступать ночную черноту и утренний сумрак. Ветер был свеж и бодрящ, принося с собой столь долгожданную прохладу, действующую ничуть не хуже ледяного душа. Хотя, если честно, здесь и не было ни какого другого душа, кроме ледяного. Именно поэтому я, словно новобранец призывник, щеголял бритой головой. Кому понравится из-за такого душа, обзавестись в голове непрошенными жителями. А я, после ползанья по пещерам Харупуда, не собирался больше позволять использовать свое тело в качестве транспорта и кормушки для всяких паразитов и букашек.

Прикрыв глаза, я прислушался. Ветер откликнулся сразу. Он вновь рассказывал мне истории. Порой они были чудесными и волшебными, порой столь обыденными, что от этого становилось грустно. Иногда я просил ветер рассказать мне о друзьях, и тогда он приносил мне вести о Нейле и Молчуне, которые с головой ушли в заботы о новорожденном ребенке.

Иногда он мне нашептывал шутливые истории про Руста и Младшего, которые что не день, то цапаются с женами, но к вечеру у них всегда идиллия и уют в доме. Рассказывал об их детях, которые настолько непоседливы, что вскоре у моих товарищей может добавиться седых волос в голове.

Шептал он и Старшем, жена которого не долго ждала и тоже обзавелась животиком. Мои друзья даже шутили, что скоро «Пробитый Золотой» соберётся вновь. Но на этот он будет ходить под парусами, грозя торговцам наточенным клинком. И вместо Старшего, Младшего, Щуплого, Молчуна, Колдуньи, Ушастого, Принца и Зануды, будут звучать имена — Гектор, Артур, Мария и Дайлин. И сложат барды песни о лихой команде пиратов, перед которой не устоял ни один королевский фрегат.

Частенько я просил ветер рассказать мне о Рыжем и компании, но тот всегда возвращался с «пустыми руками». Наверно ушлые аристократы озаботились какой-нибудь мудреной магической защитой и мой собеседник и товарищ не мог их отыскать. Что ж, думаю и у них все хорошо. Наверно уже вернулись в столицу и Константин устраивает им знатный разнос на тему — почему не доставили изменника, Тима эл Гериот.

О Константине я тоже спрашивал, но ветер даже не летел к нему — он боялся. Глупо наверно, но Императора почему-то боялась сама стихия. Я не хотел думать над ответом, так как все еще был глубоко наивен и отказывался поверить в то, во что было необходимо верить.

Так протекали дни, неспешно сменяя один другого. Ничем не отличаясь, ничего не предвещая, они текли степенно и спокойно, отмеряя неведомое мне расстояние. Каждый день начинался с побудки, завтрака в огромной, но пустой столовой, потом недлинный путь по извилистым коридором, где мне изредка чудились призраки. А там — стена и разговоры с ветром. Порой я даже засыпал на ней, свешиваясь половиной тела к бездонной пропасти. Меня это не пугало. Нет-нет, это совсем не бахвальство и пустое хвастовство, просто я действительно не испытывал страха. Иногда мне даже казалось, что я и вовсе утратил это чувство — страха, но потом я вовремя вспоминал выученный урок и принимал реальность такой, каковой она была.

В какой-то определенный момент происходящее стало мне нравится. Оно чем-то напоминало утреннею негу, когда ты уже проснулся, но все еще лежишь, укутавшись одеялом, пребывая на грани мира грез. Так же и завис, не желая делать следующий шаг. Но это чувство жило недолго, лишь одно утро, потому как на площадку заявился Старший Малас.

— Тим Ройс, — обратился он ко мне.

Я сидел на стене, вглядываясь в бесконечность. Она притягивала меня, маня своими далями, но все же я нашел в себе силы повернуться к старику.

— Пришло время? — спросил я.

— Нет. Бой будет после завтра.

— Тогда зачем вы здесь?

Малас помолчал, а потом со вздохом произнес:

— Я пришел предложить тебе сбежать сейчас.

Наверно это предложение должно было меня шокировать или удивить, но я был спокоен. Теперь я часто был спокоен.

— Почему?

— Она нашла способ отомстить, — немного понуро сообщил тренер, поминая нашу общую знакомую. — Тебе предстоит сразиться с демоном.

— Пусть будет так, — пожал я плечами, отворачиваясь к долине из облаков.

— Ты не понял — тебе нужно будет не просто сразиться с ним, а убить.

— Именно так я и понял.

Наверно малас покачал головой от досады, но я этого так и не увидел.

— Они бессмертны.

Ветер игрался с пушинками облаков, гоняя их туда сюда, порой складывая фигуры и дразня меня знакомыми образами. Это неизменно вызывало улыбку на лице бывшего наемника.

— Что ж. Значит мы будет сражаться вечно, так как умирать я не собираюсь.

Старик помолчал, а потом, скорее всего, махнул рукой и сплюнул на горячий песок плаца:

— Дело твое.

С этим он ушел. Я же вернулся к своему занятию, нисколько не беспокоясь за неумолимо надвигающееся будущее, вовсе не окрашенное в розовые тона. Скорее оно было измалевано алой, кровавой краской.

Ворон

Черная птица, приземлившись на испещренную трещинами стену, сложила крылья и широко распахнула красные, рубиноваю глаза. Клюв её чуть приоткрылся, но замогильное карканье так и не вырывалось из хищной глотки. Ворон, по размаху крыльев больше похожий на орла, стал пристально наблюдать за мужчиной, сидевшем на горячем песке плаца.

Лишь с первого взгляда было понятно, что боец, одетый в простые холщовые штаны и худую рубашку, был северянином. Об этом говорила не только густая, черная щетина, мощные брови и крутые челюсти, но и испарина, выступившая на лбу. Вряд ли кто-то из южан страдал бы от солнца, еще даже не вошедшего в зенит. Скорее они бы наоборот — жаловались на прохладу и ни в коем случае не теснились к тени.

Ворон, склонив голову на бок, не моргая следил за человеком. Тот же, странно сложив ноги, скрестив их перед собой, просто дышал. Высоко вздымалась его могучая грудь и мерно опускалась, порождая собой иллюзию спящей горы. Птице даже казалось, что еще немного, и она услышит скрип сухих мышц, похожих на огромные валуны, скатившиеся с древнего горного склона.

Пожалуй, в этой картине не было ничего особенного или хоть сколько-нибудь занимательного, если бы не следующее. С каждым вздохом, вокруг северянина поднималось облако песчинок. А с каждым выдохом, оно медленно опускалось, будто подхваченное в нежные, но крепкие объятья ветра.

Вдруг гладиатор поднялся на ноги. Хотя, будет вернее сказать — взлетел на ноги. Его ступни так и не коснулись земли, когда он единым рывком принял вертикальное положение. Легко ступив на песок, он, все еще держа глаза закрытыми, вытянул руки вперед. Ворон, внимательно, с неотрывностью голодного зверя, следя за каждым мановением, за каждым дрожанием, так и не мог сказать, оставляли ли сандалии северянина след на поверхности плаца. Впрочем, вскоре это уже его не волновало.

Держа правую руку вытянутой перед собой, северянин плавно повел её в сторону. Могло создаться впечатление, что он аккуратно ласкает чью-то нежную, шелковую кожу, или задумчиво проводит дланью по спокойной речной глади. И как если бы тогда за ним следовали водяные круги, так же и сейчас, за рукой неотрывно спешил маленький хоровод песчинок. Гладиатор поднял другую руку и вот уже второй хоровод поспешил за плавной, ускользающей линией.

Северянин степенно, медленно водил ладонями, а вокруг него, вслед за движениями спешил ветер. Порой он поднимал облака песка, или кружил его спиралями, взвивал лентами, но зачастую просто расходился кругами по земле, напоминая встревоженное кинутым камнем озеро. Иногда мужчина делал легкий, текучий шаг и быть может это была всего лишь иллюзия, а может и игра ветра, но за ним не оставалось ни следов, ни каких-либо иных отметин на песке.

И тут он резко замер. Все стихло, но ветер все так же продолжал держать перед северянином облако из песка. А тот подогнул ноги, сгибая их в коленях и ставя ступни в одну линию. На миг гладиатор стал походить на канатоходца, который еле удерживает равновесие на стольной проволоке, подвешенной над пропастью с наточенными пиками.

Ворон затих, ожидая чего-то невероятного. Сверкнуло солнце, превращая мириад песчинок в «слезы богов» — алмазы, будто прилипшие к невидимой паутине, сотканной исполинским пауком. Дрогнуло сердце птицы, и лишь за один этот удар все переменилось. Песок взорвался целым вихрем, опасно скалящем свое оружие. И это была чистая правда.

Боец выпрямил ладони, и монолитная туча разделилась на десятки мечей. Это было настолько невозможно, мистично и завораживающе, что не было и шанса, чтобы черная птица хотя бы моргнула. Мечи, сотканные из ветра и явившие себя мерцанием играющегося на солнце песка, были столь же остры, как и сабли, нашедшие свой покой в простеньких ножных. Они то порхали в воздухе, то, в след за вытянутыми ладонями, пускались в смертельную пляску. И, зритель был уверен, не нашлось бы такой брони, которая остановила бы их и меча, который отразил.

Клинки оставляла на стене все новые и новые порезы, расходящиеся трещинами по всему периметру древнего строения. Будь ворон поэтом, он сказал бы что это походило на трепыхающуюся в клетке вольную птицу, страстно выбивающую себе путь на волю. Но он не был ни поэтом, ни бардом, ни слагателем былин. Все что видела черная птицы, это могучего северянина, каждое движение которое было одновременно и прекрасно и столь же убийственно.

Но вот опять тишина. Клинки истаяв как утренний туман в лучах зенитного светила, вновь обернулись бесформенной тучей. Гладиатор, выпрямившись, открыл глаза. Ворон невольно каркнул и взмыл в воздух, зависнув там, паря на восходящий потоках. Темные боги, и спустя сотни лет, он будет вспоминать этот свой шаг и благодарить богов, за посланное ими благоразумие.

Северянин стремительным, неуловимым движением обнажил сабли. Он скрестил их перед собой и резко выдохнул. Воздух задрожал, перья ворона встопорщились и ему пришлось взмахнуть крыльями — потоки воздуха преображались, олицетворяя собой настоящий хаос. Будь на горизонте туча, черная птица клялась бы, что надвигается буря, но небо было чистым, словно слеза младенца.

Песчинки сорвались с места и вот туча стала походить на рассерженный рой пчел или стаю танцующих скворцов. Гладиатор вытянул сабли вперед, а потом разрубили ими невидимого врага. Песок, вопреки ожиданиям, вовсе не повторил этот жест, расходясь убийственными серпами или лентами. Наоборот — он сжался, а потом устремился к стене. На миг, лишь краткий миг, но ворон увидел в этой туче оскаленную пасть Силха, погнавшегося за жертвой. И, быть может, то что услышала черная птица, была лишь иллюзия, созданной игрой ветра, но уши четко различили рык Царя Зверей.

Ветряной Силх, нашедший олицетворение в песке, врезался в южный угол стены и та взорвалась каменной крошкой. Гладиатор, убрав сабли, смотрел на бескрайнюю долину облаков, вид которой теперь не загораживало такое недоразумение, как стена толщиной почти в метр.

— Демон, говоришь? — хищно улыбнулся северянин. — Да хоть сам дьявол!

Ворон, оглашая окрестности страшным клекотом, взмыл под купол голубого неба, исчезая черной точкой в его вышине. Он увидел достаточно, но подозревал, что эта была лишь малая часть того, что увидит после. И пусть на горизонте не было туч, но древняя птица отчетливо ощущала, как надвигается что-то неопределимое как девятиметровый водяной вал, гигантское как гребень горы Шао, нависшей над страной где рождается солнце, по легендам, лежащей за океаном, на который величаво смотрит Алиат. И кроваво-мрачное, как Врата бездны, которые вот-вот распахнуться.

Ворон исчез в небе, оставляя гладиатора в полном одиночестве.

Тим Ройс

Натерев руки странным, белым порошком, похожим одновременно и на тальк и на магнезию, я уселся на скамейку. Стены, увешанные броней, смотрели на меня словно насмешливо, с молчаливым вызовом. Они будто говорили — «Мы видели многих, и ты лишь один из них, завтра тебя здесь уже не будет». Немые, древние стены, видевшие тысячи гладиаторов.

Прислонившись спиной к стойке с разнообразным оружием, я прикрыл глаза. Вот уже почти сезон, я жил в полном одиночестве. Гвардейцы уже давно испарились, уйдя на свои бутафорные городские посты, а со старушкой служанкой я не общался, да и она не горела желанием поболтать со мной «о девичьем». И та тишина, повисшая в корпусе гладиаторов, меня почти не напрягала, скорее она даже дарила покой, но здесь все было совсем по-другому.

Тишина этой комнаты, служившей входом на песок арены, внушала мне ощущение неловкости и беспокойство. Все было не так. Не было слышны лязганья точильного камня, резво бегущего по лезвия клинка или секиры. Смолкли хлопки побеленных порошком рук, обрабатывающих опасные участки тела. И не слышно было редких шуточек, которые так любимы теми, кто идет по краю бритвено острой косы Седого Жнеца.

Да, здесь все было иначе. Не как раньше, и это «не как раньше» было страшнее самого опасного и кровавого демона, которого могли только выпустить на Арену. Хотя бы потому, что демон, это просто новый противник, даже враг. Его можно ударить, наслаждаясь глухим отзвуком, можно пронзить, пьянея от бьющей из порванной артерии крови, его, наверно, можно убить.

Но как ударить тишину, как её пронзить? Ей можно было только убить, но вот в чем беда — для этого убийство никак не обойтись без подельника. Да, спокойствие, ледяное, могильное спокойствие этой древней комнаты пугало меня куда больше даже самого опасного врага.

Тут, как далекое горное эхо, до слуха дотянулся приглушенный возглас горна. Все ближе и ближе, сильнее и резче стали раздаваться тугие скрипы рычагов, поднимавших тяжелые цепи. Пыхтел щербленый ворот, натягивая массивные металлические звенья. Медленно поднималась стена, заливая комнату светом.

Сперва желтая полоска, оживляющая краски, коснулась пола, потом лизнула ступни и стала подниматься выше, согревая меня теплом зенитного солнца. Но я продолжал сидеть. Даже когда своеобразная дверь приняла горизонтальное положение, а все вокруг потонуло в гуле толпы, я продолжал сидеть. Я не мог себе позволить, не насладиться этим моментом. Тем самым моментом, когда бессмертное существо — тишина, была повержена и растоптана тысячью кричащих и галдящих людей. И, если уж одно бессмертное создание нашло свою погибель, то может и другое — то, с которым я должен сегодня сразиться, тоже встретит не менее недвусмысленный конец.

Скрипнув кожаной броней, я вышел на песок. Подняв правую руку, в которой была зажата сабля, я приветствовал толпу, отвечавшую мне аплодисментами, лепестками разнообразных цветов, опавшими звездами парящими к песку, и звонкими возгласами, терзающими внезапно проснувшееся эго. Это людское море захватывало в свои теплые объятья, оно пьянило терпким вином и вызывало привыкание не хуже самого сильного наркотика. Я больше не бегал от Арены, но с нетерпением ждал каждой новой битвы.

Встав в центре, я повернулся лицом к ложе. Там, среди умудренных мужей и Наместника, виднелось лицо прекрасной леди. Правда сейчас оно было обезображено некоей хищностью и мстительностью. А может таковым оно было всегда, ведь кто знает, что прячется под племенем свечи.

Лидер свободного острова Териал, взмахнул рукой и произнес какую-то длинную, пафосную речь. Но я не слушал, лишь неотрывно смотрел на платформу. Это была самая обычная, простенько, но добротно сбитая деревянная платформа. На ней стоял кристалл, скрытый под серой плащаницей. Это я понял лишь по одному только тянущему чувству в груди. Магия, те её ниточку, что зависли в воздухе, устремились к кристаллу, безвозвратно поглощаемые им.

Наконец толпа вновь взорвалась криками и топотом, что означало лишь одно — время пришло. Наместник повернулся ко мне. На миг мы встретились с ним глазами и взгляд этот было невозможно не узнать. Все равно что если бы я был узником, который удостоился чести взглянуть на своего палача. Но толкователь законов Термуна не испытывал тех же эмоций.

Я не успел заметить, что он сделал, но вдруг под трибунными засияли голубые кристаллы. Они были небольшими, больше похожими на прожекторы, но их назначение было весьма прозаичным и понятным. Никто не хочет, чтобы обезумевший демон стал терзать мирных жителей. Эти кристаллы они как ловушка — не позволят твари выбраться. Что ж, вполне логичное решение. В следующий миг кристалл, стоявший на платформе, взорвался тысячами осколков. Себя явил демон.

— Хааа, — выдохнул он, запрокидывая голову назад.

Инстинктивно я сделал шаг назад и скрестил сабли. От моего противника веяло неподдельной мощью, одно ощущение которой, заставило мои руки задрожать, а кожаную броню прилипнуть к взмокшей спине. Демон действительно заслуживал это слово.

Он был высотой чуть больше, чем два с половиной метра. Руки бугрились мышцами, настолько тугими, резными и мощными, что не было сомнений в том, что они не человеческие. В качестве брони, демон носил нечто, светящееся кровавым светом, в котором узнавался былинный металл, откованный в крови пресловутых девственниц. Морда, похожая на шакалью, выдыхала облачка черного пара, а по желтым клыкам стекала вязкая, серая слюна. Грозные, нечеловеческие, черные глаза шарили вокруг, пока не остановились на мне. Я сделал еще один шаг назад. Ноги демона были похожи на волчьи — такая же длинная стопа с ярко-выраженной пяткой. Вот только стоял демон лишь на мыске, врезаясь в песок когтями. От этого создавалось впечатление что ноги его его имеют два сустава.

— Чууую, — прорычал он, потрясая своими рогами. — Чууую плоть.

— Чууую, — сморщился я. — Чууую запах.

Демон замер, а потом рассмеялся своими шакальим смехом. Его толстая, бычья шея зашлась буграми, а руки дрожали, сжимая исполинский клинок. Один лишь меч был длинной почти в мой рост, а шириной в талию первой красотки Империи. Он сверкал теми же красками, что и броня, но испуганный взгляд видел бы вечно кровоточащий меч, с которго и пой сей день стекают капли крови.

— Тыыы! — прорычал демон. Почему-то я был уверен в том, что его слова понятны лишь мне. — Твой знаааак, я чууую его. Герррриот!

Демон распахнул пасть и рыкнул с такой мощью, что песок пошел волной в мою сторону, засыпав сандалии и исцарапав кожу.

Мое сердце, оно билось ровно, как отлаженный механизм часов ручной работы. Дыхание струилось плавно, не царапая глотку и не терзая легкие. Руки спокойно держали клинки, готовясь сорваться в стремительном выпаде. Внешне я был спокоен. Но только внешне. Внутри все вскипело горным гейзером, задрожало проснувшимся вулканом. Настоящий пожар разлился по венам, почти затапливая сознание. Передо мной вновь стоял враг. Возможно, самый сильный враг их всех, что я встречал. И нетерпение слилось с желанием поскорее окунуться в кровавый омут пылающего сражения.

Заведя саблю за спину, я сделал лишь небольшой взмах и в тот же миг в сторону демона сорвался ветряной серп. Он окутался песком, постепенно вытягиваясь и превращаясь в копию моей сабли. Метровую копию, оскаленную змеиным жалом. Перо Ветро, как я назвал этот прием, был устремлен прямо к сердцу демона. Лишь мгновение осталось до столкновение, но отродье бездны вскинуло свободную руку. Ею оно схватило клинок. Оскаленная морда зашлась жутким гоготом. Вздулись бугры мышц на предплечье, скрипнули узловатые пальцы, увенчанные когтями и в тот же миг песок осыпался. Клинок был уничтожен и развеян.

— Я вырррву твое серррдце, — рыча, смеялся демон. — Я сожррру твою душу. Я разорррву тебя Геррриооот!

Но в этот миг я смотрел лишь на то, как на песок падают капли черной крови из рассеченной лапы твари.

Ворон

Бой начался. Демон, занеся свой клинок, одним невозможным прыжком преодолел расстояние в пять метров и приземлился рядом с гладиаторов. Тот бесстрашно сжимал свою сабли, в этот миг больше походившие на зубочистки, на фоне исполинского алого клинка.

Шакалоподобная тварь занесла свой меч и с оглушающающим рыком опустила его прямо на северянина. Страшным был тот удар, поднявшим в воздух облако песка и породивший маленький краток. И тем не менее никто не услышал ни вскрика ни лязга металла. Меч пронзил пустоту.

Демон бешенно вращал своими черными, звериными глазами, но никак не мог найти северянина. Наконец, боец явил себя. Он, словно перо, сброшенное птицей, плавно опустился на клинок зверя. Он стоял на нем спокойно, даже немного вальяжно, немного разведя сабли в стороны. Несомненно острое, двухстороннее лезвие меча даже не поцарапало простенькие подметки из сыромятной кожи.

Отродье бездны заревело, скаля свои десятисантиметровые клыки. Вздулись мышца на его спине и плечах, заставляя трещать красную броню, откованную в крови невинно убиенных. Но как бы тот не напрягался, а меч все так же покоился в песке и северянин все так же спокойно стоял на нем.

Тварь вновь распахнула пасть, заставляя древние стены дрожать от громоподобного рыка. Зрители съежились, дети зарыдали в голос, запаха страхового пота душил и мутил сознание, но гладиатор лишь улыбался. Спокойно и уверенно, как если бы улыбался ветер, которого попытались поймать сачком.

Демон, отчаявшись достать меч, попытался достать гладиатора когтистой лапой, но его вновь постигло разочарование. Северянин взмыл в воздух ласточкой, казалось, что он даже немного проплыл по воздуху на спине, а потом пушинкой приземлился на песок. Сражавшихся вновь разделяло несколько метров.

Холод сковал сердца зрителей, когда они увидели налитые кровь глаза демона, готового терзать своего врага и спокойной лицо бойца. Возможно, они увидели в этом спокойствие предрешенность, какая бывает на лице того, кому на шею со свистом опускается топор. Но им следовало смотреть в глаза. О, это были вовсе не глаза смертника. Этот пожар… нет, настоящая буря, отразившаяся в серых глазах бойца, была вовсе не тем, что испытывает смертник.

Отродье бездны, обезумев от жажды крови, схватилось за рукоять громадного меча обеими руками и взмахнуло, рассекая воздух. В тот же миг в воздухе замерцала черная полоса, минул удар сердца, и вот в сторону гладиатора полетели десятки, сотни черных клинков, цвета безлунной, проклятой ночи. Не было и шанса отразить эту атаку, и северянин не отразил.

Вместо этого он сделал всего несколько шагов. Несколько плавных, текучих шагов, за которые он преодолел немыслимое расстояние. Сражавшиеся вновь стояли почти вплотную, а клинки лишь испещрили стену за спиной гладиатора.

Демон, оскалившись, втянул животными ноздрями воздух, а потом радостно завыл. На право бедре и плече бойца радостно бежали ручейки крови. Даже олицетворенный ветер, резво бегущий по песку, не сумел уклониться от всех клинков, несущих за собой дыхание Седого Жнеца.

Но вой вдруг смолк. Лишь некоторое могли различить две вспышки, две серебряные молнии, прочертившие пространство. Демон пошатнулся. На его груди чернели две длинные полосы. Черная крови, падая на песок, смешивалась с красной. В следующие миг битва закипела.

Это было похоже на сражение гиганта с комаром. Демон обрушивал на гладиатора страшные, ужасающие и потрясающие воображение удары, но тот плавно уходил от них, чтобы мгновением позже с яростью штормовой бури прочертить саблей новую полосу.

Тварь стонала и рычала, но не могла достать северянина, больше похожего на перо, парящее по ветру. Но если перо парило не по своей воле, подчиняясь законам потока, то боец сам был этим потоком. Он разил и разил, сверкали вспышками его клинки, а песок стал черным от пролитой крови.

Но сколько бы раз его сабли не находили свою добычу, с жадностью вгрызаясь в горячую, пылающую плоть, демон не слабел. Все так же были сильны и стремительны его удары, взрывом отзывающиеся лишь коснувшись поверхности. Все так же яростно сверкали звезды бездны, неведомым образом уместившиеся в глазницах, заменяя сами глаза. Никакой удар не мог сломить тварь и оборвать биение её сердца. Но человек не демон, у него есть свои пределы.

В какой-то миг плавное движение северянина обернулось сбивчиво резким и демон не упустил свой шанс. Он с резким свистом ударил бойца когтистой ногой. В воздухе бутонами расцвели кровавые брызги, а смертный пролетел по воздуху, врезавшись в стену. Судорожный хрип вырывался из его растерзанной, проломленной груди. Обвисли руки, затуманился прежде ясный взгляд.

Демон, запрокинув голову, загоготал и облизнул желтые клыки. Он вновь взмахнул мечом и на этот раз в сторону северянина полетела черная сфера диаметром почти пол метра. Боец, отлепившись от стены и упав не песок, крутанул запястьями и в тот же миг вокруг него взвилось торнадо. Оно растрепало сферу и лентами рассеяло её по воздуху. Этот удар был отражен.

Гладиатор с трудом поднялся на ноги и в тот же миг его глаза широко распахнулись. Он не мог этого видеть, но в тот же миг, когда в свой скоротечный полет устремился сфера мрака, за ней вдогонку ринулся демон.

Исполинский, кровавый меч нашел свою жертву. Он насквозь пронзил гладиатора, прибив того к стене. Демон нагнулся и что-то зашипел на ухо человеку. Бес сомнений, тот держался лишь на последнем ударе сердца. С такой раной не выжить никому. Это была безоговорочная победа. Так подумал и сам демон, если верить его победному рыку, буквально разрывающему барабанные перепонки в ушах зрителей. Но рык прервался.

Демон стол, держа свой меч воткнутым в стену, а перед ним туманом истаивала призрачная фигура гладиатора. Тварь опустила свои глаза ниже и увидели, как у него из сердца торчат два черных клыка, коими были кончики сабель, пронзивших грудь отрыжки бездны.

Обернувшись, шакал увидел лишь спокойное, но бледное лицо человека, в чьих глазах буйствовала безумная буря. Окровавленный, изломанный, северянин сумел обмануть бессмертного, закаленного в веках сражений.

Ворон взмыл в небо.

Тим Ройс

— Тыыы, — прохрипел демон. — Я пррронзил тебя!

— Ты пронзил ветер, — прошептал я.

Сил говорить не было. У меня были сломаны почти все ребра, вывихнута нога, растерзана грудина, а в теле, наверно, почти не оставалось крови. Это был мой проигрыш. Пронзенное сердце лишь замедлит моего врага, но никак не убьет. Я так и не смог найти способа, чтобы повергнуть бессмертного.

— Это не конец, Геррриот, — хрипел демон, и я понимал, что он прав. Я даже стоял лишь из чувства гордости, держась лишь на одной воли. — Скоррро, уже скоррро мои браться и сестррра освободяться и мы затопим ваш миррр кррровью. Слышишь? Мы пожрррем ваших жен и детей, мы окрррасим океаны в крррасный цвет! Мы погасим ваше солнце, мы пррридем!

Демон засмеялся, а я приготовился ко смерти. Но последний удар все никак не приходил. И тогда я почувствовал, как что-то вырывает сабли из моих рук. Приглядевшись сквозь мутную пелену, накрывшую меня совсем недавно, я различил контуры шакала, заваливающегося на песок и утягивающего за собой Лунные Перья. Без сомнений — он был мертв.

Все, на что меня хватило, это глупо, но в то же время иронично выругаться:

— Демон! — после пришла тьма.

И вновь Седой Жнец ушел ни с чем. Пожалуй, было странным уже то, что я не погиб на арене и что вместо меня помер демон. Но не менее странным, было то, что я выжил после. Хотя здесь было одно резонное объяснение — жижа. Все демоны бездны… Больше никогда не буду так ругаться. Кхм. Все темные боги — дайте мне хотя бы одну баночку с ней, отпустите на землю и через декаду, может две, я стану самым богатым её жителем.

Впрочем, сидевший напротив меня старший малас, явно так не думал. Во всяком случае он трижды отклонял мой план по экстренному обогащению. Что самое обидное — даже ни разу не дослушав.

— Черный мифрил, — наконец произнес он, глядя на мои клинки.

— То есть эту кровищу не отмыть? — уныло спросил я.

После того боя, мои сабли, мои любимые верные сабли, из серебряных превратились в атрациново-черные, а волшебный алфавит на них, придуманный мной самыми, наоборот, из черного превратился в… Нет-нет, вовсе не в серебряный, что было бы вполне логично, а в ярко золотой.

— Это не кровь, — покачал головой старик, возвращая сабли в ножны. — Это металл.

— Я знаю, что не камень, — пробурчал я.

— Нет, ты не знаешь, — усмехнулся малас. — Совсем ничего не знаешь. А я уже слишком стар, чтобы помечать такие мелочи. Твои клинки были из белого мифрила.

— Это, конечно же, все объясняет.

— Если не будешь перебивать, хотя ты уже заработал себе несколько часов отжимания, то я поясню. Некогда в мире было отковано тринадцать клинков из белого мифрила. Было это так давно, что уже и не вспомнить когда. Но, по легенде, передаваемой от отца к сыну, было еще и четырнадцатое оружие — парное. Говорят, те маленькие мечи сделали из металлической стружки, остававшейся от ковки. Проще говоря — клинки из мусора. Так, собственно, их и назвали — грязные клинки. Никто не хотел ими владеть, а королю, заказавшему мифриловое оружие, было стыдно показывать подобное, поэтому кузнецы спрятали их.

— Вы хотите сказать в моих руках были те самые клинки?

— Да — Грязные Мечи, так их зовут.

— Лунные Перья, — поправил я.

— Что? — переспросил тренер.

— Лунные Перья, — повторил я. — Так их зовут и никак иначе.

Малас немного подумал, а потом пожал плечами.

— Что ж, пусть будут Перьями.

— Это все равно не объясняет, как белый мифрил, по вашим же словам, стал черным.

Старик призадумался, а потом медленно протянул.

— Давай я расскажу тебе одну историю, а потом мы подумаем, могло это произойти или нет.

— Давайте так. Выбора то нет.

— Тогда пообещай мне, что эту историю ты расскажешь лишь одному человеку.

— Обещаю, — легко произнес я, даже не задумываясь над только что услышанной фразой.

— Что ж. Чтобы белый мифрил стал черным, нужно омыть его в крови тридцати трех врагов. Затем окрасить кровью семи голодных волков и пронзить им сердце их вожака. Затем белый мифрил должен отведать яда химеры, и запить её кровью проклятых — тех, кто не ходит под солнцем. Когда будет исполнено и это, белый мифрил надо закалить в пламене небесного кузнеца и ошпарить его кровью Повелителя Неба. И лишь после того, как все будет законченно, остудив белый мифрил в крови Демона, тот станет черным. И нет для бездны погибели страшнее, чем клинок из Черного Мифрила.

С каждым новом словом истории, я все сильнее и сильнее терял связь с реальностью. Это был чем-то невозможным, чем-то, выходящим за любые рамки и границы.

— Ну, что скажешь? — нарушил тишину старик.

— Только одно — мне срочно нужно на землю.

Глава 8. Шагая по облакам

— Никогда не понимал, что может быть в этом занимательного.

С явно притворным кряхтением, рядом со мной сел малас. Он выглядел так же, как и в первый день нашего знакомства. Все та же непонятная роба, прикрывающая сморщенное под давлением лет тело. На ногах неумело сбитые сандалии, перетянутые кожаными ремешками, столь же морщинистыми, как и лицо старца. Тренер гладиаторов не менялся. Впрочем, как и все вокруг.

Каждый день в Долине Летающих Островов был точной копией предыдущего. За эти почти полгода, которые я провел среди облаков и пестрых одежд Териальцев, в жизни островитян не произошло ровным счетом ничего. Конечно можно было с уверенностью выделить из повседневной рутины праздник Полетов. Но, будьте уверены, поживите вы здесь лет десять и даже он станет обыденным и почти незаметным. Может быть для горожан событиями были Игры, где на арене в схватке сходились претенденты в воинство Термуна, но с моей позиции это не было каким-либо событием. Наоборот, это было какой-то опасностью, словно матерым хищником, готовым порвать тебе глотку.

Когда бы я не выходил на горячий песок ристалища, мне всегда приходилось сражаться на пределе своих сил. Порой — и за пределом тоже. Не знаю сколько крови впитали в себя золотые песчинки, но удивительно как они до сих пор еще не стали Богровыми. В кошмарах, моих верных спутниках, мне часто снилось как закатное, багровое небо рассыпается и дождем обрушивается на землю, сжигая все, до чего касается кровавые капли. Да, кошмары стали часто тревожить мой и без того неспокойный сон.

— Здесь каждый день, даже час, — пожал я плечами, не отрывая взгляда от разлома в стене. — Отличается от предыдущего.

Старик немного помолчал, а потом положил свой чудной посох себе на колени. Он выглядел немного озадаченным.

— А вроде одно и то же — просто море из облаков.

Я взглянул на белую долину, неспешно перетекающую волнами, повинуясь потокам ветра. Стоило мне закрыть глаза, немного подождать, и открыв я бы увидел уже что-то иное. Вместо величественных замков — сцены сражения мифических чудовищ, вместо холмов — исполинские горы, а там где недавно все было затянуто плотной тучей, открылся бы провал, сквозь которой можно увидеть зеленое полотно долины.

— Не скажите, — покачал я головой. — Но вы ведь пришли не за тем, чтобы обсуждать облака?

— Может мне стало интересно, почему единственный выживший гладиатор вместо тренировок полсезона сидит на одном месте и пялиться на небо.

— Тогда, боюсь, я не смогу удовлетворить ваш интерес.

— Почему же? — удивился старик.

Прищурившись, я подмигнул маласу, словно тот был не наставником и тренером, а закадычным приятелем.

— Настоящий волшебник не раскрывает своих секретов.

Старец засмеялся своим сухим, кашляющим смехом, и даже хлопнул по коленям, от чего в воздух подпрыгнул его посох.

— Волшебник, — протянул он. — Хорошее слово. Во всяком случае, звучит лучше чем маг.

— Это точно, — резко кивнул я. — Но все же — зачем вы пришли?

— Опять торопишься, — покачал головой мой собеседник. — А куда торопишься — все время мира твое, везде успеешь.

— Боюсь, что рассуждай я так, и успею только к тому времени, когда от меня будет вонять на милю вокруг.

Малас прищурился и чуть наклонился.

— Это ты к чему?

— К тому, что я хочу успеть все сделать до того, как стану такой же развалиной, как и вы.

И снова этот смех. Когда-то он меня немного пугал, потом раздражал, в какой-то момент начинал бесить, но сейчас лишь вызывал лукавую улыбку. Старший малас в действительно был шабутным и любопытным старичком, который порой скрашивал мое неумолимое одиночество.

— Я пришел, потому что у тебя есть вопросы, — наконец изволил говорить тренер.

Мы сидели рядом и смотрели на то как двуглавый лев борется с огненной лошадью. Впрочем, не могу утверждать, что старик видел в этих облаках тоже самое, что и я. В конце концов, это было столь же маловероятно, как и то, что я когда-нибудь пойму его образ мыслей.

— И вы решили на них ответить?

— На него, — поправил меня старик. — Только на один вопрос. Так что подумай хорошенько, перед тем как его задать.

— Что произошло с Элиотом, когда он прыгнул с утеса? — сходу спросил я, не думаю более ни секунды.

Старик посверлил меня своим слепым взглядом, а потом отвернулся и прикрыл сморщенные веки. Он глубоко и легко вздохнул и подставил лицо ветру. Тот подхватил редкие волосы, белые как молоко, поигрался с ними, а потом улетел куда дальше. Туда, где я его уже не мог слышать.

— Он погиб, — спокойно ответил малас.

— Разбился?

Старик растянул свои сухие, почти голубые губы в кривой усмешке и даже не удостоил меня поворота головы.

— Ах да, — устало вздохнул я, обиженно подпирая подбородок кулаком. — Только один вопрос.

— Именно. Но ты хотя бы задал от части правильный вопрос.

— Но, судя по всему, получил не очень правильный ответ.

— А ты чего ожидал! — вновь рассмеялся старик. Порой он часто смеялся, а порой мог декадами хранить молчание. — Этот мир не бывает честен, так почему же я должен быть?

— Изменение мира, начинается с изменения себя! — вздернул я указательный палец, копируя наставительный тон моего самого нелюбимого школьного учителя. До сих пор желаю ему не то чтобы скорой смерти, но хотя бы мучительной старости.

Малас изогнул правую бровь, вернее изогнул бы, потому как бровей у него уже давно не было. Так что получалось, что он лишь состроил недовольную гримасу.

— Вот ответили вы бы мне честно, — объяснял я. — И мир бы сразу стал чуточку честнее.

— Что ж, — собеседник насмешливо пожал плечами, водя пальцем по орнаменту посоха. — Придется ему еще немного побыть лживым и бесчестным.

— А все по вашей вине, — поддержал я игру.

— Каюсь, — в тон мне вздохнул понурившийся старик. Я уже был готов рассмеются, но вдруг из атмосферы пропала эта странная, нездоровая веселость. Старик стал серьезен. — Ты все еще намерен идти до конца?

Промолчав, я повернулся к сцене битвы. Но, увы, вместо двухголового льва я увидел какой-то призрачный холм, а вместо огненной лошади гордого воробья. Хотя, надо признать, этот воробей был больше похож на скворца… или ласточку. Впрочем — не важно. Так или иначе, я ни разу не смог досмотреть схватку до конца. Порой достаточно было только моргнуть, чтобы все истаяло и превратилось в нечто другое.

— Пожалуй, — вздернул я подбородок. Мне казалось, что это должно было выглядеть храбро. — Сверни я сейчас и какие легенды тогда сложат о Тиме Ройсе? Мне не очень хочется, чтобы барды и тенесы рифмовали мое имя и прозвище с не самыми благородными животными.

Малас замолчал. Я уже было решил, что он впал в то свое состояние, когда слово из него не вытянул бы и темный бог, пришедший ночью с не самыми честными намерениями, но, как выяснилось, я был не прав.

— Я расскажу тебе историю, — произнес наставник гладиаторов. — Однажды, в одной процветающей стране жил король. Он был могуч и уважаем. Народ его любил и почитал его род. Все было хорошо. Казалось сами боги благословили этот край. Шли годы. Маги строили свои башни, объединяя их в волшебные города, столь величественные и невозможные, что ты даже не сможешь их вообразить. Пожалуй, лишь только их отражение можно увидеть, если внимательно вглядеться в изменчивое облачное полотно. Порой они появляются там — тени забытого и проклятого прошлого. Все было хорошо… Но однажды король решил поехать в дальнее посольство. Там, в дальних странах, он увидел нищету, голод, войны, насилие, моря крови, пустые поля, леса без дичи, гнилые дома и жалкие землянки. Король предлагал повелителям тех земель свою помощь, любые деньги, любое золото, все что угодно, чтобы помочь людям. И те соглашались. Они принимали его дары, благодарили, кланяясь в пол и обещали помочь своим подданным. Прошли годы, уже седой король вновь поехал в посольство, но увидел лишь то, что видел и раньше. Повелители же растратили дары на себя и свой двор.

Я всегда любил истории, поэтому слушал внимательно, боясь упустить хоть одно слово, да что там — я боялся даже вздохнуть, дабы не заглушить даже малейший отзвук неизвестной мне легенды.

— Король страшно разгневался, — продолжал малас. — Он вернулся в свои земли и собрал могучее войско. Он призвал магов, поставил под копье каждого, кто был не слишком молод или не очень стар. Минуло лишь две земли и вот уже бескрайние просторы тех земель обагрились кровью. Говорят — это была первая война людей. Раньше королевства воевали с эльфами, гномами, орками, троллями, некромантами, вивернами, драконами и прочими тварями, но впервые человек поднял меч на человека. Говорят, тогда был зажжен огонь, превратившийся потом в пожар. Король, через кровь, боль и океаны слез объединил земли. Он назвал страну Империей и с гордостью пошел с Седым Жнецом, когда настал его час вставать в очередь перерождения.

Словами не передать степень моего напряжения. А старик, казалось, даже не рассказывал, а вспоминал что-то. У него было точно такое же выражение лица, какое я видел у бывалых наемников, травящих военные байки у вечернего костра. Маласу не хватало только простецкой чарки, заполненной пахучей, крепленой брагой.

— Шли годы, страна процветала. Но кровь первого Императора давала о себе знать. В Императорах, порой, просыпалась жажда — жажда большего, лучшего. Не всегда для народа, порой и для себя, но все же… Горели войны. Уже не важно было с кем биться, главное — больше земель, больше богатств, больше знаний. Но в какой-то момент короли, вернее — Императоры, поняли что их армия это лишь закованные в броню люди. А люди это не самое лучшее оружие. Скорее — самое плохое, которое можно найти под звездами. Люди быстро тупятся, легко ломаются и слишком быстро устают. Тогда Император обратился к своему старому другу. Друг был волшебником из рода тех, кто знали секрет как из белого сделать черное. Король попросил дать ему власть, дать ему силу поставить свои знамена по всему миру. Он убеждал друга что это во благо, что он построит великую Империю, где никто и никогда не будет ни в чем нуждаться. Что это будет Империя равенства, всеобщего богатства, магии и знаний. Но волшебник взглянул в глаза своего товарища и увидел в них лишь неутолимую жажду. Нет, оружие нельзя давать в руки безумцу. Да чего там, это оружие нельзя было давать ни в чьи руки. И тогда волшебник отказал. Он ушел, полагаю, что друг поймет его. Но Король не стерпел отказа. Он решил силой забрать вожделенное оружие. Войной он пошел на тех, кого называл второй семьей. И пролилась кровь. Треснули небеса и страшные проклятья опустились на процветающие земли. Волшебники погибли. Возможно — почти все. А некогда процветающая Империя превратилась в край, в который даже ветер не заглядывает. В огромную пустошь, настолько же мертвую и гнилую, как и сердце того короля.

Я задумался, смотря на то как среди облаков иногда появляются фигуры детей, парящих в этих невозможных летательных аппаратах. Сам я такой большие никогда не надену — мне и на земле хорошо.

— Если бы волшебник дал королю оружие, — задумчиво протянул я. — Король бы разрушил весь мир?

Малас кивнул.

— Нельзя мечом принести то, что должно прорости из сердца. Император хотел слишком много, а в итоге чуть не погубил весь материк. Короли той земли забыли, что пусть кровь и лучшее удобрение для земли, но из такой почвы прорастают столь же кровавые и злые ростки. Смерть приносит за собой смерть.

— Хорошая легенда, — кивнул я. — Сойдет для детских ушей.

— Считаешь она лишь для юношей?

— Может да, — пожал я плечами. — А может и нет. Ребенок не станет разбираться, он услышит, что Король предал и погубил друга и будет считать, что тот поступил плохо.

— Ты думаешь что он поступил хорошо?

— Во-всяком случае у него был сильный мотив. Он ведь желал «мира во всем мире», пусть это и было лишь тенью его истинных желаний, но все же.

Мы снова помолчали.

— Скажи мне, ты был когда-нибудь на войне?

— Был, — кивнул я.

— А хочешь еще как-нибудь на неё пойти.

Я не думал ни мгновения:

— Нет.

— А хочешь чтобы дети твои пошли?

— Нет.

— А король хотел вечной войны. Это и увидел волшебник. Оружием не приносят мир, им его завоевывают.

— В итоге волшебник погубил и свой род и свою страну.

— Но не мир, — вздохнул малас и стал подниматься, тяжело опираясь на свой посох.

— Но не мир, — кивнул я.

Я смотрел как старик уходит, оставляя меня в полном одиночестве, разбавляемом лишь обществом обшарпанных стен и унылых тренажеров, безмолвных и бесстрастных. Я, наверное, не должен был задавать следующий вопрос, но все же задал:

— И как поступил бы Элиот?! — крикнул я в спину старику, почти скрывшемуся во тьме прохода.

Он постоял немного, а потом, не поворачиваясь, ответил:

— А это — правильный вопрос.

С этим наставник удалился, а я вернулся к своему занятию — попытке уследить за изменчивыми облаками.

Вполне вероятно, я в последний раз сидел в этой комнате с поднимающейся стеной. Хотя, можно было даже сказать не вполне вероятно, а — точно в последний. Дальше у меня было лишь три выхода. Либо умереть, либо победить и заснуть в кристалле, либо повторить судьбу Элиота, что соприкасается с первым вариантом. Как вы, возможно догадываетесь, меня, по сути, не прельщал ни один из имеющихся вариантов, но тем не менее встав перед таким выбором, я склонялся к третьему. В конечном счете прыгнуть с утеса было заманчивей нежели законсервироваться или погибнуть на песке.

В который раз я воспользовался белой субстанцией, напоминающей одновременно и тальк и магнезию. Обработав руки, а так же все необходимые места, я начал свой малый круг почета. Увы, я не был уверен, что мне доведётся совершить большой, поэтому довольствовался тем, что имел.

Я прошел мимо стеллажей с оружием, проводя пальцами по холодным, словно спящим клинкам. Миновал стойки с броней, где висела самая разнообразная амуниция. Постояв немного у неё, вспоминая какую кто надевал в свой бой, я вернулся на скамью. Некогда она мне казалась очень маленькой и короткой, настолько, что не может вместить полсотни бойцов. Удивительно, но с каждым новым выходом на ристалище, гладиаторов становилось все меньше, а скамейка напротив — все больше. И вот, когда я остался в комнате, освещенной лишь играющимся светом чадящих факелов, совсем один, скамья чудилась мне драконьим языком, протянутым из конца в конец. Конечно её размеры оставались прежними, но я ничего не мог поделать с разыгравшимся воображением.

В последний раз пропел горн, в последний раз тьма в комнате медленно отступала по мере того как свет проникал из под поднимающейся стены. Я покидал комнату твердым, спокойным шагом. На самом выходе я замер, что-то во мне стремилось и желало обернуться. Я дернул головой, но так и не закончил движения, резко ступив на горячий, обжигающий даже сквозь подмётки, песок арены. За мной с шумом захлопнулась дверь-стена, словно отсекая меня от уже пройденного пути.

Впереди оставалась лишь финишная черта.

Запрокинув голову я посмотрел на зенитное солнце, обжигавшее кожу горячими, страстными ласками. С неба падали цветы. Их было много, и, танцуя в вышине, эти красные лепестки напоминали мне тот самый кошмар, в котором небо вдруг осыпалось кровавым дождем. Но, наверное это было лишь мое воображение.

В последний раз я купался в шуме толпы, галдящей на трибунах. Пожалуй, за это время у спел привыкнуть к ней и даже полюбить. Полюбить аплодисменты, ураганом проносящиеся по арене, привыкнуть к крикам, закладывающим уши, привыкнуть к топоту ног, заставляющему быстрее биться и без того обезумевшее сердце.

Встав в центре, я положил ладони на рукояти сабель и повернулся к ложе. Встретившись со мной взглядом, Наместник поднялся со своего трона. В тот миг когда он расправил руки, заставляя белую тогу дрожать на ветру, на Арену опустилась тишина.

— Териальцы! — прогремел он. — Сегодня — день которого все мы ждали с нетерпением! Финальное Испытание, которое определит станет ли землянин первым воином Термуна, или присоединиться к остальным гладиатором в очереди на перерождение! Открыть ворота!

В противоположной части Арены завизжали цепи, наматываемый могучими воротами. Медленно поднималась кованная решетка, за которой виднелась лишь голодная тьма. Сколько раз я уже вглядывался в эту мглу, пытаясь различить очертания очередной напасти. Но, как и всегда, все это было безуспешно. Пока мой противник не вступит на песок, мне не увидеть его. Я не знаю, волшебство ли это или очередные, так и не поддавшиеся мне тайны Териала. Все, что я у знал на этом острове, был лишь один вопрос. Тот самый вопрос, который теперь будет определять мое будущее. Впрочем, оставался еще один.

Наместник сказал «воин», но я все еще не знал, что делает из солдата, бойца, гладиатора или легионера — воина. Где пролегает эта тонкая грань, когда барды будут петь не о наемнике Тиме Ройсе, а о воине Тиме Ройсе. Или, может быть, в этом и заключалась суть — воином можно стать только после смерти, когда имя твое войдет в легенды, когда оно будет звучать у костров, под сводом звездного неба, и у жаровен, под золотыми куполами древних дворцов и храмов.

Стал ли я воином на этом Летающем Острове? Пожалуй нет, ведь я даже не узнал определения этого слова. А если не знаешь, что слово значит, то как его можно применить к себе. Да, я все еще оставался наемником не самой высшей пробы. Для многих — разбойником и мародером. Для кого-то даже дето-убийцей, а будь о моих «подвигах» известно народу, то и царе-убийцей. Что ж, боюсь у бардов не выйдет славной баллады со мной в качестве героя.

Наконец решетка окончательно скрылась в каменной кладке и на Арене появился мой последний противник. Сперва я не мог понять что меня смущает в его коренастой, мускулистой, жилистой фигуре, но потом все встало на свои места и мое сердце совершило небольшой вояж по всему телу.

Это был вовсе не случайный солнечный блик, окрасивший кожу противника в пергаментные тона. Это было вовсе не мое воображение, иллюзией накрывшее боевой шест, превратив его в до боли знакомый посох. И конечно же это был не обман зрения, который натянул на чье-то лицо маску старшего маласа. Нет, не могло быть никакой ошибки в том, что передо мной стоял старик — тренер гладиаторов.

— Да начнется бой! — рявкнул Наместник и в тот же миг сердце дрогнуло под лавиной смешавшихся звуков.

Ворон

Старик, закованный в кожаную броню исчез, и в следующее мгновение задрожали стены арены, а по ушам зрителей ударил оглушительный звон. Там, внизу, старший малас всего за долю секунды преодолел невероятное расстояние, а потом совершил столь же невозможный удар, заставивший гладиатора пролететь почти пять метров, а потом буквально влипнуть в стену.

Землянин, упав на песок, тяжело задышал. Его руки дрожали, небрежно сжимая черные сабли, сверкавшие на солнце золотой вязью, змейками оплетавшей клинки. На песок падали капли крови, смешанные с выступившим потом. Не трудно представить, чтобы было, если гладиатор не уклонился в последний момент, одновременно с этим прикрывая торс скрещенными клинками. С другой стороны, сложно поверить в то что этот удар был вызван лишь взрывной волной, порожденной невероятным выпадом.

Малас ждал, оперевшись на свой чудной посох, похожий на обломленное копье. Он терпеливо ждал, когда его противник поднимется на ноги. Трибуны неивствовствали. Еще мгновение назад они осыпали землянина лепестками цветов, красным саваном покрывая песок, а сейчас они исторгали самые грязные и насмешливые реплики, от которых уши сворачивались в трубочку. Но, казалось, гладиатор их не слышал. Впрочем, скорее всего так оно и было. Либо он был оглушен ударом, либо все что он мог разобрать, это стук крови в висках.

Прошло несколько секунд и под всеобщий ропот, казалось бы сломленный человек поднялся на ноги. Колени его чуть подрагивали, а руки повисли веревками, но взгляд был спокойным, даже строгим. Прошло ошеломление, исчезло удивление, осталась только решимость в глубине серых, почти стальных глаз.

Малас сделал приглашающий жест, а на губах его цвела оскорбительная насмешка. Так матерый волк может смотреть на огрызнувшегося щенка, который еще даже не умеет перегрызть сухожилие на лапах убегающей добычи. Наверно, землянин должен был сорваться в выпаде, сумасшедшем рывке, но он стоял. Более того, качнув саблями, он вогнал их в ножны, а потом скрестил руки на груди. Гладиатор стоял неподвижно, лишь изредка вздымалась его могучая грудь, напоминая собой спящий вулкан.

Зрители смеялись, продолжая сыпать оскорбления. В этот ммоент четко различалась грань между «своим» и «землянином». Конечно же они болели за того, кого знали уже многие годы — за своего соотечественника. А старик, казалось, был обеспокоен. Он вдруг заозирался по сторонам, останавливая взгляд на красном ковре лепестков, а потом вдруг принял защитную стойку, выставив посох щитом. Никто так и не понял что произошло в следующее мгнвоение, но трибуны замолкли в ту же секунду, когда на старика обрушилась лавина из крови. Именно так перед зрителями предстали ленты лепестков, жалящих не хуже арбалетных болтов.

Старик с такой скоростью вращал своим оружием, что танец посоха сливался в диск, поглощающий лучи зенитного солнца. Но сколько бы лепестков он не рассекал, за ними всегда следвоали еще. Вскоре на песок закапала и его кровь. Землянин же все это время просто дышал. Зрителям казалось, что он бездействует, управляя потоками лишь одной силой мысли, но это было не так. Гладиатор двигался — он дышал.

В миг, когда победа, казалось, была уже в руках молодого бойца, все изменилось. Старик остановил посох, вытянул правую руку, а потом прижал её к земле. В тот же миг все лепестки неведомой силой были придавлены к песку и та же сила заставила землянина покачнуться. По его напряженному лицу, вздутым жилам и комичным, подергивающимся движениям было видно, что тот тратит все свои силы чтобы не упасть на колени, будучи придавленным силой притяжения.

Малас поднял посох и с силой ударил им о землю. В то же мгновение Арена задрожала, зрители загомонили, хватаясь за скамьи или за соседей, пытаясь удержаться в сидячем положении и не свалиться на каменные ступени. Из песка поднимался гигантское существо, которое многие видели лишь на картинках в древних манускриптах. Да, это был огромный дракон, созданный стариком из песка, глины и земли. Чудовищный голем взмахнул крыльями и утробно заревел, и пусть это вогнало в дрожь толпу, но землянин был все так же спокоен.

Он обнажил сабли и в тот же миг повторил движение старика, исчезнув во вспышке невообразимой скорости. Порой взгляд иногда выхватил его фигуру, но это было похоже на блики, играющиеся на водной глади. То тут то там мелькал силуэт гладиатора, застывавший в нелепых позах. Вот он наносит удар каменному голему и от его черных сабель отлетают серпы столь же черного ветра, в котором заметным золотые искры. Вот он уворачивается от удара посоха старика, который подключился к бою на немыслимых скоростях.

Всего за пару минут глиняно-песчаный исполин был развеян пылью, а зрители видели лишь кукольные сценки, мелькавшие то тут, то там. Не было и шанса уследить за сражающимися, но даже без этого ощущался накал и тревога битвы. На песок капала кровь, по ушам бил глухой стук сабель о посох, а так же редкие вспышки черного ветра и земляных копий.

Гладкая поверхность Арены теперь напоминала собой площадь осажденного города. Ямы, выбоины, расщелины, все это походило на лицо былого вояки, на котором нет ни пяди, где бы не красовался страшный шрам. И вдруг все замерло. Две фигуры возникли из воздуха, остановившись в центре ристалища.

Старик, покрытый ранами, и точно такой же — окровавленный и еле дышащий землянин. Он замерли, в бликах солнца сливаясь одной единственной фигурой. Зрители молчали, внимательно следя за происходившем на Арене. Малас с трудом подтянул подбородок и дотянулся до уха гладиатора. Никто так и не услышал, что же тот произнес, но барды напишут, что старик произнес следующее:

— Победа — признак хорошего бойца. А теперь беги, волшебник Тим Ройс.

Гладиатор вытащил клинки, пронзившие тело маласа и на песок посыпались багряные капли. Со своего места поднялся Наместник.

— Беги, — вновь, по мнению бардов, прошептал старец.

Но землянин стоял на месте. Наконец он левой рукой поднял ладонь старика, а потом зачем-то сжал её своей правой ладонью. Никто и никогда не видел этого жеста и никто и никогда не узнает что же это означает. В следующий миг гладиатор, под всеобщие крики, полные изумления, истаял, будто утренний туман на порывистом ветру.

Наместник стал отдавать какие-то приказы, засуетились гвардейцы, впервые получившие боевое распоряжение, но потом всем стало не до этого. Малас высоко над головой поднял свой посох, ставший черным, как клык бездны, а потом с силой вонзил его в песок. Вспыхнуло пламя — загорелся древний воин. А вместе с ним, словно сухое полено, вспыхнула и вся крепость. Землянин убегал, и не видел, как на мгновение, перед тем как все закончилось, пламя стало белее пролитого молока. На месте старика осталась лишь горстка пепла.

Ворон взмахнул своими исполинскими крыльями, слетел с парапета, стрелой упал на Арену, а потом когтями схватился за странный черный посох. Вместе с ним он поднимался все выше, наблюдая за тем как священная крепость трещит, охваченная огнем. На этом его дело в Териале были закончены. Ворон, унося с собой посох, скрылся в облаках.

Тим Ройс

Я остановился у края той самой платформы, с которой пару сезонов назад стартовал праздник Полетов. За мной гналась целая толпа гвардейцев, но я лишь ощущал, как кожу согревает горячий ветер, дующий со стороны крепости, охваченной страшным пожаром.

— Остановись, Тим Ройс! — крикнул один из бегущих, в котором я не сразу опознал Правого — одного из двух маласов, ведших меня в мой первый день на Летающем острове.

Это было несколько символично — меня провожал тот человек, что и встретил на этой земле. Земле, которая некогда была мечтой простого наемника, но в итоге обернувшаяся для него очередным испытанием. Нет, я не мог остановиться — я должен был продолжать бежать. Бежать, как я надеялся, туда — где меня все еще ждали.

Повернувшись лицом к гвардейцам, я закинул сабли в ножны и сделал шаг назад. В ту же секунду край платформы стал с бешенной скоростью удаляться, вскоре превратившись лишь в далекую черную точку. Вокруг были облака, и я закрыл глаза. Дышалось легко и свободно, я падал, но сердце билось ровно, мерно отбивая свой неспешный, даже ленивый ритм.

Открыв глаза, я увидел то, чего не видел уже очень долгое время. Наверно вам будет сложно это представить, но я испытал настоящий приступ счастья при взгляде на колышущиеся занавески. Они слегка трепыхались, волнуясь на каждом порыве ветра, спешившем посетить маленькую комнату, в которой я себя и обнаружил. Лежа под балдахином, держа на груди скрещенные сабли, я все думал куда это же я упал.

— Тим? — прозвучал знакомый голос.

Скосив взгляд, я невольно улыбнулся. На меня смотрели заспанные, удивленные глаза. Они были все такими же — безмятежными, глубокими, и ярко-зелеными, словно два изумрудных озера. Мия сидела на стуле, но Морфей догнал её и укутал покрывалом снов, заставив леди улечься головой на моей кровати.

— Нет, — прохрипел я не своим голосом. — Это колдун из бездны, я захватил тело Рой…

Не успел я договорить, как леди вспорхнула и сомкнула мои губы долгим, горячим поцелуем. Признаться, я успел соскучиться по этим горячим, сладковатым губам, чей привкус потом еще долго дурманит сознание. Поцелуй закончился, но объятий дочь визиря так и не разжала.

— Чего ты так долго?

— Пробки, — пожал я плечами. — Наш уговор все еще в силе?

На лице моей компаньонки отразилась неслабая мыслительная активность, но видимо такие вопросы действительно сбивают с толку.

— Какой уговор?

— Про побег.

Мия смерила меня насмешливым взглядом.

— Это говорит мой телохранитель, провалявшийся на постели почти полгода?

— Заслуженный отдых, — пожал я плечами. — Ну так что, бежим?

— Прямо сейчас? — удивилась девушка.

Я только кивнул. Наверно в мире больше не найдется ни одной дочери визиря, которая в такой момент не побежала бы собираться вещи, ну или не попыталась взять с собой хоть что-то. Ни одной, кроме Лиамии Насалим Гуфар. Она лишь обрадованно кивнула и шепнула:

— Отец выставил свою гвардию у каждой щели.

— А мы выйдем через парадную, — с легкой бравадой в голосе, заявил я.

Откинув покрывало, я не сразу понял почему леди зарделась и отвернулась, при этом все еще скашивая взгляд в мою сторону. Почесав затылок, невольно ударившись рукояткой сабли, я наконец сообразил в чем дело — я был абсолютно наг. Пожалуй, даже младенец не был бы обнаженней меня, потому как уже давно я не помнил себя без надежного волосяного покрова. Это было несколько необычно.

— Вообще не проблема.

Я театрально щелкнул пальцами и в тот же миг из шкафа стоявшего напротив выплыл мой, теперь уже — привычный наряд, а потом сам на меня «налез». На ногах красовались легкие кожаные ботинки, сверху шли шаровары, подпоясанные широким красным поясом, обмотанным вокруг талии раз пять, не меньше. На торсе — белая шелковая рубашка, ширина рукавов которой могла бы поспорить с шириной штанин.

— Не помню, чтобы раньше такое умел, — заметила глупо хихикающая Мия.

— Да я еще и не такое могу, — начал распыляться я. — Вот сейчас как дуну, как плюну и всех гвардейцев перешибу.

— Отец будет недоволен, — смеялась мой подельница.

Признав правоту леди, я вдруг нашел самый простой выход из ситуации.

— Тогда, о несравненная жемчужина звездного моря, я вас украду!

— Украдешь? — опять переспросила дочь визиря.

Не отвечая, я как можно быстрее подошел к ней. Один из Териальцей как-то сказал мне, что когда я так двигаюсь, то он видит лишь размытую, туманную фигуру. Судя по удивленному выражению лица смуглянки — он говорил правду. Легко закинув визжащую, смеющуюся леди на плечо (сейчас она мне казалась легче пушинки), я огляделся.

— Поставь меня, варвар! — смеялась она, все еще не подозревая, что я говорил на полном серьезе.

Оглянувшись, я посмотрел на дверь я прикинул расстояние побега, в это время по спине мне не сильно молотили кулаками. Совсем не так, как когда-то в лесу.

Махнув рукой, я решил не отходить от традиций. Развернувшись, я с места прыгнул в окно. Вес Мии практически не ощущался и вот уже спустя удар сердца, мы бежали по садовой дорожке. Вернее — бежал я, а леди все еще смеялась, лежа у меня на плече. Миновав куст, цветы которого распускались лишь в полночь, мы наткнулись на четверку стражников. Лишь завидев нас, они мигом обнажили свои кривые, широкие сабли, чем-то напоминающие ятаганы.

— У нас проблемы, — шепнул я.

Стражники хотели что-то сказать, но у одного вдруг упали штаны и запутавшись в ногах, он повалил соседа, погребая его под собой. Оставшиеся двое переглянулись, но и им не было суждено помахаться со мной на клинках. У того, который повыше, шлем вдруг съехал на глаза. Он замахал руками в попытке его поправить, но случайно оглушил оставшегося гвардейца. В итоге, через пару секунд, на земле валялись все четверо.

— Проблемы решены, — улыбнулся я, слыша, как вместе со мной смеется ветер.

Мы вновь побежали, но у самых ворот нас окликнули.

— Тим Ройс! — грянул гром.

Обернувшись я увидел, как на ступенях дворца стоит целая толпа из солдат, во главе которых находилось все семейство Гуфар. Здесь был и могучий визирь, пылающий от отцовской ярости, и старший брат, готовый растерзать меня голыми руками, и мудрая океания, улыбающаяся краешками губ, и будущий, я в этом не сомневался — величайший воин, мальчик по имени Ахефи, гордо сжимающий подаренный мною нож-кинжал.

— Тим Ройс! — вновь проревел визирь. — Что ты делаешь с моей дочерью?!

— Похищаю её, мессир, — поклонился я, забыв что у меня на плече лежит девушка. Пришлось поспешно выпрямляться.

— Задержать! — забрызгал слюной второй после султана.

Гвардейци, закричав какой-то боевой клич, с саблями наголо ринулись прямо на нас.

— Эй, ценный груз, с семьей не хочешь попрощаться?

— И как я, по-твоему, должна это сделать? — вопросом на вопрос, овтетила леди.

— Ах да, — хлопнул я себя по лбу. — Прости.

В итоге я повернулся к визирю задом, а к улице более кошерной частью тела. Что забавно, в случае Мии все вышло с точностью наоборот.

— Пока папа, пока мама, пока брат, пока Ахефи — не порежьшся ножиком.

— Стоять! — продолжал трубить визирь.

— Пока сестренка, — раздался голос маленького, но очень храброго ребенка. — Жди меня, Тим Ройс.

— Буду! — ответил я, не оборачиваясь к зарождавшейся легенде.

С этими словами я взял с места в карьер. И вновь погоня, и вновь за спиной гвардейцы, но в этот раз я уже не один, а уши греет не треск пылающей крепости, а звонкий, добрый смех моей спутницы и компаньона по приключениям.

Мы миновали базарную площадь и я успел благодарно кивнуть ведьме, которая некогда дала мне дельный совет. Почему-то я не сомневался в том, что она приложила руку к тому, что я выбрался целым и невредимым из этой передряги. Скажу вам больше, когда я оглядел себя, то не обнаружил ни единого шрама. Признаюсь, после того как я обзавелся целой сотней этих «украшений мужчин», то всем сердцем желал избавиться от них. И вот — желание сбылось.

Мы миновали магазин, в котором были куплены эти самые шаровары, сейчас шуршающие при беге. Оставили за спиной таверну, в которую прибыли после ночной скачки по пустыне. Пролетели мимо загона хизов, где я приметил радостно лающего Вайта, на спине которого сидело несколько хизов поменьше. Махнув четвероногому товарищу рукой, я побежал выше — туда, где был утес, под которым простиралась золотое, песчаное полотно — Восточная Пустыня.

— Вы в тупике! — кричали запыхавшиеся гвардейцы. — Сдавайтесь.

Я, игнорируя выкрики стражников, поставил Мию на ноги.

— Готова? — спросил я.

Она взглянула мне за спину, посмотрела на провал, а потом вложила свою ладошку в мою руку.

— Если мы умрем, я тебя убью.

Улыбнувшись, я ответил:

— Только не смотри вниз.

И мы побежали, а за спиной оставалась столица Алиата, сверкающая белым мрамором и золотом. Так заканчивалось мое путешествие на восток и, наверное, начиналось последнее приключение в землях, которых нет.

— Тим! — закричали за спиной. — Мы что, бежим по облакам?!

— Ну я же просил не смотреть вниз!

На востоке поднималось солнце, заливая небо багрянцем и золотом. Мы шли по простой сельской дороге, по краям которой стоял низкий, покалено, ветхий заборчик из некрепко прибитых серых досок. Спускаясь под холм, я глупо улыбался, держа в руке теплую ладошку.

— Мы что, в прошлом? — спросила Мия.

Я оступился и в недоумении взглянул на спутницу.

— Полчаса назад солнце стояло в зените, а теперь только рассвет.

— Ну, если ты не заметила, мы уже не в Алиате.

— А где мы?

— В Империи.

Я думал это ошарашит леди, но она лишь покивала головой.

— Это не объясняет проблему с солнцем.

— С ним нет никаких проблем, — продолжал улыбаться я. — Я тебе потом расскажу в чем здесь дело.

— Хорошо, — кивнула девушка, на миг ослепляя меня своей улыбкой.

Мы спускались к деревушке, стоявшей в низине и окруженной высоким лесом. С каждым новым шагом, я все сильнее погружался в столь противоречивые воспоминания. Порой мне очень хотелось придушить одного сумасшедшего маньяка, а порой я сожалел? что не успел с ним проститься. Впрочем, скорее всего, это прощание переросло бы в очередную тренировку, а от одних лишь воспоминаний об этих пытках, меня бросало в дрожь. Нет уж — помер и ладно.

— Что это за деревня? — спросила смуглянка.

— Мы здесь когда-то жили с Добряком. Что? Не думала же ты, что мы действительно пять лет просидели в лесу, — я даже засмеялся, потому как, судя по лицу, Мия именно так и думала. — Это было бы самоубийством. Нет, пару дней в сезоне мы отдыхали в этой деревушке.

Мы прошли через ворота, где на сторожке я встретился взглядом с, когда-то мальчонкой, а теперь уже — чьим-то женихом. Задира по имени Тук меня не узнал, хоть и силился это сделать. Время действительно быстро пролетело.

— Уж не Тим ли это? — прозвучал довольный, немного маслянистый голос.

— Матушка Розалия, — улыбнулся я.

У таверны стояла плотная женщина, надевшая белый передник с кружавчиками. Как не сложно понять — она была одновременно и хозяйкой этого заведения и главным поваром в нем же. Когда-то я часто сбегал от Добряка, чтобы немного поглазеть на её дочку — первую красавицу на хуторе. Пожалуй, мне не стоит сейчас с ней видеться — уж больно хорошо Мия фехтует…

— А это кто?

— Мия, — представил я спутницу. — Просто Мия.

— Ну и хорошо, — улыбнулась хозяйка. — Дорогу-то помнишь к дому родному?

— А то как же забыть, — рассмеялся я, дыша полной грудью.

— Ну так ступай, а то не гоже — четвертый год и на могилу не пришел.

Я не стал спрашивать, что за могила, потому как уже давно обо всем догадался. Судя по всему, догадалась и дочь визиря, потому как тоже ничего не спросила.

Мы прошли по дороге до самого конца, пока не увидели дом на отшибе. Он был серьезно обветшавшим — даже с виду в него было опасно заходить, потому как он мог развалиться уже буквально под первым шагом. Почему-то я не боялся насмешливости или неуверенности Мии по этому поводу, что-то мне подсказывало, что все будет хорошо. По крайней мере — пока будет, а там дальше… Что будет дальше зависело уже не от меня и не от моего компаньона. Сейчас же мне предстояло дело, которое надо было закончить уже очень давно.

Мы обогнули дом и Мия отпустила меня. Я был ей за это благодарен. Леди осталась у края полянки, а я решительно подошел к высокой насыпи, уже давно поросшей цветами и травой. В том месте, где должна была находится голова покойного, высилась каменная пирамидка, на верхнем камне которой было неумело высечено «Добряк».

Присев на корточки, я выдрал те сорняки, которым не посчастливилось попасться мне на глаза, а потом улыбнулся.

— Ну здравствуй. Небось скучал? Теперь буду часто приходить… Во всяком случае — пока все не закончится.

Еще немного посидев, я хлопнул себя по коленям.

— Ну, пора за дело.

Поднявшись, я, на ходу закатывая рукава, пошел к дому — к нашему дому. На востоке поднималось солнце, кровавым саваном окутывая небо Империи. И никто, почти никто, за исключением двух разумных, не знал, что эта кровь вовсе не игра света, это кровь, которой будет суждено дождем пролиться на процветающие земли.

Глава 9. Дом

Проснувшись еще до восхода солнца, я несколько лениво выбрался из не самых цепких, но все же — нежных и приятных объятий. Потянувшись, хрустя позвонками, я поправил одеяло, сползшее с Мии, а потом стал одеваться. За окном в это время еще даже не брезжил рассвет и уж точно не кричали петухи. Впрочем, если прислушаться, то можно было расслышать крики пИтухов. Они, выбравшись прошлым вечером из таверны, все еще не отошли от восьмого вечера и заправского мордобоя. Я, как бы вы не были удивлены, туда не ходил. Не то чтобы не хотелось, просто дома тоже было чем заняться.

Напялив простецкие, холщёвые штаны и накинув на плечорубашку из подкрашенный мешковины, я вышел во двор. Лицо мигом обвеял все еще морозный ветер. Уже почти сезон мы живем на этом хуторе и пусть в Империи уже разгар весны, но нет-нет, а с севера подует холодный, промозглый ветер, приносящий с собой далекое эхо горнов и барабанов — норды шли в походы. Благо наш хутор от северного моря довольно далеко, поэтому набеги местных «викингов» нам не страшны.

Поежившись, я ополоснулся из бочки ледяной, дождевой водой, а потом пошел к конюшне. Вообще, это я так называл данное сооружение, а вот Мия его постоянного величала сараем. Было несколько обидно. Особенно было обидно моему молотку, гвоздям, пиле и прочим товарищам, помогавшим мне в воздвижении этого восьмого чуда света.

Подойдя к воротам, висевшим почему-то под откосом и скрипевшим как бабки на базаре, я вывел на прогулку боевого коня. Опять же — это для меня он был боевым конем, а вот все та же разлюбезная Мия назвала его больным и хромым доходягой. Коню было обидно, но он терпел. В этом мы с ним были солидарны.

— Как спалось, Ваше Величество? — шептал я ему на ухо, обтирая сеном и давая напиться.

Конь заржал и ткнул меня в плечо своей вытянутой, огромной мордой. Кстати, кличка у этого пятнистого создания была весьма говорящая — Конь. Ну да, фантазия не блещет, но зато не забудешь и не запутаешься. Конь, он и в Алиате — Хиз…

Когда с утренним моционом было покончено, я почистил зверюге копыта, выбив из под подковы всю грязь и комочки травы, а потом запряг его за телегу. Возможно мне стоило бы сказать, что телегой эту конструкцию называл только я, но нет, это действительно была телега. Мне её подогнал местный плотник, помятую о том, как мы с добряком спасли его невесту от шатуна. Вернее — спасал я, а Добряк, словно тренер, после каждого «раунда» объяснял мне тактику и стратегию битвы «нож на десять когтей». В действительности, я потом невесту еще и от Добряка спасал, потому как ему вклинилось в голову, что она свидетель убийства. В общем, что и говорить — старик редко когда дружил с головой.

Когда с упряжью было покончено, я запрыгнул на козлы, нашарил за поясом три золотых и одну медяшку (медяшку клали на удачу), а потом залихватски свистнул. Вернее — свиснул бы, если бы за спиной в доме не почивала дочь Визиря, раньше зорьки предпочитающая не вставать, посему прослывшая на хуторке самой главной лентяйкой. Боюсь, расскажи я сельчанам во-сколько встают леди в Академии, они бы сперва мне не поверили, а потом пошли бы на столицу магов с вилами и факелами. И не от злобы, а из чистой зависти.

— Пошла, — отрывисто крикнул я, щелкая поводьями.

Конь, устало фыркнув, потянул телегу и дом стал постепенно исчезать за спиной. Вскоре я очутился в самой деревне. Наш дом хоть и стоял на территории хуторка, но все же слыл отшибным, потому как от нас до «стены» — читай, забора, было рукой подать. В прямом смысле слова. Выйдя с «черного входа», вы бы через три метра в этот забор бы и уперлись. Впрочем, хорошо хоть за околицу не выставили, а приняли вполне радушно. Все же, как никак, я для здешних был в доску своим. А это, признаться — демонски приятно.

— Тим! — донесся до меня крик.

— Тпру, — натянул я поводья, заставляя копытного замереть.

От небольшого домика с чуть кривым крыльцом, ко мне бежала девушка. Румяная, с косой толщиною в мое бедро, с формами, ну, в общем — классическая такая хуторянка, которая и коня на скаку, и в избу горящую, и к Императору с челобитной. Разве что не девка, а не женщина.

— Чего те Роза? — нахмурился я.

Почему-то весь молодняк, несмотря ни на что, тоже считал нас с Мией «своими» и довольно часто зазывал на гулянья и посиделки. Мы ходили туда всего раз и, хоть это и было весело, но дома все же кровать и все такое. В общем — ушли мы довольно быстро.

Девушка остановился и схватилась ручкой за козлы, открывая мне великолепный вид на глубокое декольте её сарафана. Но я ж, как никак, джентльмен, поэтому тактично упер свое зенки прямо в круп Коню.

— Да вот, матушка попросила передать, — с этими словами девушка по имени Роза, одна из первых красавиц на хуторе (деревня была большой, красавиц было немало), поставила мне в повозку крынку с молоком.

— Спасибо, — кивнул я, а потом полез в свой мешок. Немного пошарил там, а потом кинул Розе. — Передай ей в знак благодарности.

Оставив хуторянку в восхищении разглядывать настоящий гребень, я вновь тронул поводья и поспешил к выезду. Семья пышной красавицы держала у себя три коровы и поила молоком всю окрестность, но нам с Мией всегда ставили крыночку «за даром». Опять же, когда-то в детстве мы с Добряком чем-то им помогли и заслужили уважение. А уважение в деревне оно как деньги, порой даже дороже. Гребень же этого уважения только прибавит, вроде как стыдно мне уже месяц пить дармовое молоко, так что решил отплатить.

— Нда, — протянул я, жуя травинку. — И это еще Константин жаловался на интриги. Да тут прям Датский двор, а не «Хутор близь Диканьки».

Наконец я остановил коня около дома мясника. Спрыгнув с козлов, я манерно дернул за веревку колокольчика. Можно было просто перекинуть руку и открыть замок, а потом постучаться прямо в парадную, но так можно было поступать только с близким другом. Таким образом в наш с Мией колокольчик никто не звонил, а предпочитали стучаться на крыльце, а вот я всегда стоял на улице. Держал расстояние — опять же, это прибавляло моей персоне некоего весу и статусу.

Из ладного сруба, покрытого добротный черепицей, вышел крепкий мужик. Высокий, с кулаком пудовым и бородой чернее гари. Его звали Пилигрим, что заставляло меня икать при каждом произношении столь родных слуху звуков.

— Тим, засыпа, решил до города съездить? — спросил меня мясник, пожимая руку.

Я было хотел сказать, что мне, за выслугу лет, вообще положено спать до третьих, а то и пятых петухов, но смиренно стерпел «засыпу».

— Да, — кивнул я. — Стены уже подправил, надо бы крышей заняться. А то как хлынут дожди, а у меня на крыше солома да ветки с глиной.

— Ну ладно, если помощь какая — ты кликни, я своих дерьмоедов тебе на подмогу выдвину.

— Спасибо Пилигримм, но я уж сам как-нибудь.

Мясник засмеялся.

— Да ты всегда сам. Еще помню малым здесь носился, тоже все сам, да сам, а кого потом из колодца доставали?

— Доставали Добряка, потому что он перепил и не мог за мной угнаться, — с ходу парировал я.

— Тоже верно. Ну, слухай сюды, как до Гальда доедешь, там на базарной площади к пятой палатке подойди. Спросишь Хрума — скажешь, что от меня. Он тебе лучшую черепуху то и подгонит. Скидки какой не обещаю, но может сторгуетесь по-божески.

— Спасибо тебе Пили, — улыбнулся я, а потом вновь полез в мешок. На этот раз я отдал бирюзовую шелковую ленточку. — На вот, слышал у твоей именины скоро.

— Да, — отмахнулся мясник, впрочем ленту забрал, аккуратно убирая такое сокровище за пазуху. Ленты в волосах могли себе позволить только жены самых зажиточных хуторян. — Мясо-то тебе к вечеру нести или пораньше?

Как вы могли догадаться, мясо я тоже получал хоть и не бесплатно, но по сходной цене. Семь медяшек, против двадцати, за кило свинины или почти серебрушку, против почти двух серебряных за окорок говядины, это уже о чем-то говорит.

— Да пока не надо, я третьим вечером из лесу с хорошим уловом вышел.

— С хорошем уловом он вышел, — прозвучал весьма знакомый голос и мы с мясником мигом втянули головы в плечи. Это была жена Пилигримма — Гнелька, всем известная бабища. По-другому и не назовешь. Она, когда-то, лично при мне целого борова над головой подняла — штанговый спорт по ней рыдал горькими слезами. — Вот, Пили, смотри какой молодец — и с охотой справляется, и торгуется будто ему демон на язык насрал, — вопреки логики, это было вовсе не оскорбление, впрочем, это не мешало моим ушам заворачиваться в трубочку. — И дом сам правит, а жинку то какую достал — первую красавицу. А что твои, все по гульбам, да к восьмому вечеру в таверну.

— Они и твои, между прочим, тоже, — насупился мясник.

— Мои, да пошли в тебя, — глядя на скалку, зажатую в руках, толщиной с молодую березку, я невольно сделал пару шагов назад. — Тимка, ты бы с Мией пришел к ужину. Я вон рагу сделала, пирожков напекла, посидели бы немного.

— Простите, Гнелья, но мне дела еще делать. Крышу править, сарай ставить, забор поднимать.

— Сарай, — удивилась супруга мясника. — А то что ты вторую декаду поставил, это разве не сарай?

— Эткнюшня, — процедил я, отворачиваясь в сторону.

— Что-что?

— Мне второй нужен, — натянуто улыбнулся я.

— Во! — уважительно кивнула Гнелька. — Смотри какой молодец вышел, а твои что?!

— А что мои?

Так, переругиваясь, супруги ушли в горницу, а я, развернувшись, поспешил к повозке. Вы не подумайте дурного, но у них просто так сложилось. Сколько помню эту пару — всегда собачились, но живут «душа в душу», насколько это можно при бесконечных криках. Про охоту я не врал.

Недавно обнаружил что в ларце осталось «всего» полторы сотни золотом. В кавычках, потому как для местных это невероятное сокровище, сравнимое с тем, что в легендах дракон стережет. А вот по-моим меркам это была не такая уж большая сумма, и тратиться на мясо было не с руки. Так что я сладил себе лук, наточил стрел и пошел на дело. Проведя в лесу два дня, я вышел из него с молодым оленем, тремя кроликами и лисой. Лису, конечно, не съешь, но она хотела загрызть моих кроликов, за что поплатилась. К зиме, из её меха сделаю Мии шапку, ну или продам по осени торговцам. Они всегда в это время по хуторам ездят.

— Пошел, — погнал я Коня.

Тот снова зафырчал, но телегу потянул. Я же, хлопнув себя по лбу, перегнулся через козлы и специальным ремешками закрепил крынку, накинув на её что-то вроде покрывала — так не разобьется. А вообще Роза та еще лиса. Нет чтобы принести мне «дар», когда я из города буду ехать, так нет, хотела ведь убедиться в том что я уезжаю. Наверняка сейчас соберет подруг и к Мии пойдет — байки слушать. Лиамия здесь первая рассказчица для юных леди, уж не знаю, что она там девкам рассказывает, но те её слушают рты разинув, а смуглянка натурально кайфует с этого.

Ну, хоть занятие себе нашла. А то в первые декады она то готовить бралась, я тогда подумал, что отравить хочет, то в вопросах стройки мне помогать, благо успел её из под падающего бревна вытянуть, то шить, потом все пальцы травкой специально обматывали, то вообще дрова рубить. То кошмарное утро, когда у меня чуть все волосы сединой не пошли, я не забуду даже в следующей жизни. Единственное что умела делать Мия — не капать мне на мозг. Вот это у неё получалось прям безупречно, так что по сути я был всем доволен. Что же до дочери Визиря, то она с рутиной справлялась вполне успешно и лица её не покидала счастливая улыбка. Правда иногда, когда у неё плохое настроение, мы тренируемся в фехтовании. Делать это приходится в лесу, чтобы сельчане не видели. И если раньше её скорость была почти такой же, как у меня, то сейчас смуглянка мне казалась мухой, застрявшей в киселе. Что, в свою очередь, сильно раздражало Мию, в которой теплился неутомимый боевой азарт. В общем, иногда ночи проходили совсем не так, как того бы хотел один бывалый наемник.

— В город, Тим? — спросил меня Тук, которому вновь пришлось стоять в сторожке.

— Ага, — кивнул я, притормаживая копытного. — Тебе что-то надо? Может девке гостинец?

— А, — отмахнулся парень. — Ей там уже возят… Мне такое не осилить. Да и отец палкой отходит, если узнает, что я «не делом занят».

— Хм, — задумался я, а потом вздернул палец. — Во. Смотри фокус. Трах-тибидох и Авада Кедавра.

Пыль разметал ураганный порыв ветра и в моих руках оказался цветок. Впрочем, это был не обычный цветок, а сделанный из разноцветного стекла. Безделушка та еще — в столице их завались, но здесь, на отшибе страны, не встретишь ни одного. Ну или почти ни одного.

— На, — протянул я безделицу онемевшему парня. — Такого ей никто не привезет.

— Сп-пасиб-бо Тим, — заикался Тук, бережно принимая цветок, словно тот был сделан из стекла… Хотя, он ведь действительно был стеклянным. — Правду люди говорят, что ты волшебник.

— Люди говорят, а ты не верь. — подмигнул я парню и с криком, — Хья, — дернул вожжи.

Деревня с названием, которое я просто отказываюсь произносить, осталась позади и я в который раз возвел хвалу всем русским дорого-укладчикам. И если вы считаете, что это в России дороги плохие, то поездите по дорогам Ангадора. Не Императорским, Королевским и торговым трактам, а по самым обычным дорогам. Если после получаса подобной езды ваша пятая точка не будет напоминать кровавое месиво, то я съем свою шляпу. Эта дикая тряска, бесконечные колдобины и ухабы могли испортить настроение любому. Любому, кроме одного волшебника, сидевшем вовсе не на козлах, а на маленьком, незаметном облачке, которое парило в паре сантиметров над этими самыми козлами.

Пожевывая горьковатую травинку, скорее просто по привычке, нежели из необходимости, я наслаждался погожим весенним утром. К этому времени, ленивое солнце, все же решило выбраться из покровов Рассветного Моря и залить долину своими согревающими, пока еще нежными лучами.

Ветер колыхал пшеницу на полях, уже золотую, готовую к сбору. Вопреки всем законам мироздания, урожай на Ангадоре собирали по весне, а не в середине лета, как можно было бы подумать. Маленькие капельки утренней росы, бегущие по колосьям, танцующим в такт игр веселых ветров, собирали в себе первые поцелуи утреннего солнца. От этого казалось, будто поля сверкают, и на них прорастают вовсе не злаки, а к небу тянут свои маленькие золотые ручки мифические Феи.

Задумавшись, я не сразу заметил толпу мужиков, идущих в поле с косами наперевес. Некоторые из них махали мне руками, а я в ответ приветствовал их поднятой шляпой. Крестьяне выстроились в длинные шеренги, а за ними, на отставание в размах косы, вставали парни помоложе. Хотя так было не везде, порой одну или другую колонну позволялось вести самым удалым молодцам, чья коса пела звонче всех.

Медленно, степенно поднималось солнце на востоке, шустрили лучи, заливая поле, молча стояли мужики, занеся косы. И вот, вдруг, они разом замахнулись и лишь тронул луч их пшеницу, как строго запели косы, срезая колосья под чистую. Кто-то завел песню и вот уже десятки глоток начали распевать заводной ритм. Я невольно заслушался, но дорога брала повороти уходила под откос, так что совсем скоро мужики оказались не просто за спиной, но еще и за холмом.

До города было ехать не долго — час, может два, но когда бы я не вставал на этот путь, меня всегда одолевала скука. Порой не хватало собеседника или просто какого-нибудь дела. Но в такие случаи меня всегда спасал мой собеседник.

Отросшие волосы словно кто-то задергал, заплатанные плащ начал развиваться, скручиваясь и распрямляясь будто флаг на крепостном шпиле, а нос стало не очень приятно щекотать.

— Здравствуй, — произнес я.

Ветер успокоился и мне показалось что по правую руку от меня кто-то сел. Я будто даже мог видеть очертания его фигуры краем взгляда, но стоило повернуть голову и наваждение истаивало.

— Как слетал?

Ветер стал рассказывать мне об очередной далекой стране, в которой он побывал. Как я и думал, там уже запылали пожары набегов нордов. Но я их не винил, когда на твоей земле кроме мха и льда ничего нет, то довольно сложно удержаться от разбоя. Вот они этим разбоем и жили, зато мореходами были отменными. Иметь на своем судне штурмана норда, мечтал каждый уважающий себя капитан. Да и в наемнических ватагах их ждали разве что не с распростертыми объятьями.

Ветер, закончив рассказ, начал жаловаться на огонь. У этих двоих всегда были проблемы с нахождением общего языка. То один другого сожжет, то другой первого задует. В общем — жили как кошка с собакой, и порой я был счастлив тому, что не знаю языка пламени.

— Помоги мне, ветер — поищи рыжего и компанию.

Ветер будто вздохнул, потом словно толкнул мне плечом, и совсем скоро, я понял, что вновь остался один. Но, поскольку впереди уже виднелись ворота Гальда. Как и любой приграничны город, он скорее походил на крепость. Высокая стена из серого камня с бойницами у парапетов. Через каждые пять, шесть метров виднеются крепления для котлов с кипящем маслом, где-то скаты под валуны. На башнях даже отсюда заметны отсверки острых жал копий, заведенных в баллисты. А на центральной башне стоит гордый, но одинокий требушет. Гальд был небольшим городом-крепостью и не мог позволить себе второй, потому как стоил тот чуть больше, чем весь наш хутор.

Очереди в такое время почти не было, разве что передо мной заехал почтовый дилижанс, сопровождаемый Вестниками, до протиснулись пешие и конные путники.

— Стой, — резко спросил меня стражник. — Кто такой?

Я цепким взглядом окинул его форму. Раньше на груди стража носила герб, на котором был изображен золотой грифон, держащий в лапах меч, а в пасти корону. Теперь же у них был изображен оскаленный демон, занесший меч над жалким, трусливым врагом. Мне не нравился этот герб, но народ говорил, что он выглядит более мужественно. Хотя народу нравилось абсолютно все, что делал Константин. Он ведь и налоги снизил, и цены на закупку поднял, стабилизировал рынок, разогнал иностранных купцов, захвативших центральные порты. Мол новый Император простой люд уважает, даже реформу в магической Академии провел — детей любит, о будущем их думает. Да и советы распустил, сам теперь правит, без указок аристократов и дворян. Да и вообще, хоть и держит страну в ежовых рукавицах, но граждане теперь не смущаются называть себя подданными короны и вообще живут намного лучше, чем было до прихода будущего святого. Скоро, глядишь, и дороги выровняют. Впрочем, насчет дорог лично я сильно сомневался.

Даже прозвище новому правителю уже дали — Принц. Довольно забавно, если учесть, что он уже Император. А если вспомнить как мы его называли в «Пробитом золотом», так и вовсе нельзя удержаться от улыбки. Но народ так и звал своего правителя — Принц Константин. Тому вроде как даже нравилось. Ведь он «Принц» он всегда сказочный, добрый, удалой, красивый, умный. Да, собственно, таким Константина и видели.

— Я, это… ну… — мямлил я, натянув шляпу на глаза так, чтобы был виден только подбородок. — Так ведь… бишь то бишь… с хуторка я.

— Крестьянин шоль, — прищурился стражник. — А чего надо в Гальде?

— Так ведь… это… бишь то бишь… за черепухами я. Крышу надо укреплять, дожди… бишь то бишь… скоро.

Стражник немного посмотрел на меня, а потом заглянул в повозку. Все это время мои руки спокойно лежали на коленях, держа вожжи. Раньше я, наверно, сжимал бы клинок, но сабли мои и вовсе висели дома на стене. Впрочем, это не делало меня безоружным. Мой меч, отточенный в темнице Териала, был всегда при мне — как раз под ребрами с правой стороны груди. Бился там мерно, ровно, на зависть самым шикарным, отлаженным часам.

— А везешь что? — стражник ткнул пальцем в покрывало.

— Так это… бишь то бишь… — продолжал мямлить я, параллельно откидывая в сторону ткань. — Молочко это — купил у торгашки в соседней деревушке.

Обладатель весьма мрачного и даже пугающего герба еще немного посверлил меня взглядом, а потом ударил по крупу Коня.

— Проезжай давай, хуторянин, не задерживай очередь.

— Спасибец-ца, здоровьиц-ца защитник.

— Колесуй уже, — отмахнулся стражник и стал досматривать следующего.

Процедура досмотра усложнилась втрое, потому как в приграничье Константин отменил пошлины на въезд, а за взятки теперь рубили руки. Причем не по локоть, а в основном по шею. И судье было не важно, медяк государев человек взял или ларец с золотом. Принц сказал рубить — значит надо рубить. Народу нравилось, меня передергивало. В воздухе явно пованивало чем-то недобрым, отчего у меня по спине залихватски, стройными рядами маршировали холодные мурашки.

Конь, цокая копытами по мостовой, вывез нас из под арки ворот и мне пришлось плотнее надвинуть шляпу на глаза. Народу в Гальде было через чур много. Торговцы, купцы, ремесленники, новобранцы армии и легионов, заезжие путешественники, бродячие артисты, горожане, крестьяне из окрестных хуторов, все они сегодня, да и вообще каждый день толпились в Гальде. Когда я говорил, что этот город-крепость весьма невелик, то забыл упомянуть что на многие мили вокруг, он вообще единственный город. Можно сказать, это место было центром жизни юго-восточного приграничья.

Я свернул на своеобразную проезжую часть, но мне все равно приходилось то и дело кричать на какого-нибудь зеву, который так и хотел угодить под колеса. Ехал я не спеша, оглядываясь по сторонам. Весна принесла с собой не только долгожданное тепло, но и вино из Рагоса. В тавернах было щумно, слышался смех и визги. Порой, в темном переулке, если приглядется, можно было увидеть наемника или стражника, занятого какой-нибудь шлюхой из местного притона. Но, уверяю вас, если вы знаете что такое «эстетика», то будете держать свой взгляд как можно дальше от этих переулков.

На декоративных балконах трехэтажных домиков, стоявших стройными рядами один впритык к другому, на бельевых веревках сохло непосредственно само белье. Его хлопки, на гулявшем по городу ветру, создавали впечатления порхающих здесь чаек. Но, увы, до ближайшего порта было далеко и эти белые небесные хищники сюда не залетали.

Я мог бы еще долго рассказывать про Гальд и царившую здесь атмосферу, но на горизонте уже показалась рыночная площадь, а значит мне надо было спешиваться и искать нужную палатку.

Соскочив с козлов, я взял Коня под уздцы и потянул его сквозь толпу. Наученный горьким, многолетним опытом, я уже давно не носил кошелька, предпочитая ему маленькие кармашки на внутренней стороне пояса. Так что снующая между ног прохожих босота меня не очень напрягало, но наметанный глаз нет-нет, да подмечал как тот или иной горожанин лишался пухлого мешочка, привязанного к поясу. За кражу, как и за взятку, теперь тоже рубили руки, причем обе. Но воришек это не останавливало, они наивно полагали что не попадутся.

Вот, самый главный — тот что постарше и почумазей, заметил меня и издал какой-то сигнальный свист. Господа воришки тут же мобилизовались и двинулись к моей скромной персоне. У самого подхода, они вдруг замерли как вкопанный, пойманные врасплох моим оценивающим взглядом. Старший хотел было уже уводить свою ораву, но я щелкнул пальцами и в моей ладони появилось три волчка. Дети смотрели на эти простецкие игрушки, как на сокровище Гномов. Улыбнувшись, я протянул им волчки. Дети стушевались, но вот вперед вышел самый маленький и, видимо, самый смелый из них. Он осторожно подошел ко мне, боясь что я схвачу его и поведу к страже.

— Держи, — сказал я.

Он посмотрел мне в глаза, а потом быстренько схватил игрушки и убежал. Меньше чем через удар сердца босота скрылась не только из поля зрения, но и вовсе пропала с рыночной площади. В ближайшее время их будет занимать лишь игра с волчками, что, может быть, спасет им руки.

— Подходи, не зевай, ковер выбирай! — кричали из палатки, заваленной этими самыми коврами. — Два серебряка, за хорошего Ангольца!

Ангола, страна где-то между Нимией и Рагосом, по западную сторону от нашей границы, славилась своими женщинами и коврами. И если вам кажется, что две серебряных слишком маленькая цена за ковер, то вы ошибаетесь. В Гальде на две серебрушки можно месяц жить в таверне, не отказывая себе в ужине и завтраке.

Я почесал голову, а потом махнул рукой и двинул к продавцу, вокруг которого столпилось немало люду. Первое правило рынка — никогда не идя к цели напрямки. Если торгаш увидит, что ты держишь курс строго к нему, то даже не станет торговаться — он итак будет знать что пришел лишь за его товаром. Так что порой проще оставить немного денег за какие-то безделицы, нежели проиграться на крупном улове.

— Две монеты за ковер! — надрывался пухлый торговец, одетый в подобие Алиатского халата. Далеко же занесло купца.

— Скинь хоть три медных, — просил какой-то наемник, с двумя клинками за спиной. Редко встретишь обоерукого мечника в такой глуши. Это несколько настораживало меня. Да и зачем наемнику ковер?

— Дорогой, какой три медных, — завел шарманку купец. — Ты посмотри на ворс, мягкий как шерсть любимого кота. Две серебряных, ни четвертухи не скину!

— Да что мне твой ворс, — стоял на своем наемник. — Ты погляди на нить, такая после первой же зимы разойдется!

— Эээ, дорогой, глаз алмаз, да слепой как наргмаз, — никто не понял, что такое «наргмаз», но из уст купца это звучало как насмешка. Кстати, что это такое, не знал и я. — Нить то не простая, как прошил, так на век скрепил. Но одну медную тебе скину. Вижу же что человек хороший.

— Ай, — махнул рукой наемник и, вытащив из-за пазухи кошель, стал набирать медяшками. Выволив немаленькую кучу на прилавок, он забрал сверток и пошел сквозь толпу.

— Подходи, выбирай, не зевай! — купец продолжил зазывания, больше смахивающие на завывания.

Наемник как раз проходил мимо меня и я не смог удержаться от маленькой проказы. Поднявшийся ветер распутал шнуровку на ботфортах, а потом связал её хитроумным морским узлом. С громким криком мечник упал на мостовую, вызывая у невольных зрителей бурный приступ кашля. Никто не рисковал в открытую потешаться над обоеруким.

— Демоны и темные богини, — шипел наемник.

Впрочем, на наёмника он мало походил. Вы мне поверьте — я на своем веку немало этой братии повидал, и вот именно этот тип, наемником не был. Я незаметно дернул пальцами и из под рубашки страдальца, показался круглый серебряный медальон, с изображением волка, перекусывающего горло орлу. Я лишь покачал головой — Константин совсем двинулся, уже в приграничье шпиков посылает. Он же так весь штат по миру пустит, охотясь за моей не достойной такого пристального внимания персоной.

— Помочь? — спросил я, наклоняясь к шпиону, у которого был явный вывих лодыжки.

— Отвали, — оттолкнул тот меня, а потом поковылял в сторону таверны, распихивая возмущающаяся толпу.

— Вот ведь некультурные шпики пошли, — морщился я, потирая ушибленную грудь.

Проводив служивого взглядом, я вновь повернулся к купцу. Он как раз втюхивал явному простофиле не самый свой лучший товар, но за такую цену, будто недавно тиснул этот ковер из под кровати Принца.

Кстати, именно такой ковер я и искал. Не тот, который упомянул выше, а такой, чтобы в спальне постелить. А то порой пройдешь босиком по доскам, и если не зазонозишься, то отморозишь ноги по колено.

— Выбирай дорогой, — обратился ко мне купец. — Любой ковер Анголы.

— Что, и даже сшитый из волос царевны? — улыбнулся я.

— Даже такой, — кивнул надутый купец. — Любой выбирай, какой хочешь отдам.

Я внимательно осмотрел ассортимент, а потом выбрал самый оптимальный вариант — широкий, но не слишком, длинный, но не очень, ворсистый, но не такой чтобы пальцы утопали. Уж что-что, а годы странствий научили меня выбирать самый лучший товар, как бы надежно он не был спрятан за горой «шир. потреба.»

— Покажи мне этот, — указал я на рулон, лежавший в самом темном углу палатки.

Торговец что-то смекнул, а потом махнул рукой. Его подопечный, парнишка лет двенадцати, вытащил на свет сверток и развернул его на прилавке. Купец кивнул мне, позволяя пройтись рукой по ворсу, что я не замедлил сделать. Он был достаточно мягким, но не таким, что уже совсем скоро продавился бы и стал натирать пятки. Хороший товар.

— Две с половиной дам, — твердо произнес я.

Торговец, кажется, потерял дар речи и, словно выброшенная на берег рыба, закрывал и открывал рот, возмущенно сверля меня глазами.

— Да демона тебе в душу! — воскликнул он. — Этот алмаз моей сокровищницы — первая дева в гареме Султана! Не меньше десяти серебрянных!

Я внимательно посмотрел на купца. Даже если учесть повышенные пошлины для иностранных торговцев, а так же затраты на дорогу, то ковер должен был стоить пять, ну может шесть серебряных. С наценкой — семь, но вот десять, это уже грабеж средь бела дня.

— Посмотри купец, на ворс. Он пропах морской солью, а у корней видна земля. Мне его чистить и выбивать с неделю, а потом еще песком чистить.

— Девять с половиной, — буркнул купец.

— А на шов — его видимо подгрызли мыши.

Купец внимательно пригляделся к идеальному шву, но увидел совсем не то, что должен был. Я успел надорвать одну нитку. Это было легко, надо было всего лишь попросить ветер сделать это.

— Девять, — вновь буркнул купец, почему-то потерявший свой дар к устной торговле.

Тут к нему подбежал подмастерье и что-то сказал на ухо. Купец вдруг разъярился, пошел пятнами, а потом пнул парнишку так, что тот аж подлетел и ласточкой скрылся в проходе.

— Девять говоришь? — улыбнулся я. Я взмахнул рукой и ветер заплясал под прилавком. Он окунулся в ларец купца и вытащил оттуда ровно девять монет, цвета молодой луны. — Вот твои девять монет.

Я выложил деньги купца за его же товар. Тот радостно сверкнул глазами и самостоятельно закрутил мне рулон бечевкой.

— Держи дорогой, ноги теперь твои будут ходить словно по пляжу Омхая!

— Не сомневаюсь.

С этими словами я развернулся и пошел прочь. За моей спиной сомкнулась толпа и вновь послышались зазывания. Убрав ковер в телегу и накрыв его очередным покрывалом, я повернулся к палатке. Один щелчок пальцев и вот горожане взрываются смехом и улюлюканьем. Балка, подпиравшая шатер, вдруг словно ожила и дала лихой поджопник купцу. Тот перелетел через прилавок, мордой проехали по мостовой, а потом стал визжать, потирая ушибленный зад. Несмотря на то, что смелись десятки людей, я четко различал смех двенадцатилетнего мальчишки. Улыбнувшись, я пошел дальше.

На базаре продавали овощи, фрукты, мясо, крупы, животных, птиц, одежду, простецкое оружие, украшения, безделушки, свитки, якобы волшебные амулеты, вино, брагу, подобие пива и кваса. В общем, здесь, среди бесчисленного множества палаток, можно было купить что угодно и так же продать что угодно. Мне продавать было особо нечего, поэтому в этот раз я шел строго к пятой палатке.

Проталкиваясь через толпы людей, попутно успокаивая нервного коня, я искал взглядом Хрума. По описанию мясника, это был приземистый, тучноватый мужичок с залысиной и перебитым носом. Неудивительно, что такую колоритную фигуру я нашел буквально сразу. Впрочем, помогло еще и то, что ярдом с его палаткой было не так уж и много народа. Плитка оно вообще-то товар ходовой, но ходовой в начале весны, а не в её разгаре. Но я, перед тем как начать править стены, спросил у ветра когда тот принесет дожди… В общем, как вы могли догадаться, я обладал информацией, позволяющей отложить вопросы крыши на более поздний срок.

— Здравствуй Хрум, — кивнул я мужику, скучающему у прилавка, на котором лежали образцы черепицы. Здесь была и глиняная, самая простая, обожжённая наспех и с трещинками по краем. Была и хорошая — сделанная добротно, такая и град выдержит, и протекать не станет. Если положить хорошо конечно.

— Ты меня знаешь, я тебя нет, — сверкнул глазами бывший горшечник.

— Я от Пилигримма.

Коренастый ремесленник потер свою лысину, а потом кивнул, протягиваю мне руку. Я ответил на жест.

— И как поживает этот старый живодер? — спросил Хрум.

— Вполне сносно, — пожал я плечами. — Дети у него подрастают, уже по гульбищам ходят.

— Хех, — несколько огорченно повел головой лавочник. — Хорошо вам, хуторянам, вести некоторые до вас не доходят.

— Вести, — я подобрался, словно охотничий пес в ожидании горнового гула. — Какие вести?

— Да, — отмахнулся Хрум. — Принц у нас армии собирает. Ну как собирает — теперича против десяти серебряников в сезон, рядовым будут десять золотых платить.

Я аж поперхнулся и с недоверием уставился на Хрума. Раньше столько и наемник в крупной компании не получал. А сейчас — рядовой, да не в легионе, а во вшивой армии. Там же солдатня одна, ну — пушечное мясо. Они ж двуручник с осадным бастардом спутают!

— Во-во, — покивал торговец, видя мою реакцию. — Как гонцы зачитали указ по площадям, так приемные пункты затрещали от новобранцев. Всех принимают, кому шестнадцать зим есть и кто весом да ростом вышел. Двое моих старших уже ушли, младший — семь зим только, а уже о ратных подвигах твердит. Теперича только с дочкой в палатке и сидим.

Я посмотрел за спину ремесленнику, и увидел молодую девушку. Красивую, румяную, с блестящими каштановыми волосами, но скучающую. Она сидела на каком-то ящике, и пустым взглядом смотрела в одну точку. Да, такой надо не в палатке с отцом торговать, а женихам нервы трепать.

— Неужто воевать собрались? — спросил я.

— Да какой там, — снова отмахнулся Хрум. — Принц только о защите и говорит. Мол границы укреплять, гарнизоны усиливать, штат стражей расширять. Все для простого люда. Вот только, кажется мне, что такими темпами никакого простого люду и не останется. Разве что девки, старики, да молодые. Остальные под копье встанут. Да и как за десять золотых не встать.

Я слушал, но думал свое. Зачем Принцу такая армия? Уж точно не для защиты. Какая защита может при всеобщей мобилизации. Эх, Константин, Константин, что ж ты делаешь.

— Зато кузнецам хорошо, — продолжал Хрум. — На них деньги сейчас дождем сыплются. Заказов хоть отказывайся.

— Это верно, — кивнул я.

— Впрочем, ты же за черепицей пришел?

— За ней.

— Ну так выбирай.

Я стал внимательно оглядывать товар, выбирая так чтобы и качество было не самым дряным, но и по цене приемлемым. Какую-то образцы я откладывал сразу, находя в них слишком много щербинок или трещин, какие-то стоило столько, что я был готов откусить себе глаза. Если это вообще, конечно, возможно сделать.

Наконец я остановил свой выбор на самом оптимальном варианте. Это была серая, глиняная черепица с хорошим изгибом и минимальным количеством брака. Стоило она, конечно, не очень мало, но вполне подъемно. Да и сезон дождей обещал быть затяжным, так что на крыше не стоило экономить.

— Вот, — сказал я, пододвигая к Хруму образец.

— Хмм, — протянул тут, теребя свою козлиную бородку. — Выбор хороший конечно, но укладывать умаешься.

— Ничего, — пожал я плечами. — Справлюсь.

— Ну смотри, а-то у меня есть варианты получше.

— Что-то мне подсказывает, — хмыкнул я, опираясь о прилавок. — Что и стоит это будет дороже.

Торговец сверкнул глазами и тоже улыбнулся, но предлагать не стал, понимая, что не соглашусь.

— Сколько тебе ящиков надо?

— Пять.

— Немаленький дом значит, — протянул он, а потом стал резво перебирать пальцами костяшки на счетах. Что-то приговаривая и прикусывая язык, он негромко бубнил, а потом вынес вердикт. — Тринадцать золотых, пять серебряных и две медных. Но, так и быть, медь скостим.

Как бы то ни было, сумма все равно оставалась астрономической, даже учитывая золото в ларце под половицей, это все равно была десятая часть всего бюджета. Понятное дело, на такие траты я пойти не мог.

— Но Пилигримм говорил…

— А вот не был ты от Пили, — перебил меня Хрум, догадываясь к чему я клоню. — Запросил бы все восемнадцать золотом.

Посмотрев на черепицу, а потом на свою пустую повозку, я мысленно махнул рукой. В конце концов с дождем шутки плохи, так и до пневмонии можно дойти и до плесени черной, а там уж и Седой Жнец недалеко.

Скинув заплечный мешок, я порылся в нем, а потом нащупал пальцами тканевый сверток. Вытащив его, я выложил на прилавок одну золотую и этот самый сверток.

— Это что? — спросил ошарашенный торговец.

— Разверни Харум.

Ремесленник взглянул на меня с неким подозрением, но все же сверток взял. Уж не знаю что здесь сработало — то ли любопытство, то ли вера в великий и могучий бартер. Ну или как он на Ангадоре называется.

Торговец отворачивал лоскуты ткани бережно и осторожно, но его пухлые пальцы слишком сильно дрожали и я молил всех богов, дабы он не уронил сверток на землю. Но вскоре на солнце заблестели словно застывшие слезы, пролитые беломраморной скульптурой. Они игрались в лучах, отбрасывая призрачные блики на поверхность начищенной черепицы, создавая иллюзий водной глади.

— Это…

— Жемчуг, — кивнул я. — С таким приданным твою дочку быстро возьмут в жены, а у тебя появится хороший помощник.

— Но…

— Да ты бери, Харум, бери, — улыбался я. — Я же вижу, что ты человек хороший, а значит тебе оно поможет. Плохо бы сгубило, а тебе поможет.

— И…

— И деньгу бери. Не по чести за товар деньгами не платить.

— А…

— Давай без лишних слов, — снова улыбнулся я.

Харум оглянулся, посмотрев на скучающую дочь, а потом, кивнув, смотал сверток и убрал его в ларец. Он уже было хотел сам потащить тяжеленные ящики, но я остановил торговца. Перескочив через прилавок, я улыбнулся ожившей девушке, а потом легко подхватил первый ящик. Наверно он весил полсотни килограмм, но мне казался немного тяжелее утреннего бриза, дующего со стороны гавани Омхая. Под удивление дочери и отца, я отнес ящики на телегу, закрепив их ремешками и прикрыв очередным покрывалом, потом вскочил на козлы, отсалютовал шляпой и дернул за уздцы.

Конь, мотнув своей огромной головой, поцокал в сторону выхода с площади. Наверно, сегодня боги решили преподнести мне несколько сюрпризов, так как у самого поворота к главному проспекту Гальда, я услышал вскрик.

Там, на базаре, творилось то, что, по идее, не должно было происходить по уставу Принца. Армейские новобранцы, выпившие лишнюю пинту браги в таверне, занимались тем, чем и должны заниматься подвыпившие новобранцы. Эти юнцы, от семнадцати до двадцати годов от роду, грязно приставали к девушкам. А когда за леди заступились торговцы, и прохожие молодцы, то закипела драка. Хорошо хоть оружие никто не доставал, а то площадь залили бы кровавые ручьи. По-хорошему, я должен был щелкнуть вожжами и погнать Коня ниже по улице, но этого я так и не сделал.

Поддатых задир было четверо — стандартное число для быдловатых армейцев. Втроем они слишком быстро напиваются до состояния «в зю-зю», а вчетвером самое то.

Высокий, плотный парень с редкой бороденкой на еще нежных щеках, замахнулся рукой, закованный в латную перчатку, но так и не смог дотянуться до просто мужичка в легкой рубашке. Кто-то будто ударил по локтю этому парню и кулак со смачным чавканьем впечатался ему же в лицо, кроша зубы и разбивая губы. Задира закружился, будто балерина в танце, а потом упал, подминая под себя своего неудачливого компаньона.

Оставшиеся двое стали озираться по сторонам, в поисках неизвестного, но вскоре они согнулись под обстрелом. Недавно лежавшие яблоки на ближайшем прилавке, вдруг обернулись требушетными ядрами. Они неустанно бомбардировали парней, покрывая их незащищенные ноги и лица градом нестрашных, но очень обидных и болезненных ударов.

Вскоре четверка, голося и испуганно визжа, утирая слезы испуга и кровь, убежала в неизвестном направлении. Площадь грянула дружным смехом и среди этого океана радости, маленьким ручейком звучал легкий, неслышный смех. Будто веселился сам ветер, играясь с волосами проходящих мимо леди.

Я дернул вожжи и свернул за поворот. На дороге было свободно — многие разъехались по своим делам и проспект наконец мог облегченно вздохнуть. По пути к выезду я разминулся лишь с двумя каретами и тремя повозками. На одной из которых сидел странного вида мужик, слишком пристально смотрящий по сторонам. Наверное, я не ошибусь, если скажу, что тот бугорок, в который так удачно сложилась его рубашка в районе солнечного сплетения, на самом деле складка от знакомого мне медальона.

У самого выхода я вновь был вынужден пройти досмотр.

— Смотрю, ты не только черепицу купил, — сказал стражник, откидывая покрывала.

— Так это… бишь то бишь…

— Ой, — отмахнулся тот, задергивая полотна обратно. — Проезжай уже. Всю плешь мне проешь, мямля.

— Так ведь это, ну… э-э-эт-о-о-о…

— Езжай говорю!

Кивнув стражнику, я покинул город-крепости. Служивый был прав, я не только закупился, но и узнал все последние новости, какие не услышал бы на хуторе.

Солнце уже стояло в зените, но я вовсе не изнывал от жары, как многие путники, встретившиеся мне по дороге к хутору. После путешествия по Великим Пескам и полугода жизни на Териале, Имперское солнце казалось мне жалким намеком на настоящее зенитное светило. Вот, помню, однажды на арене был такой горячий песок, что прожигал подметки и оставлял на ступнях ожоги. В те, летние деньки, в Долине Летающих островов, если оставить маленькую, но широкую миску, на солнце, то уже спустя пол часа вы не сможете дотронуться до воды и пальцем, до того она была горячей. Здесь же, конечно, такого не было.

Жуя очередную травинку, я спокойно ехал по разбитой дороге стараясь не дать Коню сломать ноги в колдобинах. За всю жизнь на Ангадоре я слышал много рассказов о том, как путешественникам, наемникам и солдатам приходилось добивать верного, четвероного друга, которому не повезло подломиться. Зачастую это были довольно жуткие и несколько грустные истории, поэтому я был рад что не имел подобного опыта. Ну и как вы понимаете, не стремился его приобретать, поэтому ехали мы довольно медленно.

Насвистывая себе под нос нехитрую наемническую песенку, не отличающейся особым слогом или смысл, я доехал до поворота на холм. Конь поднимался тяжело, ступая степенно и осторожно. Говорят, лошади довольно глупые создания, но моя была умна как тысяча демонов. Животинка никогда не тянула телега, если она была перегружена, не позволяла себя загонять вскачь, да и вообще была довольно своенравной. Откуда она такая взялась, для меня всегда было большим секретом.

Наконец по левую руку показалось поле, на котором отдыхали мужики. Когда солнце поднимается в зенит, то в поле прекращают работы. Никто ж не хочет свалиться от теплового удара. В этот свободный от трудов час, обычно пели песни, травили байки, или подкреплялись молоком и сухими булочками. Еще иногда флиртовали с девками, приносящими молоко или колодезную воду. Вообще этот флирт, стоя обопрясь на косу, всегда казался мне немного смешным, но в то же время каким-то потусторонне волшебным. Он был не похож на то, как мы флиртовали в Академии. И уж точно не схож с тем, как во время войны, некоторые храбрецы покидали лагерь, дабы найти приключения в ближайших поселках и деревнях.

— Дядя Тим, дядя Тим! — заричали рядом.

Я вздрогнул и улыбнулся, забывая про свои немного сентиментальные размышления. Вокруг столпились хуторские дети. Им было от шести, до девяти. Совсем маленькие, им даже кроме подсобных работ «принеси-подай» и делать ничего не надо. Знают себе, бегают по окрестностям и в игры играют. И мне, увы, не посчастливилось стать для них любимой игрой.

— Чего тебе Керри? — строго спросил я у конопатой девочки.

На хуторе я всегда держал лицо кирпичом, и по большей части был немногословен и угрюм. Как вы могли понять — это добавляло если не уважения, то признания. Народ полагал что я нелюдимый, но весьма добрый человек. Так что хуторяне не опасались, если дети игрались со мной, но и не считали меня каким-то лентяем или размазней.

— А покажи фокус, дядя Тим, — беззастенчиво улыбнулась дочка пастуха.

Она была самой смелой в компании из семи детишек и часто выступала у них заводилой. Вообще эти сорванцы уже стали легендой в окрестных селах, деревнях и хуторах. Их порой даже называли демонятами, с чем я был не согласен. Поверьте мне, демоны намного уродливее, и куда более безобидны.

— Не покажу, — буркнул я, сохраняя строгую мину. В душе же я боролся с подступающим смехом.

— Ну покажииии, — заканючила рыжая непоседа.

— Не покажу, — снова буркнул я.

— А если я тебя поцелую.

Я аж поперхнулся и натянул вожжи, отчего Конь чуть не встал на дыбы.

— Это что за предложения такие?! — возмутился я, глядя на смеющуюся детвору и отважную Керри, упершую руки в бока. — А ну как батьке твоему доложу, что ты взрослых мужиков совращаешь?

— А вот и не доложишь, — смеялась девочка.

— Это еще почему?

— Потому что Мия сказала, что ты добрый, — уверенно кивнула рыжая, словно это был какой-то вердикт. — А еще она сказала, что если тебе предложить поцелуй, то ты все сделаешь. Даже дракона победишь, правда в дракона мы не поверили.

Только невероятная сила воли не позволила мне хлопнуть себя по лицу и не помчаться по дорогам ветра, чтобы отомстить этой смуглокожей приколистке. Хотя, я еще отыграюсь за этот раунд…

— Да демон с вами, — махнул я рукой. — Не отстанете же. Ну, что же мне вам показать…

Я сделал вид что задумался, а потом начал пристально вглядываться в лица детей. Многие из них сразу стушевались и стали прятаться за спины друзей, и только Керри, сделав шаг назад, сохраняла свою горделивую осанку. Не повезет тому парню, который лет через семь — восемь лет её в жены возьмет. Он же из под каблука вообще не выберется! Это, конечно, в том случае если Керри не уйдет с наемниками или путешественниками. Девочка тщательно это от всех скрывает, но я-то знаю, что вечерами они убегает в лес, где сражается с деревьями, лихо орудуя деревянным мечом. Может у Ахефи даже появится достойная соперница в битве за место в балладах бардов и тенесов.

— Дайте мне камень.

Я протянул руку, и тут же в неё вложили какой-то булыжник. Хмыкнув, я снял с головы шляпу, а потом сделал вид что что-то шепчу в неё. Следом, с выражением медитирующего монаха, я провел шляпой над камнем, и из неё, под восторженные ахи вздохи, на камень пролился маленький дождик.

Вернув абсолютно сухой головной убор на положенное ему место, я заточил камень в сложенные колодцем ладони, а потом поднес ко рту, вновь делая вид что я что-то шепчу. Когда я протягивал его обратно, дети были готовы донести меня до деревни на руках. По всей поверхности камня проросли маленькие бутончики, а трещины сплелись в хитроумный, но красивый узор.

— Ух тыыы, — протянула Керри, принимая подарок. — Как ты это сделал, дядя Тим?

— Секрет, — вздернул я указательный палец. — Итак, детвора, знаете что я вам скажу?

— Что?! — хором спросили они.

— А то, что я вас заколдую и превращу в лягушек, если не дадите мне проехать.

Банда переглянулась, а потом смеясь и показывая мне языки, убежала, крича за спины:

— А вот и не заколдуешь!

— А вот и не догонишь!

Устало помотав головой, я вновь дернул за кожаные ремешки, шедшие к узде, и мы тронулись. Не то чтобы мне было сложно показывать фокусы чуть ли не каждый день, но я вроде как не говорил, что волшебник. Тут хуторяне не посмотрели бы на то, что я для них «свой», все равно бы попросили жить в хижине почившего ведуна. А она, как я вам когда-то уже говорил, стоит за околицей. И к ведунам отношение хоть и особое, но в нем больше страха, чем уважение, а подобное мне было ни к чему. Так что старейшина скорее всего догадывался, что я маг, но не особо на эту тему распространялся. Вот и выходило, что для народа я просто путешественник, который в своих странствиях научился разным фокусам.

У самого частокола, я выкинул травинку и поправил шляпу. Мию всегда раздражало, если я являлся с травой во рту, вот и приходилось шухерится. Вы, конечно, можете сказать, что и я каким-то чудом попал под тот самый каблук, но я бы с вами не согласился. Вряд ли обычная травинка стоила того, что грызться с близким человеком.

— Здравствуй Тим, — улыбнулся мне Зак — сменщик Тука.

Это был низкорослый, тучный парень, который вот уже вторую зиму не может найти себе жену, от чего его родители готовы схарчить паренька без соли. Впрочем, они, вместого этого, почти не дают бедняге есть, наивно полагаю, что жену он не может найти из за своей весьма колоритной фигуры. Но, как это часто бывает в подобных ситуациях, родители были неправы. Просто Зак чуть ли не с пеленок сохнет по сестре Тука — Ладе, первой красавице на многие мили вокруг. К ней женихи каждую весну, когда традиционно проводятся гулянья и посиделки молодых, выстраиваются очередями, в которых последний стоит разве что не в воротах Сантоса. Да и оптимизма не прибавлял тот факт, что дед Лиды был старейшиной — первым человеком на хуторе. В общем, ситуация, как ни погляди, была тупиковой. Тут даже Царицыны черевички бы не помогли.

— И тебе Зак, — кивнул я, приподнимая шляпу. — Чего такой грустный.

Парень только отмахнулся и жестом пропустил меня в деревню. Вообще, можно подумать что я некий благодетель, который всем дарит подарки и показывает фокусы, но все не так. Если нельзя с помощью волшебства немного помочь человеку, то какой тогда смысл быть волшебником? Лично я четко решил для себя, каким магом я хочу быть.

— Эй, Зак, — поманил я паренька.

Вообще, по жизни, любой встреченный мною толстяк был весьма гнилым, а порой даже низким человеком, но только не Зак. Он был добродушным, с огромным сердцем юношей, который, к тому же, пел и играл на лютне. И не просто пел и играл — а собирал толпы слушателей, жаждущих услышать его новое произведение. В общем — мой односельчанин был будущим бардом.

Зак посмотрел на меня с подозрением, но все же вышел из сторожки. Я жестом попросил его подождать, а потом полез в свой мешок. Я долго копался в нем, пока не нашел маленький янтарный камушек, в котором был заточен нераспустившийся бутон.

Мне составила труда при помощи ветра, небольшого количества волшебства и смекалки, сделать из росшей вокруг травы нехитрый ремешок зеленоватого оттенка. Получившийся кулон я с гордостью вручил ошеломленному Заку.

— Владей, — улыбнулся я.

— Это мне? — удивился Зак, принимая подарок.

— Конечно, — кивнул я, а потом, понизив голос до уровня заговорщецкого шепота, прошептал на ухо знакомому. — Если наденешь перед тем, как спеть, то любая девушка будет рада пойти с тобой на гулянья.

— Что, правда?

Я лишь таинственно улыбнулся и вновь дернул вожжи. Оставляя Зака за спиной, я силился не рассмеяться. Конечно это была не правда, но я знал что все, что нужно этому таланту — немного уверенности в себе. А ничто так не придает этой самой уверенности, как волшебный амулет подаренный самим «Тимом», пусть даже и это вовсе не амулет и уж точно не волшебный.

Проехав мимо домов, я остановился перед нашим с Мией. Он не был самым большим, или самым красивым, самым ухоженным, самым справным, да и вообще «самый» это не тот эпитет, который можно поставить перед описанием подобного жилья. И все же для меня этот дом оставался поистине «самым».

Я спрыгнул с козлов стал распрягать Коня. Это было не то чтобы сложно, но и умаяться я успел. После, оставив телегу стоять на месте предполагаемого сарая, я стал тщательно мыть лошадь. Пришлось потратить на это четыре ведра воды и семь пучков сена — щетки у меня не было. После я отвел животинку в стояло, где отсыпал овса и просто погладил своего приятеля. Оставив Коня обедать, я вышел во двор.

Здесь, как можно догадаться, меня уже встречала Мия. Она была одета в хорошенький, чистый сарафан, на ногах у неё были высокие красные сапожки, а на руках немыслимое количество браслетов. Даже я не знал зачем столько, потому как смуглянку можно было узнать за версту — по звону этих самых браслетов.

— Что? — спросил я, проходя мимо.

Дочь Визиря прищурилась и склонила голову на бок.

— Тим, вот тебе бы понравилось просыпаться одному, в холодной постели?

— Я так почти восемь лет просыпался, и ничего…

— Тим!

— Ну ты так мило храпела…

— Я не храплю! — взвизгнула Мия.

— Ладно-ладно, — приподнял я руки. — Не храпела, значит не храпела. Стены, видно, от урагана дрожали.

— Ах ты… — но тут Мия замерла, видя, как я силюсь не улыбнуться. — Мстишь значит, да?

— Конечно, — кивнул я, снимая первый ящик и укладывая его на землю. — Меня Демонята чуть не рассекретили из-за твоих шуточек.

Девушка лишь фыркнула и уселась на чурку, скрестив при этом ножки. Сглотнув, я понял, что мне становится жарко. Но работы было еще много и я никак не мог себе позволить смотреть на плавные изгибы её манящих бедер…

В очередной раз сглотнув, я пошел уже за другим ящиком. Утерев выступившую испарину, я продолжил разгружать телегу.

— Ко мне Роза приходила с подружками, — протянула Мия, смотревшая на то, как я таская ящики. — Сказала, что день Огня скоро.

Я мысленно хлопнул себя по лбу. И как можно было забыть про один из главных Имперских праздников. Он, по обычаю, завершал весну и приветствовал лето. И никого не волновало, что лето наступало лишь через сезон, а то и полтора после того как отгорит последнее чучело в день Огня.

— Я все еще не умею танцевать, — буркнул я, понимая что мне уже не отвертеться.

— Отлично! — воскликнула девушка, а я так и не понял, как она поняла, что я согласен на него пойти. — Тогда я пойду выбирать платье!

— И откуда у тебя вообще пла… — договорить я не успел, так как взмахнули юбки и красавица скрылась в горнице.

Махнув рукой, я продолжил разгрузку. Когда же все ящики оказались на земле, я, оглянувшись, плавно провел рукой по воздуху. Крынка с молоком поднялась, а потом плавно полетела к кухонному окну, где она столь же плавно приземлилась на подоконник. Порой, волшебником хорошо быть не только потому, что ты всегда можешь удивить кого-то необычным подарком.

Хмыкнув, я мигом понурился. Работы было очень много. Около стены лежали пирамидки из широких досок, которыми мне нужно покрыть крышу, предварительно скинув с неё солому и ветки. После — смазать покрытие размоченной глиной, а уже потом положить черепицу. Причем если я где-то плохо смажу или плохо положу, то в декаду дождей крыша будет протекать, а значит все придется переделывать. В общем, закатав рукава, я потер руки и отправился на войну. И на этой войне моим командиром был правильный угол наклона, моими солдатами — гвозди, моими адъютантом — огромный молоток, а в качестве осадной башни — хлипкая, подгнившая лестница.

Но настоящий наемник не боится работы, наоборот — работа боится настоящего наемника и постоянно пытается убежать в лес.

— Ах ты ж! — в очередной раз я одёрнул палец, а потом задул на него с таким усердием, словно пытался наполнить парус в мертвый штиль.

Отдернув руку, я потряс пальцем, а потом с ненавистью посмотрел на молоток, так неудачно слетевший со шляпки гвозди. На доски вновь закапала кровь. Покачав головой, я посмотрел на кровлю. За два дня я успел прибить почти все доски, при этом истратив сотни гвоздей, и явно несколько литров крови, а так же пару мотков нервов.

Казалось бы — чего проще, залез на стремянку, поднялся на крышу, подтянул доски и знай себе заколачивай их в поперечные балки. Но нет, то гвоздь хромой подломиться, то молоток по пальцем проедет, до доска криво ляжет, то Мии вдруг что-то от меня понадобиться. В общем, в эти минуты, когда весь мир вдруг падал на мои хрупкие плечи, я осознавал, что постепенно познаю дзен. Во всяком случае я больше не матерился сквозь зубы и не пытался убить молоток путем раскалывания его об очередной брак.

— Тим! — раздался крик и я, глубоко вздохнув, начал спускаться вниз.

Как бы то ни было, мне все равно нужно было поднимать наверх ящик с черепицей, так что к вынужденному путешествию по лестнице я отнёсся философски. На земле меня уже ждала дочь Визиря.

— Как тебе? — спросила она.

Девушка закружилась, демонстрируя мне свое голубое платье. На нем были вышиты разные узоры, а по подолу и вовсе были прикреплены какие-то перья и прочие атрибуты чего-то там, мне неизвестного.

Девушка засмеялась и вновь закружилась, а я переводил взгляд с её платья на стройный ножки и обратно.

— Потрясающе, — честно ответил я.

Я хотел сказать что-то еще, дабы убедить Мию в том что она великолепна в это наряде, но тут налетел ветер, заставляя трещать крышу и скрипеть ставни. Прикрыв глаза, я замер, слушая вести, принесенные мне из самых дальних уголков этого забытого богами мира.

Не знаю сколько я так стоял, видимо долг, потому как смуглянка не вытерпела:

— Что слышно? — спросила она, подходя ближе.

Я открыл глаза и увидел её манящие, алые губы, но я стойко выдержал это испытание. Впереди еще черепица, а потом я подписался на общие работы — на хуторе полным ходом шла подготовка к дню Огня.

— Ничего, — пожал я плечами, вытирая руки о замызганную тряпку. — Рыжий и компания все еще где-то скрываются, только не пойму где.

Лицо Мии вдруг помрачнело, но стоило мне в него вглядеться, как красавица тут же улыбнулась мне и на сердце стало как-то легче.

— Я же тебе говорила, — продолжала улыбаться она. — Твои друзья сразу после обвала уехали. Еще тебя хотели забрать, но мы не дали.

— Да, — кивнул я. — Говорила. Просто странно это все. Не может быть, чтобы Дирг оставил меня с незнакомыми людьми.

— Это я-то незнакомая? — возмутилась девушка, надувая ямочки на щеках, но по блеску в глазах, я видел что она просто шутит.

— Незнакомыми ему, — поправился я.

— Они очень торопились, и та ледышка его подгоняла, — в который раз напомнила мне Мия.

— Да, — протянул я, а потом посмотрел на все же немного мрачное лицо. Мне захотелось почесать макушку, но я вовремя удержал себя от этого. Совсем я параноиком заделался, еще и компаньона заставляю волноваться. — А хочешь фокус покажу?

Красавица рассмеялась и я, слушая этот звонкий, заразительный смех, невольно улыбнулся, становясь похожим на школьника на первом свидании.

— Тим, я видела уже сотни твоих фокусов.

— Одним больше, одним меньше, — пожал я плечами, заговорщицки подмигивая.

Девушка посмотрела мне в глаза, затягивая в свои зеленые омуты, а потом кивнула головой, складывая руки в замок за спиной. Ветер поднял её густые, черные волосы, и я невольно прикрыл глаза, вдыхая лавандовый аромат, вскруживающий голову.

— Хорошо, — вновь улыбнулась она. — Давай.

— Закрой глаза и отвернись.

— Ты серьезно?

— Мия, — протянул я.

— Ладно, — улыбнулась девушка и выполнила мою просьбу.

Я немного постоял, убедившись в том что она не собирается нарушать слово, а потом позвал ветер. Налетел порыв, и я вновь побежал по дорогам, не видимым никому, кроме меня. Вокруг проплывали облака, слышен был смех духов бриза, ощущался яростный грохот жителей штормовых туч, щебет дождливой мороси, а рядом ощущался мой друг — ураган.

Наконец я замер, как и замерло все вокруг. Еще недавно солнце было стояло в двух часах после полудня, а теперь — почти в четырёх. Пару мгновений назад вокруг была деревня, а я стоял под крышей своего дома, но теперь все это исчезло.

Теперь вокруг было лишь море, море из цветов. Некогда я уже бывал здесь. Я говорю некогда, потому что, хоть это и было чуть больше года назад, но мне казалось будто прошли все десять. Да, — это были Цветущие Холмы, лежавшие за многие мили от Гальда и его окрестностей.

Я наклонился, вдыхая причудливый, ни с чем несравнимый аромат. Вновь мне почудилось, что это место создано для сказочных эльфов, их песен и терпкого вина. Застывшая здесь весна, какой её описывают в легендах и балладах, немного пьянила.

Сев на корточки, я провел рукой по ковру из цветов, заставляя их следовать за моей ладонью, как стадо послушанных овец следует за умелым пастухом. В воздух взметнулся сонм лепестков, унесшихся по потокам ветра куда-то к небу. Пожалуй, если я и буду скучать по чему-то, то это только по этому месту. Цветущие Холмы навсегда останутся для меня сокровищем Ангадора.

Впрочем, я не мог позволить себе задерживаться здесь. Мия обладает многими положительными сторонами, но терпение в них не входит. Вздохнув, я стал аккуратно нарывать цветы. Флорист из меня еще тот, но как никакой букет собрать получилось. Я уже собирался вновь уходить вместе с порывом ветра, но что-то все же смущало меня.

Внимательно вглядываясь в цветочный ковер, я, наконец, увидел, что искал. Там, среди ярких бутонов, притаилось маленькое черное пятнышко. Вновь присев на корточки, я лишь устало покачал головой. Это был гнилой цветок. Наверно, ничего удивительного в этом нет, если бы не одно «но» — в Цветущих Холмах никогда и ничего не гниет.

— Константин, Константин, — покачал я головой, взмахом руки превращая гниль в прах. — Что ж ты делаешь, щегол неразумный.

— Пораааа, — дотянулся до меня далекий шепот, смешавшийся в шорохе зашедшихся в танце бутонов.

Кивнув, я позволил порыву ветра унести меня домой.

Мия, надо отдать ей должное, так и не повернулась и я просто не сдержался от маленькой шалости. Я наклонился к ней, а потом осторожно дунул в ушко. Девушка вскрикнула и повернулась. Судя по её гневным глазам, она хотела сказать что-то нелицеприятное, но тут увидела букет.

Веки её распахнулись и она протянула руки. Я с гордостью вручил ей подарок, с улыбкой наблюдая за тем, как она зарывается в него лицом. Цвета, обрамляя её красивое, смуглое личико, словно тянулись лепестками к нежной, бархатистой кожи, так и не загрубевшей после двух сезонов жизни на хуторе.

— Красиво, — улыбнулась она, а потом вдруг покраснела, быстро клюнула меня в щеку и убежала в дом.

Я немного постоял в ступоре, а потом засмеялся, потирая щеку. Все равно что смущенная школьница, на первом свидании… или это уже где-то было? Продолжая смеяться, я потащил первый ящик с черепицей на крышу. Мне все еще было чем заняться, пусть и тревога, поднявшаяся от увиденного в Цветущих Холмах, так и не ушла.

Откинув крышку, я взглянул на десятки волнистых пластин, а потом лишь понуро вздохнул, понимая, что до ужина я вряд ли отсюда слезу. Причем до ужина следующего дня.

— Что, и в столице бывал? — спросил Курт, подавая мне конец веревки.

— Бывал, — кивнул я, затягивая её узлом и перекидывая конец Кербу, стоявшему на «этаж» выше.

— А какая она — столица? — поинтересовался Мони, сидевший на носу.

Что бы вы окончательно не запутались, я поясню — мы строили чучело. Не то жалкое чучело, которые вы, наверняка, не раз сжигали на Маслинцу, а настоящее чучело для праздника дня Огня. Высотой оно было метров семь, шириной все четыре, а жар от него будет таким, что стоять нужно будет в пятнадцати шагах. Подобное я видел только в священной жемчужине Великих Песков, свободно городе — Нала-Су, но и там чучело не было столь большим.

Что же на нем делал я? Конечно же помогал его строить. Как я уже говорил — я согласился помочь хуторянам с подготовкой. Хотя, по сути, выбора у меня особого и не было. Если хочешь учувствовать в праздновании — будь добр, поучаствуй и в подготовке. Так что все, и стар и млад, вносили свой посильный вклад в общее дело. Права старики, обычно, просто сидели на лавках и поучали нас — молодежь, как правильно не только жить, но и готовить главный праздник страны. Сперва эти поучения раздражали, потом изрядно смешили, а под конец я и вовсе перестал их замечать, воспринимая как фоновый шум.

— Ну, — протянул я, вбивая очередной гвоздь. Правда, на этот раз не в крышу дома, а в плечо чучела. — Большая она. Такая большая, что на главном проспекте может четыре кареты разъехаться и бортами друг друга не задеть.

— Брешешь! — воскликнул Керб, греющий уши в нашем разговоре.

— Правду тебе говорю, — заверил я старого знакомого, с которым когда-то вместе подглядывали за купающимися девками. — Сантос он большой. Четыре, нет, пять Гальдов уместил бы!

— Делааа, — хором протянули парни и вновь застучали молотки, заскрипели веревки и задрожали канаты, намотанные на каркас.

— А где еще был?

— Много где, — пожал я плечами. — В Нимии был. В Долине Мертвых Царей был, в Цветущих Холмах, в Баронствах, Рассветное Море пересек, на острове волшебном был, в Великих Песках побродил, даже в Мукнамасе — столице Алиата был.

Парни помолчали, восхищенно глядя на меня, а потом снова протянули:

— Делааа.

— Слушай, Тим, — обратился ко мне крепыш Мони, слывший первым бойцом на селе. Ни один восьмой вечер в таверне не обходился без него. — Ты вот говоришь, что в Великих Песках был?

— Ну был, — кивнул я, затягивая тугой, морской узел.

— А Ветра видел?

Я поперхнулся, чуть не свалился с высоты, но вовремя схватился за страховочный «трос».

— Чего?

— Эк, — смутился парень. — Да я тут в Гальде был и балладу новую слышал.

— Ну, — поторопил я парня.

— Да не нукай, — возмутился Мони, он всегда так делал, когда его торопили с речью. Парень хоть и был не дурак на кулаках смахнуться, но в остальном он в основном и был — дураком. — Чо прсоить то хотел… Во! Там рассказывали про какой-то Сумасшедшего Серебренного Ветра, мол дракона он завалил. Может видел его? По времени то сходится.

А может и не во всем он был дураком…

— Безумного.

— Чегось?

— Безумного — говорю, — пробурчал я. — Безумным его зовут. Безумный Серебряный Ветер.

— Что? — подключился Курт. — Не уж-то видел?

— Видел, — кивнул я.

— Расскажи! — хором грянули молодые. Впрочем, у двоих из этих молодых уже были жены.

Вздохнув, я опустил руки, давая крови возобновить свой ток.

— Слушайте, — сказал я и начал свой рассказ. — Стояли мы караваном под стенами Нала-Су. Это такой священный город, в который нельзя заходить никому, кроме тех, кого пригласили. Впрочем, это не мешает караванам покупать у них воду и еду.

— И чо?

— Ща молтком пришибу, — шутливо пригрозил я Мони. — Если еще перебивать будешь.

— Все! Нем как рыба!

— Так вот… Ну и стоим мы себе, в теньке лясы точим. И тут раз! Небо почернело, земля задрожала, в воздухе пламя заплясало. Думаем — все, тут и поляжем, но появился как из ниоткуда воин на черном Хизе. Это такая огромная двухвостая лиса, её по ту сторону Рассветного моря заместо лошадей пользуют.

— А дальше то… Молчу! Пощади, не кидайся казенным инвентарем!

— Шшшш, — зашипели на Моню остальные работники.

— Не, ну мужики, — развел я руками. — В такой атмосфере никакого рассказа.

В этот момент в Мони полетели ведра, гвозди и даже один молоток. Но все это летело мимо, так как зашибить парня никто не хотел.

— Понял. Умолкаю, — понурился тот.

— Вот-с. Восседает тот воин на Хизе. Красив, могуч, все девки ахают, все мужики завидуют. И смотрит он значит на дракона бесстрашно так. И говорит ему — «Завалю тебя, Змей Горыныч, беги, пока хвост цел».

— А почему Горыныч?

— Ты чо, бессмертный? — удивился я.

Мони намек понял и вновь примолк, благо в этом ему помог все же долетевший обрезок верёвки, больно шлепнувший парня по спине.

— Но дракон намека не понял, — продолжил я, уже потеряв связь с реальностью и начав плести полную ахинею. — Как зарычит, словно труба городская. Ну и огнем, конечно же, плеваться стал. А Ветер знай себе — сидит, руки скрестив, и все ни почему ему. Говорит он тогда — «Северный лис пришел тебе, будущий сапог и кошелек».

— А…

Тут в парня полетел разве что не весь наш инструментарий. Мне даже показалось, что зашибут беднягу, но тот вовремя сгруппировался и выжил под этим артобстрелом.

— Ринулся ветер с Хизом в атаку. Молнией пронеслись они по пескам, орлами пролетели над рекой пламени, вырывавшейся из пасти дракона, а потом воин словно пробежался по ветру и всего одним ударом завалил дракона.

Мужики помолчали, а потом хором выдали:

— Делааа.

— Так все и было, — кивал я.

— А потом Ветер взвалил дракона на плечи и убежал с жителями города брагу пить, — раздался знакомый смех.

Икнув, я попытался спрятаться, но, вися на веревках, в пяти метрах над землей, особо не спрячешься. А там, внизу, стояла смеющаяся Мия с подругами. Мужики, увидев мою спутницу и своих жен, мигом начали стравливать веревки, спускаясь вниз. Наступал долгожданный перерыв, и женщины принесли еду и холодное молоко.

— Что, все так и было? — спросил Мони, обращаясь к Мии.

Та же, стрельнув в меня зелеными глазами, улыбнулась:

— Даже больше — дракон еще удрать хотел, но Ветер схватил его за хвост и не отпустил.

— Делааа, — вновь протянули мужики, а я пытался провалиться под землю. Как вы могли понять — это у меня не плочуилось.

— Все, хватит, — резко обрубил я, принимая из рук улыбающейся красавицы крынку и сверток с едой. — Нам работать надо.

С этими словами я, под всеобщий стон, пошел к чучелу, буквально чувствуя, как мне в спину смеется смуглянка.

— Тим! — закричал Керб. — А харчи?

— На праздники будут тебе харчи! — крикнул я в овтет, ловя краем уха одобряющий гул стариков. — А сейчас работать надо!

Народ немного посидел, потом попрощался с женами и понуро поплелся вслед за мной. Я же уже взбирался на стропила, глядя на то, как уходит Мия, изредка оборачиваясь и разве что не показывая мне язык. В этот момент я четко осознавал, что этого пересказа событий она мне не забудет еще несколько сезонов, если не целый год. Впрочем, учитывая, что про тот инцидент с силхом она вспоминает до сих пор, то я предполагал что она может не забыть и до конца дней.

— Слушай, где ж ты такую жинку себе нашел? — спросил Мони, когда мы вновь застучали молотками по чучелу.

Стоит заметить, что я в деревне мы носили те самые браслеты, которые над «подарили» старик Луний с женой, приютившие путников под крышей своего дома. Так что неудивительно, что все нас считали мужем с женой.

— По ту сторону горизонта, — буркнул я.

— А еще такие там есть? — мечтательно протянул холостой Керб.

— Вряд ли, — покачал я головой, пряча невольную улыбку. — Она такая одна.

В очередной раз я рылся в сундуке, пытаясь отыскать там хоть что-нибудь, что можно было бы надеть на праздник. Но, увы, мой скудный гардероб не включал себя ни намека на парадную одежду. Так что, либо я должен был проявить чудеса смекалки и сделать из всего этого «великолепия» конфетку, либо меня ждали колкие насмешки Мии.

— Нашел?

Помяни черта…

В комнату зашла смуглянка, выглядевшая словно суккуб, выбравшийся из бездны и пришедший по мою душу. Высокие, алые тканевые сапожки, с бахромой на голенище, звонкие браслеты на тонких запястьях, голубое платье и ленты, вплетенные в длинные, черные волосы.

— Пока нет, — вздохнул я.

— Мда? — улыбнулась девушка, заходя мне за спину. — А как тебе это?

Я обернулся и увидел, что смуглянка держала в руках мои Алиатские одежды. Шаровары, обзаведшиеся какими-то чудными украшениями, шелковая рубаха, на которой теперь красовалась вышивка, изображающая корабль на облаках, и пояс, с которого сейчас свисали маленькие кожаные ремешки.

— Волшебница, — улыбнулся я, протягивая руку.

Но девушка тут же упорхнула, оставаясь вне зоны досягаемости.

— Не думал же ты получить наряд так просто, — хитро подмигнула она.

Мия уже хотела выбежать из комнаты, но я возник прямо в дверях и, нагнувшись, надолго запечатал наши губы в поцелуе. От неё все так же пахло лавандой.

— Такая плата сойдет?

— Вполне, — кивнула улыбающаяся красавица, позволяя мне забрать одежду.

Переодевался я недолго, и скоро мы, держась за руки, вышли на улицу. Я запер дом, что было в принципе весьма символично, так как забраться туда смог бы каждый желающий. В конце концов забор по пояс и ржавый замок на двери, это не то что может остановить воров.

На улице смеркалось, на небе уже во всю подмигивали далекие огни, кружа вокруг красавицы луны. Через несколько дней она будет полной, а сегодня еще можно было увидеть маленькое пятнышко по самому краю, говорящему о том что наступают последние дни сезона. Скоро конец весне, а там уже и лето.

Вскоре мы спустились в деревню где уже царил праздник. Дома были украшены фонарями, по заборам висела разноцветные тряпки, сплетенные в длинные-длинные, я бы хотел сказать ленты, но это скорее было похоже на переплетение флажков. От площади доносились звуки музыки, пения и начинающихся танцев. Чучело пока было накрыто огромным покрывалом, которое, судя по количество заплаток и швов, было рвоесником если не Ангадору, то Империи точно.

Как-то само собой моя правая рука переползла на талию Мии, и я прижал её к себе. Мимо шли другие пары. Вот и Роза с ухажером, подмигнула мне, улыбнулась смуглянке, а потом, прикрыв рот ладошкой, потянула парня дальше. Вот и Зак со своей ненаглядной, он, помахав мне рукой, склонил голову в благодарном кивке, а потом закружил подругу. А там, дальше, шел Тук, вместе со своей спутницей. Она не была красавицей, но обладала приятной улыбкой и добрым, круглым личиком. Парень, увидев меня, повторил жест приятели, а потом отвернулся, не в силах оторваться от созерцания идущей об руку девицы.

— И чего они все тебя благодарят? — шепнула мне на ухо Мия.

Я сильнее прижал её к себе и улыбнулся.

— Да так, — пожал я плечами, смотря в спины людям, ставшим немного счастливее благодаря волшебству.

— Ну-ну, — явно не поверила красавица.

Наверно наш необидный спор продолжился бы, но тут мы вышли на площадь. Вокруг накрытого чучела стояли столы, ломившиеся от еды. Здесь были запечённые куропатки, зайцы под томатным соусом, оленина, свинина, у старейшин даже говядина стояла, что по меркам хутора — истинный деликатес.

А сколько здесь было разных овощей, гарнира и прочего — глаза буквально разбегались, каждый выбирая что-то свое. В животе заурчало и я смутился, расслышав знакомый веселый смех. Мы прошли за стол, и я, как истинный джентльмен, отодвинул стул, а Мия, вместо благодарности, сделала насмешливый книксен на западный манер.

Я уже было хотел попробовать особую крольчатину в винном соусе от самой Розалии. Когда-то Добряк показательно точил её в гордом одиночестве, аргументируя это тем… в общем, как-то он глупо это аргументировал, я уже и забыл как. Видимо, боги, если они вообще иногда приглядывали за мной, были с ним солидарны. Ко мне подошел посыльный со стороны старейшин, и облагодетельствовал меня тем, что эти старые перечники изволят меня видеть.

— Скоро вернусь, — шепнул я Мии, но та лишь покивала, будучи увлеченной болтовней с подружками.

Поднявшись, с тоской взглянув на крольчатину, я понуро поплелся следом за посыльным. Тот, надувшись как индюк, с гордостью довел меня до центра стола, где и восседали старейшина. Их было пятеро, четыре формировали что-то вроде совета, а пятый — самый старый и уважаемый, напоминал собой городового.

— Здравствуй Тим, — прокряхтел он.

Я хотел было закатить глаза, но вовремя сдержался. Мог и не кряхтеть. Мужику всего шестьдесят, может шестьдесят пять, но строит из себя древнюю развалину. Надо бы его со Старшим Маласом познакомить. Кстати, только сейчас понял, что так и не спросил имя у тренера гладиаторов Териала. Ну да ладно — не так уж это и важно.

— Здравствуй Хавер, — поклонился я. Не то чтобы спину гнул, но все же поклонился — со своим уставом в чужой хутор не ходят, так что надо следовать традициям. — Слышал — ты звал меня.

— Правильно слышал, — кивнул старейшина. — Садись Тим, разговоры будем говорить.

Пожав плечами, я выполнил просьбу главы хутора, сев по левую руку от него. Мне тут же пододвинули кусок говядины и картошку с жаренным луком. Я есть не стал. В приграничье все строго — сперва дела, потом ужины. Это в столице люди обсуждают, параллельно чавкая и хрумкая, а здесь это неуважение.

— Люди говорят, — стоило Хаверу сказать эти два слова, как я тут же догадался о сути предстоящего разговора. — Люди говорят, а я слушаю Тим. Уважают тебя у нас.

Если бы я ел, то сейчас бы подавился. Как можно понять, догадывался я о совсем другом. Мне-то казалось, что сейчас Хавер начнет меня по поводу ворожбы и ведунства склонять, а он с каким-то другим вопросом обращается. Даже любопытно стало.

— Так-то люди говорят, — пожал я плечами. — Живу скромно, делаю что могу, а чего не могу — тому учусь.

— Ну и правильно, — похлопал меня по плечу старейшина. — Мужик ты справный Тим. Жена есть, дом есть, уважение есть, руки из правильно места произрастают, корни твои помним — Добряка чтим.

Старик замолк. Я не торопил — так я выказывал это пресловутое уважение. Как я уже говорил, на хуторе оно дороже денег.

— К делам мы тебя хотим приставить Тим, — наконец пояснил один из «советников». — У нас кости уже вялые, сухие, глядишь развалимся. Нам бы представителей на гульбах да сходках.

Я чуть было не рассмеялся. Кости у них старые… Да остальным советникам всего полтинник стукнул! У них борода даже не полностью сединой побита! Ленивые старые пни они, а не старцы. Быстренько оглядевшись, я заметил несколько взглядов, направленных в нашу сторону. Это был плотник Мальком, мясник Пилигримм, горшечник Вахет и еще один, неизвестный мне тип. В общем, дело было ясное, что дело было не очень темное.

— Правильно смотришь, — притворно закряхтел Хавер. — Скоро наш срок придет и явиться Седой жнец. К тому времени у хутора смена должна бородой обрасти. Тебя пятым старейшиной поставим. Как? Согласен?

С прищуром взглянув на ушлых старейшин, я мысленно хлопнул себя ладонью по лицу. Зим через десять может кто из них и откинется. А сейчас они просто свои позиции укрепляют. Если народ увидит, что с ними заодно самые уважаемые люди, то значит их самих будут чтить еще крепче.

Конечно я мог отказаться, и никто бы мне слово кривого не сказал, но ведь не дело отказывать, в праздник. Пришлось поднять чарку с хилой брагой.

— Мое слово, — с напускной гордостью сказал я.

— Наше слово, — ответили старейшины, так же поднимая чарки.

Выпили, чем-то закусили. Пошло плохо, но кашель я сдержал. Отвык я за полгода от алкоголя, теперь привыкать надо будет. Начинать с разбавленного вина, или даже медовухи, но никак не с браги. Я не сомневался, что весь вечер у меня будет кружиться голова и драть горло.

— Неш, — старейшина поманил рукой посыльного.

Парнишка приблизился, склонил голову и глава хутора что-то ему прошщептал. Мальчишка улыбнулся, кивнул и мигом понесся по столам, сдергивая со своих мест выше перечисленных лиц. Вскоре рядом с нами стояли — Пилигримм, показывающий мне неприличные жесты, обозначающие что я попал с этой затеей, Мальком, с которым я не был в хороших отношениях, Вахет, все еще должный Добярку, а значит и мне — пять серебряников и неясный мужик лет тридцати. Он все стрелял глазами по сторонам, пока не нашарил взглядом Мию. Я даже от сюда услышал, как быстрее забилось его сердце и дрогнули колени.

— Эй, — окликнул я его и тот нехотя повернулся. — Видишь это? — я ткнул пальцем в свой браслет. — У неё есть такой же. Компренде?

— Чего? — переспросил мужик, закутанный в плащ и опирающийся о посох. — Что такое кимпиранде?

— Пили, это что за умертвий? — сориентировался я.

— Это, Тим, наш новый ведун и будущий старейшина, — ответил добродушный мясник. — Как, собственно, и все мы.

— Все мы ведуны?

— Смешно, — улыбнулся Пилигримм, а потом подмигнул мне. — А ты, Тим, оказывается тот еще ревнивец.

— Есть немного, — признал я.

Нынешние «старцы» засмеялись и начали рассуждать на тему как хорошо быть молодым. Маг же, повернувшись ко мне, вдруг ухмыльнулся и незаметно стукнул посохом о землю. Я мигом ощутил холод в ногах. Вот ведь редиска, пытается проклясть меня страшнейшим проклятьем — мужскую слабость наслать.

С невозмутимым лицом я щелкнул пальцами и в тот же миг ведун, под всеобщий добрый, совсем не обидный смех, запутался в собственном балахоне и рухнул на землю. Холод мигом отступил — маг не успел сплести свои чары.

Ведун, пытаясь подняться, неотрывно смотрел мне в глаза. Я же сидел спокойно, улыбаясь во всю ширь наемнической улыбки. Говорят, от такой улыбки люди сами начинают выворачивать карманы, выкладывая «честным людям» все свои пожитки. Маг, хоть и был недоучкой, но дураком не был. Он незаметно кивнул мне и вытянулся по струнке, вновь приобретая таинственный и загадочный вид, какой и должен быть у деревенского чароплета. Еще бы ворона на плечо и кашрут соблюден.

— Пришло время зажигать, — чванливо произнес старейшина.

Как вы понимаете, я все же поперхнулся, так как для меня эта фраза была несколько неуместной. Впрочем, местные имели ввиду совсем другое. Посыльный, довольный своей небольшой, но видной должностью, буквально подлетел к ящику и достал из него пять факелов. Он торжественно вручил их старейшинам и те поднялись со своих мест. В этот момент наступила тишина. Смолкла музыка, перестали звенеть тосты, утих гомон и где-то притаился смех.

Мы — молодые, помогли старейшинам (зуб дам, они сами могли не только встать, но и джигу сплясать) подняться, а потом повели их к чучелу. Главный старейшина повернулся к Пилигримму и кивнул ему, тот нахохлился и, под всеобщие аплодисменты, сдернул покрывало.

Даже у меня, человека принимавшего непосредственное участие в строительстве главного «фигуранта» дня Огня вырвался восторженный вздох. Это был дракон, стоявший на хвосте, расправив крылья, словно пытался взмыть в воздух.

Хавер повернулся к столам и двинул длинную, проникновенную речь. На миг он мне напомнил президента в новогоднюю ночь, только вместо Кремля на заднем фоне было чучело Повелителя Небес. Под конец все снова аплодировали, а некоторые даже стучали чарками о столы, на которых сегодня красовались скатерти.

— Гори! — крикнул Хавер, кидая свой факел к подножью.

— Гори! — вторили ему четверо старейшин, повторившие жест.

— Гори! — дружно грянул весь хутор.

Медленно начинали безумную пляски жадные языки огня. Долго они поднимались по замасленным веревкам, и бережно, словно лаская, лизали древесину, заставляя её чернеть и трещать. Вновь грянула музыка, послышались голоса людей, но я как завороженный смотрел на горячее пламя, окутывающее чучело багровым саваном. Оно поднималось все выше, выше, пока двумя рубинами не вспыхнули масляные шары в глазницах зверя.

На миг мне почудилось, что я услышал какую-то историю. Но это была вовсе не очередная шутка или легенда, скрытая в шорохе просыпающегося леса или танцующей травы. Нет. Это была история с одной стороны известная мне, а с другой — та, о которой я еще не знал. И что самое удивительное, услышал я её в треске пляшущих лепестков, исчезающих под блестящим небесным сводом.

Мне казалось, что стоит подойти ближе, стоит коснуться огня и я узнаю что-то. Что-то бесспорно важное. Возможно я получу столь желанную помощь, или долгожданный совет.

— Даже не думай, что сможешь спастись от меня сгорев здесь.

Мия словно вырвала меня из какого-то транса, повиснув на вытянутой руке. В тот же миг я ощутил дикий жар и отпрянул от яростного огня. Я посмотрел на тяжело дышавшую, взмокшую девушку.

— Прости, — только и сказал я.

Для Океании — огонь естественный враг. И пусть Мия всего на половину водный дух, но и для неё близость к пламени довольно неприятна.

— Даже не знаю, — протянула смуглянка, оттаскивая меня подальше от чучела. — Тебе придется для этого постараться…

Устало вздохнув, я произнес лишь одно:

— Танцы.

— Танцы! — радостно воскликнула красавица, для которой пляски были самым важным в этой жизни.

Мия потащила меня в круг, а я лишь смиренно следовал за ней, сознавая что в следующие несколько часов самые ужасные тренировка на Териале покажутся мне лишь детской забавой. Деревенская музыка не отличалась особой сложностью, а ритмы её были хоть и запоминающиеся, но весьма тривиальными. Даже присутствие Зака в «оркестре» не могло разбавить это монотонное звучание труб, лютень и боя барабанов. Впрочем, этого вполне хватало хуторянам, как и нам с Мией.

Успешно выполнив первое па, я уже мало о чем думал, кроме как о нежной лодошке в моей правой руке, о тонком стане под левой, о глубоких зеленых глазах и запахе лаванды, привычно вскруживающем голову.

Мы танцевали, и я улыбки не сходили с наших лиц. В отсветах гигантского костра, в звоне смеха и гремящих чарок, площадь казалась чем-то потусторонне волшебным, а все вокруг — по-настоящему счастливыми. Пожалуй, я еще не видел лучшего праздника, чем день Огня.

Мия лежала у меня на плече, а я, водя рукой по линиям её талии, смотрел на стену. Там на два гвоздя был повешен ремень, а с него свисали ножны, надежно удерживающие сабли. За окном стояла ночь, затягивающая своим мраком, разбавленным небрежным мерцанием взошедший луны. Праздник закончился — рухнул деревянный дракон, отыграли последние ноты музыканты, отсмеялись девушки, утаскиваемые юношами куда-то во мрак, последние капли браги испарились из пустых чарок, а на столах кроме крошек, можно было увидеть лишь сонные, опухшие хари.

Завтра будет большой день — день генеральной уборки во всем хуторе. В основном, конечно, на площади, особенно сложно будет справиться с гигантским костровищем, оставленным чучелом.

— Тим.

— Да?

— Ты спишь?

Банально, да? Но я даже рассмеяться не смог от столь заезженного вопроса. Я просто спокойно ответил:

— Нет.

Повисла тишина. Особая тишина, которой я пока не мог придумать ни названия, ни достойного описания. Но я точно знал одно. Именно эта тишина, ни какая другая, а эта — нравилась мне и не беспокоила уже почти затухшую паранойю наемника. Эта тишина окутывала все спокойствием и томной негой.

— Тим

— Да? — повторился я.

— Тим, а давай останемся здесь.

— Останемся? — хмыкнул я. — А кто хотел путешествий и приключений? Или все — сгорела?

— Эй! — девушка надулась и мне в ребра впечатался острый кулачок. — А сам-то! «Только дурак повесит меч на стену» и где теперь твои сабли висят?!

Я рассмеялся и поцеловал подругу.

— Остаться… — протянул я. — И что мы тут будем делать?

— Ну, ты вот охотиться будешь и в поле работать, — начала мечтательно перечислять Мия. — Еще фокусы по хуторам показывать. А я детей воспитывать.

— Детей, — хмыкнул я. — И на какое количество спиногрызов ты рассчитываешь?

Девушка замолчала, обвиваясь вокруг меня плющом и щекоча кожу сопением точеного носика.

— Не знаю, — наконец ответила она. — Может шесть, или семь.

Мысленно я, конечно, подавился, но для Ангодора большие семьи были чем-то обыденным и шесть еще не самое шокирующее количество. Правда, за десять лет моего пребывания в этой вселенной, я к подобному так и не привык. Собственно, я не привык к многим вещам.

— Шесть парней? — улыбнулся я.

— Нет, — рассмеялась красавица. — Это уже целая банда будет! Скажем… два парня и четыре девочки.

— Да ты маньячка!

— Почему?

— Ну представь — у четырех девок, как минимум двенадцать ухажеров, из которых каждой нравиться по одному, а то и по два.

— И что? — все еще не понимала Мия.

— Так это как минимум шестнадцать трупов!

Снова повисло молчание.

— А почему трупов и почему шестнадцать?

— Потому что, моя дорогая, чтобы ухаживать за моей дочерью, нужно сперва одолеть меня на мечах. А шестнадцать, потому что я найду еще четверых, которые будут косо смотреть и нервировать меня этим.

Мия приподнялась, взглянула мне в глаза, а потом рассмеялась заставляя меня улыбнуться.

— Нет, Тим, маньяк это — ты. Плюс, уверяю тебя, ты даже не узнаешь об их существовании.

— И ладно даже если четыре девушки и два парня, — не унимался я, разве что не загибая пальцы. — Так ведь это шесть раз рожать придется.

Тут Мия напряглась и я почувствовал, что можно неслабо подшутить над ней.

— Станешь ты толстой, вся в складках, вечно уставшая, с мешками под глазами, с жесткой, обвисшей кожей. Натуральная бабища. Глядишь — разл…

Я замер на полу слову, а потом и вовсе замолк.

— Разл… что? — поторопила меня хитро улыбающаяся смуглянка.

— Ничего, — буркнул я. — Спи.

— А вот и…

Я подул Мие на лицо и уже спустя мгновение она заснула волшебным сном, который продлиться до самого полудня. Я выбрался из её объятий, оделся, а потом потянулся к саблям. Я уже почти коснулся кожаного ремня, но рука дрогнула на полпути. Вздохнув, я обернулся. На постели мирно спала Лиамия Насалим Гуфар — дочь визиря Алиата и мой компаньон в самых опасных и безумных приключения. Самая красивая женщина, которую я только встречал в обоих мирах.

Я жадно пожирал глазами каждую черточку её лица, выжигая в памяти каждую прядь темных волос, каждую клеточку горячей, смуглой, вечно загорелой кожи.

— До завтра, — твердо сказал и снял сабли со стены.

На улице стояла ночь.

Керри

Рыжая, маленькая девочка не спала эту ночью. Она прислушивалась к звукам, улавливая самые глухие, самые ленивые нотки, застывшие в воздухе. Девочка ждала. Словно притаившийся в листве лисенок, впервые ступивший на охотничью тропку, она терпеливого выжидала пока её родители уснут.

Закончился день Огня, рухнул исполинский дракон и все разошлись по домам. Уставшие, сонные, медленные, словно пьяные мухи, хуторяне хотели только одного — любви и сна. Но не все были такими — маленькая Керри еще не хотела спать, вернее — она не должна была спать. Её ждала тренировка. Наконец, в последний раз скрипнула старая кровать за стеной и все стихло. Родители уснули.

Девочка осторожно выбралась из под одеяла, потом юркнула под кроватку и отогнула половицу. В открывшейся нише лежал небольшой сверток одежды и настоящий бастард — Разящий. Хотя настоящим он был лишь в воображении самой юной леди, но вот имя у него было вполне реальное.

Этот деревянный меч девочка, когда той было еще только четыре годика, подарил не кто-нибудь, а Добярк. Он тогда выточил его из кривого, почти гнилого полешка и с гордостью вручил девочке. С тех пор не проходило ни одной ночи, чтобы Керри не сбежала из дома в лес и не потренировалась во владении Разящим.

Конечно сперва меч не хотел её слушаться. Он занозил её ладони, отбивал ноги и спину, он заставлял нежную кожу заходиться болезненными волдырями и мокрыми мозолями. Но прошло всего полгода и Керри нашла общий язык с Разящим.

Бережно отложив деревянный, весь в трещинах и щербинках, клинок, девочка повернулась к свертку. Это была её гордость — она честно выиграла эти мальчишеские одежды у самих мальчишек. Причем не абы как, а в честном кулачном бою.

Рыжая непоседа быстро натянула простецкие штанишки, накинула рубашку, а потом, осторожно отогнув скрипучие ставни, схватила меч и выскользнула на улицу.

Ночь, разбавленная пением цикад и сверчков, с радостью приняла в свои холодные объятья новую гостью. Девочка, подставив лицо прохладному ветру, побежала к лазу в заборе. Босая, маленькая, юркая, она действительно напоминала любопытную лисичку. Любопытную, но очень смелую, гордую и отважную.

Керри, петляя между домов, порой замирая в тени, стараясь почти не дышать, вскоре добралась до лаза. Казалось бы, про этот ход знает каждый ребенок на хуторе, но взрослые почему-то не спешили его заделывать.

Лисичка выскользнула из под надломленного бревна в частоколе, а потом, разве что не радостно завыв, босиком побежала по ночному лесу. Глаза её, за годы привыкшие ко тьме, видели так четко, что Керри казалось будто она вышла «погулять» не ночью, а в туманное утро. Загрубевшие ступни не боялись ни иголок, ни корешков, ни шишек — леди ступала словно по бархатному ковру. А её маленькие, но сильные ножки несли девочку словно на крыльях ветра.

Девочка уже почти добежала до своей поляны, на которой тренировалась каждую ночь вот уже почти семь лет к ряду, как что-то заставило её замереть и спрятаться в тенях. Керри всегда доверяла своим инстинктам и мгновенно притаилась, без шороха нырнув в лиственный куст. Она сжалась в маленький комочек, переждала, а потом во тьме сверкнула её зеленые глаза. Тут девочка еле сдержала удивленный вздох. На поляне стоял человек.

Он был высок и широк в плечах, его крепкие ладони сжимали два черных клинка с какими-то золотыми надписями. Девочка никогда не видела этого странного мужчину, хоть это воронье гнездо у него на голове, лишь по недоразумению названное волосами, казалось ей знакомым.

Мужчина чего-то ждал, всматриваясь в небо затянутое облаками. Керри тоже ждала, хотя, наверно, она должна была побежать в деревню и поднять тревогу — ведь по окрестностям ходил вооруженный чужак, но что-то удерживало её на месте.

Наконец из за облаков выглянула луна и Керри вновь с трудом сдержалась, чтобы не вздохнуть от удивления. Без сомнений этим мужчиной был дядя Тим, большой добряк и, по детским сплетням — настоящий волшебник. Вот только сейчас он не был похож ни на добряка, ни на волшебника.

Впервые Керри увидела Тима без мешковатой рубашки. Серебряный свет луны ярко вычерчивал все линии могучего торса. На теле мужчины, легко держащего даже с виду тяжелый клинки, можно было с невообразимой четкостью проследить каждое мышечное волокно, которые сплетались в настоящие валуны, каждую жилу, канатами обтянувшими торс и руки. Керри приложила ко рту ладошку, сдерживая вскрик изо всех сил. Она словно увидела перед собой какого-то героя, сошедшего на землю из древних легенд и баллад.

Тим прикрыл глаза и тут же поднялся ветер, заплясавший среди листвы и травы.

— Принеси дождь, мой друг, — прошептал волшебник и его шепот, словно подхваченный ветром, мигом унесся к ночному куполу.

Минуту ничего не происходила, а потом обомлевшая Керри услышала «Кап». Это первая капля ударила о листик рядом с её ухом. Мгновение спустя на лес обрушился настоящий ливень. Девочка никогда не слышала, чтобы люди могли словом призывать дождь, но ведь мужчина был волшебником…

Мужчина пригнулся вставая в причудливая стойку. Левая рука была заведена за спину, сжимая саблю обратным хватом, а правая выставлена вперед в обратном движении. Создавалась такое впечатление, будто Тим держит вокруг пояса стальной обруч.

Мужчина чего-то ждал, держа глаза закрытыми, а потом Керри услышала «Дзынь». Следом «Дзынь, Дзынь», а потом вся поляна погрузилась в какой-то странный, ритмичный звон. Девочка пригляделась и поняла, что этот звук создавался мерцающим Тимом. Он двигался с такой скоростью, что девушке было сложно уследить за ним. Он то исчезал, то снова появлялся, а глаз мог выхватить очередной плавный жест, исчезающий мгновением позже.

Тим крутился, и его сабли порхали, летая по ветру и рассекая капли. От того и слышен был звон. Керри же, как завороженная, смотрела на этого волшебника, борющегося с дождем. Так продолжалось долго. Может час, может два. И все это время Тим то исчезал, то появлялся, сопровождаемый звоном рассекаемых капель.

Когда закончился дождь, Керри уже не знала где находиться грань реальности, а где — сказок, подслушанных на посиделках у Старших. Маленькая лисичка стала случайной свидетельницей тому, чего не должно было видеть ни одному смертному и даже бессмертному.

Тим, убрав сабли в ножны, щелкнул пальцами. В тот же миг с неба на него спикировала рубашка, сама собой надевшаяся на торс. Мужчина, уже собравшийся уходить с поляны, вдруг повернулся и снова поднял голову к небу. Он немного постоял, а потом улыбнулся.

— Я точно буду скучать по этому.

А потом он истаял, словно был не человеком, а утренним туманом, разогнанным первым порывом ветра. Керри еще долго сидела в кустах, но потом все же набралась смелости вышла на поляну. Она долго бродила по ней, пока не обнаружила то, что так смущало её.

Два часа шел настоящий ливень, стеной обрушившийся на лес. Два часа бушевала водная стихия. Но в центре поляну, в том самом месте где стоял Тим, Керри нашла абсолютно сухой круг диаметром в полтора метра. Здесь, в этой черте, на траве не было ни единой капли влаги.

Девочка села на корточки и неверяща погладила рукой сухую траву. Потом она резко вскочила и обнажила свой клинок. Она стояла мгновение, затем резко выдохнула и сделала первый рубящий взмах. Да, теперь Керри точно знала какой звук должен издавать её Разящий. И лисичка стала точить свои пока еще маленькие, но уже клыки. И за эти делом совсем не заметила, как умаявшись так и заснула — стоя, с занесенным над головой мечом.

За несколько дней до этого

— Гаррет Шторм, — браво щелкнул каблуками высокий воин, державший подмышкой шлем от черного доспеха, в который он и был облачен. — Прибыл по указанию Его Императорского Величества!

Камердинер, приподнявшись над кипой пергамента, окинул оценивающим взглядом визитера и указав на стул, высокомерно ответил:

— Ожидайте.

Гаррет, славившийся своим вулканообразным нравом чуть не прибил эту дворцовую крысу. Да даже захоти он — в полном доспехе на стул он бы сел, только сломав себе и спину и ноги! Но, глава Магических Рыцарей, сдержал позыв и просто отошел в сторону. В коридоре, ведущем в малый тронный зал, бывшей приемной Императора, было многолюдно. Здесь сидели, в ожидании своей очереди, и «высокие» дворяне, и аристократы, и даже видные Генералы, не раз доказавшие свою славу на поле брани. Но все они, как один, в присутствии Шторма опускали свой взгляд к полу и от них буквально разило страхом.

Гаррет, откинув полу черного плаща, похожего на лоскут ночного неба, улыбнулся своей хищной улыбкой. И правильно делают, что бояться! Ведь, он, Гаррет Шторм, урождённый Самаель, был Генералом Магических Рыцарей — элитнейшего военного подразделения. Один их черный штандарт, на котором был изображен пронзенный стрелой, падающий в бездну ворон, мог заставить города вынести ключ от ворот на бархатной подушке. Одно их появление на поле брани, могло изменить ход проигранного сражения. И уж конечно, одна слава о них, не позволяла ослабевшей Империи быть растасканной врагами.

Самые отчаянные воины. Самые безумные маньяки. Самые сильные маги. Демоны на смоляных конях в брони из костей их врагов. Вот, как люди называли орден Магических Рыцарей. И видят боги и демоны — они были правы!

Из сотни боевых магов, лишь двое могли претендовать на Испытание, позволявшее вступить в орден, и из двух сотен Испытуемых, лишь один мог пополнить ряды ордена. Все остальные либо гибли, либо шли плакать на груди матерей и жен. Только самый сильный, самый отважный, самый безумный имел честь надеть черный доспех и сесть на черного боевого коня.

Да, Магические Рыцари были олицетворение слияния военного и магического искусств, а Гаррет Шторм был олицетворением своего ордена. Его меч мог разить не зная усталости три дня и три ночи напролет. Его магия была столь сильна, что если он терял над ней контроль, то более хилые маги теряли контроль над своим же кишечником, заставляя воздух дрожать от смрада и зловоний.

Прозвенел колокольчик и камердинер тут же вскочил на ноги. Оно подошел к дверям малого тронного зала, а потом с гордостью в голосе вскрикнул:

— Император ожидает Гаррета Шторма, генерала ордена Магических Рыцарей!

Гаррет в последний раз взглянул на этих лизоблюдов, заставляя их прятать взгляд в мраморе пола, потом, взметнув полы своего плаща, прошел ко входу в приемную. Камердинер с поклоном, но без уважения, открыл перед мужчиной створки, а потом объявил из-за его спина.

— Гарр…

— Я знаю кого я вызываю, — раздался из глубины мрачной залы тяжелый бас.

Камердинер тут же юркнул в коридор, закрывая за собой двери. Гаррет сглотнул и резко пал на право колено, ставя шлем перед собой на пол. Во всем мире был всего один человек, который мог заставить коленки Шторма дрожать от страха. И этот человек сейчас был всего в двадцати шагах от главы ордена.

Он скучающе восседал на троне, правая его рука подпирала голову, на лице его блуждал отсутствующий взгляд. Левая его рука сжимала рукоять исполинского меча, вонзенного в мрамор на полу. Фигура его была окутана мраком, закрывшем собой всю залу.

Изо рта Гаррета вырвалось облако пара. Здесь было холодно, но Император словно не ощущал этого мороза.

— Мессир, — не поднимая глаз, произнес генерал. — Ваш приказ, мессир?

— Гаррет, ты знаешь где находиться Гальд? — монотонно, словно сонно спрашивал Константин.

— Да, мой господин. Это город-крепость на юго-восточной границе.

Император молчал, а генерал дрожал от страха, боясь слишком громко вздохнуть. От человека, сидевшего на троне, веяло такой силой, что перед ней можно было лишь роптать. Принц, все это время сидевший с закрытыми глазами, наконец раскрыл их и Шторм вновь вздрогнул, нечаянно увидев в их глубине багровый уголек.

— Отправляйся туда и в окрестном хуторе найди Тим Ройса. Доставь его на прииск, разработанный в бывшем Гайнесском графстве. Даю тебе пять дней.

— Изменник уже в Ваших руках, мессир, — отвечал генерал, спиной пятясь к дверям.

— Гаррет.

Рыцарь замер, по лбу его катились крупные капли пота.

— Ройс нужен мне живым и в полном здравии. Ты можешь сжечь там все, убить всех, но он мне нужен целым и невредимым. Ты меня понял?

— Да, мессир.

Шторм покинул залу, стрелой промчавшись по корридору, скрываясь в недрах дворца. Константин вновь закрыл глаза, пряча под веками багровый уголек, рожденный древней, проклятой кровью.

Глава 10. Тиха последняя ночь

Генерал ордена Магических Рыцарей, Гаррет Шторм. Окрестности Гальда, утро после дня Огня

Рядом с генералом ехал его верный капитан — Адмир Свист, держащий в руках боевой штандарт ордена. Полсотни рыцарей, вздымая пылевая бураны, мчались по дороге. Под копытами их грозных коней-великанов тряслась земля, воздух дрожал от звона доспехов и клинков, притороченных к седлам. Полсотни легендарных воинов-магов, готов сразиться хоть с богом, хоть с демоном, были посланы на поиски изменника и царе-убийцы. И видят боги, Тим Ройс мог забраться в самый удаленный уголок бездны, но и там бы его отыскали эти величайшие рубаки от левого, до правого горизонта.

— Ну прямо тридцать три богатыря, — прозвучал насмешливый голос.

— Орден — стой! — рявкнул Гаррет.

В тот же миг пятьдесят воинов натянули поводья и кони замерли. Прямо посреди дороги, ведущей к хутору, стоял мужчина. Высокий, плечистый, с некрасивым лицом, и какой-то хитрой улыбкой. Он стоял без тени страха на лице, скрестив руки на груди, держа их показательно в стороне от рукоятей сабель.

— Кто такой? — несколько удивленно спросил Шторм.

Это был первый, после Императора, разумный, который не испугался увиденный им мощи, способной стереть маленький городок с лиц этого демонового мира.

— Я — Тим Ройс, известный негодяй и подонок, — шутливо поклонился изменник, снимая свою заплатанную шляпу. — А ты значит, местный Черномор?

Генерал не понимал что несет этот убийца, но не мог спросить его «по-хорошему». Только глупец станет идти в разрез с нынешнем Императором. Гаррет, отдав сигнал готовности, жестом указал пленнику (который как-то не походил на плененного) на кованную клетку, стоявшую на повозке в центре колонны.

— Сядешь туда добровольно — не пострадаешь.

Ройс лишь отрицательно покачал головой, а потом вдруг спохватился:

— Не пойми меня превратно, Черномор, но я уже страдаю — от вас несет как от Авгиевых конюшен. Хотя да — вы же знаете, что это такое.

— Последний раз прошу, — прорычал Гаррет, не привыкший к тому что ему перечат. Но изменник стоял неподвижно, словно перед нем не стояла ожившая легенда и кумир всех мальчишек. Шторм стиснул зубы, а потом ослабил контроль над своей магией. Даже его собственные воины задрожали, заходясь в приступе страха, даже его кони начали поводить головами. Следом контроль над магией сам собой ослаб и у всего ордена. Гаррет знал, что на изменника, мага-недоучку, обрушилась такая мощь, которая могла заставить дрогнуть Харпудов гребень. Но тот стоял спокойно, слегка покачиваясь на ветру. Ни один мускул ни дрогнул на лице царе-убийцы.

— Неплохо, — произнес он. — Но смотри как надо.

В тот же миг живот Гаррета скрутило, он словно услышал небесный гром, словно почувствовал приближение настоящего шторма, урагана готового смести все на своем пути. Небо будто почернело, люди завыли, кони встали на дыбы и испуганно заржали. Впервые упал штандарт, окутавшись пылью. Генералу почудилось, будто перед ними стоит не обычный человек, а демонический великан, способный раздавить их одним взглядом, стереть их в порошок простым дуновением. Это была невозможная, нереальная сила, сравнимая лишь с одной — силой самого Императора.

И вдруг все резко кончилось и Гаррет смог дышать свободно. Штандарт, сам собой взлетиев с земли, лег в руку онемевшего капитана. Глава ордена огляделся, но нигде не мог найти царе-убийц.

— Поехали уже, — прозвучал голос за спиной.

Шторм обернулся и не поверил своим глазам. Тим Ройс сидел в клетке, замок которой был закрыт самыми сильными печатями. И лишь один взгляд, позволил Гаррету увидеть, что ни одна печать не была сломлена. Казалось, что изменник просто материализовался в ней. Он сел, скрестив под собой ноги и устало закрыл глаза, напоминая собой Константина.

Великих трудов Шторму стоило вскинуть кулак и твердым голосом тихо произнести:

— Тронулись!

А в клетке сидело словно изваяние, по недоразумению одетое в шелковую, белую расшитую рубаху и странные шаровары, подпоясанные широкой лентой, с которой свисали короткие кожаные ремешки.

Тим Ройс

Впервые в жизни, сидя в клетке, я не чувствовал себя несвободным. В любой момент я мог оказаться в месте, к которому ведет дорога Ветра. А поскольку она ведет в любое место, то мне был доступен даже край горизонта. Нет, я не был несвободен по собственному желанию забираясь в этот вольер. Но я был глуп. Боги и демоны, как же я был глуп.

Я уезжал, не понимая, что оставляю за спиной. Не понимая, какое горе причиню своим отъездом и как из-за этого измениться судьбы многих людей. Да, я мог сказать что у меня не было выбора, но будь я так же мудр как Добряк, Сонмар или Старшиц Малас, я бы обязательно его отыскал. Но я не был ими, я был собой — простым наемником и не более.

Наверно, я должен был знать, что в ордене служат шестьдесят рыцарей, а не пятьдесят. Но я был глуп и не знал этого. И это изменило все…

Керри

Девочка очнулась ото сна, обнаружив себя лежавшей на поляне и сжимающей клинок. Керри, невольно взвизгнув, мигом поняла, что теперь ей придется очень постараться, чтобы не отведать отцовских розог. Но испуг отважной лисички был мимолетным, в этом мире не было ничего, что могло бы заставить рыжую непоседу дрожать от страха слишком долго.

Оглядевшись и протерев заспанные глаза, Керри потянулась и вскочила на ноги. Она полной грудью втянула немного морозный, но свежий лесной воздух, а потом, не теряя времени, побежала в сторону хутора.

Шаг её был легок, а лес словно расступался перед лисичкой, возвращавшейся с охоты. Но вот что странно. Чем ближе Керри подбиралась к хутору, тем сильнее дрожало её сердце. Не от испуга, а от неизвестного её доселе волнения, смешанно с отравой тревоги. Этот яд разъедал её спокойствие и отвагу, заставляя ржаветь внутренний клинок.

Вскоре девочка выбежала на холм и глаза её защипала — со стороны хутора поднимались столбы черного дыма.

— «Пожар!» — набатом застучало в голове отважной девочки.

Не помня себя, она ринулась к лазу, но, видят боги, ей стоило бежать как можно быстрее и как можно дальше от родного логова. Стоило её ступить за частокол, как рвотный позыв скрутил её, заставляя побледнеть и замереть на месте. К ней тянул руки Зак. Милый, добрый, гулпый Зак, песни которого любила вся округа. Он тянул руки, но лицо его мертво, взгляд стеклянным, а ниже пояса виднелась лишь залитая кровью трава. Лишь половина Зака добралась до лаза.

Все вокруг утонуло. Утонуло, будучи погребенным в криках, воплях, звоне стали, треске пламени, и безумном плаче, куполом накрывшем хутор.

Керри подняла взгляд и увидела тетушку Розалию, она прикрывала собой какого ребенка, а напротив стоял настоящий демон. Он был огромен, закован в черную броню, а на плече его красовался герб с подбитым вороном, падающем в бездну.

С жутким, пронизвающим смехом, демон занес свой исполинский клинок и одним ударом рассек двух людей. На землю падало ополовиненное тело Розалии, а под откос катилась голова мальчика, на лице которого застыл ужас, смешанный с неверием. В воздухе шлейфом зависли багровые слезы, полные крови и страха.

Керри что-то закричала, выставил вперед Разящего и ринулась на демона. Её сердце не знало, что такое страх, оно знало лишь отвагу, смешанную с глупостью и непоколебимой и бессмертной верой в победу.

Рыцарь даже не понял, откуда этот глухой стук. Он озирался по сторонам, видя что его собратья крушат и сжигает всю, что находилось внутри частокола. Все, что находилось на хуторе, посмевшем пригреть изменника.

И тут он посмотрел вниз и громко рассмеялся. Под ним стояла маленькая девочка, иступлено лупившая его деревянным мечом. Рыцарь засмеялся еще больше, когда клинок, не выдержав, раскололся в щеп, а девочка продолжила лупить его кулаками, сбивая их в кровь.

Мужчина поднял руку и наотмашь ударил малявку. Та пушинкой взлетела, проплыла по воздуху, а потом куклой свалилась в пыль посреди дороги. Её красивые, пышные волосы спутались, размокая от багряной, кровавой грязи. По мнению рыцаря, эта козявка точно была мертва. И какого же было его удивление, когда она, словно дрожавший лист, стала медленно подниматься.

Рыцарь, засмеявшись, спокойно пошел к ней, намереваясь отсечь голову. Он уже вытянул вперед руку, зажавшую клинок, но меньше чем через удар сердца его снова постигло невероятное удивление.

Рука, сжимавшая рукоять двуручника, почему-то лежала на земле, а из кисти вырывался фонтан крови. Рыцарь, приблизив обрубок, вдруг закричал, но это было последний звук исторженный его глоткой. В следующий миг он упал на колени, а голова его покатилась куда-то вниз.

Керри помогли подняться, а когда девочка открыла глаза, то увидела человека, которого никак не ожидала увидеть здесь. Это была Мия. Её черные волосы разметались, закрывая часть лица и плечи, зеленые глаза пылали настоящим огнем, а губы были сжаты в тонкую полоску. Но все же это была она — тетя Мия, самая добрая и самая красивая женщина, всегда угощавшая детей какими-нибудь сладостями или рассказывающая им смешные истории.

— Что ты здесь делаешь?! — закричала она.

— Я…я… — непонимающе мямлила Керри.

— Смотрите, господа, два бутона в этом болоте.

Мия резко обернулась, закрывая спиной девочку. Керри же выглянула из под руки жены дяди Тима. Перед ними стояли девять рыцарей. Их черные доспехи стали красными от крови, от клинков шел пар, и с них будто что-то свисало. Но стоило присмотреться и лисичке стало плохо.

— Убийцы! — сплюнула Мия.

Рыцари лишь рассмеялись в голос, и от их смеха Керри стало дурно и впервые в жизни она узнала, что такое страх. Девочка не боялась людей, но перед ними стояли настоящие монстры.

— Господа, кто снимет сливки? — спросило одно из чудовищ. — Это последние, кто здесь еще дышит.

— А может…

— Никаких может! — резко обрубил говоривший. — Не пристало доблестному рыцарю гнушаться над дамами. Пусть дамы и грязные крестьянки.

— Рыцари? — как-то странно засмеялась Мия, что заставило Керри испугаться еще больше. — Вы жалкие крысы! Отродья шакалов!

— Что ж, если с такими словами вы, миледи, хотите отправиться на в очередь перерождения, то кто я такой чтобы вам перечить.

Рцарь вдруг превратился в черное облако, метнувшееся в сторону девушек. Керри вскрикнула от испуга и крепко зажмурилась, но так и не почувствовала как металл пронзает её тело. Все что она услышал это мужской стон и звук падающего тела. Когда лисичка открыла глаза, то увидела мертвого монстра и тяжело дышавшую Мию, сжимающую длинный, прямой, но тонкий клинок, с которого сейчас капала кровь.

— Ты не бойся, — шептала девушка, на левом боку которой платье стало красным от расплывающегося пятна крови. — Ты, главное не бойся. Он сейчас придет. Он придет…

В следующий миг закипело сражение. Рыцари нападали по двое, сменяя пары после каждого отраженного удара. Мия же мелькала, словно заблудившаяся капля дождя. Она изгибалась, подобно весеннему ручью, а удары её были резки и хлестки. Каждый раз она отражала атаки монстров, а когда кто-то из них вдруг выпускал из ладони черный, огненный шар или столь же черную молнию, то те тонули в непонятно откуда взявшейся стене воды.

Мия была так легка и так быстра, лицо её было так прекрасно и бесстрашно, что Керри поверила в победу. Она знала, что надо лишь немного потянуть время и тогда обязательно придет добрый волшебник и всех спасет. Конечно же никто не умер, монстры просто лгут. А волшебник обязательно всех спасет.

Керри забылась в своей надежде и случайно вышла из-за спины Мии. В тот же миг он услышала свист и увидела, как на неё падает язык дракона, на самом деле бывший мечом. Холод и ужас смерти сковали маленькое сердечко, заставляя его замереть. Девочка закричала и зажмурилась.

Время словно замерло, но смерть так и не пришла. Лишь что-то горячее закапало на лицо девочки. Керри открыла глаза и увидела Мию. Та, выронив меч, стояла над маленькой лисичкой. На её бледном, уставшем лице, застыла добрая, такая обычная и привычная улыбка.

— Ты беги, — тяжело шептала красавица. — Беги и не оглядывайся. А он придет, обязательно придет.

Керри, роняя слезы, смотрела на то как с трудом Мия удерживает меч монстра, пронзивший её сердце. Окровавленные, изрезанные руки не позволяли рыцарю вытащить оружие из тела смуглянки. Они крепко держали меч.

— Беги, — прошептала Мия.

И Керри, схватив клинок, упавший из рук красавицы, побежала. Она побежала так быстро, что даже не слышала своих криков и стука загнанного сердца. Она побежала, чтобы однажды, спустя многие годы, весь мир узнал, кто такая Керри — Хозяйка Восьми Морей.

Ахефи Насалим Гуфар

Ахефи проснулся от того что его нос защипало. Мальчик поднялся на шелковой простыне, отрывая голову от пуховых подушек и понял, что у него из глаз падают слезы. Юный полукровка тут же утер предательскую влагу — настоящие мужчины не плачут. Ахефи даже не понимал почему он вдруг заплакал, он лишь помнил что ему приснился какой-то жуткий кошмар, но содержано он уже прочно забыл.

Тут, вдруг, распахнулось окно в спальню и мальчик увидел ворона, сидевшего на подоконнике. Птица была по-настоящему огромной, больше похожей на гордого орла, чем на презренного могильщика. Моргнув своими красными глазами, птица расправила исполинские крылья, открыла пасть и громко гаркнула, после взмыв в воздух.

Сердце юноши замерло. Он увидел тысячи звезд, словно зовущих и манящих его куда-то. Ахефи вскочил на ноги, потом юркнул под кровать, отогнул секретный паз в мозаике и из открывшейся ниши достал сверток одежды, а так же нож-кинжал подаренный ему Тимом Ройсом.

Одежда была самой простой, которую сын визиря выменял у попрошайки за один маленький рубин. Ахефи быстро переоделся, заткнул за пояс нож, потом, уже из другого тайника, достал сверток с едой и каким-то припасами и подошел к окну. Звезды звали его, манили, обещая невиданные земли, приключения, опасности, а самое главное — друзей, которых у светлорожденного никогда не было.

— Жди, Тим Ройс, — гордо вскинул голову мальчик. — Ахефи уже идет.

И, теперь уже — юноша, спрыгнув в сад, побежал. Он бежал так быстро, что не слышал историй, которые ему рассказывали ночные светила, бежал так быстро, что не слышал хлопанья крыльев исполинской птицы. Он бежал, чтобы однажды весь мир узнал, кто такой Безымянный — Мастер Одного Удара.

Тим Ройс

Генерал открыл клетку и я вышел, с радостью разминая затекшие конечности. Все же два дня тряски в клетке по ухабам и колдобинам, это не то, что может мне понравиться. Ладно-ладно. Тут вы меня поймали. Конечно же я сидел на облако и изнывал не от ломота, а от скуки и усталости, но это уже не суть.

— Тебе туда, — генерал указал мне ко входу в шахту.

— Сколько там на счетчике набежало? — поинтересовался я, но как и ожидалось — немая сцена была мне ответом. — Ладно, служба извозки, прощай.

И, похлопав по плечу Гаррета, я зашагал к шахте. У самого её входа я замер, а потом посмотрел на небо. Полная луна почему-то вызывала у меня улыбку. Как много у нас с ней было связанно историй. Взять хотя бы мое появление здесь — ведь, если вы помните, именно полная луна проводила меня от Невы, до Гайнесского графства. Где, если мне не изменяет память, мы сейчас и находились.

Пожав плечами, я спустился к лифту. Он работал довольно по простой системе рычагов и весов, так что я просто дернул за веревку и стал спускаться во тьму. Признаюсь, это подземка меня пугала. Нет-нет, вовсе не своей мглой, темнотой и тишиной, а просто потому, что после небезызвестных вам событий, меня стала мучать клаустрофобия. Так что я чувствовал себя неуютно.

Но минуло почти полчаса и вот я оказался в самом низу. Легко открыв дверцу, я с благодарностью поднял оставленный здесь факел и зажег его об огниво, заменившее мне то, что пало в битве с вампирами. Никогда не любил этих тварей. Уже тогда, когда их показывали по телевизору у нас с ними сложились взаимно неприязненные отношение, ну а уж когда мы с ними скрестили клинки. Пардон — клинки и когти, то я и вовсе стал их люто ненавидеть. Каюсь, последней каплей в чаше моего омерзения был тот факт, что эти упыри загубили мое огниво.

Я шел по длинному коридору, разглядывая древние фрески и барельефы. Здесь я легко узнал фигуры демонов, с одним из которых мне доводилось биться. Тогда мне пришлось рискнуть всем и притвориться «полудохлым» дабы тварь ослабила бдительность и я смог её убить. Пожалуй, это был сильнейший мой противник.

Так же на фресках постоянно мелькал один и тот же человек. Он был изображен с каким-то странным копьем, почему-то мне очень знакомым. Я все силился вспомнить где уже видел его, но потом наткнулся на повязку на глазах и повел плечами. Инвалиды всегда меня не то чтобы пугали, а как-то нервировали. В их присутствии я ощущал себя неспокойно и нервозно. И пусть данный инвалид — слепой маг, был лишь изображением, но я все равно передернулся.

Наконец я нашел ступени, ведущие к широкому плато. Ступая по ним, я словно ощущал звон веков истории, застывших на этих ступенях. Сколько им лет? Тысяча, две, три? Сколько бы они рассказали, умей говорить я с камнем. Но они лишь угрюмо молчали. Как и старина ветер. Когда-то бы я с ним не заговаривал в эти дни, но он отмалчивался, словно не желая меня чем-то расстраивать.

Спустившись, я увидел человека, которого не сразу узнал. Константин, которого я помнил, не был ростом больше двух метров, его мышца не были подобны горным камням, и уж точно Константин никогда не держал в руках исполинский черный клинок и не встречал меня спиной.

Император стоял перед огромными воротами, которые, как я сразу узнал, были точно такими же, какие я видел на Териале. И они, что понятно, точно так же высасывали магию. Только в куда больших объемах.

Я поднял голову. Там, под сводом, образуя из пещеры колодец, находился провал, сквозь который виднелись звезды. Что странно, провал был как раз по пути следования ночного светила, так что когда ночь войдет в свои полные права и луна встанет в зенит, все здесь будет залито серебряным светом.

Но смутило меня другое. В этот самый провал бесшумно залетел исполинский ворон. Он, сложив крылья, устроился на выступе, пристально смотря вниз своими багровыми, кроваво-алыми глазами. Почему-то он мне казался знакомым. Словно я уде видел его где-то и это где-то брало свое начало на плацу Академии.

— А неплохие ты себе хоромы отгрохал, — протянул я.

— Ты бы видел мои покои, — усмехнулся Константин, поворачиваясь ко мне лицом.

Да, это было вовсе не лицо восторженного юноши. Это был лик строго воина, настоящего Императора. Вот только его взгляд пугал — где-то в его глубине я видел багровый уголек. И будь я проклят, если ошибался в причине его происхождения.

— Я тут слышал, — начал я. — Ты меня видеть хочешь.

— Все верно слышал, капитан.

— И в чем я провинился, старший лейтенант? — спросил я, спокойно держа руки на груди.

— Как насчет убийства Наследного принца и моего брата? — задумчиво протянул Константин, сжимавший клинок.

— Тогда не вижу суда и присяжных. В крайнем случае — виселицы и гомонящей толпы. Или ты стал поклонником кровной мести?

— Суда не будет, потому что за это я тебя не осуждаю, — покачал головой Константин. — Мой брат был редкостным подонком, и если бы не ты, то я сам бы его когда-нибудь прикончил.

— Справедливо. Но тогда в чем проблема?

— Проблема в этом, — Император ткнул себе за спину, указывая на Врата. — Видишь ли. Чтобы открыть их и получить то оружие, которые твой род заключил за ними, нужен не только черный Мифрил, но еще и кровь. Кровь Гериотов. А, как мне известно, ты их единственный наследник.

— Ты это действительно серьезно? — неверяще спросил я. — Константин, которого я знаю, никогда бы не залил мир кровью ради каких-то эгоистичных идей.

Багровый уголек вдруг превратился в пламя, и мне стало трудно дышать от давления свалившейся мне на плечи силы. Пришлось отпустить ветер — дышать сразу стало свободней.

— Как смеешь ты! — заревел Принц. — Убийца!

— Ты только что сказал, что не осуждаешь.

— Осуждаю?! Да я проклинаю тебя за то, что ты сделал!

Либо Константин сошел сума, либо я чего-то не понимал.

— О, — вдруг протянул мой старый друг. — Я вижу ты не знаешь. Скажи мне, капитан, как ты думаешь, что случилось после того обвала в Мукнамасе?

— Ну, Рыжий и компания уехали. Думал, они с тобой.

Константин сперва посмотрел на меня, а потом вдруг рассмеялся. И в этом смехе я всем своим естеством ощущал дрожание и гогот самой бездны.

— Нет, нет мой друг, все не так. Не хочу тебе этого говорить — но они мертвы. Ты убил их. Твой ветер убил их.

— Ложь, — спокойно ответил я.

— А ты спроси у него. Спроси, почему он не может их найти.

Я прислушался, а потом почувствовал, как земля уходит из под ног. Это не было ложью. Мои друзья действительно пали. Пали от моих рук. Но тут же я пришел в себя. Я не должен был позволить ошибки затуманить мой взор. Да, в этом была моя вина, но и не только моя — все произошедшее было лишь фарсом или:

— Несчастный случай.

— Несчастный случай?! — заревел Константин. — Так ты называешь свое злодеяние?!

— В этом есть и твоя вина тоже, мой друг.

— Да, — скорбно кивнул Император. — Моя вина в том, что я отпустил любимую, надеясь что ты не причинишь им зла. Но я ошибся. Я должен был понимать, что гнилая кровь Гериотов сделает свое, но я ошибся. Я был глуп.

— Вот только не надо патетики, — скривился я. — Мы оба знаем, что это не так.

Багровое пламя начало затапливать глаза Константина.

— Ты… — на лице правителя отразилось понимание. — Тот случай, много лет назад, когда ты разбил мне нос и залечил его забой травой…

— Да, — кивнул я. — Я же не псих, чтобы наркотиком врачевать.

— Так значит…

— Да, — вновь кивнул я. — Я лишь проверял то, что рассказал мне мой наставник. Если во мне течет гнилая кровь, то в тебе проклятая. А именно — кровь черных орков. Проклятых тварей, которые лишь одного жаждали — битв и сражений. Их сила, их рост, и их неуязвимость к любым зельям и алкоголю с тобой. Это я проверил еще в первые декады нашей службы.

Константин вдруг рассмеялся, вновь заставляя стена задрожать.

— А я думал, что провел тебя и остальных своими спектаклями.

— Признаю твой актерский талант, — развел я руками. — Но на меня его недостаточно.

— Но это не умаляет…

— Умаляет! — резко вскрикнул я. — Я знаю, что на том балу тебе и Лейле подлили любовное зелье. И если на неё оно подействовало, то на тебя нет! Это все была лишь иллюзия, обман. Ты просто завладел чужой женщиной!

— И ты мне в этом помог! — продолжал смеяться Константин, но теперь в его смехе звучала горечь. — Ведь это ты убил её любимого.

— Благо к этому времени она о нем забыла, — скорбно открестился я, вспоминая смертную маску, застывшую на лице Санты. — Послушай меня, друг мой, еще не поздно все повернуть. Давай уйдем отсюда. Давай забудем о Вратах. Ты можешь судить меня за убийство Лейлы и Дирга, можешь судить за убийство брата. Я не сбегу, мое слово. Только оставь свои идеи.

Повисла тишина, Константин долго вглядывался мне в лицо, и на миг мне показалось что багрянец отступает, что вот-вот и мы уйдем из пещеры. Но я ошибался. Константин был непреклонен.

— Идею?! Это не просто какая-то там идея! — зарычал он. — Это будущее. Будущее которое я построю при помощи этого оружия, я создам мир! Единый Мир! Больше никаких войн, никакого голода, распрей, братоубийств! Больше не будет родителей, переживших детей, погибших ради чьей-то короны и чужой выгоды! Я сделаю Ангадор прекрасным местом!

— Ты убьешь миллионы людей! Затопишь все кровью, а под конец демоны обманут тебя. Нельзя переиграть бездну!

— Я переиграю! Я справлюсь! Это мое предназначение! Это моя судьба! Так решили боги!

— Ты просто обманутый юнец, — покачал я головой. — Ты впустишь в мир не только демонов, но и магию. Вся та энергия, которая впитывалась Вратами, будет высвобождена. Ангадор вновь окутают ветра магии. Вот, чего хотел Гийом, вот его цель!

Константин рассмеялся в третий раз.

— Думаешь я этого не знаю?! Или ты всерьез считаешь, что меня обманули? Да я знал об этом с самого начала! Я войду в легенды не только как Великий Император, объединивший весь мир, но и как человек, вернувший Ангадору его волшебство.

— Этот мир достаточно взрослый, чтобы справиться без магии, — вздохнул я, понимая, что сердце Константина ослеплено древней яростью его предков. — А волшебство нельзя вернуть, его можно только создать. Это я выучил в удивительном месте — на Териале. Месте, каким может стать весь Ангадор, если ты откажешься от своей мечты.

— А ты бы смог отказаться от мечты?

Я вспомнил свое желание свободно бороздить моря этого мира и увидеть все его далекие земли. А потом вспомнил глубокие, прекрасные зеленые глаза.

— Да, — уверенно ответил я.

— Значит ты никчемный глупец. Но довольно разговоров. Когда левое око богов зальет эту пещеру своим светом, Врата можно будет открыть и…

— И тут возникает проблема, — перебил я Императора. — Ведь ничего мне не мешает сейчас оказаться по ту сторону горизонта. И моей крови ты не получишь.

Константин, хмыкнув, подошел к стене. Он словно что-то сказал своей тени, а потом вдруг опустил в неё руку по локоть. Следом он вытащил какой-то мешок, в котором, как мне показалось, лежит мяч. Но вот пятно крови в самом низу торбы несколько смущало меня.

— Я знал, что ты слишком умен, чтобы просто пойти у меня на поводу, — произнес Принц, замахиваясь мешком. — Но, как ты и сказал, я теперь поддерживаю кровную месть. Тебе посылка, старый друг.

И Константин кинул мешок. Тот медленно, по ломанной дуге летел к моим ногам. Вскоре он упал, издав глухой звук. Открылась горловина и мне на ступни упали черные волосы. Голову вскружил запах лаванды…

В тот же миг в левой части груди заболело с такой силой, что я согнулся пополам, не в силах выдержать эту боль. Её было так много и она была столь непоколебимо сильной, что вскоре я заплутал в её хитросплетениях.

Но через удар сердца все прошло. В груди пропал агонизирующий очаг и я почувствовал легкость. Больше ничего не давило меня к земле, больше ничто не сдерживало смертельный удар. Я стал легче ветра, я стал быстрее Седого Жнеца, но вокруг осталась лишь пустота. Да и был ли это я… не знаю. Да и не хотел я этого знать.

Единственное что я хотел — накормить свои клинки проклятой кровью.

Ворон

Стены задрожали, когда Тим Ройс, переступив через мешок, обнажил свои клинки. С хищной улыбкой, Император поднял свой клинок перед собой, вставая в атакующую стойку. Глаза правителя светились багрянцем, древнем сорочьим пламенем, олицетворяющим безумную жажду схватки.

Серые глаза бывшего гладиатора поблекли, теперь они были прозрачны, как и ветер, поднимавшийся в пещере. Даже простой человек мог бы услышать ярость урагана, безумие штормовой бури. Но так же он бы услышал и рев бездны, поднимавшейся за спиной Константина. Тени плясали свои демонские пляски, они гоготали, охоче до плоти и крови.

Камни, лежавшие между двумя смертными, истерлись в пыль. Магические Рыцари, не успевшие за это время отойти от шахты, пали замертво — их сердца не выдержали напряжение. Стены ходили ходуном, осыпая все острой крошкой. Со свода падали острые, словно копья, сталактиты. Но, не долетая до плато, они обращались прахом.

Первым напал Тим. Лишь вспышка, лишь хлопок, а потом чудовищный удар. Колени Константина подогнулись, его руки задрожали, удерживая ярость урагана. Гигантский меч из черного Мифрила принял удар на себя, успешно выдержав атаку. Но пол под ногами Императора — нет. Он зашелся трещинами, а потом рухнул, образую широкую воронку. Таковы была сила буйствующей бури.

Принц, скаля свой хищный оскал, отмахнулся толкнул Ройса, а потом уже сам обрушил кошмарный рубящий удар. Даже сам дьявол бы не выдержал его, не выдержал бы и бывший гладиатор. Он, словно будучи ветром, легко отплыл в сторону, будто даже не касаясь пола, и удар рассек пустоту. Пустоту, и казалось бы, саму ткань мироздания. Черный серп сорвался с режущей кромки и рассек пещеру до самой шахты.

Лицо Ройса было спокойно, на лице Константина плясала хищная улыбка. Они замерли, стоя друг напротив друга. Вокруг одного из них ревел ветер, за спиной второго хищно скалилась тьма. Оба олицетворяли собой само определение силы. Каждый был велик и могуч. Ни один не уступал другому.

Сражавшиеся внимательно смотрела друг на друга. Они с предельной ясностью осознавали что битва их может длиться хоть целый сезон, а победитель так и не будет определен. Это все равно что столкнулись два разных морских течения. Они могут кружить, биться с невиданной яростью и решимость, но ни одному не одолеть другого. И только один выход видели их такие разные, но столь похожие глаза — вложить все в один удар. В один последний, решающий удар.

Удар, который станет венцом их воинского искусства. Все, к чему они шли в своих жизнях, все что выстрадали, все что узнали, познали и обрели, должно было вложить в это движение. Сам Седой Жнец почтительно отошел в сторону, страшась мощи, которой не пристали принадлежать простым смертным.

Оба замерли, прикрыв глаза. Опустились их руки, замедлилось биение бешенных сердец и выровнялось рваное дыхание. Стих ветер, стелясь по плато. Замерли тени, окружая своего товарища. Все замерло. А под куполом, там, где на своде красовался провал, стали расцветать серебряные бутоны. Луна — левое око богов, поднималось в зенит.

Спешили секунды, сменяясь минутами, а смертные словно ждали, когда серебряные бутоны спустятся со свода к подножию пещеры. Наконец первый луч тронул плато, окрашивая его свои мерным сиянием, и стены вновь дрогнули, сотрясаясь от бушующих сил.

Стоящий слева Император призвал все тени разом, он закутался в них, превращаясь в огромную черную реку, которая, вопреки законам богов, устремилась своим потоком не к земле, а к небу. Вскоре река дрогнула и разметалась на сотни брызг, которые могли бы показаться вам воинами, закованными в страшную броню. Их предводителем выступал исполин, с гиганстким двуручником наперевес.

Справа в свод ударил бушующий смерч. Он, будучи сотканный и черных нитей, немного напоминал реку Константина, но вскоре черное исчезло, будучи оттесненным золотом. Ураган взорвался и золотые нити ветра, так как же, как и черные капли, обернулись светлыми воинами. А их предводителем выступил брат-близнец исполина, разве что вместо двуручника у него был щит и копье. Щитом стала бешено раскручиваемое Младшее Лунное Перо, а копьем — оскаленное жалом Старшее.

Осыпались прахом древни камни, трещинами походили Врата, а две силы устремились друг к другу. Черное смешалось с золотым, ветер затанцевал с тенями наравне. Страшные удары посыпались в стороны. Они обращали камни в пыль, он заставляли кислород гореть, а мгновением позже осыпаться снегом. Влага превращалась в пар, а пар походил больше на пепел, чем на туман. Все вокруг погрузилось в неистовство битвы. И лишь стук двух сердец, столь ровный, столь спокойный, был неотличим каждый от другого. Армии, в лице всего двух смертных, сражались, окутанные светом левого ока богов. Смотрели ли сами всевышние на эту схватку, или для них сие было лишь мимолетной возней «бабочек-однодневок», ворон не знал этого. Он никогда не видел богов, слыша лишь истории про них. Но ворон знал одно — окажись здесь любой из бессмертных, и он бы пал ниц перед людьми. Могло ли какое-то жалкое бессмертное существо сражаться так пьяно, так отчаянно, так яростно вырывая из лап Седого Жнеца каждый момент, каждое мгновение, каждый ритм жизни. Нет, пожалуй нет. Пожалуй, никто из богов, не смог бы сражаться на ровне с этими смертными. Пожалуй, во всем мире не нашлось бы того, кто смог стать с ними вровень. Два исполина нашли друг друга в этой схватке.

Летел черный клинок, нацеленный на скрещенные копье со щитом, и на его кончике застыла целая армия тьмы. Воина буйствовали, неивствовствола в ожидании последнего, решающего удара. Константин вложил в этот выпад все свое «я», вложил мечты, сожаления, горечь утраты, на миг он сам стал ударом. Но столь же решителен был и Тим, его ветер дул ровно, напоминая собой тайфун, обрушившийся на прибрежные земли.

Но, порой, когда дух сражающихся так велик, все решает нечто прозаичное. Камень, неудачно подвернувшийся под стопу. Песок, предательски ослепивший на скоростном выпаде. Порыв ветра, резанувший по ушам и сбивший равновесие. Или то, что сабли вовсе не были цельным оружием, они были лишь спрессованными опилками. Лишь Грязными Клинками.

Удар, заставший и окутавшийся золотом, с треском прошел защиту, надломив щит и копья, разрывая их на две части. Черный Мифрил сделал свое дело и пронзил тело Тима Ройса. Глаза гладиатора, так и не понявшего что значит быть воином, расширились от удивления, когда его верные Лунные Перья распались на четыре части.

Волшебник падал на спину, а Константин лишь с силой вонзал клинок глубже, в конечном счете пригвоздив Ройса к земле, словно бабочку к натюрморту. Клинок вошел точно в сердце и взгляд Тим стал стекленеть. Жизнь покидала его. Седой Жнец, стоявший неподалеку, сладко потирал костлявые ладони. Сколько раз этот смертный уходил от его косы, сколько раз он выныривал из его мешка, но этой ночью все закончится и наглец, наконец, займет свое место в очереди перерождения.

— Я же говорил, это моя судьба, — устало произнес Константин, руки которого были залиты кровью и потом.

И лишь прозвучало слово «судьба», как взгляд Тима вдруг вспыхнул пламенем. Его правая рука взметнулась, выхватывая с земли отколовшийся сталактит. Обычный камень вдруг превратился в настоящее копье, навылет пробившее грудину Константина. Тот с удивлением смотрел на рану, переводя взгляд с друга и на подступившего Жнеца.

Императо покачнулся, неверяще хватая руками воздух, а потом упал рядом с поверженным другом. Он падал, но нашел в себе силы улбынуться. Его клинок был так близок к цели, он сам был так близок к цели. Но Ройса в очередной раз спасли — Черный Мифрил, металл способный рассечь саму судьбу, так и не смог преодолеть простой кулон. Жалкая металлическая лилия, оплетенная плющом — простецкий подарок Сильвии Сильверстоун, решил судьбу Тима Ройса.

Тим Ройс

Я лежал, будучи больше не в силах пошевелиться и чувствовал как уходит жизнь. Она таяла, как снег по весне, капли её утекали, позволяя мне насладиться неведомым доселе покоем и безмятежность. Впервые в жизни мне не надо было спешить, не надо было сражаться, не надо было бороться и терзаться. Все что мне оставалось — это ждать. Ждать, когда Седой Жнец наконец заберет меня с собой.

— Прощай, друг, — прохрипели рядом.

Я с трудом повернул голову и увидел погибшего товарища, не раз спасавшего мне жизнь, но чью жизнь я сам так и не смог спасти.

— До встречи, в следующей жизни, мой старый друг, — прохрипел я, а потом повернулся к своду.

Камни летели вниз, не выдержав нашей схватки, и их падение заставляло луну мерцать, словно подмигивая мне. В этот момент, я вспомнил все. Вспомнил и так же понял. Я понял слова Ушастого, понял его предсказания, понял слова Добряка, осознал смысл намеков Сонмара. Я вспомнил оперу и Старшего Маласа. Вспомнил картину, увиденную в замке Норманн, а так же слова старого графа. Я Вспомнил праздник Огня, дневники сумасшедших и Врата. Я вспомнил свое путешествие и способ того, как белый Мифрил превращается в черный. Я вспомнил Нимийскую компанию и Мальгром. Я вспомнил Мию и больше уже ничего не вспоминал. Пусть я понял все ответы на все свои вопросы, пусть я узнал все, что должен был узнать, но я лишь видел перед собой лицо улыбающейся красавицы.

Нет! Нет! Все не могло закончиться столь патетично, столь бульварной романтично! Нет, у этой истории точно должен быть другой конец! Конец, в котором все будут жить счастливо.

— Эй, — из последних сил я крикнул подмигивающей мне Луне. Теперь я мог это сделать ведь я — понял все. — Ты мне должна! Помни — ты мне должна!

Тьма приняла меня в свои нежные объятья.

С помоста взлетел ворон, скрываясь в ночном небе.

Ангадор, Двадцать лет спустя

По дороге шел странник. Он был среднего роста, закутанный в изорванный плащ. Полы его широкой, залатанной шляпы, качались на ветру, а во рту красовалась травинка. Путник шел, немного пританцовывая, впрочем, это был лишь его легкий, пружинистый шаг.

Проедь здесь крестьянин или оседлый горожанин, и он бы не узнал этого странника. Никто и никогда не видел его плаща и шарфа, коим он заматывал лицо. Пожалуй, он был впервые в этих местах. Некогда, очень давно, их звали Гайнесским графством. Но сейчас… Сейчас это было «Холм Королей», который, если верить истории, стал могилой для Прекрасного Принца.

Наконец путник дошел до самого холма, и там он замер. Он заложил травинку за ухо, присел на корточки и провел ладонью по траве. Улыбка и грусть отразились в его зеленых, неестественно зеленых глазах.

— Ахефи пришел, Тим Ройс, — прошептал он и лишь ветер слышал этого голос. — Он пришел, но тебя уже нет, чтобы сразиться со мной.

Странник скинул с плеча сумку и достал бутылку дешевой браги. Так же он достал две чарки и поставил их перед собой. Он лихо откупорил бутылку, а потом щедро плеснул в обе емкости.

— Если они не могут сразиться, то пусть хотя бы выпьют. Твое здоровье, как бы это комично не звучало.

Путник снял шарф, обнажая прекрасный лик, давно вошедший в баллады бардов и тенесов. Хотя, в баллады вошло не только его лицо… Я бы рассказал что еще вошло, но в этот момент к горлу мужчины кто-то приставил клинок. Вернее приставил бы, не окажись легендарынй воин за два метра от того места, где сидел мгновение назад. Не было видно не мерцания, ни тени. Вот он был здесь, а теперь уже там. Ни дуновение ветра, ни шороха травы. Это было бы невозможно, не будь это реальностью.

— Кто ты?

— Перед тем как спрашивать кто он, прекрасная леди должна представиться сама.

Путник все же отпил из чаши. Его несколько не смущало то, что за спиной красавица — огневолосой молодой женщины лет тридцати, стоит сорок вооруженных человек. По их лихим улыбкам, по бородкам и саблям без ножен, было легко догадаться, что это пираты. Да, путник повидал пиратов, и он терзал себя сомнения в том, что до ближайшего моря было почти сезон конного ходу. Без всяких сомнений — перед ним стояли джентльмены удачи.

Леди отважно улыбнулась и качнула клинком. Любой нормальный мужчина должен был теряться в её улыбке, должен был наслаждаться ямочками на щеках и теряться в глубоком декольте, но странник неотрывно смотрел на длинный, узкий, тонкий меч.

— Меня зовут Керри. Керри — Хозяйка Восьми Морей.

Странник покачнулся и приветственно снял шляпу. В этом мире не было ни единого человека и не человека, кто не знал бы историй и легенд про саму Хозяйку. Ходили слухи, что под её началом ходило четыре дюжины кораблей. Но скорее всего слухи преуменьшали истину, в которую порой сложнее поверить, чем в самую лживую выдумку.

— Я назвала себя. Назовись и ты.

— У Безымянного нет имени.

Пираты отшатнулись, каждый схватился за свое оружие. Все знали кто такая Хозяйка, но все так же знали и кто такой Безымянный. Человек, который умеет ходить по звездному свету. Смертный, одним ударом сразивший бессмертного бога. Величайший мастер клинка, рождавшийся под светом этой звезды. Мастер Одного Удара, чьи путешествия и подвиги на слуху у каждого мальчишки.

— Так значит это ты Безымянный, — протянула капитан пиратов, нисколько не страшась странника. — Что же привело тебя в эти богами забытые края?

— Он не скажет, — парировал странник, а потом вдруг улыбнулся и прищурился. — Но он предложит пари.

— И какое же пари?

— Если ты победишь его, то он расскажет тебе зачем пришел на этот холм.

— А если проиграю я?

— Ты отдашь ему свой меч.

— По рукам!

И впервые первый удар Безымянного не сразил свою цель…

Одни говорят, что та битва шла семь дней и семь ночей, другие говорят, что Керри и Безымянный и вовсе никогда не встречались. Кто-то вас заверит что их никогда и не существовало, но, пожалуйста, не верьте им. Люди много чего говорят, и вам выбирать чему верить. Но я скажу вам одно.

Доподлинно известно, что вскоре после этой в одном порту поселилась странная замужняя пара. Муж — черноволосый кузнец красавиц, говоривший о себе исключительно в третьем лице и делавший клинки, за которым ехали с самого края мира. Жена — рыжеволосая красавица, чье пение могло растопить самое ледяное сердце. Не знаю, что люди вам расскажут про эту пару, но я скажу лишь одно — они жили пусть и не очень долго, но очень счастливо.

Ангадор, Три тысячи лет спустя

— Тише! Тише! — махал руками Брайн О'Шемеси. Прямо над ним строительный кран никак не мог правильно положить связку металлических балок. — Правее давай! Правее, мать твою, а не левее! Да, правее от меня! Все! Опуская, опуская говорю! Тише! Тише! Все, хорош! Перекур!

Брайн покачал головой, смотря за тем как студент, подрабатывающий на каникулах, вылез из кабины крана и стал спускаться на землю. Эх, надавать бы ему люлей, так ведь профсоюз вступиться. А сними такие контры пойдут, что бедный прораб Брайн по миру пойдет.

О'Шемеси устало сел на только что опущенную балку, и вытер шею платком. К нему вскоре подошел его старый друг — Нил Камерсон. Человек, большого живота, но еще большего ума и сердца. Он был главный инженером на стройках, где работал Брайн. Что не удивительно — они служили в одной и той же строительной кампании.

— Что, умаял тебе парнишка? — насмешливо поинтересовался Нил, открывая свой контейнер с едой. — Ну, что мне сегодня моя благоверная наготовила…

Точно такой же открыл и Брайн, жадно втягивая носом запах жаренной индейки и белого хлеба. Здесь были его любимые сэндвичи. Двое уже начали есть, но вскоре их потревожил один из младших работников. Это был приятный мужчина с добрый лицом и лилейным голосом. Все строители называли его за спиной Добряком, из-за того что другое прозвище этому типу было довольно сложно придумать.

— Я присоединюсь? — спросил он, с привычной улыбкой показывая на свой контейнер.

— Да, конечно.

— Без проблем.

— Вот спасибочки, — Добярк сел на балку, вытянул ноги и открыл контейнер. Брайн и Нил чуть слюнями не захлебнулись, почуяв этот дурманящий запах.

— Что это? — хором спросили они.

— О, — протянул рабочий. — Крольчатина в винном соусе, приготовленная по особому рецепту.

И, даже не спрашивая, он протянул контейнер своим соседям, которые мигом отщепили по кусочку, а потом блаженно прикрыли глаза. Вкус был просто потрясающим.

— Эх, — протянул Брайн. — так можно и про завтра забыть.

— А что у нас завтра? — напряженно спросил Нил.

— У вас — ничего, а у меня все девять кругов бездны.

О'Шемеси посмотрел на удивленные лица его сотрапезников, а потом устало пояснил:

— Мне моих спиногрызов вести на фильм.

— Хороший? — спросил Добряк, жуя свою крольчатину.

— Наверно. Очередная экранизация фольклорной легенды.

— Какой? — не сдавался рабочий, как-то по-доброму, но все же лукаво стреляя глазами.

— Да, — отмахнулся Брайн. — Заезженной легенды «Принц и Ветер».

— Мда, — протянул Добряк, смотря куда-то вдаль. — Никогда не слышал. А о чем она?

Двое «синих воротничков» поперхнулись, с удивлением глядя на рабочего.

— Ты где был последние… всегда? Её каждый с пеленок знает!

— Ну, — протянул мужчина. — Я много путешествовал и все такое.

— А, — понимающе протянул Брайн, хотя, если быть честным, то ничего-то он не понял. — Ну, слушай. История эта про Прекрасного Принца и Безумного Серебряного Ветра. Имечки, конечно, они себе еще те подобрали, но суть вот в чем. Принц был добрым и хорошим юношей, который хотел спасти мир от нашествия демонов. Ветер же был подонком и негодяем. Он втесался в доверие к Прекрасному, а потом предал его. Он почти открыл Врата бездны, но Принц, пожертвовав своей жизнью, одолел злодея и навсегда запечатал демонов.

— И все? — удивился Добряк.

— Да не, — отмахнулся прораб. — Это ж я вкратце. Там еще, конечно же, интриги были, любовь-морковь, приключения и тайны всякие. Но суть — вот она. Принц — хороший малый, кинулся на амбразуру. А Ветер — редиска конченная, хотел все загубить.

— Ага, — поддакнул Нил. — Помню мы в детстве часто играли в «Принц и Ветер». И на роль Ветра всегда назначали врагов.

— Весело было, — улыбнулся Брайн. — Не то что сейчас — за компьютер сел, или в кино сходил. Все сейчас не по-настоящему.

— Это верно, — кивнул Добряк. Он положил контейнер на балку и поднялся, хрустя позвонками. — Вот только история неправильная.

— А чего ж в ней неправильного? — удивился О'Шемеси.

Добряк задумался, почесал макушку, а потом развел руками и сказал:

— Всё. Не так всё было.

С этими словами он пошел к холму, который собирались разравнивать лишь сегодня.

— Странный малый, — пожал плечами Брайн, косясь на крольчатину.

— Ага, смотри чо делает.

И правда. Добряк, взобравшись на холм, зачем-то прильнул к нему ухом и даже постучал кулаком. Потом поднялся, широко улыбнулся и стал прыгать, словно пытался проломить его. Рабочие вокруг уже начинали посмеиваться, думая, что это все шутка. Но тут вдруг взметнулись клубы пыли и Добряк свалился в открывшийся провал.

— Твою-то мать!

Брайн и Нил, отбросив контейнеры, бросились на помощь. Они за мгновение подбежали к провалу, криками отгоняя засуетившихся рабочих. О'Шемеси взглянул в черноту разлома, но не увидел там ни зги.

— Дьявол! Ни демона не вижу! Камерсон — посвети, не стой истуканом.

— А, да — спохватился Нил.

Он вытянул ладонь и на ней, спустя лишь удар сердца, загорелся пузатый огненный шарик. Нил встряхнул рукой и пламенная сфера стала спускаться в какую-то пещеру, освещая древние своды.

— Эй! — крикнул в пустоту Брайн. — Держись, я сейчас лестницу спущу!

С этими словами О'Шемеси ударил двумя ладонями о землю и в тот же миг свод задрожал, а потом в пещеру стала словно произрастать каменная лестница, берущая свое начало из того места, где на песке лежали ладони О'Шемеси.

— Зовите медиков! — закричал Нил, понимая что дело худо.

Вокруг столпилось уже немало народа, и все они чего-то ждали. Но, то, что они увидели, наверное было совсем не то, чего они ожидали. Впрочем, это слишком частое явление, чтобы на нем заострять внимание.

Из провала вдруг вылетела огромная птица. Она на миг зависла в воздухе, давая всем разглядеть себя. То был исполинский ворон, больше похожий на орла и чьи глаза были подобны двум багряным рубинам. Птица держала в своих когтях четыре обломка, какую-то черную балку, похожую то ли на меч, то ил на весло, а так же маленькую книжицу, в черном, кожаном переплете. Народ был слишком шокирован, чтобы думать, а птица уже исчезала за облаками.

Потом медики скажут, что все это было лишь массовой галлюцинацией, и никакой ворона-орла не существовало. Но, вот в чем загвоздка — из той пещеры Добряк так и не выбрался. И, быть может, только быть может, одна из древних легенд наконец нашла своей завершение в этом маленьком эпизоде.

Эпилог

Земля, Россия, Санкт-Петебруг, 2012й год

— Нормально так… Тим, что с тобой? — в трубке прозвучал обеспокенный голос Тома.

Я словно выпал из некоей прострации, осознавая себя державшим телефон у самого уха. Вокруг стояла ночь, а я был в парке недалеко от рукава Невы. Воздух был морозным, но чистым и свежим. Дышалось легко, впрчоем побаливала щека.

Ах, да. Вспомнил. Ленка. Кажется, я её чем-то обидел и она отвесила мне пощечину. Наверно надо будет извиниться… Черт, все как в тумане. Голова болит…

— Длинная история.

— Понятно, — протянул старый друг и уже веселее добавил. — Ты сейчас где?

— В парке, рядом с Невой, — немного мутно ответил я.

— Дома что ли?

— Дома? — переспросил я.

— Не суть, — я словно увидел, как отмахнулся Том. Он вечно куда-то торопился и терпеть не мог терять драгоценные моменты на пустые разговоры по телефону. — Лови попутку и мчи в «DH». Мы там.

Я не стал возражать по этому поводу и в трубке раздались протяжные гудки. Немного постояв, пытаясь собрать мысли в кучу, сам не замечая того как рука машинально ползет в карман за кошельком. Я четко осознавал, что собираюсь вытащить из него пятак и подкинуть на удачу.

Я замер. Какого черта я буду позволять какой-то вшивой монетке решать за меня? Конечно же я хочу увидеть своих друзей, коих не имел счастье лицезреть аккурат с прошлой попойки. А та, на минуточку, состоялась уже почти месяц назад, что было просто диким отрезком времени.

Решительно накинув капюшон ветровки, я пошел к шоссе, надеясь словить хоть кого-нибудь в этот не самый спокойный час. Порывшись в кармане я нашарил свои новые наушники с шумоизоляцей. Воткнул штекер куда следовало и врубил на полную громкость любимую рок-группу. Благо она была не русской — теперь не могу русский рок, если такой вообще существует в природе.

Но вместо забойных ритмов уши услышали лишь жалостные шепот помех.

— Ах ты ж! — вскинулся я и швырнул наушники в урну. — Проклятый я что ли — дохнут уши как мухи.

Я уныло поплелся по набережной, но идти без музыки было как-то скучно. Так что я встал и вытянул руку, оттопырив большой палец. Стоял недолго и уже совсем скоро рядом со мной остановилась модная иномарка. За рулем сидела миловидная блондинка, но меня это совсем не смущало. Очередное приключение всегда приятно щекочит нервы и горячит кровь.

Уже подходя к двери, я вдруг спросил себя — «А когда это мне стали нравиться приклчения?». Но было поздно. Стекло уже опустилось и на меня уставилось красивое круглое личико с голубыми глазами.

— Подбросить? — спросила девушка.

Я посмотрел на передние и задние сидения. В расчетах я немного ошибся — в машине сидело сразу три девушки.

— Было бы неплохо, — улыбнулся я. — Вот только мне далеко девочки.

— А куда? — хором спросили они.

— Да в «DH», это бар такой на пересечении…

— Мы знаем где он, — кивнула блондинка. — Запрыгивайте, сударь. Домчим с ветерком — нам по пути.

— Ну раз с ветерком, — обреченно вздохнул я, мысленно осенняя себя крестом животворящим и падая ниц перед могуществом Яхве, Будды, Кришны, Аллаха, а так же Вероники Павловны — моей первой классной руководительницы. Не то чтобы она была божественным созданием, но дьяволицей — точно. Авось, поможет.

Сев в новый, кожаный салон, еще пахнущий сервисом и «ценником», я чуть было не стушевался под взглядами трех симпатичных женщин.

— Будем знакомиться, — сказала блондинка, нажимая на кнопку зажигания. Вот ведь до чего техника дошла — теперь не ключ вертишь, а кнопку жмакаешь. Цивилизация! — Меня Света зовут, но можно Сильвия.

— А меня Таня, но все зовут Таша, — улыбнулась пышная девушка с румянцем на щеках.

— Я Света, но чтобы не запутаться — зови Свата, — кудрявые русые волосы моей соседки по заднему сидение качнулись в такт взревевшего движка и мы тронулись.

— Тим, — ткнул я себя пальцем в грудь на манер какого-то гиббона. Девочки улыбнулись. — Но для друзей Тимур Ветров.

— Ой, — подхватила игру Таша. — А нам можно быть друзьями и звать тебя Тимом.

— Все что пожелает прекрасная дама, — отколол я. Не то чтобы я был эдаким ухажером, но с долгое общение с Томом накладывает свой отпечаток. — Девушки, не поверю, если за вашими прозвищами нет каких-нибудь интересных историй.

— Которые мы тебе сейчас расскажем, — улыбнулась Свата.

И они действительно их рассказали, и они действительно были интересными. Мы ехали и я наслаждался непринужденным, легким общением, как словно бы давно так ни с кем не общался. Хотя, учитывая события недавнего прошлого, а именно — буквально часовой давности, видимо я еще долго не буду «общаться» с противоположным полом.

Была, правда, одна загвоздка. Сильвия, решив что она в родне с шумахером, хотела открыть сумочку, но уронила её и, внимание, — полезла за ней! Конечно она нырнула буквально под руль, переставая смотреть на дорогу, а еще успешно дернула его. Я уже буквально увидел как мы сносим нафиг часть набережной, а потом заканчиваем молодость в объятьях Невы. Но, сегодня был явно мой день, я, с неприсущей мне реакцией, метнулся к рулю и схватив его, выровнял машину.

— Я бы высказался, но я что-то потянул и где-то что-то разорвал, — закряхтел я, понимая, что то ли спину потянул, то ли подмышку, то ли вообще пятку, хотя это в принципе невозможно.

— Простите, простите дуру, — причитала Сильвия, её белые подруги тяжело дышали и молчали.

— Поехали уже, — откликнулась наконец Таша.

И мы поехали. И, надо признать, уже без происшествий доехали до бара. Как выяснилось, девушкам было максимально по пути — они так же как и я держали путь в «DH».

Над входом красовалась неоновая вывеска, мигающая красным светом, она была словно привет из не столь далекого прошлого. Их красных светящихся лампочек были сложены несколько образов. А именно — фигуристых девушек, которые были скорее соблазнительными, нежели обворожительными. Эдакие чертовки с маленькими кожистыми крылышками, аккуратными рожками и хвостиками с пиками на кончиках. Вместе, сложившись в каких-то через чур аппетитных позах, они составляли всего две буквы «DH». В общем-то, учитывая «горячий» антураж заведения, не сложно было догадаться как расшифровывается эта аббревиатура.

Компания прошла через черные, словно искрящиеся двери и очутилась в зале. В северной его части располагалась барная стойка, над которой сверкали красные лампы. Здесь был любой алкоголь на любой вкус, а бармен мог смешать вам такой коктейль, которого не пробовал еще ни один из живущих на этой планете.

С лева красовалась сцена, на которой был и пилон и инструменты, на которых всегда играла какая-нибудь малоизвестная группа. Но это нисколько не сказывалось на качестве звука и композиций. Ведь в этом «доме» просто не могло играть плохой музыки.

С права же находились столики. За ними сидели самые разные личности. От одиноких курящих мужчин и роковых красоток, до развеселых балагурящих кампаний. И ни одного официанта. Если тебе что-то нужно, то подойди, заплати и возьми. Все просто…

— Ну, девушки, — улыбнулся я. — было приятно, но мне во-о-он за тот столик.

— А нам тоже! — хором засмеялись они.

Пока я пребывал в шоке, мне хлопнули по плечу. Очень знакомом так хлопнули. На поверку, это действительно оказался Том.

— Тим, Сильви, девочки, добро пожаловать на наш сабунтуйчик.

— И тебе привет Том!

— Вы пока идите, а мы тут потолкуем о нашем, о женском.

Леди прыснули, но пошли за стол с нехилой по размером компанией. Том, повернувшись ко мне, мигом схватил меня за грудки и притянул к себе.

— А ну признавайся, ты уже был знаком с ними?

— Никак нет, — притворно жалостливо всхлипнул я. — Отпусти дяденька, я к маме хочу.

— Врешь ты все! Сарделька недожаренная! Схарчу!

— Том, зуб даю, я их просто попуткой словил?

Артем отпустил меня, а потом посмотрел как на больного.

— Да. Верю.

— Почему?

— Только больной сядет в машине, где рулевая — Сильвия.

— Оу, — только и протянул я. — Слушай, а чего ты их позвал-то?

— Как чего, — неподдельно удивился Том. — Тимох, ты чего — это ж для тебя. Сюрприз, так сказать.

— Вообще-то у меня Лена есть.

— Воу, старина, — Том закинул руку мне за плечо и повел к столу. — Не пугай меня. Когда ты поднял штандарт моногамности и забил хмм… ну, в общем, забил на беспорядочные связи?

— Эмм, — действительно задумался я. — Сегодня?

— Ладно, ладно, — успокаивал меня старый друг. — Спишем это на шок после поездки.

— Но к чему сюрприз то? — не унимался я.

— Слушай, я все понимаю. Но так тупить просто нельзя — карму испортишь.

— Не томи.

— Я и не томлю! У тебя сегодня днюха Тим! День Рождения, если выражаться на старо-славянском.

Я немного осел, а потом понял, да — действительно есть такое дело.

— Оу.

— Вот тебе и оу, — засмеялся друг.

В это время мы уже подошли к столу и я поздоровался с Никитой, приехавшим со своей девушкой. Та меня хоть и не очень любила, но мы с ней все же были в хороших отношениях. Во всяком случае в спину друг другу ножи не втыкали. Я просто был уверен, что ник достоин лучшей. А она, в том что у Ника слишком «плохие» друзья. Все как обычно.

— Народ, а вот и наш родившийся! Пока наш последний участник опаздывает, давайте знакомиться!

Все засмеялись и захлопали, мне стали протягивать руки парня, а девушки лезть целоваться в щечку и сыпать поздравлениями. Что удивительно, я этих людей вообще не знал. Ник и Том как всегда решили «нахимичить» и нагнать веселухи.

— Это Младший, — представили мне парня среднего роста с широкой, разбойной улыбкой. — Или Павел.

— А почему такое погоняло? — шепнул я на ухо Нику.

— А у него брата Старшим кличут, — ответил мне друг.

— Ясно, — протянул я.

Потом ко мне подорвался какой-то веселый щуплый парнишка, и я почему-то не сомневался, что его мне представят как Щуплого, по имени Рустам. Так оно и было. Следом были представлены — Молчун, грозный детина с добрыми глазами. Наташа — Нейла, брюнетка и девушка этого не особого говорливого качка. Были и два эльфа. Да-да. Не то чтобы они были настоящими эльфами, но фанатели от Толкиена и частенько учувствовали во всевозможных постановках. Или как там это у них называется. Один играл за Светлых Эльфов, другой — за темных. Светлого все звали просто — Ушастый, а темного — Сай, сокращённо от Алексей. Рыжий плечистый парень, по имени Дмитрий, по кличке Дирг. Его девушка Элизабет, холодная красавица, и его сестра (девушка немыслимой красоты, я даже подумал, что это какая-то модель или кинозвезда) Лера. А так же тучный весельчак, которого из-за красноватой физиономии все звали Сантой.

Ну и последний участник предстоявшей попойки, товарищ Принц-Костя — стеснительный, смазливый юноша, сидевший в углу и смотревший на Лера. Та тоже поглядывала в его сторону, и каждый раз, когда бы их взгляды не встретились, они синхронно тупили их в стол.

Когда все расселись, выяснилось, что нам не хватает алкоголя. Так что я вызвался пойти к бару. Мне нужно было немного угомонить взбухшую от информации голову. Подохдя к барной стойке, я вдруг вздрогнул. На высоком стуле сидел мужчина, потягивающий какой-то пахучий напиток. Лицо у него было круглым, несколько наивным, а глаза спокойными и очень добрыми.

— Мне, — я посмотрел на нашу веселившуюся компания, а потом устало вздохнул. — До хрена Лонг-Айлендов. Поменьше колы, побольше виски.

— До хрена, это чуть меньше чем до… — странный бармен, с пугающим шрамом на лице, так и не договорил, но я понял я.

— Ага, — кивнул я. — И чуть больше чем…

— О, ну тогда это мы мигом.

Человек, которого так и подмывало назвать Шрамом, стал суетиться. А я сел за стойку и тарабанил пальцами по древесине. Сидевший слева мужик как-то странно меня разглядывал. Это, признаться, нервировало.

— Не интересуюсь.

— Чего? — спросил тот. Голос у него еще странный, почти лилейный.

— Что бы вы не втюхивали, я — не интересуюсь.

— Хм, — протянул мужик. Он положил на стойку визитку бара, а потом стал вставать.

Я буквально предчувствовал что сейчас что-то произойдет, но не успел среагировать, как на меня упала нелегкая туша. Чуть не свалившись на пол, я тут же показал жестом подорвавшимся Нику и Тому что все в порядке и махача не намечается. А то ведь, даже если он не намечался — они могут и устроить. Но парни были настроены на лирический лад и уселись на места.

— Простите, — чуть ли не пропел этот… даже не знаю — Добряк, что ли. — Слишком много алкоголя.

— Бывает, — кивнул я, совсем не ощущая амбре этого самого алколголя.

— Вы уронили, — улыбнулся мой невольный собеседник, протягивая мне какую-то финтифлюшку.

Я пригляделся. Это была обычная металлическая лилия, оплетенная плющом.

— Не мое, — покачал я головой.

Тут Добряк вдруг наклонился ко мне и прошептал на ухо.

— Если не твое, то подари.

— Кому? — так же шепотом спросил я.

— Ей, — ответил незнакомец, указывая на открывшуюся парадную дверь.

Я обернулся и замер. Сердце пропустило удар, дыхание сорвалось с места и помчалось вскачь. На лбу выступила испарина, а весь мир сжался до одной точки — её лица. О, это было прекраснейшее из лиц. Высокие скулы, точеный аккуратный носик, длинные ресницы, чувственные губы, обещавшие сладость и негу, черные, густые, длинные волосы. И манящие, неестественно зеленые, глубокие глаза. Смуглая кожа играла в красных отсветах, а её стройная фигурка даже простому свитеру и джинсам придавала эффект коктейльного платья.

Девушка, с явно восточными корнями, разматывала шарф и снимала шапку, а я смотрел на неё не отрываясь. Она подошла к стойке, улыбнулась, и я потонул в запахе её духов — это-была лаванада.

— А вы не подскажите, где здесь празднуют День Рождения?

— Там, — указала я ей на нашу компанию.

Мы встретились взглядом и девушка замерла. Я словно ощутил, как в воздухе что-то дрогнула, как запахло озоном от внезапно вспыхнувшей искры. Я понял, что если сейчас же, прямо в этот момент не позову её прогуляться, то, возможно, следующий день может просто не наступить, так как неминуемо грянет конец света.

И в этот самый момент бармен поставил на стойку поднос с кучей бокалов.

— Ваш заказ.

— О, так вы тоже празднуете, — улыбнулась девушка, немного пряча взгляд.

— Я скажу вам больше, — улыбнулся Добряк. — Он у нас центровой — именин.

— Ой, — продолжала улыбаться смуглянка. — С Днем Рождения.

— Эээ, — только и смог промычать я.

Я буквально растерялся, потерянным ребенком посматривая то в одну, то в другую сторону.

— Я отнесу, — шепнул мне на ухо незнакомец. — А ты иди. И не забудь про кулон. Он все же решит твою судьбу.

Я пропустил мимо ушей все, кроме первой фразы. В этот момент я уже застегивал куртку и пытался натянуть свою самую лучшую улыбку.

— А вы не хотите прогуляться? — спросил я.

— Но ведь нас ждут, — возразила девушка.

— Подождут, — все же смог улыбнуться я. — Мы всегда сможем к ним вернуться.

Мы снова встретились глазами, а потом красавица кивнула.

— Хорошо, — сказала она.

— Ну, куда теперь? — спросил бармен, протирая стакан.

— Не знаю, — ответил Добряк, смотревший в след уходившим людям. Такие молодые, такие красивые, такие живые. — Не знаю, мой старый враг.

— Ты же хотел пересечь мечту, — подмигнул бармен. — Или уже передумал, мой старый враг?

— Ну, я ведь еще хотел сделать пять шагов до ада. Совершить большое приключение и побывать в Мэрс-сити.

— Тогда чего же мы сидим?

— Не знаю, враг.

— Пора открывать новые бары и таверны, враг!

— Пора!

И парочка исчезла, а на стойке осталось стоять два наполовину полных стакана. И если бы мимо прошел сведущий человек, он бы мигом узнал в жидкости обычную наемническую брагу. Но где в Питере возьмешь человека, разбирающегося в придуманном напитке?

Мы гуляли, не помню сколько. Ели мороженное, одинаковое — такое нам нравилось, смеялись, пели песни — мы любили одни и те же группы. Мы даже танцевали рядом с уличным музыкантом под аркой Генерального Штаба на Дворцовой. Тот смотрел на нас как на придурков, а мы смеялись, веселясь от души.

Я подарил её кулон, и она сказал что всегда хотела такой. Я не знал правда это или нет, но мне было все равно. Я целовал её губы, не желая более целовать никакие другие в любом другом мире. Я держал её за руку, не желая более держать никакой другой руки. Я слушал её смех, который согревал лучше любого виски, и радовал сильнее любой комедии. Я смеялся сам, легко и беззаботно. Порой мы переходили на бег, порой надолго замирали в поцелую под одиноко мигающим фонарем. Порой мы говорили, порой молчали.

Но вскоре мы остановились около развилки. Один поворот вел куда-то в одну сторону, а другой, как нетрудно догадаться — в другую.

— Куда пойдем? — спросила прижавшаяся ко мне Мия.

Мия, самое прекрасное из имен. Мия — самая прекрасная из женщин.

— Куда захотим, — ответил я.

— А что мы будем делать?

— Что пожелаем.

И вокруг словно был слышен смех самого ветра, кружащего рядом с нами словно старый друг вдруг встретил свои семью. И мы ушли.

Content

Кирилл Сергеевич Клеванский
Колдун. Земля, которой нет

Пролог

Глава 1. Во славу Термуна

Глава 2. Задний двор

Глава 3. Скульптор

Глава 4. Дни тьмы

Глава 5. В ножнах

Глава 6. Только один

Глава 7. Черная кровь

Глава 8. Шагая по облакам

Глава 9. Дом

Глава 10. Тиха последняя ночь

Эпилог