Антон Соловьев

Королевство свободных

(роман)

От автора

Мир — это война

Свобода — это рабство

Правда — это ложь.

Джордж Оруэлл «1984»

«Да здравствует Единое Государство, да здравствуют нумера, да здравствует Благодетель!»

Я пишу это и чувствую: у меня горят щеки. Да: проинтегрировать грандиозное вселенское уравнение. Да: разогнуть дикую кривую, выпрямить ее по касательной — асимптоте — по прямой. Потому что линия Единого Государства — это прямая. Великая, божественная, точная, мудрая прямая — мудрейшая из линий…

Евгений Замятин «Мы»

Трудно быть богом, подумал Румата. Он сказал терпеливо:

— Вы не поймете меня. Я вам двадцать раз пытался объяснить, что я не бог, — вы так и не поверили. И вы не поймете, почему я не могу помочь вам оружием…

— У вас есть молнии?

— Я не могу дать вам молнии.

— Я уже слышал это двадцать раз, — сказал Арата. — Теперь я хочу знать: почему?

— Я повторяю: вы не поймете.

— А вы попытайтесь.

Аркадий и Борис Стругацкие «Трудно быть богом»

Л а н ц е л о т. С вами придется повозиться.

С а д о в н и к. Но будьте терпеливы, господин Ланцелот. Умоляю вас — будьте терпеливы. Прививайте. Разводите костры — тепло помогает росту. Сорную траву удаляйте осторожно, чтобы не повредить здоровые корни. Ведь если вдуматься, то люди, в сущности, тоже, может быть, пожалуй, со всеми оговорками, заслуживают тщательного ухода.

Евгений Шварц «Дракон»

И дано было ему вести войну со святыми и победить их; и дана была ему власть над всяким коленом и народом, и языком и племенем.

И поклонятся ему все живущие на земле, которых имена не написаны в книге жизни у Агнца, закланного от создания мира.

Кто имеет ухо, да слышит. Кто ведет в плен, тот сам пойдет в плен; кто мечом убивает, тому самому надлежит быть убиту мечом. Здесь терпение и вера святых.

Откровение Иоанна Богослова, 13:7-10[1]

Перед вами исторические хроники в рамках учебника истории. Хотя я вовсе не собираюсь вас ничему учить. Хроники прошлого, как убедительно доказывает наше время, не способны ничему никого научить. Хроники просто свидетельствуют. Чаще всего под присягой. И чаще всего неправду.

Пролог

Я знаю, я все знаю заранее. Я точно знаю, я достоверно знаю, и поистине ничто не способно меня в этом переубедить: мне не узнать всей правды до конца. Всей правды о том, как все это устроено вокруг нас. Хотя тех знаний, которые я накопил за долгую жизнь, с лихвою хватит на то, чтобы свести с ума пару десятков философов, а о клириках и говорить нечего. Те бы сошли с ума прямо сразу, едва бы увидели то, что сейчас творится вокруг меня.

А творилось вокруг меня следующее: мир стремительно менялся. Вернее, это был даже не мир, это было великое множество миров, и они неслись вокруг меня в дикой чехарде.

Если вам когда-нибудь приходилось идти по длинному коридору с чередою комнат, сданных в наем, вы невольно становились свидетелем маленьких сценок, картин, эпизодов, комедий, трагедий. Трудно придумать, что вы могли бы там увидеть и услышать сквозь приоткрытые двери.

Мир вокруг меня менялся, а моя лошадь, которая по всем законам мироздания давно должна была околеть, спокойно плелась себе по дороге. Дорога тоже менялась. И происходило это столь стремительно, что заметить все эти перемены было просто невозможно. Меня бросало то в жар, то в холод, лес вокруг меня становился то пышно-зеленым, то умирающе-багряным, а то и вовсе — пустым и покинутым зимним лесом.

Но дорога, хоть и менялась, становясь то проторенным трактом, то звериной тропой, а то и вовсе мощеной человеческими руками, продолжала вести вперед. На моем пути менялось все, кроме абстрактных понятий «лес» и «дорога», все остальное было так же иллюзорно, как и проведенное мною время в компании странного существа, которое называло себя человеком, но по могуществу во много раз превосходило даже тех, кого смертные по незнанию называют богами. Хотя они и не боги вовсе, это я тоже знаю весьма достоверно. Сам был таким. Давно. Очень давно. Пару десятков смертей назад.

Человек или тот, кто имеет счастье или несчастье жить в человеческой шкуре, имеет гадкую привычку: привыкать ко всему на свете. Хорошее ли, плохое ли, мы к этому привыкаем и нас тяжело растормошить. Да, давненько я не ощущал под собою седла, давненько не звенели при езде ножны с широким и коротким клинком. Интересно, там, куда я возвращаюсь, еще пользуются такими мечами или их давно заменили более удобные и практичные потомки моего клинка? Что ж, посмотрим. Посмотрим, когда доедем. Интересно, а сколько я уже так еду?!

Время, пространство, бытие — все это заумная мишура философов. Пожили бы они со Старым Волком, посмотрели бы, как луна остается в одной и той же фазе всегда. Посмотрели бы на мою амуницию и лошадку, которым уже давно пора истлеть. Про себя я скромно умолчу. Странно, не тянуло меня раньше на подобные размышления. Не в моих это правилах — копаться в том, чего достоверно никогда не узнаешь.

Впереди показался просвет. Именно просвет среди крон деревьев, а не свет в конце туннеля. И на том спасибо. Впрочем, лошадь шла ровно и не беспокоилась ни о чем, а значит и мне волноваться не стоило. Или все-таки стоило?

То, что я наконец-то достиг цели своего странного путешествия, я понял, когда мир вокруг меня перестал меняться. На деревьях зеленели листочки, было тепло, но не жарко. Обычная ранняя весна, какая бывает на юге, хотя уходил я отсюда зимой. Интересно сколько же все-таки лет прошло? Не стоит мучиться, ей-богу, не стоит. Все узнаю в свое время.

Странно, как же все-таки странно… Я никогда не слышал о таком раньше. Хотя когда-то мне казалось, что я знаю все или, по крайней мере, большую часть. Но никогда еще я не ходил по подобным коридорам, если так это можно назвать. А жаль, умение весьма полезное. Но, видимо, это прощальный подарок того, кого язык не поворачивался назвать учителем. Не хотелось мне его звать так. Было в этом что-то от монашества, от слащавых философских проповедей в тени монастырских садов. Там этого не было. Волк учил меня трем вещам: ставить цель, достигать ее и — самое главное — абсолютной вере в возможность достижения этой самой цели. А это важнее! Важнее всего, что только может быть на свете.

Лесная дорога плавно вливалась в широкий тракт. Было сухо и солнечно. Здесь, на юге, всегда сухо и солнечно, и скоро нальются соком тяжелые виноградные грозди, и девушки, подобрав юбки, будут месить сладкий, благоухающий сок своими изящными ножками. Южанки всегда приветливее, чем северянки. Климат, как говорится, располагает. Да и специй в еду они кладут немало, что тоже способствует.

Да и Мэнгер, хоть и рукой подать, но все же другая держава, как ни крути. Или я тут все на свете пропустил? Вспомнив о могущественном королевстве с явными имперскими амбициями, я сразу загрустил. С неожиданной противной тяжестью на меня навалилось все, что я успел пережить до того, как дорога увела меня отсюда прочь. Я даже умереть успел. Да, это я вам скажу, не сахар, на костре гореть, да еще когда палач дым отгоняет. На костре можно либо задохнуться от дыма, либо изжариться. Первое, как правило, считается смертью милосердной. Я такой смерти не удостоился, хотя и было мне тогда от роду шестнадцать весен. А сдали меня палачам собственные родители.

Вы спросите меня, как же я теперь еду на лошади, да еще через сказочный лес и ко всему прочему разглагольствую на разные темы. А я вам отвечу со всей моей солдатской простотой: то, что мертво, умереть уже ну никак не может. Поняли? Нет… Тогда придется многое еще рассказать. Ну, так слушайте, дорога дальняя у нас.

Сначала на ближайший постоялый двор, оглядеться, притереться, что называется, не навлекая подозрений. Здесь Святая наша Матерь, апостолами Спаса мира завещанная, Вселенская Церковь бдит и день и ночь. И ключи, как гласит Писание, что святой Петр оставил висеть у своей пещеры, взял святой Павел да и отвез в Авиньо, тогда еще маленький городок, никому не известный. И было знамение, и был свет с небес. В общем, много чего там было — как всегда всех подвижников поубивали. А теперь с этими ключами на пару у правила государственного стоят наследнички святых апостолов и правят, правят, аж страшно всем вокруг, куда этот корабль плывет и кого будет грабить. А грабить будет. Обязательно. Это уж вы поверьте моему опыту.

Итак, повторим: крестимся правой рукой с прижатыми друг к дружке пальцами. Вверх, вниз, слева направо… Стоп! Или справа налево? Нет слева направо. Мужичонка смерд, да еще живущий на границе, может ошибиться, но не брат-воин Святого ордена милостивой нашей Вселенской Церкви, апостолом Павлом завещанной. А Петр, кстати, — вот незадача! — покоится на вражеской территории, аккурат в Сан-Пьетро-де-Компастелло. Тут недалеко, две недели пути медленным шагом на смирной лошадке или на ослике. И, конечно, с учетом остановок во всех попадающихся на пути приличных харчевнях.

Книга I. Весна патриарха, или Возвращение короля

Что хорошо? — Все, что повышает в человеке чувство власти, волю к власти, самую власть.

Что дурно? — Все, что происходит из слабости.

Что есть счастье? — Чувство растущей власти, чувство преодолеваемого противодействия.

Фридрих Ницше «Антихрист»

Если это так, ясно, что вопрос, который ты предложил, решен. Если, в самом деле, человек есть некое благо и не может поступать правильно, если не захочет, он должен обладать свободной волей, без которой не может поступать правильно. Но от того, что благодаря ей также совершаются и прегрешения, конечно, не следует полагать, что Бог дал ее для этого.

Аврелий Августин «О свободе воли. Книга 2»

Глава I. Брат-воин Святого ордена

Недалеко от границы Каррлдана и Мэнгера. Канун дня св. мученика Мартина Туранского, лето Господне 5098 от сотворения мира.

Несомненный плюс в возращении я увидел пока только один. Это еда. У Волка я не то чтобы голодал, но однообразие его стола мне порядком поднадоело. Здесь же помимо эстетического наслаждения различными яствами и напитками я заработал хорошую изжогу, но все равно остался доволен. Я всегда любил разнообразие.

Самое трудно было узнать, какой нынче год. Как бы мне хотелось прикинуться деревенским пентюхом и спросить о дате какого-нибудь попа. Это было бы в порядке вещей. Да вот как раз вещи мои вкупе с одеянием не давали такого права. Никак не давали. Братья-воины хоть и набирались из всякого немыслимого отребья, однако грамоте обучались. По уставу ордена так положено, и все тут. Хочешь, не хочешь, а придется. А орденскую одежду я пока не сменил. Стеганая короткая шубейка отправилась в седельную сумку. Весна как-никак. А вот черная шерстяная верхняя туника с нашитым на ней белым восьмиконечным крестом говорила людям о многом.

В жизни княжеств и королевств многое может измениться, но пока рука Святой нашей Матери Вселенской Церкви тверда, будет ее святым братьям дармовая еда и выпивка. Тут измениться ничего не может. Позыркали на меня злобными взглядами, позыркали, но накормили. Да и я не наглел. Волк мне дал каких-то монет, серебряных и золотых. Только неясно мне пока было, как к такого рода «подарочкам» из другого мира отнесутся местные корчмари, да и где это видано, чтоб духовное лицо за что-нибудь в дороге платило. Хотя до границы рукой подать, но все равно ведь: земли Святого королевства — они и есть земли Святого королевства.

Так вот, мучаясь изжогой, я сидел в корчме, ел похлебку из глиняного горшка, макал в него же черствую горбушку хлеба, лениво жевал и запивал все это пивом. То, что пиво разбавленное, я даже не говорю. Это как бы само собой разумеется, что оно разбавленное. Добро хоть чистой водой разбавленное.

За соседний стол присели два купца. Даже не купца, так — купчишки, судя по их одежде. Пропыленные, запыхавшиеся, с красными одутловатыми лицами. Пива сразу потребовали по две кружки и давай на своем «птичьем» торговом языке щебетать. Я только и понимал, что «осел выхолощенный», «козел безрогий» да «магистрат в зуб их ногой». Последнее высказывание повторялось чаще прочих скотоводческих словесных изысков. Но я уши все равно навострил. Купцы народ ушлый и точный. С календарной системой дружат.

Пока суть да дело, пиво им принесли, снеди порядочно. Они тем временем достали бумаги, перья, чернильницу походную и давай что-то писать. И тут — о чудо! — я достиг желаемой цели.

— Что, сегодняшним или завтрашним днем пишем?

— Завтра, може, Страшный Суд будет, пиши сегодняшним. — Купец медленно и с достоинством перекрестился, затем оглянулся по сторонам, нет ли поблизости попа, и хотел уже сплюнуть, но тут разглядел мой белый восьмиконечный крест на тунике и передумал.

— Тогда сегодняшним, — согласился первый. — Так и пиши: «Канун святого мученика Мартина Туранского, лето Господне пять тысяч девяносто восьмое от сотворения мира. Корчма „Бездонная бочка“».

Ну что ж. Главное — правильно цель определить, и вот тебе, пожалуйста. Сейчас пораскинем умом. Хвала провидению, они не успели еще перейти на исчисление от Воплощения Господня. А то бы я окончательно запутался. Значит, 5098 год. Погодите-погодите. В ту злополучную зиму, когда сгорел монастырь, а я бросился в бега, был аккурат 5062 год. Да, тут впору присвистнуть. Меня здесь не было аж тридцать шесть лет. Если бы не прогулка по сказочному лесу, был бы я в лучшем случае глубоким стариком, если б дожил.

Честно говоря, система исчисления времени в подобные времена и в подобных мирах — а их, поверьте, я повидал немало — всегда меня умиляла. И всегда и везде набивались одни и те же шишки. Ну, какой, к свиньям, 5098 год, если лет эдак через пятьсот, а может и раньше, начнут они землю рыть и поймут, как были неправы?!

Потом эти святые… Тут сам черт ногу сломит. Одни Мартинов в святках аж восемь. Это я помнил еще из монастырской науки. Конечно, ерунда всякая только так запоминается. Ну, так вот, восемь Мартинов, все, как водится, праведники, страдальцы и мученики и отличаются по месту происхождения или убиения, это как кому повезет. Перепутать легко, но только не местным. Это уж вы мне поверьте, как в некотором роде аборигену. Повторяю: в некотором роде. А двадцать шестое апреля — или, как говорят йехуди, двадцать второе тевета — это ведь гораздо удобнее.

Ладно, оставим календарь в покое. Все, что ни делается, делается в любом случае к лучшему. Вопрос в другом: правильно ли мы это лучшее чувствуем, видим и понимаем, а главное — правильно ли мы это лучшее используем? Так учил меня Старый Волк.

Но рассуждения рассуждениями, а надо двигаться дальше. Хорошо хоть, мне еще ни разу не попался никто из настоящих братьев-воинов. Если ты отсутствовал четыре десятка лет, то ты все равно что умер. Так что, по сути, я самозванец и ношу одежду брата-воина без должного на то права. А это еще в те времена каралось жестоко. Очень жестоко. Поэтому надо бы мне поскорее двигаться к границе, а там как Бог на душу положит. Там, дальше, и до моря недалеко, и юг опять же, виноград, девушки. Так что цель у меня вполне определилась: выжить и по возможности наслаждаться этой самой жизнью. Уж вы мне поверьте, это я умею — даже без нанесения вреда чужому и своему здоровью.

Я увидел, как слегка захмелевшие купцы искоса поглядывают на дородную жену корчмаря, и улыбнулся. Неплохое это дело — торговать, а завести корчму — так и вовсе дело недурственное. Хватит, навоевались, отомстили, вот и ладно. Пора на покой. А всякие королевства, княжества, духовные ордена пусть сами себе глотку перегрызают. Есть им все равно надо, да и сукно хорошее, специи опять же кто-то должен из стран жарких, где одни племена йехуди да схизматики живут, возить. Нет, корабль куплю. Или пай в купеческом деле. Денег хватит. По весу монет чувствую, что хватит.

Так что путь мой к морю. Каррлдан все-таки близко, слишком близко к Мэнгеру, шпион на шпионе сидит небось. К море мне надо. Весна, самое время в плаванье выходить. Соль морская, ветер в лицо, крики чаек — вот она, радость жизни, простая и нехитрая. Как добрая похлебка, постель без клопов и вшей или умная беседа. Хотя нет, с беседами хватит, набеседовался с одним умником, почти сорок лет в беседах. То гоняет до седьмого пота, то уму-разуму учит. Нет, хватит, корабль мне, корабль! А самый крупный порт у нас — это Талбек, столица княжества Саран, что некогда при королях-вандах было и не княжество вовсе, а почти что империя, с Мэнгером вполне сравнимая. Но про это я так, вскользь слышал. Так что, как говорится, спасибо этому дому, а мы пойдем к другому.

Седлая свою как бы умершую лошадку, я лишний раз поразился тому, как быстро происходит адаптация. Не успел я вернуться, так уже и сам рассуждаю как какой мелкий барончик местный или купчишка.

Причем на местном наречии рассуждаю. Что поделать, привык я так. Долго притворяться — очень сложно, да и неудобно как-то — притворяться. И вообще, ложь вещь дрянная, мне противная, затерлась эта ложь на языке. Другое дело, когда ты начинаешь сам во все верить, вроде как обычной жизнью даже внутри себя начинаешь жить и забываешь на время, кто ты, откуда ты, зачем ты.

Так можно, даже нужно, но лишь на время. И это у меня хорошо получается. Наделил Творец таких как я, не обидел. Зверь такой еще есть, в жарких странах обычно водится в других мирах, не знаю как здесь: есть иль нет. Он цвет кожи меняет в зависимости от того, где находится, и так у него удачно это происходит, что жить ему легко и привольно на земле.

Глава II. Некто в черном, на пегом жеребце в яблоках

У самой границы Каррлдана и Мэнгера. Четвертого дня после праздника св. мученика Мартина Туранского, лето Господне 5098 от сотворения мира.

Его я видел впервые, а посмотреть тут было на что. Этот отшельник научил-таки его уму-разуму. Тут уж ничего не скажешь. Его движения — легкие, плавные, будто морские волны. Картина, достойная кисти эпического живописца. Воин, в одиночку сражающийся с тремя… Нет, вот еще двое бегут от моста с копьями наперевес. Но ему это не помеха. Что для него какие-то монахи, пусть и научившиеся сносно обращаться с оружием? Финал этой схватки предсказать было несложно. Но вот мотивы! Мотивы, которые им двигали, были пока для меня загадкой.

То, что на мост его не пустят, было ясно с самого начала. Кто ж в эти смутные времена разъезжает без подорожной, пусть и в орденском облачении? Нет, не те времена настали в этом мире. Как там один местный святой пророчил: «И придет лютый хлад, и мор, и голод. И солнце нальется кровью. И ангел отворит кладезь Бездны». Нет, кажется, это не из этого мира. Тут, по-моему, вообще с солнцем должно произойти что-то совсем нехорошее. Только вот что — никак не вспомню. Да и делать мне больше нечего, как всякую ахинею в памяти держать.

Парень-то молодец — не слезая с коня да с коротким мечом, без кольчуги, без щита… Двоим древки копий перерубил, а они — за мечи. Один уже не успел. Поздно, поздно вы, голубчики, схватились за самострелы. Ага, промахнулся. Так. Ну, теперь еще троих и можно ехать дальше.

А ведь мог бы просто проскочить. Так нет же, надо поубивать! Да, Волк давно еще говорил мне, что, мол, не было еще случая, чтобы от него ушли, да на сторону Тени не стали. Сила — страшная штука, похлеще красоты. Искус великий. Да, идут все одной дорогою, уже до них проложенной. Хорошая это дорога, проверенная, хоть и страшная, и тяжелая. Но правильная она.

«От добра добра не ищут», «Не делай добра, не получишь зла», «Кто к нам с мечом, того мы кирпичом»… Ну, и так далее, суть вы, скорее всего, ухватили правильно. А она простая, эта суть: дорога силы — это почти всегда дорога зла, потому как не бывает, чтобы, защищая кого-то, ты кого-то не ранил. Неважно: мечом ли, делом ли, словом ли или даже взглядом.

Они ведь все, кто шел через Лес, все они не хотели служить злу, они просто шли дорогой силы. К Волку их вели ненависть, месть, жажда правды. Старый отшельник их чуть-чуть охлаждал, и они уже желали другого: ясности, цели, твердости. «Чтобы все твои желания сбывались» — кажется, так звучит самое страшное проклятие. Впрочем, я могу и ошибаться. Может, уже что и похуже придумали. Люди — они такие, умеют пакость всякую изобретать. Видели, знаем.

Вот я, кажется, и нашел ответ на свой вопрос. Тут не видеть, тут чувствовать надо, так сказать, осязать. Парень склонен к театральности. Причем играет для себя самого. Этакий монотеатр. Или соло для горы трупов. Спешился, меч о чужую тунику вытер. Так. Молодец, сообразил, что свой надо в речку выкинуть, раз из моды вышел. И взять, так сказать, по уставу ордена положенный… И самострел взял, умница, и сумку с болтами для него. Тоже вещь в дороге полезная. Не отвык в глуши лесной дела обделывать. Или за столько-то лет все уже происходит как бы само собой? Что убил всех — правильно, время выиграл. Теперь — на тот берег, и он почти у цели, о которой пока не знает.

Да, иной раз и не догадываются некоторые, что им на самом деле надо. Купцом он хотел заделаться, корабль купить. Ишь ты, какой нашелся торговец! Знаем мы эти плаванья. Первый раз от пиратов отобьется, крови чужой понюхает и сам грабить начнет. Путь силы — он такой, куда ни станешь, всюду в тени.

Но не очень-то мне хотелось, чтобы он потонул геройски. Не для таких целей он в этот мир вернулся. Да, признаюсь, есть у меня свой корыстный интерес. Да я и не скрывал никогда, что за так никогда никому не помогаю. Интерес есть. Безусловно.

Но и этап этот он должен пройти как надо, полную чашу выхлебать. Но такое уж ближе к концу этого круга. А круг у него, судя по всему, долгим будет. Не потому, что мечом научился хорошо махать. О нет, не поэтому, а потому, что думать начал. Думать, вот что ценно. Ценно для него, ну и для меня тоже небесполезно. Когда человек думает, он еще параллельно под себя копает, а это очень хорошо. Сомнение — тетушка греха.

Ладно, пора двигаться. Честно признаюсь, волнуюсь я. Не каждый раз бывает, чтоб вот так встретиться с тем, кого…. Впрочем, об этом я не буду сейчас думать, а то он почувствует. Итак, все возможные щиты и блоки от его внутреннего зрения поставил. Рано ему пока, рано знать, кто я, зачем и почему. Да и вообще… Люблю я инкогнито. Очень люблю.

Встреча наша тоже была достойна кисти живописца. Тяга к эпической театральности и мне не чужда. Он, не торопясь, едет полями, а я спускаюсь с холма. Весь такой мрачный, таинственный, на пегом жеребце в яблоках. Черный плащ, подбитый белым мехом, развевается; под плащом туника, расшитая серебряными нитями… Непокрытые черные кудри тоже трепыхаются на ветру. В общем, я обожаю собой любоваться, жаль только — не всегда бывает случай в зеркало взглянуть на себя любимого.

Вот. Он меня уже видит. Остановился. Раскланиваемся. «Благородный дон», да «куда вы едете», да «мой святейший брат-воин». Люблю я эти изыски речи, подобным эпохам присущие. Есть в них нечто поэтические, возвышенное что-то. Если бы от тех донов еще не смердело потом и конями!

Едем вместе. Я ему не даю и слова сказать. Все несу какую-то ерунду про наш расчудесный край, про виноградники, про девушек прекрасных, про море. Про Мэнгер ни гугу. Оно и ясно. Если про соседа через реку ничего хорошего сказать нельзя, то не стоит даже и заикаться. Тем более при брате-воине, Святой нашей Матерью Вселенской Церковью вскормленном.

Он, в основном, кивает. Впал в некую задумчивость, но это так, видимость. Сам меня внутренним зрением прощупывает. Действительно ведь странно. Благородный дон, да без оруженосца, без свиты… Но я его сомнения быстро рассеял. Намекнул про любовную интрижку, тут, в лесочке неподалеку, с одной баронессой.

Хотел бы я посмотреть на того, кто, глядючи на меня, прекрасного и статного, усомнится, что баронесс прибежит целое стадо, только свистни. И он, похоже, поверил или сделал вид, что поверил, но бдительность все-таки до конца не потерял.

Перешли на вечную нейтральную тему: о погоде. Я начал заливаться певчей птицей, что, мол, над всем югом, аж до самого побережья, безоблачное небо. Он даже не стал у меня спрашивать, откуда я это знаю. Он все меня прощупывал. Кивал да прощупывал. Интересно, за кого он меня принимает: за одного из бывших своих соплеменников? Скорее всего. Кто я на самом деле, ему в голову никогда не придет. Они такие же закостенелые во взглядах, как и люди. По-моему, скептицизм у них — врожденное чувство. Это разумно, не спорю. Этим Творец их правильно одарил. Да и мне, признаться, так гораздо легче работать.

Ну, после погоды перешли на торговлю. Тема опасная, поскольку с торговли разговор медленно перемещался в область политики. А вот об этом не стоит, не стоит. Рано пока об этом. Про политику потом…

Доехали до развилки, по левую руку замок на возвышении стоит. Добротный такой, крепкий, нахрапом не возьмешь, а если еще и свой колодец есть, то вообще можно сидеть и ждать, пока осаждающие сами с голоду перемрут. Многозначительно киваю на замок. Мол, пора мне, пора к любимой донне под крылышко. Ему показываю налево, там корчма должна быть. Трогаюсь в сторону замка, спиной чувствую его напряженный взгляд. Не поверил он мне, что ли! Хорошо, хоть подлесок впереди.

А там…. А там уж мы ему подарочек обеспечим, чтобы знал: ничего доброго такие встречи не приносят.

Уже из подлеска смотрю, как он едва успел соскочить с подыхающей коняги. Да, зрелище не из приятных. Как там было у одного моего знакомого поэта, тоже, кстати, бывшего соплеменника моего протеже:

Вы помните ли то, что видели мы летом?

Мой ангел, помните ли вы

Ту лошадь дохлую под ярким белым светом,

Среди рыжеющей травы?

Полуистлевшая, она, раскинув ноги,

Подобно девке площадной,

Бесстыдно, брюхом вверх лежала у дороги,

Зловонный выделяя гной.

И солнце эту гниль палило с небосвода,

Чтобы останки сжечь дотла,

Чтоб слитое в одном великая Природа

Разъединенным приняла.[2]

Да-да, давно пора. Кобыла медленно подыхала. Конечно, по времени этого мира и люди столько-то не живут, не то что лошадки. Ага-ага, забегал. Про меня уже и забыл. Думает, не истлеет его одежонка вместе с самим хозяином. Пусть помучается. Красивая и живописная метафора, не правда ли? Ох, ну люблю я красивые жесты, люблю. Не могу с собой ничего поделать.

Смотрите, уже и вещи свои собрал, лишнее бросил и быстрым шагом к корчме — лошадь новую покупать. Отступать ему некуда, только вперед. Теперь он точно со всех ног помчится в ближайший порт. А какой у нас ближайший порт? Да только Талбек и есть, бывшая столица королевства вандов. А его там ждут, не дождутся. Давно, надо сказать. Очень давно. И, кстати, похоже на то, что действительно именно его. Если я ничего не напутал с лошадью. Что ж вы хотите! Годы бегут, бегут века, и память уж совсем, совсем не та.

Я посмотрел, как он тащится по пыльной дороге. Остановился, будто почувствовал мой взгляд. Говорят, что враг моего врага — это мой друг. А ученик моего врага — это что ж, враг моему ученику? Но я не беру себе учеников, в отличие от противоборствующей стороны. Почему? Во-первых, некогда. Во-вторых, зачем кого-то учить, если можно просто запугать, купить или обмануть. Так проще, удобнее и эффективнее. Но все равно — удачи тебе и доброй дороги. А она у тебя будет, ох, какая долгая. Но я рядом, к худу или к добру, я рядом. Он тоже не дремлет, мой супротивник. Правда ведь?

Но только листочки на деревьях тихо-тихо зашуршали, и мне почудилось в этом шепоте: «А ты как думал?»

Из книги Альберто д'Лумаро «Сны о Саране». Из предисловия ко второму изданию, исправленному и дополненному

Трудно представить культуру нашей цивилизации без короля возрожденного Сарана Ательреда II. Его образ столь же прочно вошел в мировую литературу и драматургию как персонажи Ветхого и Нового Завета, как пьесы великого ирландца Уильяма О'Шей, как сто новелл феррарца Баррико или бессмертная поэма Альгерто Даннети, кстати, современника Ательреда II. Но о нем речь пойдет чуть позже.

Когда имя исторического персонажа становится нарицательным, как, например, имя Иуды, это вполне закономерное и объяснимое явление. Но когда одно и то же имя употребляется в значениях строго противоположных, воплощая в себе то великую мудрость и добродетель, то абсолютное зло, историкам стоит задуматься, и притом задуматься основательно.

То, что в качестве своего знамени имя саранского короля использовали такие враждебные политические силы, как словенские социалисты и партия «Саранское возрождение», с приходом к власти которой и началась страшная шестилетняя война «всех против всех», как ее справедливо назвал Ганс Иохим Лейбер в книге «Шестилетний апокалипсис», только подтверждает мою мысль.

Да, саранский монарх удостоился и такой чести, как первый цветной кинофильм. Впервые в истории человечества радиопередача, прозвучавшая в европейском эфире без малого век назад, началась национальным гимном «Саран, Саран превыше всего», написанным, как считают многие историки и я в том числе, при дворе Ательреда II.

Сочинение уроженца Нижней Тевтонии Гейдриха Гейде об алхимике Фаустиано или более поздний роман в стихах Токвадо Эссо «Талбек освобожденный» также повествуют о временах правления Ательреда II. Ательреда II Реформатора, Ательреда II Жестокого, Ательреда II Справедливого и, наконец, Ательреда Железная Маска. Этот последний и самый зловещий эпитет стал названием самой популярной в истории театра пьесы мэнгерца Пьера Мольерта «Король Железная Маска», которая не сходит с театральных подмостков без малого триста лет. Этот ряд культурных аллюзий можно продолжать до бесконечности и никогда не завершить, потому что до самых последних дней нашей цивилизации имя саранского короля будет у всех на устах.

Но при общеизвестности жизни и деяний этого без всяких сомнений самого известного короля перед историком, беспристрастным исследователем прошлого, ставится поистине невыполнимая задача. Каким образом честно и беспринципно можно писать об исторической личности, которая уже при жизни была мифологизирована и едва ли не обожествлена. Хотя сааниты — еретическая секта, отколовшаяся от одного из основных ответвлений «Церкви последнего пророка» — действительно считают, что пророк и основатель их религии на самом деле был не кем иным, как королем Сарана Ательредом II. Но я не считаю нужным здесь продолжать эту скользкую тему и отсылаю вас к литературной антологии «Лучший из людей», составленной моим уважаемым коллегой, профессором Адрианопольского университета истории и культуры, Павлом Маркиналом.

Да, поистине, задача сложная и, казалось бы, невыполнимая: развеять «Сны о Саране», которыми до сих пор грезит наш мир, и сделать попытку реконструкции истинной исторической личности, реального человека, объединителя и реформата Саранского королевства, уроженцем и подданным которого я имею счастье являться.

Но мощный аппарат принуждения порождает и мощную бюрократию, а посему эпоха Ательреда II оставила нам сотни свидетельств того, что в действительности происходило тогда во вновь объединенном королевстве. Но беда в том, что эти документы, написанные почти в одно и то же время, в одном и том же городе, в нашей замечательной древней столице, могут смутить даже самые твердые умы и привести к совершенно противоположным выводам. Как, например, получилось с книгой моего земляка Риго Муарино «Миф о геноциде народа», где с одной стороны приводятся чудовищные цифры казненных и погибших на исправительных работах, а с другой — доказывается, что никакого тотального уничтожения людей при Ательреде II вовсе и не было.

В своей книге я постарался избегать подобных казусов и исторических парадоксов. Я провел бесчисленные часы, вчитываясь в пожелтевшие листы пергамента, делая записи и составляя сложные таблицы и графики, от которых постарался избавить своего многоуважаемого читателя. Да, в этой книге вы с большой долей вероятности сможете прочесть о том, кем же был на самом деле Ательред II (обойдемся без эпитетов), но это будет та горькая, жестокая правда, которая, как я надеюсь, развеет «Сны о Саране» лишь на время. Ведь миф бессмертен и убить его даже силами современной науки невозможно.

Глава III. Благородный дон Риго де Лумаро, наследный герцог Сарский[3] командор княжеской гвардии, хранитель Золотых врат

Талбек, столица княжества Саран, третьего дня после праздника святой мученицы Сульпеции Фивской, лето Господне 5098 от сотворения мира.

Весь день у меня ныло сердце. Когда у меня ноет сердце, это может означать только две вещи: либо я повстречаю прекрасную донну, коия (что греха таить) в очередной раз вскружит мне голову, либо случится нечто более неприятное. Хотя, казалось, что может быть хуже внезапного порыва любви. Да, день был поистине странный.

Дон Федерико, начальник смены стражи и хранитель Главных врат, заступил на службу не с похмелья, не злой и даже без характерных для него ссадин и кровоподтеков на лице.

Я вежливо осведомился, не болен ли почтенный дон. На что дон, улыбаясь благостно, сообщил мне, что донна Анна, дражайшая его супружница, понесла от него плод. Это вдвойне озадачило меня, ибо лучшего повода для буйства почтенного дона из древнего рода и придумать нельзя.

Семь лет он молил Господа нашего и Сына Его, дважды совершал паломничество в Сан-Пьетро-де-Компастелло, чтобы испросить благословения у доброго нашего Ключника Господня. Но лишь на седьмой год понесла она ребенка. А то уже стали косо смотреть на дона Федерико и говорить, мол, что не часто же он вспахивает поле и не засевает семян, а более всего любит бражничать с друзьями.

Дон Федерико быстро разрешил мои сомнения, ибо оказалось, что дал он обет Святой Деве, что, коли понесет жена плод, не будет пить до следующей Пасхи, а коли жена родит здорового младенца, то и до следующего Рождества Сына Божия пить не будет. Что ж, данное Святой Деве слово держать надобно.

Пройдя с пристальным досмотром крепостные стены, проверив командоров Верхних и Нижних Главных врат и, наконец, Священных — их еще называют у нас Королевскими или Золотыми — и убедившись, что писец записал все мои замечания, я отправился в арсенал, а затем на склады. В складах на самом видном месте я обнаружил дохлую крысу с перекушенной шеей и еще раз отметил проницательность дона Франческо, который третьего месяца приобрел у купцов скэлдингов четырех котов.

Коты выглядели прекрасно: с густой пушистой шерстью, окраса серо-полосатого, нрава дикого. И вот они, результаты. Нет ни порчи зерна, ни овощей. Продиктовал писцу: «Коли будут в порту скэлдинги, то купить еще у них котов или заказать. Самого красивого отобрать мне в подарок младшей моей сестре, прекрасной донне Дульсии и отослать с оказией домой в Сарс». Экой нелепицей наследный герцог должен заниматься! А ведь если не проявлять к подобным мелочам пристального внимания, то попортят крысы запасы провизии. Чем тогда кормить гарнизон?

На море был штиль. Да и кораблей в порту находилось всего два: крутобокий адрианопольский корабль стоял у входа в бухту — ждал прилива — да спускалась шлюпка с небольшого торгового суденышка измаилитов или йехуди: я не особо силен различать их корабли. Да и обликом эти люди похожи: бороду — в отличие от нас, потомков вандов, гэлов и ромеев с преобладанием вандской крови — носят длинную, волосы на висках заплетают в косицу, а прочую растительность на голове сбривают.

Те и другие не чтят Отца и Сына Божия, но одни поклоняются двадцати пророкам, а другие почитают только Творца, называя его именем Ягаве. Экий дикий народ! Разве у Бога может быть имя? Он же Бог! Вот у Сына Божия — да.

Впрочем, наши соседи не лучше, считают, что Бог и Сын — суть одно, и грозят нам войною, ересиархами называя, а на самом деле жаждут они наших жен, виноградников, маслин, олив, наших портов и замков.

Да и сталь они куют плохонькую, там, за Великой рекой, не чета нашей. И все у них не по-людски. И Пасху празднуют не как Сын Божий, что праздновал ее с йехуди в одно время и потом принял муки и смерть, а в другой день.

С йехуди, кстати, договориться можно, они деньги любят, а измаилитам еще наши предки, что с Великим королем-вандом пришли, показали, что есть сила Господня и гнев его чад. Да и скэлдингов они побаиваются, потому что те дюже свирепы. И не подпустят к нашим берегам боевые корабли, только торговые, да и то с большой мздой. Горе, что язычники не спасутся, не войдут в рай. Тоже ведь люди храбрые и чтят до сих пор мир, что с Великом королем подписан был.

Что-то я сегодня о чем ни думаю, а к Благословенным дням возвращаюсь, и тогда болит мое сердце еще пуще и бьется чаще. Жил ведь тогда Великий король и дон Рамиро, слуга его верный, и погнали они измаилитов подальше от наших земель, истребили иберов и разрушили их поганые капища, и стала везде от берега до берега земля христианская.

Собрал Великий король Ательред все земли в кулак и правил ими. Но умерли оба его сына от чумы, а править стали князья Саранские, от младшего брата Великого короля произошедшие.

Но, видно, такова была воля Божия, что и их род пресекся, и стали править наместники, коих выбирал Совет торговых гильдий. А там и пошло-покатилось, и земли наши разделись и города многие волю получили и армию свою держать стали. Печально все это, почтенные доны, и сердце мое болит и плачет.

Почему Господь не сделал меня братом по оружию дона Рамиро, Рамиро Компэадора, почему я не удостоился чести служить Великому королю? Тоска, благородные доны. Да еще сосед наш силы копит, а наместник… Он, почтенные доны, торгаш, а не воин. Дойдет, попомните мое слово, дойдет, что еще йехуди в наместники станут избирать, а еще ужаснее, паче измаилитов и йехуди, женщины станут властвовать. Вот тогда точно предки в могильных склепах возопят.

Вот как двигались мысли мои. И штиль на море был мне в том порукой. Небо было безоблачным и чистым, чайки носились над морем и хватали на лету жирных, блестящих рыбин. Ох, скорее бы Пасха, ведь у нас она веселее всех на побережье празднуется.

Однако насладиться мыслями о Пасхе мне так и не удалось. Еще издалека я заприметил бегущего от ворот гвардейца. Жалкое то было зрелище. Шлем снят, коротко остриженные светлые волосы торчат точно перья у вороны, что едва избежала когтей кошки. Сам гвардеец едва дышит.

Я смотрю на него сурово, однако не ругаю за непотребный вид, даю отдышаться и жду, что скажет. Даром, что ли, бежал со всех ног под палящим солнцем?

— Там, там! — стражник показывает в сторону Золотых врат, и я тут же невольно вздрагиваю, и рука моя тут же хватается за эфес меча. — Там! Там! Там!

Больше гвардеец ничего самостоятельно сказать не может. Эко его разобрало-то! Неужто враги?! Да нет, не похоже. Тогда бы уже троекратно протрубили сигнальные рога. Тогда, может, обрушилась старая кладка Золотых врат? Ведь говорил же им: к черту эти предрассудки, ворота хоть и Священные, но чинить их надобно все равно.

— Говори толком! — Я, кажется, сам уже начинаю нервничать. Даже забыл, что с утра покалывало сердце.

— Святотатство! — набрав полную грудь воздуха, выпаливает гвардеец.

— Что-о?!! — Я чуть не подпрыгнул от удивления. Надо же, малый-то не из благородных, где ж такое слово выучил, оболтус?

— Какое такое святотатство, ты толком объяснить можешь?!

— Через Золотые врата проехал всадник.

— О Боже! — Я крещусь. — Пресвятая Дева! Арий заступник! Защитите нас!.. — И, успокоившись, говорю: — Пьян этот всадник, небось!

В уме уже представляю, какого рода наказанию я подвергну его, если он благородного сословия… Нет, без разницы. Все равно голову с плеч. Чтобы знали. Неужели у нас ничего святого не осталось в этом городе?

— Он не пьян. — Видать, лицо у меня налилось краской, раз гвардеец на шаг отступил боязливо.

— А кто таков? Откуда? Из каких?

— Не могу знать, благородный дон!

— Ладно, идем, — я киваю своей небольшой свите, состоящей из кастеляна, писца и двух слуг.

Спешно, однако сохраняя достоинство, идем к Золотым вратам. Там уже столпилось немало народу. Зевак из простонародья гвардейцы оттесняют древками копий. Дон Федерико нервно покрикивает, требует разойтись, при этом многозначительно держит руку на эфесе меча. Подходим ближе.

Святотатец действительно не пьян. Бог мой! Да ведь это брат-воин из мэнгерского ордена. Да еще через Золотые врата! Что ж, меня тоже ждет нелицеприятный разговор с наместником. До чего дожили-то! Мэнгер средь бела дня устраивает провокацию. А народ смотрит на все это и ахает. А стража даже не скрутила его! Окружили да выкатили свое глупые бельма, точно бараны. А парень в орденском облачении стоит, улыбается да коняшку свою успокаивающе треплет по холке. Да и какая коняка? Так, бурая худая кляча! Стойте, стойте, благородные доны! Что-то здесь не так. Понять бы только что!

Как там учил древний философ Аристогор? Собери все мельчайшие факты, что тебе известны, и из них выведи истину. Я махнул рукой дону Федерико: мол, все нормально, смутьян под стражей. Но надо подумать. Федерико изящным движением достал из рукава туники платок и начал им медленно, с достоинством утирать вспотевшее лицо.

Так. Всадник в облачении брата-воина. Ясно как день, что приехал на кобыле, да еще шестилетке, не младше. Воин не старше сорока. Так, совпадает. Но это все знают, чуть ли не с младенчества. Потому и кричат о святотатстве. Эдак любой может вырядиться, сесть на бурую кобылу и проехать через Золотые врата.

Только пока никто не дерзнул такое учудить. Пока. В том-то и дело. Но в пророчестве умирающего от ран короля-ванда были и другие приметы. Кто стоял у постели монарха в то горькое и скорбное время? Конечно же, маршал его величества, почтенный предок мой, дон Рамиро де Лумаро, герцог Сарский. В честь него всех первенцев рода нашего и называют на первую букву священного имени предка да назначают хранителями Золотых врат.

Мало, очень мало людей в княжестве, кто знает истинную причину того, почему наследные герцоги Сарские являются хранителями Королевских врат. Оно, конечно, верно, что раз хранишь Королевские ворота, так и за всю столицу в ответе. Ан нет! Ведь только дон Рамиро слышал последние приметы, по которым можно узнать истинного короля.

Так! Главное не волноваться! Это ж до чего я додумался! Что мне, дону Риго, выпала честь лицезреть возвращение истинного владыки Сарана! Да быть этого не может! Сейчас задам я вопросы и отправлю самозванца в тайную канцелярию, аккурат под грозные очи хранителя Большой королевской печати, пресветлого нашего герцога, дона Лумо де Веньялло. Только надо спросить сначала. Я делаю знак страже разойтись.

Подхожу к незнакомцу. Еще, может, и не поймет меня. Если он из Саваньи или Барио, то их говор столько слов из ромейского заимствовал, что южан понимают с пятого на десятое. Обращаюсь к нему. Нет, говорит хоть и с характерным придыханием в «рэ» и «ди», но сносно. Глаза зеленые, зрачки прищуренные, через переносицу и левую щеку шрам проходит, старый уже. Видать, мечом али копьем в глаз целили, да шлемная полумаска спасла.

Дон Федерико аж чуть из туники и штанов своих с кисточками на икрах не выпрыгнул. Наедине! Со святотатцем! А потом смекнул. Дон Федерико тоже из старого рода, что родословную свою от древнего рода Наверро ведет. Может, и знает он кое-что о последнем слове короля-ванда. На гвардейцев прикрикнул: дескать, хочет дон Риго поговорить со смутьяном, а остальное не ваше собачье дело.

— Скажите мне, сударь, — обращаюсь я к нему, когда мы порядочного отошли от гвардейцев. — Знаете ли вы, чрез какие врата въехали в столицу нашего княжества?

В зеленых глазах отражается явное непонимание моего вопроса. Такое сыграть невозможно, даже опытному жонглеру невозможно. Или все-таки нет?!

— Знайте же, сударь, что вы въехали в славный город Талбек чрез Королевские врата. Что вы можете сказать в свое оправдание?

Какое-то время в зеленых глазах тлело только прежнее непонимание. Лицо же еле заметно дрогнуло, и застарелый шрам четко проступил на щеке. Было ли в пророчестве что-то о шраме? Точно не было. Тогда неясно, зачем Мэнгеру посылать человека с такой ясной приметой. Опять же, обратимся к науке логике, что великий Аристогор изобрел. Если в пророчестве ничего не говорится о шраме, значит человек со шрамом не тот, о ком говорит пророчество. Так или не так? Кажется, я начинаю путаться. И кончики пальцев будто немеют.

— Скажите мне, сударь, откуда вы прибыли?

— Я прибыл из Каррлдана, — отвечает брат-воин.

— Хорошо, а к нашему славному соседу вы прибыли из каких краев?

— Из Мэнгера, — так же спокойно отвечает брат-воин.

Перед моим мысленным взором расстилается карта нашего княжества. Совсем новая, ее рисовал картограф в прошлом году, ромей по происхождению, но уроженец Сарса, земляк, стало быть, мой. Из благородных, ясное дело, другому бы и не поручили дело государственной важности. Карта. Я мысленно представляю его путь, прикидываю стороны света. С севера. «Будет путь его с севера».

— Скажите, сударь, вы посвящены в духовный сан?

— Нет, — отчеканил он, как клинком рубанул.

— А отчего же вы надели облачение брата-воина? Вам ведь известно, как относятся к братьям-воинам у нас, на юге. Удивляюсь, как вас еще не вздернули простолюдины.

— Я хорошо платил в ваших корчмах, не задирал путников, не напивался допьяна и не задерживался на одном месте подолгу.

Да, отвечает как солдат.

— А зачем вам вообще понадобилось надеть сие облачение?

— Я думал, оно мне поможет беспрепятственно проехать через переправу на реке.

Ага, это он, видно, близ замка дона Роны переправлялся. Самое узкое место. У моста — всегда кордон из братьев-воинов, а в двух полетах стрелы — застава.

— У вас были с собой какие-то бумаги, подорожные?

— Нет.

— Так как же вы, сударь, думали проехать без подорожных, пересекая границу двух держав, коие… — Я замялся: тема была скользкая.

Ни мы, ни наши соседи, ни тем более Мэнгер не признавали взаимную враждебность. Все как всегда делали вид, что ничего не замечают. Ладно, но как же дон Рона пропустил его в монашеской тунике с крестом, что за полет стрелы виден. Тоже вопрос. Одни вопросы. Однако мы отклонились от основной канвы беседы.

— Если вы не брат-воин, то кто же вы, сударь? Какого вы рода? Благородного али низкого? Если благородного, то были ли вы опоясаны и кто вручил вам меч?

Он молчит и пожимает плечами. Странно. Может быть, он просто не в своем уме? Тронулся на почве войны или переболел желтой сыпучкой, от нее тоже бывает — человек умом двигается.

— То есть, иными словами, вы не знаете, кто вы и зачем вам надо ехать на юг?

— Именно так, благородный дон, — отвечает лжебрат-воин.

— Хорошо. Так как вам все-таки удалось перебраться через Великую Донну[4]?

Он непонимающе смотрит на меня. Нет, определенно, если бы его даже папская канцелярия готовила, то не смог бы он сделать такую мину.

— Через Рур! — поясняю я.

Он опять непонимающе смотрит на меня. Святой Арий, святая Анна, святой Иероним, помогите мне, вразумите меня, или сам я тут умом тронусь!

— Я, благородный дон, перебил всю охрану моста и далее въехал на земли вашего соседа.

— Кто-нибудь из благородного сословия видел вас и может поручиться за вас, что вы действительно таким образом пересекли границу Мэнгера и Каррлдана?

— Едва я пересек мост, мне встретился благородный дон, облаченный в дорогие одежды. Он был на пегом жеребце в яблоках и…

— Сударь, мне все больше и больше кажется, что вы не в своем уме. — Потомственный коневод победил во мне потомственного хранителя Золотых врат. — Не нужно принадлежать к благородному сословию, чтобы не знать, что такой масти не бывает. Как может быть конь пегий да еще в яблоках? Вы бы еще сказали, что он был верхом на единороге или на мантикоре.

Я улыбаюсь, а внутри себя будто слышу, как звонит — нежно, но настойчиво — хрустальный колокольчик. У меня так бывает, когда я что-то важное упускаю из виду. «И встретит его Смерть, и будет провожатым его до родных земель, и в награду заберет коня его». Ага, вот сейчас и проверим: Смерть это была или плод его выдумок. Похоже, парень или совсем заврался, или окончательно повредился рассудком.

— А скажите мне, сударь, а та… гм, — презрительно фыркаю, — кля… кобыла, — поправляюсь, — на коей вы въехали во врата, вы на ней ехали к нам из самого Мэнгера?

— Нет, благородный дон, эту кобылу мне продал купец по прозвищу Микка Кривой на постоялом дворе «Харчевня старого кабана».

Святой Боже и Сын Его! Я знаю этого торгаша-проходимца! В прошлом году его били кнутом на ярмарке как мошенника. Кажется, по жалобе кого-то из членов магистрата. Воин не врет. И постоялый двор я этот знаю — там действительно поблизости больше негде лошадь приличную раздобыть. Это совсем рядом с землями, что перешли с приданым моему отцу от рода моей матери. Как же мне не знать эту харчевню, если пять лет назад из-за земли там была судебная тяжба с моей вотчиной. Господи! Так врать нельзя! И Микка, нечего искать, — он продал ему эту дохлятину. И ведь если поехать, Великий Боже, можно найти облепленный мухами труп его павшего коня, если кто ушлый уже не забрал да не продал на живодерню на жилы и кожу.

«И даст кобылу огненную, как время его, что настанет, едва въедет он в столицу путем короля. Будет он ни молод, ни стар, ни высок и ни низок. Не будет знать он ничего о своем роде и племени, вовсе не будет ничего знать, ибо путь его издалека и он и ему самому неведом». Все это я с детства помню. Это первое, что заставляют учить наследников Сарса после молитв.

— Так все-таки, сударь, почему вы въехали через Королевские врата?

— Потому что прочие были закрыты по неведомой мне причине.

Мы стоим на ступенях, что ведут на средний крепостной уровень, отсюда хорошо видно, что Главные врата открыты и решетка поднята.

— Взгляните, сударь, — указываю ему на Главные врата. — Решетка поднята.

— Ворота и сейчас мне кажутся плотно затворенными, а изнутри крепости я вижу, что и решетка опущена.

— О Боже! — это я прямо вслух восклицаю, потому что в голове моей будто колокольный набат звучит последняя, самая главная строчка пророчества: «И въедет он в Золотые врата, ибо все другие дороги будут для него закрыты. Смерть — его провожатый, рок — его попечитель, я, король-ванд, так говорю, умирая». После этих слов мой славный предок закрыл глаза Ательреду, последнему королю Сарана. «Последнему», — крутится у меня в голове.

Интересно, что подумали дон Федерико и гвардейцы, когда я опустился на колено и, молитвенно сложив ладони, протянул их «святотатцу». Что подумал этот счастливый от надежды на продолжение рода грозный смутьян, дон Федерико? Какими глазами гвардейцы смотрели на то, как «святотатец» берет мои руки в свои?.. Дальше все было так, как и положено издревле. Я подымаюсь с колена, вынимаю из ножен свой фамильный меч, протягиваю ему на вытянутых руках, он берет его лишь на мгновение и тут же возвращает со словами: «Благородный дон, служите только Господу Богу и мне». Что-то горячее начинает течь по моим щекам. Святой Арий! Это же слезы!

«Государь!» — я не выдерживаю и опускаюсь на оба колена, хотя мои предки еще при Ательреде имели неоспоримое право даже перед королем и патриархом вставать только на одно колено. «Государь! Государь наш вернулся!» — словно бы со стороны слышу я свой громкий голос.

Из книги Альберто д'Лумаро «Сны о Саране»

Многие историки переоценивают роль дона Риго де Лумаро. Тот очевидный и доказанный факт, что он не являлся членом тайной организации «Люди Крипты», уже говорит о многом. По всей вероятности, не только король, но и его правая рука — дон Лумо — не были склонны доверять ему какие-либо важные тайны.

Современники отзываются о нем как об истинном человеке своей касты и своего времени: грубоватом, спесивом, недалеком и фанатично набожном. В последнем качестве, возможно, и кроется причина отсутствия его имени в списке «Людей Крипты».

Не подлежит никаким сомнениям и тот факт, что он действительно был прямым потомком знаменитого дона Рамиро де Лумаро, принявшего последнее дыхание Ательреда I. Хотя это самое почетное родство сыграло с одним из богатейших и знатнейших людей Сарана злую шутку. Я все-таки склонен считать, что дон Риго стал не просто жертвой собственных суеверий, но все было гораздо трагичнее. Человек знатный, имевший весомый голос при дворе наместника, он был грубо использован в политическом фарсе[5], где ловкий самозванец, пока еще не коронованный монарх, сыграл на дворянском честолюбии и гордости рода де Лумаро.

Конечно же, здесь остается больше вопросов, чем ответов. В особенности, тот полулегендарный разговор у Золотых ворот и принесение оммажа человеку, одетому во вражескую форму, если говорить современным языком.

Но действительно ли стоит недооценивать дона Риго, человека, впоследствии показавшего себя храбрым воином, но все же довольно посредственным стратегом, который по большому счету был только мечом в руках короля.

Может быть, в минуту какого-то странного наития де Лумаро совершил поступок, не характерный для тщеславной спеси высшей саранской аристократии. В момент встречи с самозванцем он с необыкновенной ясностью осознал, что судьба предоставляет ему единственный возможной шанс осуществить свержение существующей власти и реставрацию прежней монархии, а в этом, как показала в дальнейшем история, было единственное спасение от подступающей оккупации Сарана войсками Мэнгера.

Глава IV. «Святотатец» и «Самозванец»

Талбек, столица княжества Саран, третьего дня после праздника святой мученицы Сульпеции Фивской лето Господне 5098 от сотворения мира.

Даже представить трудно, какое у меня было выражение лица, когда этот, судя по всему, знатный дон вручил мне свой меч и жизнь. А я стоял и пытался переварить все, что произошло за последнее время. И оно не особо-то укладывалось в моей и без того усталой голове.

Началось все с бойни у переправы. Не знаю, что на меня тогда нашло. То ли прорвалась накопившаяся еще до времен послушничества у Волка ненависть к Святому ордену, то ли просто захотелось какого-то совсем уж дешевого позерства. Ну зачем мне надо было кричать: «Это я, демон ночи, который убил отца Толия и сжег обитель, вернулся, чтобы дальше сеять смерть!»

Во-первых, глупо, во-вторых, толку от этих воплей не было никакого — едва я вытащил из ножен меч, как уже знал, что живым от переправы уйти не должен никто. Ну, кроме меня, конечно же. Глупая бравада, неоправданный риск. Согласитесь, ведь невесело получить арбалетным болтом в глаз, едва выбравшись из какого-то тупика миров. На мне не было ни кольчуги, ни шлема. Но руки работали легко и плавно, все движения Шай-тэ вбили в мой мозг так, что забыть их теперь было просто невозможно.

Ну ладно, оставим этих несчастных, потому как дальше и вовсе началась полная бессмыслица, в которой я, честно признаться, до сих пор с трудом улавливаю суть.

Благородный дон у переправы, как оказалось, на коне неизвестной породы. И ясно как день, что он не владелец того замка, в сторону которого отправился, да и не дон он вовсе. Скорее всего, кто-то из моих бывших соплеменников. Ну, не человек же в самом деле! Как я ни старался — защиту его не пробил, так что правда скрыта от меня если не навсегда, то очень, очень надолго. И коняку моего он прибил, это уже как пить дать, чтобы я не отправился вслед за ним, а может быть, просто так, из вредности. Улыбочка у него была больно нехорошая, гаденькая такая.

Да уж, случай неприятный. Бедная коняка, на глазах превращающаяся сначала в кучу гнилого мяса, а потом и вовсе в пригоршню праха. Что-то в этом было. У меня даже возникла мысль: а не решил ли сей всадник в черном меня предупредить о каких-то неведомых опасностях? Так или иначе, но я решил двигаться к побережью, потому как очень мне тогда захотелось уплыть подальше куда-нибудь. Да, хотя бы в тот же Адрианополь, что варвары-словене называют Кесарьградом, а даны и свеи Миклагардом[6].

Потомки святого кесаря Адриана, что перенес столицу западной империи на восток, давно уже покорили все земли, включая Святой град Ершалаим, а во время моего отсутствия запросто могли соорудить экспедицию и к берегам Нила.

После Нантского собора патриарх Адрианопольский напрочь порвал с папой, а было это, если мне не изменяет память, около двухсот лет тому назад. С тех пор Авиньо и Адрианополь поливают друг друга грязью и объявляют ересиархами. Только у Мэнгера руки коротки: объявить святую войну кесарю, чья империя раза в три, а то и больше превышает воинственный Мэнгер… Нечего сказать, хорошие свитки и книги я читал, ожидая пострига.

Да, наврал я бедному благородному дону. Я действительно был братом-воином ордена, только для этого мира тот брат-воин давно уже мертв, а на нет, как известно, и суда нет. Все эти мысли крутились в моей голове, когда благородный дон, что принес мне присягу, ругался со стражей и другим благородным доном. Употребляли они при этом сугубо местные бранные выражения, смысл которых оставался для меня весьма туманным.

Потом дело сдвинулось с мертвой точки. Дон Риго, так звали моего вассала, не побоюсь этого слова, оказался командующим гарнизоном Талбека. Так что в какой-то степени мне действительно повезло. Однако помимо командующего здесь должен быть и правитель какой-нибудь. Земли юга отличались редким разнообразием форм правления от Совета торговых гильдий до монархии. Кто здесь правил и какова его реальная сила, я, вероятно, очень скоро узнаю.

Оружие у меня не забрали. Кстати, что-то не так было и с моей новой лошадью. Этот самый дон Риго смотрел на нее так, будто у моей старой клячи вдруг выросли крылья и отросло по лишней паре ног.

Мы движемся в резиденцию местного правителя. Сопровождающая меня стража и несколько благородных более похожи на мою свиту, чем на конвой. Дон Риго смотрит на меня подобострастно, я же сохраняю невозмутимый и гордый вид. Дон Федерико, его подчиненный, с которым он так долго препирался, глядит на меня с некоторой опаской, говорить со мной пока не торопится. Правильно, правильно, пока моя судьба еще не так ясна.

Судьба… Об этом стоит подумать, пока мы идем представать пред светлые очи местного правителя. Моя лошадка, ведомая под уздцы одним из стражников, мерно стучит копытами по вымощенной булыжником мостовой. Так же мерно бряцают кольчуги стражников, звенят наборные пояса и оружие, и эти звуки весьма располагают к размышлению.

Для меня судьба — не нечто эфемерное. Как раз напротив, судьба для меня — вполне осязаемое понятие. По сути своей, это цепь из связанных между собой поступков разных людей, которые и создают вероятность того или иного исхода. Тут нет ничего хитрого.

Однако есть такие события, ввязавшись в которые, я могу так сковать себя цепями чужих помыслов и намерений, что вырваться будет весьма и весьма сложно. Это очень напоминает мне колонну пеших воинов на марше. Идет сплошной поток людей, пыль стелется серым шлейфом позади. Пот, тяжелое дыхание, звон металла… И если я ввязываюсь в эту колонну, то выйти обратно я уже не смогу, потому что спереди и сзади строй плотно сомкнут. Остановиться тоже нельзя — растопчут и даже не заметят.

Похоже, что именно в такую историю я сейчас и вляпался. Что ж, не впервой попадать в подобные переделки. Больше всего меня смущала история с воротами. Ворот, как и в любом городе-крепости, здесь было несколько. Но отворенными я увидел только одни, причем не самые широкие. Ладно, у каждого города свои законы. Я, ничуть не сомневаясь, въехал, и тут началось представление балаганного театра под названием: «Король вернулся».

Один стражник повалился на колени, воздел руки к небу, кстати, самый пожилой их всех, другие нацелили на меня копья. Однако начальник караула тут же отправил за благородными: доном Федерико и доном Риго.

Дон Риго устроил мне настоящий допрос с пристрастием. При этом я понятия не имел, к чему эти хитрые вопросы, и поэтому решил прикинуться олухом, мол, я не я и корова не моя. На вопросы я старался отвечать честно, и, как оказалось, это была самая правильная тактика поведения. Дело кончилось присягой.

Я понял, что попал в оборот к судьбе. Причем попал столь же легко, сколь и надолго. Я пытался вспомнить историю княжеств, о которой все-таки что-то читал в монастыре. Год в постах и молитве перед постригом — это довольно много. Оружием пользоваться было нельзя, а читать — сколько душе влезет. Да, с Сараном была какая-то интересная история. Кажется, это было княжество, которое когда-то объединило близлежащие земли.

В этом мире все шло по более или менее обычной схеме исторического развития. Просвещенная империя, потом набежали толпы варваров и, как говорится, на осколках прошлого… Это такой странный период в истории миров, которые в большинстве своем очень похожи друг на друга (в этом вы мне просто поверьте на слово, если сможете), когда от того, куда тот или иной вождь поведет своих немытых и небритых воинов, зависело, какие государства лет через триста образуются на политической карте мира.

Местный король, потомок вождей-варваров племени вандов, насколько я помню, добился тут немалых успехов, объединил все земли, подчинил местное население и пришлые племена, не дал закрепиться на побережье восточноазиатским племенам. Что было потом, я не знаю. Но судя по тому, что Саран теперь — небольшое княжество, род Великого короля-объединителя прервался. И, как водится, все обросло кучей разных домыслов и легенд. Начиная с того, что король не умер, а живет в стране фей и ждет своего часа в тайном гроте, и кончая тем, что истинный наследник престола в годину бедствий вернется на родину.

Истинный король и его возвращение — настолько сильный легендарный образ, что я, пожалуй, не видел ни одного мира с примерно такой же раскладкой племен и народностей, где бы не было хотя бы приблизительно похожей истории.

Самое плохое же заключалось в том, что за этого истинного самодержца приняли меня. При этом знамение все-таки было. Я действительно видел растворенными только одни ворота, естественно те, в которые простым смертным ход заказан, ворота, предназначенные для истинного короля.

В общем, я попал в оборот к судьбе, и выбор у меня теперь был не богат: либо меня убьют как самозванца, либо коронуют, но потом все равно убьют, так как местной правящей верхушке вряд ли захочется уступать власть кому бы то ни было. Тут невольно вспомнишь и про арбалетный болт в собственном глазу. Смерть мгновенная, легкая. А потом, как обычно, дальнейший путь в цепи перерождений. Секунду назад в тебя летел болт, а очнулся шестнадцатилетним мальчиком и гадаешь, куда на этот раз тебя занесла судьба. Судьба, судьба, судьбинушка, бьешь ты меня аки дубинушка!

Оказалось, что княжеством Саран правит наместник, избираемый из почетных людей, то есть по сути из самых богатых, сиречь прижимистых и ведущих торговлю. Конечно, древнее княжество не допустило бы, чтобы им правил человек неблагородных кровей, однако я даже не надеялся увидеть правителя-воина. У воинов-феодалов обычно редко водились деньги, поскольку даже военную добычу они очень быстро проматывали на то, что жонглеры и трубадуры называли «величайшей щедростью», то есть на подношения тем же льстивым трубадурам, на пиры, подарки вассалам и многочисленным рыцарям из феодальной дружины, которые очень любили выпить и закусить.

Дворец явно был построен уже после того, как умер легендарный король. Слишком здесь все было ново и дышало тончайшей роскошью. Дворец снаружи скорее напоминал обычный замковый донжон, только гораздо бо´льших размеров, зато внутри все сверкало богатством и великолепием. Вот что значит, когда в государстве заправляют торгаши. Ну что ж, посмотрим, каков ты — наместник княжества Саран.

В сопровождении благородных донов и стражи я вошел в огромный зал с высокими потолками. Опять глаза ослепила роскошь: мраморные плиты, ковры, из Адрианополя вестимо, множество гобеленов — это уже с севера, это мэнгерские мастера, я таких достаточно насмотрелся. Два огромных камина, в которых можно запросто зажарить быка (очень нетипично для юга), по стенам оружие, порядком обветшавшие охотничье трофеи и знамена (видимо, из старой резиденции последнего короля).

Я поймал себя на мысли, что рассматриваю окружающую обстановку, но при этом абсолютно игнорирую собравшихся здесь людей. Около массивного кресла, на ступеньках, сидел полноватый, щеголевато одетый человек с двумя подбородками. На шее у нее висела изукрашенная каменьями золотая цепь. Наместник очевидно, потому и не на троне. Однако на мраморные ступени подушечку подложил. Видимо, боится задницу застудить.

Рядом с ним благородные доны при оружии, священник с длинной седой бородой и в парадном облачении. Скорее всего, патриарх княжества. Про саранскую ересь я наслышан был, еще когда в ордене служил, так что мне он в общем-то не страшен, если вообще ему позволят задавать вопросы.

Ничего не скажешь, быстро они собрались. Интересно, кто первый начнет? Начал дон Риго — этому дону палец в рот не клади. Недаром он первый мне присягу принес.

Мой покамест единственный вассал раскланивается, обращается ко всем по очереди и по старшинству и говорит, мол, благородные доны, свершилось великое чудо, в годину бед и невзгод истинный король Сарана вернулся.

У всех тут же стали такие лица, будто им напомнили о каких-то старых долгах, которые нужно выплатить не то чтобы завтра, а прямо сейчас. По сути, конечно, так оно и было. Пока дон Риго вводил в курс дела саранскую знать, я стоял молча и горделиво и при этом хмурил брови. Грозно так хмурил.

В процессе длинной и витиеватой речи дона Риго выяснились очень интересные подробности, которых мне крайне не хватало для полноты понимания сложившейся ситуации.

Оказалось, что дальний предок этого самого дона Риго был не просто знатным саранским доном, а к тому же еще и принимал последнее дыхание и исповедь умирающего короля и даже глаза потом ему закрыл. И вот король, находясь на полпути в мир иной, прозрел будущее и сообщил приметы своего преемника, которые как нельзя лучше подходили ко мне. Вот, оказывается, почему дон Риго так меня хитроумно выспрашивал. Приметы эти известны только прямым потомкам того великого предка.

Наместник пока молчал. Лицо его налилось краской, то ли от волнения, то от злости, маленькие поросячьи глазки так и зыркали по сторонам. Благородные доны тоже молчали, и я понял, что ответную речь будет держать лицо духовное. Как-никак я явился по промыслу Божию, так что вопросы посредника между Господом и людьми более чем уместны. Голос у него, вопреки моим ожиданиям, был красивый и звучный, несмотря на прожитые годы.

— Сын мой, — обратился он ко мне, — веруешь ли ты в Святую Троицу?

Вопрос был, конечно же, с подвохом. Но не на того напали! За долгие, надо вам сказать, странствия по мирам я насмотрелся на самые разнообразные формы того, что с натяжкой можно назвать христианством. Интересно, как отреагировали бы местные отцы церкви, если бы я сообщил им, что практически в каждый мир, похожий на этот, приходил тот, кого принято называть Сыном Божьим? Приходил, учил, его обычно казнили мучительно и страшно, а потом начинали поклоняться. Обычное дело. Вот интересно, где-то же сидит Творец Мироздания, смотрит на все это безобразие и удивляется. Ну ладно, отвечу патриарху в точном соответствии с тем, что Мэнгер считает саранской ересью.

— Вера в триединство божественной сущности — изуверие есть, что насаждается наместником Темного, который прозывается папой Вселенской Церкви, суть коей — обман людей.

По тому, как одобрительно закивал святой отец, я понял, что ответил не просто правильно, а максимально точно. Ничего не скажешь, подсобили мне отцы Вселенской Церкви, этого самого вселенского зла. Еле сдержался, чтобы не усмехнуться. А священник тем временем продолжил теологический диспут:

— Тогда во что ты веруешь, сын мой?

— Верую в единого вечного и предвечного Отца Сущего, который послал своего Сына возлюбленного, во искупление грехов человеческих. — Это почти первый стих саранского символа веры. Так, пойдем дальше. — Святой Арий учит нас, что Бог не всегда был Отцом. Был миг, когда он был один и ещё не был Отцом: позже он стал им. И создал он Сына, и тот воплотился в мире тварном.

Священник закивал и даже улыбнулся. Наместник же все помрачнел и налился кровью, как комар.

— Веруешь ли ты в Страшный Суд и воскрешение мертвых?

— Верую лишь, как и надобно доброму христианину, в суд Бога над каждым человеком после его смерти и воздаяние за его жизнь адским пеклом или райским блаженством. Воскрешение мертвых в плотском теле суть козни Темного, что мысли о некромантии вложил в грешные головы иерархов Вселенской Церкви… — Так, кажется, меня понесло, не сказать бы чего лишнего.

— Правильные речи говоришь ты. Но скажи мне, сын мой, и говоря помни, что перед Господом нашим, перед Его Сыном и перед святым Арием несешь ты ответ: истинно ли ты король, который был предсказан нам?

Я выдержал паузу и подумал, как бы ответить похитрее. И тут мне пришла идея отвечать по возможности словами Писания. Против этого очень, очень сложно найти какие-либо контраргументы.

— Ты сказал! — мой голос разнесся по огромному залу, и я увидел, как священник уже совсем по-другому посмотрел на меня. Как-то подобострастно, что ли.

Не знаю, поверил ли он мне, но, похоже, что решение он принял. Истинный я король или нет, но я на его стороне. Это я ему недвусмысленно показал. Когда у власти находятся торгаши, от них можно ждать всего, чего угодно: вплоть до того, что они просто сдадут все духовенство Святому ордену, подпишут унию, лишь бы свои шкуры свои сохранить. Что ж, такой вариант вполне вероятен и выгоден как торгашам княжества, так и Мэнгеру, который таким образом без малейших усилий получит нового богатого данника.

Ну что ж, местные церковники и благородный дон из местного рода — это уже кое-что. А события тем временем уже начинали развиваться так, что повернуть вспять было уже ну совсем невозможно. Совсем! В зал вбежал перепуганный стражник и доложил, что на Дворцовой площади собрался народ и требует предъявить истинного короля.

Краска с лица наместника схлынула моментально. Он заметно заволновался, заерзал на своей подушке. Я же внимательно вглядывался в лица окружавших его благородных донов, гадая, кто же будет на мой стороне, а кто нет. Отступать мне было некуда, да и поздно. Ничего не скажешь, крепко меня скрутила паутина судьбы. Эх, крепко! Ну что, наместник, твой ход, может статься — последний.

— Благородные доны и вы, ваше первосвященство, — начал толстяк, — все мы пребываем ежедневно в ожидании истинного короля, приход коего предсказал почивший в мире великий король-ванд Ательред. И столь велика наша мука при созерцании пустеющего трона, что мы….

Да, видимо, больше всех мучаешься ты, жирная свинья. Спишь и видишь небось, чтобы стать основателем новой династии, только вот кишка у тебя тонка. Старинным саранским родам ты выгоден только в качестве временщика без права наследования. Хотя был бы я на твоем месте, уже давно бы все обустроил. Конечно, торгаши всегда знают, где лежит кусок пожирнее, только духу у них не всегда хватает этот кусок взять. Боятся они за свои торговые концессии, за корабли и склады. А вдруг все сорвется и пойдет прахом?

Меж тем наместник продолжал медленно и методично поливать меня грязью, подводя собравшихся к мысли, что я не просто самозванец, а еще и мэнгерский шпион. Думаю, речь он завершит тем, что я не просто мэнгерский шпион, но еще и шпион адрианопольского кесаря. Дону Риго тоже достанется. Его обвинят в сговоре со мной и в раскрытии государственной тайны самозванцу. А иначе как я смог все подстроить? В том, что это чистой воды совпадение, не поверят. Да и я, признаться, не верю, но разбираться с этим буду потом. Сейчас есть дела и поважнее.

Эх, наместник, наместник, сразу видно, что ты торгаш, а не воин. Не надо было со мной раскланиваться, надо было уже на входе отнять у меня оружие, арестовать дона Риго как предателя, а уже потом слушать меня, закованного в цепи и избитого. Нет, ведь знали заранее, что меня ведут, собраться успели. И могли ведь стражу подтянуть. Ну не верю я, что кроме гвардейцев, охраняющих внешнюю городскую стену и подчиняющихся, судя по всему, дону Риго, у тебя нет своих вооруженных людей.

Так, ладно, послушали и хватит. Действовать нужно быстро, как на переправе. Здесь уже сложилась вполне понятная политическая ситуация: или он меня или я его. Срываясь с места и на ходу вытаскивая меч, я в который раз мысленно поблагодарил Волка. Уже у трона я на самом краю зрения увидел, что дон Риго делает знак и останавливает своих гвардейцев.

Наместнику в какой-то мере даже повезло, он и испугаться-то как следует не успел. А вот благородные доны и его первосвященство потерпели явные убытки. Летящая на пол голова наместника обильно окропила их одежды кровью. На лицах застыло даже не недоумение, а настоящий ужас. Не видели они еще, чтобы кровь в тронном зале проливалась. А придется. И не раз — это я им обещаю.

Я медленно подошел к лежащей на мраморном полу голове, поднял ее за волосы и показал благородным донам:

— Благородные доны, знаете ли вы, чья эта голова?

Они недоуменно смотрели на меня и гадали, что же я хочу этим сказать. А я, в полной мере владея ситуацией, продолжил:

— Это голова предателя, коий состоял в тайном сговоре с Мэнгером.

Даже, если он их и не вел, то уж как пить дать собирался. Внимательно изучил лица благородных донов. Ага, кажется, я попал пальцем в небо и выиграл. У двоих донов лица были такие… Не знаю даже, какое и сравнение привести. В общем, такие лица бывают у мужей, которых жена со служанкой застукала на самом интересном месте, когда они уже в служаночку эту готовы были семя излить.

Что ж, сражение выиграно, но пока не выиграна война. Потому как теперь, судя по всему, саранские благородные доны разделятся на два лагеря: тех, кто будет за меня, и тех, кто захочет продолжить политику переговоров с сильным и опасным соседом. И в этой войне выиграет тот, на чьей стороне будет толпа простолюдинов и армия.

— Дон Риго, — обратился я к своему первому вассалу, — властью, данной мне Богом, я назначаю вас верховным командующим армии королевства Саран. — Да, именно королевства, к черту княжество, пусть сразу привыкают. — От вас теперь зависит моя безопасность. Прошу сопроводить меня туда, откуда я мог бы лицезреть моих подданных и принести им радостную весть о моем возращении и возрождении былого величия нашей державы.

Гвардейцы дона Риго, подчиняясь еле заметному жесту, смыкаются вокруг меня. Руки на эфесах мечей, лица суровые, а у некоторых даже торжественные. Если среди них сегодня были рядовые, то сейчас они стали десятниками, а некоторые — и сотниками. Шутка ли, самого короля охраняют!

— Благородные доны, а вас я покорнейше прошу подождать меня здесь. — Я еле заметно киваю дону Риго, мол, выставь охрану и никого не выпускай. — Когда я поговорю с моим народом, — да, именно с «моим», никак иначе, — я вернусь для того, чтобы принять у вас присягу на верность мне и Господу Богу.

Что может быть страшнее возбужденной толпы? Что может быть прекраснее возбужденной толпы, собравшейся увидеть тебя и только тебя? Ничего, пожалуй, совсем ничего. Я стоял на балконе дворца, самом высоком месте, с которого можно говорить. Эх, жаль, усилителей звука пока здесь не изобрели. Значит, будем горло драть. А те, кто услышит, будут, как водится, передавать задним рядам. Что надо говорить, я прекрасно знал. Как говорить, тоже.

Когда я начал, гул затих и мой голос разнесся над сотнями людских голов. Я говорил о предсказании, которое гласило, что только в годину самых тяжких бедствий явится истинный наследник престола, говорил и том, что уже сегодня, сейчас я с помощью Божьего проведения сумел разоблачить страшное предательство. Причем заговор был направлен против самого дорого, что у меня есть. А что у меня самое дорогое? Правильно. Мои подданные у меня самое дорогое, которых, кстати, замышляли насильно обратить в лживую веру церкви вселенского зла и ввергнуть в узилище ада. Ну, про жен и виноградники я тоже помянул. Про поборы церкви зла в обязательном порядке. Потом я сделал небольшой экскурс в историю королевства, рассказал, как с помощью хищных помыслов Темного, который несомненно двигал злыми людьми, развалилось великое королевство.

Да, забыл сказать, что на балконе я стоял, держа за волосы голову предателя. Теперь, конечно, все понимали, что он предатель, и кого он предал, они тоже понимали. В завершении речи нужен был театральный жест. Я швырнул с балкона голову этого жирного борова и с наслаждением пронаблюдал, как она ударилась о каменную мостовую и разлетелась на мелкие кусочки, точно глиняный кувшин, полный вина.

В завершение нужно было коллективное действо, ритуал, обряд. И я его обеспечил. Я знал, что все варварские короли, приходившие захватывать великие империи, с большой охотой перенимали все имперскую символику, лучше которой придумать ничего и нельзя.

Да по сути, где ни возникнет империя, почти всегда одно и то же: цвета, приветствия, ритуалы. Нет, это не совпадение, просто все это идет из одного корня: подымается из глубин коллективного бессознательного. Везде, во всех мирах, в которых я побывал, жили люди. Да, самые обычные смертные люди. Со своими радостями, печалями и, конечно же, страстями. Сказать, что я ненавижу людей, значит сказать, что я ненавижу и себя. Поэтому я и сам стал человеком и приобрел от этого очень много, что никогда не будет ведомо моим бывшим соплеменниками.

После того, как голова наместника практически в полной тишине разбилась о мостовую, я приложил правую руку к сердцу и быстрым, легким движением вскинул ее вправо и вверх:

— Хайле! Саран! Хайле королевство свободных людей!

«Ну, а теперь давайте все вместе покричим!» — усмехнулся я про себя. Ждать долго не пришлось. Люди перенервничали, им было жизненно необходимо выплеснуть накопившееся напряжение. С нескрываемым наслаждением я смотрел, как в приветственном имперском жесте вскидываются десятки рук и как над площадью разносится воинственный клич: «Хайле Саран! Хайле! Хайле! Хайле!»

В сопровождении гвардейцев дона Риго я шел по длинной анфиладе. Гул площади остался позади, а впереди была работа. Работа сложная, но интересная. Крикнув: «Хайле Саран!» и вскинув руку, я причастился власти и отчетливо понял, что умереть спокойно мне здесь уже не суждено. Воистину, хайле Саран! Хайле!

Из книги Альберто д'Лумаро «Сны о Саране»

…Так что, руководствуясь всем вышеизложенным, тот, кто впоследствии был коронован как Ательред II, никак не мог быть ставленником Авиньского престола. Однако эта версия, как ни странно, стала наиболее популярным сюжетом современных псевдоисторических и даже мистических романов, где будущий король предстает то монахом Святого ордена, посланным с особой миссией в Саран, а то и вовсе незаконнорожденным отпрыском династии Меровингов. Однако обилие романтизированных и ничем не подкрепленных домыслов как раз и говорит против этой версии. Тем более, вся эта история с воином-монахом, беспрепятственно перебравшимся через Рур и проехавшимся через границы двух княжеств в облачении с восьмиконечным крестом, кажется еще более невероятной, чем божественное происхождение короля.

Однако пристального внимания заслуживают две другие версии: тщательно спланированный переворот, устроенный организацией «Люди Крипты» и так называемый адрианопольский след. Остановимся пока на версии переворота. Ведь это практически единственная версия, способная дать вразумительные ответы на все вопросы относительно первых двух дней пребывания в Талбеке самозванца.

Прежде всего, я склонен верить книге господина Лионеля Фуко «Священный престол и святая реликвия», которая, в отличие от многих других книг о «Людях Крипты», основывается на источниках, внушающих доверие историку. Прежде всего, как мне кажется, стоит тщательно проверить версию о том, что так называемая семейная тайна де Лумаро была известна представителям других знатных домов, которые в большинстве своем могли хоть и с натяжкой, но все-таки претендовать на кровь де Лумаро и на родство с легендарным сподвижником короля-ванда. К тому же, сами приметы, многократно и подробно изложенные в хрониках времен правления Ательреда II, уже красноречиво говорят о том, что это отнюдь не была тайна за семью печатями.

Но давайте снова вернемся к событиям во дворце и трагической гибели наместника Сарана дона Федрико де Эльдонго, человека во многом незаслуженно обойденного вниманием.

Появление случайного и, заметьте, вооруженного человека в тронном зале, намеренное бездействие гвардейцев дона Риго, словно по мановению руки собранная толпа — причем в самый жаркий час сиесты, — все это может говорить только в пользу заговора «Людей Крипты». Мы же сейчас вместе попытаемся выяснить, кто же возглавил этот заговор и почему получилось так, что странный самозванец, появившийся словно из ниоткуда, вышел из-под контроля самой могущественной тайной организации средневековья. Но вышел ли?

Глава V. Благородный дон Лумо де Веньялло, хранитель Большой королевской печати

Талбек, столица Саранского княжества, ночь на святого Варфламия мученика[7], лето Господне 5098 от сотворения мира

Господи, благородные доны, если бы вы только знали, как я люблю фарсы! Эти скучнейшие миракли[8] с Темным на ходулях, ангелами с серыми от пыли матерчатыми крыльями. Это так вульгарно и ничуть не поучительно для народа. Даже наоборот, горожане и крестьяне после такого, с позволения сказать, священнодейства совсем перестают верить в вышние и адские силы. Другое дело — фарсы. Здесь все как в жизни. Похотливый поп отпускает грехи аппетитной крестьянке прямо в кровати, жадного купца проводит деревенский дурачок, ну и так далее. Так оно ведь и есть в жизни, благородные доны.

Все эти длинные, скучные жесты северян напоминают поле, усеянное смердящими трупами. А в фарсах — жизнь, борьба, радость. Поэтому я и люблю фарсы. А еще потому, благородные доны, что они так близки к тому, чем я в своей скорбной земной юдоли занимаюсь.

Какие только истории не разыгрывались перед глазами моих бдительных слуг, какие семейные драмы, жульничества и заговоры! И если когда-нибудь, по прошествии многих веков, если не наступит в ближайшее время Судный день (во что я вовсе не верю как истинный арианин), мои дальние потомки аккуратно перепишут и переплетут мою книгу в хороший кожаный переплет, там будут все самые смешные, неподдельные саранские жесты[9], записанные мною со слов моей «тихой гвардии», как я их ласково зову.

Но гвардию, скорее, должно было назвать тишайшей, это более справедливо. И подтвердить сие гордое звание им придется сегодня. И, ох, как придется при этом расстараться.

Фарс под названием «Самозванец, или Король-простак» с самого начала мне пришелся по душе. Единственное, о чем я печалился, благородные доны, так это о том, что не я его придумал. Но провидение — лучший придумщик, нежели смертные.

А ведь мне следовало все это измыслить самому. Какой стыд, благородные доны! Ведь все так просто! Этому парню — не знаю, откуда он только взялся — не пришлось и врать-то. Мои люди лицезрели эту умилительную картину. Наш достопочтенный баран дон Риго с умилением встречает истинного короля. И плевать нашему хранителю великой тайны, которую знаю не только я, но и некоторые любовницы приближенных наместника. Да, любовницы знают, а наместник, кстати, нет. Вот что забавно-то, благородные доны! Приход, расход он хорошо считает, не спорю, княжеская сокровищница при нем значительно пополнилась, а вот в дворцовых интригах он понимает не более, чем вареный окунь. Думает, что за деньги все можно купить. Не самое, конечно, ужасное заблуждение, но все-таки фатальное. Для него. Как выяснилось.

А парень хорош — голову снес наместнику. Я аж чуть не присвистнул, но вовремя сдержался, тронный зал все-таки, не корчма. К такому повороту даже я не был готов. Нет, все-таки он не шпион. Он либо сумасшедший, либо его в самом деле послало провидение. Так мой любимый жанр уличных постановок медленно превращается в скучнейший жест.

По примеру того, небезызвестного, где в Рогосском ущелье погиб наш доблестный и любимейший вассал нашего великого короля-ванда. Как бишь его звали-то? Рыцаря, конечно, никто не знает уж, как звали, а в жесте прозывается он доном Ротландо.

Во дворце оказалось, что не такой уж и дурак наш доблестный дон Риго, герцог Сарский, но предположить, что это его проделки, так же невозможно, как и то, что это дело рук адрианопольского кесаря. Они там хоть люди и утонченные, наследники древней империи, второй Рим, ан так не умеют играть, в этом я поручусь, благородные доны.

Так, что у нас теперь остается? Или сумасшедший, или… Я мысленно осенил себя крестным знамением. Потом спохватился и злобно сплюнул, опять же мысленно — мы же продолжаем в тронном зале оставаться. А новоявленный король вместе с напыщенным доном Риго отправились с народом говорить, да не откуда-нибудь, а с королевского балкона. Хотя ни короли, ни князья с него сроду не говорили, даже наместники своим присутствием не осеняли. Только глашатаи, да и то не очень часто.

Оооо-аааа-ууу!!! Толпа завывает. Что они там кричат? «Хайле Саран! Королевство свободных!» Вот те на! Ну, это предсказуемо. Любит, любит толпа такие представления даже более, нежели фарсы. Могу поспорить на десять золотых (а я никогда не спорю, если абсолютно не уверен в выигрыше), что он швырнул голову наместника с балкона, и она так живописненько разлетелась на мелкие кусочки.

Не знаю, как наше новоявленное величество, а я бы именно так и сделал. И что дальше? Что дальше, парень? Проживешь ты эту ночь или нет — зависит теперь от меня. Но опять же не только от меня, но и от мудрецов Крипты. Это люди серьезные, уж ты мне поверь, король. Их предки служили настоящему Ательреду Жестокому, королю-ванду. Нет, не тому, что остался в этих глупых жестах и романсеро. А тому, что ночами спускался в пещеру, над коей стоит Старый замок. И только мудрецы Крипты могут сказать, самозванец ты или нет.

Если самозванец, то глупо будет не использовать такой шанс, правда, благородные доны? А если будет знак — не этот балаган с въездом через Королевские ворота, а настоящий знак, коего мы все с давних пор ожидаем, и, если честно, мало кто верит, что он будет, — то тогда мы к твоим услугам, о Строитель, мы же твои помощники, простые каменщики и штукатуры.

Наш герб — древний знак правителей Нила, око Изиды, вписанное в пирамиду, наш скипетр — простой строительный мастерок, наша держава — человеческий череп — символ бренности и вечности одновременно. Но если ты тот, коего мы ожидаем, то ты это и так знаешь. Но что будет, если знак явится тогда, когда ты будешь убит при штурме дворца, коий, несомненно, случится этой ночью? Что мы будем делать со знаком, когда не будет тебя? Провидение редко снисходит дважды, об этом всегда стоит помнить. Всегда, о благородные доны!

Когда последние из штурмующих дворец упали, сраженные отравленными дротиками, я поспешил к его покоям. Не дай Бог, штурмующие его зацепили. Конечно, они все благородные или слуги благородных, а благородные не убивают отравленным железом. Убиваем им мы, гвардия Ночи.

Я иду по левой, боковой анфиладе, коия ведет из тронного зала в покои наместника, да простит его Господь и упокоит его душу. Вокруг тихо. Прислушавшись, я даже улавливаю легкий топот крысиных лап. Да уж, непохоже, что тут было грандиозное побоище. А ведь еще возле вторых ворот я насчитал пятнадцать тел. Из них шестеро — гвардейцы дона Риго. А сам наследный герцог Сарский, видимо, защищал самого короля. Что ж, посмотрим, чем закончилось побоище.

Из-за поворота, хрипя и шатаясь, выходит воин: в руке окровавленный меч; шлема нет; из того места, где кольчуга не прикрывает шею, торчит дротик. Хрипит еще сильнее и падает, распугивая, вестимо, всех дворцовых крыс. Я морщусь. Добить что ли, не смогли? И вообще, как можно с дротиком почти что в горле по замку бродить?

Около покоев наместника, теперь уже королевских покоев, меня ждет прямо-таки живописная картина. Часть трупов, конечно же, успели оттащить, но, судя по кровавым следам, тут полегло немало знатных рыцарей и простых солдат. Мне вообще трудно представить, как тут все происходило. Коридор узкий — это обороняющимся на пользу. Но штурмующие все-таки сумели прорваться в приемные покои. А там уже и до королевской, бывшей наместнической, опочивальни рукой подать.

Сейчас покои охраняют весьма потрепанные, но в целом боеспособные гвардейцы дона Риго. Мои люди в основном трупы таскают. Что поделать? Им это не впервой, привычные они к такому ремеслу.

— Именем Большой королевской печати! — Я без колебаний иду в королевские покои.

Гвардейцы пропускают. Хоть и смотрят хмуро. А что им еще остается делать? Не приди им на помощь Тишайшая гвардия, сейчас бы их трупы таскали.

В опочивальне застаю трогательную картину, достойную книжной гравюры. Король перевязывает плечо раненому дону Риго, своему первому и, по сути, пока единственному вассалу из древнего рода. Да, король-ванд поступил бы точно так же. Короли древности были первыми среди равных, поэтому ничего и никогда не чурались. Свои орденские обноски новоявленный король уже снял. Облачен он в длинную черную тунику и черные же узкие штаны. Все это обильно заляпано кровью. Слава Господу, не его. Красное и черное — геральдические цвета королевского стяга.

Мы долго друг на друга смотрим. Дон Риго сквозь зубы шипит от боли, а затем король говорит следующее:

— Вы, надеюсь, милостивый дон, стяг мой подняли над главной башней?

— Стяг? — Я округляю глаза. Неужто, и впрямь он мысли читает? Или думаем мы об одном и том же.

— Государь, сие есть не очень благоразумно, позволю вам заметить. Наши враги еще не знают об исходе штурма. Можем мы повременить с этим?

— Можем. Собирайте своих людей, и мы идем в город. Будет ночь Длинных Ножей.

— Как в Тулузоне, когда Святой орден перебил всех тайных манихеев при Целестине III? — не смог я удержаться, чтобы не продемонстрировать свое наиглубочайшее знание истории.

— Приблизительно так, — кивает король — просто так, по-приятельски. — Только мне, благородный дон, плевать, во что и кто здесь верит, мы идем убивать врагов короны и слуг торгашей.

Вот оно как. Значит, король наш любит исконное дворянство и простой народ. А торгашей мы не любим. Не любим, но пользоваться ими наверняка будем. И главное, ни слова благодарности мне за то, что я его от смерти спас. Мог бы хоть что-то сказать. Хотя зачем мне эти слова? Это вон дону Риго слова нужны. Мне же нужно всего лишь место позади трона и еще… место по левую руку от короля в крипте, когда будем молить Великого Каменщика.

— Как пожелает король! — Я склоняю голову.

— Дон Риго! Какие у нас потери?

— Хвала дону Лумо, не очень большие. Он, видимо, людей вел через один из своих крысиных ходов, так что быстро все произошло. Еще и ваше величество фехтует как архистратиг ангельского воинства.

«Скорее, адского», — добавляю я про себя.

— Я сам поведу ваших людей и свою гвардию, — продолжает король. — Вам известны дома семей бунтовщиков?

— Безусловно, мой государь! — Я плотоядно улыбаюсь.

Дальнейшее и пересказывать, благородные доны, не очень-то приятно, а уж наблюдать — тем паче. Я знал всех, кто принадлежал к партии наместника. Знал также и того, кого прочили на место убитого после расправы над королем-самозванцем. Однако то, что наш король — да, теперь он «наш», это ясно — не просто великолепно, а так изумительно фехтует, я и предположить не мог. Нет, он явно не шпион. Мне приходилось устранять и авиньских шпионов, и адрианопольских, отправили мы в лучший мир даже соглядатая великого конунга данов, коий не столько за нами шпионил, сколько вынюхивал про наши сношения с ярлом[10] скэлдингов.

Но, благородные доны, ни один из этих великолепнейших врагов так не фехтует. Может быть, где-то за морем, как говорят, есть великое государство, коие и послало нам такого вот воина. Хотя в байки про пресвитера Иоанна я не верю. Как-то один хитроумный йехуди прикинулся послом этого самого пресвитера, но я его быстро раскусил, пока наместник уши развешивал — слушал байки про дешевые самоцветы да черное и красное дерево и дивную керамику.

Нет, если и есть такая страна, то очень, очень она далеко. Но обычно такие люди, как наш король, приходят из небытия, того самого предвечного небытия, откуда Великий Каменщик смотрит за миром.

Сражался наш король не только виртуозно, но и хладнокровно. Вырезали всех, как обычно бывает в подобных случаях, под чистую, под корень: жен, матерей, детей, кормилиц, младенцев, всю домашнюю челядь, что была в доме. Король старался сам убивать женщин и детей. Не подумайте, что он чудовище какое-то. Бросил он так, между делом, дону Ригу, что кровь женщин и детей на себя должен взять, нечего гвардейцам руки марать. Дон Риго смотрел на него с благоговением, еще мгновение — и на колени бы упал. Про рану свою пустяковую он и забыл уже.

С песьим обожанием вел он своих гвардейцев. Да и мои люди смотрели на короля если не с благоговением, то с восхищением, это уж точно. Умеет он вызвать сильную приязнь у людей, умеет, нечего сказать. Тут во все поверишь — и в видение Крипты, и в разломанное яйцо.

Но до крипты надо было еще дожить. Потому что впереди у нас был штурм самого серьезного дома, почти что замка. После него пятерых моих людей не досчитались и восьмерых гвардейцев дона Риго. Король же в простой гвардейской кольчуге, с шлемом-ведром выглядел просто бесподобно. Щит у него, как и у прочих гвардейцев, был геральдический: красное и черное. Цвета Сарана. Верю, что теперь цвета не княжества, но королевства.

В крипту мы вошли, когда небо уже начало светлеть. Ждали нас долго, очень долго. Уставшие от духоты люди, чадящие факелы. И появился он, с выщербленным щитом и в помятом шлеме. Все смотрели на него как на пришельца с того света.

Он снял шлем. Остриженные под горшок волосы взмокли под подшлемником, коий он тут же сорвал с головы и начал им лицо вытирать. Все ждали, все молчали. Я стоял за спиной новоявленного государя.

Он смотрел на алтарь, где стояли три фигуры: Великий Каменщик, творец мира, Его вечный противник Темный — мститель и воин мести, — а между ними стояла статуя женщины. Широкие бедра, большая грудь, живот, отягощенный плодом. В одной руке серп, в другой прялка. Мать-земля, мудрая и извечная, душа нашего мира.

Тени плясали на стенах древней пещеры, в коей по легенде жили первые люди, что пришли с севера, когда их прогнал оттуда холод. Их рисунки нам дороже икон. Ведь от них нам перешло знание многого, что хочет у нас отнять авиньский престол. Но ничего не забыто из того, что упорно, веками вытравлялось Вселенской Церковью. Ничего. И вера наша арианская есть вера чистая, потому что ничего она старого не забыла, но в себя впитала. Как мать-земля впитывает наш прах, чтобы родить новых детей.

— Где знак? — спросил я у Верховного. Он, как и положено, был в черно-белом плаще, маска закрывала лицо.

Он кивнул на одну из стен. Я посмотрел и не поверил своим глазам. Один из почерневших древних рисунков стал виден необыкновенно четко, будто подновил кто его. А на нем птица из огненного яйца вылупляется и крылья расправляет. Феникс. Птица, что от смерти своей родится, самой смерти не зная. Яйцо огненное суть мир наш, в огне войны и ненависти погрязший. Вот и приходит Темный и выжигает эту ненависть, а святые авиньские отцы говорят, мол, зло он несет. Но несет ли зло зубодер, когда больной зуб вырывает?

Король подошел к алтарю. Посмотрел внимательно. Затем всех нас оглядел. Приблизился к статуе Великого Каменщика, потом — к Мстителю-Темному, но не кланялся, просто смотрел. Внимательно так. Затем к нам повернулся:

— Мы сейчас под старым дворцом?

— Да, — ответил я. — Дворец был разрушен сотрясением земли. Но крипта уцелела.

— Признаете ли вы, стоя под этими древними сводами, мою власть?

— Признаем, — разнеслись голоса.

— Признаете ли вы мою доблесть?

Мы снова ответили.

— Мою мудрость?

Мы ответили. Да, это не было похоже на тот древний обряд, да и он не являлся королем-вандом. Он некто другой, из небытия пришедший.

— Я дам вам самое дорогое, что у меня есть, — сказал он, и мы замерли. — Я дам вам не богатство и не власть, не деньги и не славу. Но я открою вам путь к знанию. Да поможет нам… — Он замер на секунду, будто размышляя, кого же призвать в заступники. Странно здесь течет время и не поймешь, сколько он молчал: мгновенье или же прошла целая вечность. Я поглядел на водяную клепсидру у алтаря. Всего лишь миг. Но какие слова он сказал, какие слова! — Да поможем мы себе сами!

Мне стало страшно от понимания того, что бредни дона Риго были отнюдь не беспочвенными. Это нам, слугам Крипты, нужны знаки, символы. А ему, наследнику дома Сарсов, ничего не надо было, только сердце свое раскрыть. Сарсы никогда не были людьми Крипты, они были людьми короля. Мы потешались над гордыми и заносчивыми герцогами, каждый из коих был как две капли воды похож на своего предка, что принимал последнее дыхание короля-ванда. А ведь он, дон Риго, оказался мудрее и сильнее всех нас. И, главное, чище. Воистину, да поможем мы себе сами!

Из книги Альберто д'Лумаро «Сны о Саране»

Ночь на святого Варфламия, безусловно, одна из самых трагичных страниц истории нашего многострадального королевства. Чтобы прочувствовать весь ужас той страшной ночи, я рекомендую вам еще раз обратиться к известнейшей картине непревзойденного мастера Бернардо Берталлучи «Ночь на святого Варфламия», которая является частью экспозиции королевского дворца в Талбеке.

Два вопроса, связанные с этими трагическими событиями, продолжают будоражить умы историков и по сей день: кто отдал приказ и каковы были реальные жертвы среди мирного населения. На первый вопрос довольно откровенно пытается ответить Федерик Баррико в книге «История одного заговора»: «Судя по хронометражу событий, который весьма тщательно занесен в хроники, решение превратить попытку покушения в контрудар было принято спонтанно, так сказать, на кровавом полу дворца. В пользу этого говорит и то, какими минимальными силами была осуществлена эта акция». Да с господином Баррико трудно не согласиться, поскольку, действительно, по документам тайной канцелярии в штурме семнадцати наиболее богатых и влиятельных домов талбекской знати принимали участие всего лишь семьдесят королевских гвардейцев и вполовину меньше людей дона Лумо. Именно мобильность этого отряда и позволила им быстро перемещаться по городу, сея смерть и разрушения.

Однако о спонтанности решения говорить все-таки нужно с осторожностью. Возможно, гением дона Лумо было разработано несколько сценариев развития событий этой трагической ночи. В сценариях была предусмотрена и гибель новоявленного короля во время покушения в королевских покоях, а также гибель короля во время контрштурма знатных талбекских домов. В принципе, сценарий развития событий, согласно которому король так или иначе погибает, более всего устраивал дона Лумо.

Попробуем же представить, что могло последовать за этим. Здесь, как мне кажется, могло существовать два варианта. Согласно первому, после смерти самозванца место наместника занял бы человек, угодный «Людям Крипты». Во втором случае — и он наиболее любопытен — место погибшего самозванца занял бы человек дона Лумо. С учетом того, что самого самозванца, человека непримечательной внешности, отличимого только по шраму на лице (вот где эта примета действительно могла пригодиться), видели считанные люди, его место могла занять еще одна марионетка дона Лумо. И кто знает, не погиб ли убийца наместника в ту страшную роковую ночь. Это версию также развивает Пьер ле Дюк в книге «Десять смертей короля Ательреда II», хотя, как мне кажется, по крайней мере четыре из десяти приведенных им «смертей» могут вызывать у серьезных исследователей большие сомнения.

Что же касается реальных данных о числе убитых женщин, детей и стариков, то их число было значительно меньше числа убитых в тулузонской резне манихеев, инспирированной авиньским престолом веком раньше. Вообще же, исследуя эпоху средневековья, надо примирится с тем фактом, что эта история написана исключительно кровью невинно убиенных.

Глава VI. Иннокентий IV[11], милостью Божьей, папа Вселенской Церкви

Авиньо, замок святого Архистратига, третьего дня после Пасхи, лето Господне 5098 от сотворения мира

Пробудился я, как всегда, от холода. Магда снова натянула на себя одеяло, оставив меня мерзнуть в одной ночной сорочке. Я открыл глаза и повернулся на левый бок. Попытался высвободить часть одеяла из-под ее широких бедер. Магда забормотала во сне что-то невнятное. Я просунул руку под одеяло и ущипнул ее за толстый зад. Магда перевернулась на другой бок, одновременно заворачиваясь в одеяло, аки гусеница в кокон.

Воистину женщины — орудия Темного. Мало того, что живет под крылом у самого папы, есть вдоволь и одевается так, как не каждая княгиня одевается, так еще и лезет своим любопытным носом, куда не следует, да еще мерзнуть по ночам заставляет.

Хвала Господу, не каждый день ее в резиденцию приглашаю, иначе от ее бесконечной болтовни я бы давно умом тронулся. Однако дело свое она знает. И знает весьма хорошо. Быть куртизанкой папы — это великое искусство. Взвалив на себя бремя забот обо всем христианском мире, папа лишен и семьи, и близких. Лишь изредка он позволяет себе побыть простым смертным. Да и то, чтобы никто этого не видел. Видеть не видят, конечно, но все равно по всему Авиньо болтают. Да и пусть их.

Я сел на кровати, потянулся, разминая затекшие мышцы и дернул за шелковый шнурок, висящий под самым балдахином. Не успел и глазом моргнуть, как тут же из соседних покоев понабежало слуг-дармоедов. Еще одна привилегия папы, коей более не удостоен никто из знатных людей, даже сам государь Мэнгера: спать в одиночестве. Хотя нет, говорят, что папа по ночам общается с Богом. Но не всегда, скажу я вам, не каждую ночь приходят благословенные Богом сновиденья. Чаще всего кошмары, суть которых мои страхи. Слаб человек. И я, сильнейший изо всех в яви, становлюсь слабейшим в сумрачном мире ночных грез.

Да еще, когда почиваю я с Магдой, от холода нередко кошмары приходят — все более изощренные и отвратительные. Особенно с тех пор, как я впервые услышал о нем. Уже все кардиналы да и вся паства за глаза называют его Губителем. А кто в откровениях святых носит такое прозвище, всем хорошо известно. Что ж, милостью Божией, все складывается так, как угодно святому престолу.

Терпеливо снося весь утренний ритуал: от омовения до утренней службы и завтрака, я прокручивал в уме донесения нашего соглядатая. Как и положено, скупые и лаконичные, они несли в себе гораздо больше, нежели иной мог разглядеть в этих письменах.

Что ж, воистину со мною Бог, если именно мне посылается такой враг. Ибо без ложной скромности скажу: я заслужил сего.

Завтрак проходил в молчании. Вернее, молчали слуги, разносящие пищу, я и два кардинала: Орсиньо и Сфорца, оба ромеи, как и я. А псаломщик читал «Послание апостола Павла», как нельзя лучше подходящее к сегодняшнему дню:

«Знай же, что в последние дни наступят времена тяжкие. Ибо люди будут самолюбивы, сребролюбивы, горды, надменны, злоречивы, родителям непокорны, неблагодарны, нечестивы, недружелюбны, непримирительны, клеветники, невоздержны, жестоки, не любящие добра, предатели, наглы, напыщенны, более сластолюбивы, нежели боголюбивы, имеющие вид благочестия, силы же его отрекшиеся. Таковых удаляйся. К сим принадлежат те, которые вкрадываются в домы и обольщают женщин, утопающих во грехах, водимых различными похотями, всегда учащихся и никогда не могущих дойти до познания истины. Как Ианний и Иамврий противились Моисею, так и сии противятся истине, люди, развращенные умом, невежды в вере».[12]

Вспомнив про Пасху, я с трудом прожевал кусок вареной телятины и поспешил запить разбавленным вином. Немного полегчало. Авиньо с трудом покидал тенета праздника. Город очищали от мусора, пьяные и побитые ближними своими горожане медленно, но непреклонно возвращались к скорбным своим будням. Конечно, у нас на севере все проходит более благопристойно, нежели в погрязшем в ереси Саране.

…Я в сопровождении процессии двигаюсь к храму Апостола Павла. Все улицы, по коим пролегает мой путь из года в год, празднично украшены. Горожане стремятся перещеголять друг друга, украшая окна дорогими занавесями, выставляя в них самую красивую утварь. Если в каких домах есть балкончики, то люди стоят на них в праздничных одеждах и приветственно машут процессии. Некоторые подымают на руках детей, дабы я, как наместник Бога на земле, благословил сих невинных пока чад. И я благословляю, благословляю и еще раз благословляю, пока рука не начинает неметь от однообразно повторяющегося жеста. Но таков мой скорбный удел.

Далее праздничная служба в храме, коия заканчивается лишь поздно ночью. Без малого семь часов. И хорошо, хоть каноном предусмотрено, что я сижу в кресле, как и положено владыке. Но мне от этого не легче, ибо сменяющиеся друг друга молитвы действуют на меня так же, как капли, коими время отмеряется в клепсидре.

Я могу закрыть глаза и с точностью определить, кто где стоит и какая молитва воспоследует далее. Я все могу, кроме одного — хотя бы на один псалом сократить богослужение. Ибо на каноне держится наша Вселенская Церковь. Не я эти каноны писал и утверждал на Соборе, не мне и менять их. Да и зачем?

После торжественная речь с балкона храма к столпившимся горожанам и паломникам, кои специально прибыли на Пасху в святой град.

Далее идет раздача милостыни, и здесь все зависит от папской гвардии и кардиналов. Конечно, без кулаков и давки не обойтись ибо все жадны до дармовых денег. Но коли не так много народу до смерти зашибло — это можно считать за добрый знак.

В этот раз задавило насмерть лишь одну глупую бабу, которая пыталась из задних рядов протиснуться ко мне. Как будто и не знала она, что денег хватит на всех. Золото было заблаговременно превращено в мелкую серебряную монету, коей было заготовлено пять сундуков. Что ж, Господь велел помогать сирым и убогим, и мы, смиренные слуги Его, исполняем этот завет. Аккурат на рождество Господне, на рождество Богородицы, на Троицын день, на день святого Иоанна Богослова, на день святого Павла, на день святого Петра и аккурат еще в двадцать достопамятных для священной истории дней. Но на Пасху и Рождество подаяний раздается более всего.

Затем происходит одарение сирот и прочих неимущих девушек приданым. И здесь все проходит чинно и без толкотни. Списки сих крестниц моих во Христе составляются заблаговременно, прочих же папская гвардия вежливо оттирает от входа.

А после сих благочестивых деяний и слов начинается полнейший разгул народа и всеобщая вакханалия. Мимы и жонглеры, начиная с благочестивых мираклей, опускаются до скабрезных фаблио, которые так любят на проклятом Богом юге. Хорошо, хоть в это самое время я устраиваю праздничную трапезу в главном зале замка святого Архистратига.

Да и там тоже не лучше — мэнгерская знать и кардиналы медленно, но уверенно напиваются. А по нужде из зала стоит выходить соблюдая всяческие предосторожности, ибо есть возможность напороться на уединившиеся парочки. И лучше закрыть глаза и осенить себя крестным знамением, если вдруг померещится, что на прелюбодее надета кардинальская шапочка. А больше ничего на нем уже нет.

Однако упившиеся и объевшиеся дармовым угощением от щедрот святого престола горожане, что засыпают прямо на улице, богохульники-жонглеры, ударившиеся в разгул слуги Божии — все это ни в какое сравнение не идет с тем, как еретики-южане празднуют Пасху.

Начать с того, что празднуют они ее не как дети Святой нашей Матери Вселенской Церкви, а одновременно с йехуди, погубившими Господа, что, как правило, на две седмицы раньше нас. Разгул их празднества принимает такие масштабы, что в сравнении с авиньскими пасхальными гуляньями это благочестивая трапеза монахов в противовес гульбе в разбойничьем вертепе.

С утра, по давней традиции, они прогоняют по городу стадо быков, кое сметает все на своем пути. А некоторые смельчаки ухитряются еще и бежать впереди разъяренных животных. После, когда быки закалываются (ей-богу, из языческих времен это все, не иначе), начинаются выборы шутовского папы. Для этих целей в городе выбирают самого страшного на вид горожанина. С бородавками, плешью, горбом или иными отличительными приметами, кои обезображивают облик человеческий.

После шутовского папу облачают в одеяния, удивительно похожие на мои собственные праздничные одеяния, и в сопровождении подгулявшего люда он разъезжает по городу в повозке, запряженной мулами, и вместо благословения швыряет в столпившихся зевак тухлыми овощами и фруктами. А горожане и рады. Говорят, кого хорошенько измазали «папским благословением», тому счастье будет до следующей Пасхи. Конечно, никаких благочестивых мираклей не показывают. Вместо них на площади, освященной факелами, до самого утра горожане могут лицезреть скабрезные фаблио, в том числе и пародирующие святых отцов…

Когда мои мысли медленно, но верно вновь вернулись к югу и проклятому Сарану, я уже не мог есть. Допил разбавленное вино из кубка и велел двум моим ближайшим сподвижникам побыстрее заканчивать трапезу и подыматься наверх, в мои личные покои, где мы будем слушать доклад человека, прибывшего из Сарана.

Как и все соглядатаи, наш человек был тих и неприметен. И говорил так же: негромко, почти вкрадчиво, будто подругу уговаривал разделить с ним ложе, а не докладывал наместнику Божию о делах, кои творит на земле слуга Темного.

Хотя, надо отметить, слуга Темного, новоявленный саранский король, поступал так, как и я бы не преминул поступить на его месте. Перво-наперво, в ночь Варфламия Мученика перебил он всю знать, коия поддерживала прежнего наместника, а значит и святой престол.

Если он и не знал о переговорах, кои наместник вел со мной, то догадаться об этом было не так уж и сложно. А проницательности королю-еретику было не занимать. Людьми опять же себя окружил сильными и могущественными. Дон Лумо, старый интриган и мой первейший враг; герцог Сарский, хоть и недалекого ума человек, как и все воители, зато предан королю всей душой. Да и почти вся старая саранская знать, коия ведет свою родословную со времен короля Ательреда, поддержала самозванца. Но самозванца ли?

Соглядатай не преминул заострить мое внимание на всяческих знамениях, а также на том, что тайный орден, именуемый Крипта, также принял в свое лоно нового короля. А это уже говорит о многом. Далее, за каких-то несколько седьмиц, что оставались до Пасхи, он разослал гонцов ко всем вольным городам и сопредельным княжествам, кои от городов отличались разве что названием, но не размерами своими.

И, о чудо, большинство из них принесло вассальную присягу королю. Да, нет по большому счету таких чудес, что нельзя объяснить. Понимают магистраты городов, что война с нами неизбежна, поэтому и жмутся к Сарану, аки девка к своему молодчику. Да и предлог хороший: истинный король вернулся.

А что бывает с теми, кто не хочет стать частью прежнего королевства, король убедительно показал на примере жалкой участи Марионы, города портового, как и Саран, но укрепленного не в пример хуже. Город был взят после трехдневной осады. Причем повод к войне был только один: отказ признать истинного короля и принести ему присягу. Интересы же прочих городов тоже были соблюдены. Многим соседям не давало покоя благосостояние Марионы. Теперь же от города осталось одно только название, потому как нет города сего, подобно тому как исчезли с лица нашей земли Содом и Гоморра, а вслед за ними и Рим, проклятый апостолом Петром.

Сам лазутчик не видел, но говорят, что после штурма над городом висела такая туча воронья, что казалось: сама по себе она — живое существо. Не пожалели ни детей, ни женщин, ни стариков. Только горы камней да обгоревшие кости остались от некогда процветающего города. И кроме самой Марионы все остались довольны. Купцы из прочих городов — понятно почему, рыцари пограбили неплохо, а простой люд, как обычно, просто позлорадствовал над чужой бедой. Ведь когда знаешь, что кому-то пришлось гораздо хуже, чем тебе, на душе легче становится и жить веселее.

Кстати, по поводу простого люда лазутчик особливо заострил наше внимание. Король, похоже, сделал все, чтобы горожане и смерды его любили более, нежели своего отца кровного. Да и ничего особенного делать тут не надо. Только говорить всем, что народ он любит более, чем себя самого, побольше казнить на площади богатых и знатных людей, коие пьют народную кровь, да регулярно кидать щедрые подачки.

Ну, еще слухи всякие запускать. Это дон Лумо умеет, у него и моим кардиналам-сподвижникам поучиться не грех. Можно еще по городу в простой одежде походить, да так, чтобы тебя все равно признали. Подсобить ремесленнику, пожалеть пожилую торговку, утереть сопли мальцу. Глядишь, и народ уже тебя чуть ли не на руках готов носить. А народ — эта сила страшная.

Что же касается знатных людей, то тут таким балаганом не отделаешься. Тут надо вольности старые вернуть, что торгаши, стоявшие у власти после смерти короля, поприжали. Опять же, возобновил король и древний обычай приносить рыцарскую присягу не только своему господину, а еще и королю. Разница в этом велика. И не будет такого, что вассал моего вассала — не мой вассал. Все — вассалы короля. А помимо сего начал король и еще более мудрое дело: свое регулярное войско на основе талбекской гвардии создавать. И откуда он такой взялся, умный и проницательный? Тут я и сам поверю, что его Темный послал нам всем на погибель, не иначе.

Соглядатай еще очень долго говорил своим медоточивым голосом, рассказывал о реформировании системы податей, о начале переписи населения королевства, о судебнике, коий король, якобы, сам составляет. Не преминул он и подробно описать церемонию коронации на третий день еретической Пасхи, что проходила в талбекском соборе. И то, как смиренно попросил король возложить на него королевский венец мальчика-простолюдина, коий случайно (случайно ли?) оказался в храме. Так государя короновал сам народ.

Но для меня эти речи были уже не более, чем досадный, назойливый шум. Я будто бы провалился в сладкий, успокаивающий сон, а какая-то мерзкая муха, невесть как залетевшая в мои покои, надсадно жужжала над ухом, и не было сил проснуться, кликнуть слуг, чтобы они убили мерзкую тварь. И мне было все равно, что этот соглядатай загнал насмерть трех лошадей, чтобы побыстрее добраться до Авиньо. Мне было абсолютно не жалко трех других соглядатаев, которых выловил, аки рыбок в пруду, коварный дон Лумо. Мне никого не было жалко, кроме себя самого.

И это было правильно, это было справедливо. Я и так уже знал, о чем будет рассказывать наш лазутчик. Потому что я и донесения его читал, да и сам представляю, что мог сделать в своей вотчине человек, коий за одну ночь, пусть и не только своей собственной волей, истребил половину саранской знати и при этом остался жив.

Я поднял руку, обрывая разглагольствования медоточивого лазутчика, от коих у меня уже в горле запершило.

— Спасибо, сын мой, ты славно поработал на благо родного королевства и на благо нашей любимой матери, Вселенской Церкви. Ты получишь щедрую награду за свои труды. Однако, напоследок, я бы хотел задать тебе один вопрос…

Соглядатай весь превратился в слух, и я увидел, как он весь подобрался, напрягся, вестимо ожидая подвоха.

— Скажи мне, сын мой, а ты сам видел короля Сарана?

— Видел… ваше высокопреосвященство. — Он будто хотел еще что-то добавить, но промолчал.

— Каков же он, наш враг?

— Он, ваше высокопреосвященство, выглядит как самый обычный человек. Он не низок и не высок, волосы его когда-то были подстрижены как у братьев-воинов, но сейчас отросли весьма. Цвета они черного. Телосложения король крепкого и мускулистого. Говорят, каждое утро перед трапезой он во дворе тренируется со своей стражей. С людьми он держится просто и открыто, часто улыбается. Так вот и не скажешь, что злодей и душегуб. И этот самый….

— Губитель сего мира в облике людском, — закончил за него я.

— А нет ли у него каких-либо особых примет: родимых пятен на видном месте, к примеру? — это уже спросил кардинал Орсиньо. Понял, похоже, куда я клоню.

— На видном месте нет, ваше высокопреосвященство, но на лице шрам есть от меча. Застарелый, но от того не менее заметный. Более никаких отличительных знаков он не имеет на видных местах.

— Братья мои, — это уже я обратился к кардиналам. — Есть ли у нас еще вопросы к этому почтенному и честному сыну святой нашей матери Вселенской Церкви?

Кардиналы отрицательно покачали головами. Ну, слава Всевышнему, отмучились. Соглядатай припал к моей руке, я осенил его крестным знамением и отпустил с Богом. Соглядатай торопился, ему надо было успеть в канцелярию до обеда, дабы ему был выдан вексель на предъявителя. Сие было новым для наших земель, потому как пришло не далее как два года назад из моей родной Феррары, но способ сей надежен и гарантирует сохранность денег в дороге. А получить их можно в любом месте, где есть торговое представительство италийских торговых концессий.

После того как ушел соглядатай, торопившийся получить причитающееся вознаграждение, я велел Орсиньо собрать в библиотеке всех близких мне людей, коих было сейчас в Святом городе более десяти. Сам же я отправился в храм, где до самого обеда стоял перед алтарем и молился про себя.

И молил я Господа только об одном: чтобы наш враг не успел как следует подготовиться к войне. Слишком уж медленно все происходит в этом мире, слишком медленно. В лучшем случае через месяц в Арле, столице королевства, что стоит на полноводном Луре, соберутся Генеральные штаты[13]. Еще спустя месяц, в Труа, я соберу Вселенский собор и уже там, с амвона[14], провозглашу священный Крестовый поход против саранских еретиков.

Думаю, что наиболее знатные люди королевства будут оповещены заранее, так что к концу лета — началу осени мы сможем объявить место общего сбора. Конец лета… Враг уже успеет снять большую часть урожая. Мы пойдем по голым полям, вместо того чтобы их сжигать. Это скверно. С другой стороны, мы сами будем хорошо подготовлены к длительной осаде. И вот еще что. Необходимо уже сейчас начать тайные переговоры с правителем Каррлдана. Кто у них там все решает? Глава магистрата?

Я думаю, мы с ним сговоримся, потому что или они помогут нам переправиться через Рур, или же мы сами переправимся, но при этом пощады не будет никому. Господи, только бы он не успел собрать силы для отпора. Статуя Богоматери смотрела на меня из самого дальнего угла нефа[15] как будто с каким-то тайным сожалением. Что хотела мне сказать мать Господа нашего? О чем предупредить?

В голове отчетливо повторялось высказывание моего любимого ромейского писателя Вигентия: «Si vis pacem, para bellum»[16]. Если не сегодня мы их, то завтра они нас. Богородица же смотрела на меня как будто с укором, но безмолвствовала. А я продолжал молиться.

Из книги Альберто д'Лумаро «Сны о Саране»

…То, с каким единодушием княжества и вольные города стали присоединяться к возрожденному Саранскому королевству, может говорить лишь о том, что все политические и исторические предпосылки для этого существовали уже давно. Тем более страх, довлевший над югом, перед военной мощью Мэнгера не оставлял у владетелей княжеств и вольных городов никаких сомнений.

Некоторые историки, мнение которых я не в полной мере разделяю, считают, что быстрое (в течение менее двух месяцев) формальное объединение королевства было всего лишь вынужденным военным союзом, который должен был вскоре распасться после устранения явной угрозы со стороны Мэнгера.

Однако печальная судьба Морионы, небольшого, но довольно богатого портового города, расположенного в пятнадцати милях от Талбека, как раз говорит о том, что объединение — хоть и вынужденное, под страхом военной угрозы — носило постоянный характер. Тем более, экономические предпосылки, о которых мы говорили в предыдущем разделе, способствовали быстрому объединению под знаменем «истинного легендарного правителя».

Мориона исторически выпада из плана этого объединения. Изначально — морская колония ромеев, с преобладанием и во времена Ательреда II населения, имевшего обширные торговые и родственные связи с Италийскими землями, Мориона никогда не являлась частью того древнего Сарана, который собирался возродить Ательред II или те, кто прикрывался этим именем.

Действительно, судьба Морионы во многом повторяет судьбу древней финикийского колонии Карфагена, разрушенного видным ромейским полководцем Сервием Арминием в 190 г. д. н. э. Однако разрушение Карфагена ознаменовало собой окончание самой кровопролитной и тяжелой IV Пунической войны, а разрушение Морионы положило началу «эпохи пепелищ», как справедливо была названа адрианопольским историком Андроником Папалакисом политика тотального уничтожения не только целых городов, но и целых областей, что мы увидим в дальнейшем.

Чем же все-таки вызвано столь жестокое отношение к мирному населению? Ведь даже венды, о которых речь пойдет в последних главах нашей книги, не уничтожали под корень мирное население, впрочем — обращая его в рабов. Так же не вполне ясны мотивы полного уничтожения крепостных укреплений, которые так или иначе впоследствии восстанавливались.

Видный руссийский историк прошлого столетия, уроженец Великой Новгородской республики, Алексей Валентинов-Даль в своей книге «Уставший ненавидеть» придерживается версии о тотальном страхе, который и был той самой силой, сплотившей людей юга.

Это относительно Морионы. В дальнейшем же Валентинов-Даль сравнивает опустошительные кампании Ательреда II с колонизационной политикой Сарана в Новом Свете без мало спустя три столетия после правления Железной Маски. «Королю нужна была абсолютная лояльность, и он готов был идти на большие человеческие жертвы ради этой самой лояльности. Готов был опустошать и вновь заселять необитаемые земли теми, кто был ему абсолютно предан, но в то же время не забыл, что случилось с теми, кто жил до них на этой земле».

Глава VII. Рагнар Олафсон, по прозвищу Два Меча, ярл острова Бьерн[17], водитель правой руки[18] войска конунга скэлдингов

Талбек, столица королевства Саран, королевский дворец, канун дня святого Патрика, крестителя Эрина[19], лето Господне 5098 от сотворения мира

В Талбеке я уже бывал. Причем бывал не раз. Город как город, большой, хорошо укрепленный, но ни в какое сравнение не идет с Миклагардом, в коем мне посчастливилось пожить более года. В то время адрианопольский кесарь сильно нуждался в опытных воинах для защиты границ от набегов данов, свеев и булгар. Также кесаря нередко тревожили и гости из лесной Гардарики[20]. Нас все, алчущие адрианопольского золота, звали варягами, а словены переиначивали на свой лад, «вороги», что сути не меняло.

Конечно, враги мы им, кто же еще, если не даем разграбить Миклагард, город могучий и прекрасный. Кесарь был человеком щедрым и расплачивался за нашу кровь червонным златом. Да и мы — скэлдинги, что на нашем древнем наречии значит «скитальцы» — чтим правду богов. Что можно получить у людей честным торгом или же службой, то не смей отнимать у ближнего своего. Жители Белостенного люди — хоть и с хитрецой, но наемникам платят щедро.

Долго нас адрианопольский кесарь уговаривал перейти в их веру и чтить Белого Бога. И сулил он каждому щедрые и дорогие подарки, коли окрестимся мы в его ортодоксии, то есть вере истинной, не то что у папы Вселенской Церкви, коий торгует прощением грехов и много чего не по правде творит. Но как мы ни уважали нашего нанимателя, как ни заманчивы были подарки щедрого государя, никто из скэлдингов не отступил от веры отцов. А иначе как может быть, коли мы, чтобы веру свою сохранить, Родину свою потеряли, дом отчий.

Много весен прошло с тех пор, как конунгом Норвегии стал Эрик сын Трюги, что прозывался Несчастливым. Когда он пытался захватить земли на Эрине, объединенное войско скоттов и эринских галатов дало ему решительный отпор. И не удалось Эрику сыну Трюги пограбить богатые эринские монастыри. Король Шотландии и Ирландии Уильям I, что сжег Лондон в отмщение за разорение своих земель Эдуардом II Английским, повел своих воинов на захватчиков. С десятью драккарами пришел Эрик воевать земли Эрина, а ушел на двух. В Вальхаллу пировать с Одином отправились храбрые воины сына Трюги. Так Эрик получил свое прозвище там, на землях Эрина.

Вернувшись домой, не успокоился на этом сын Трюги и призвал попов адрианопольских и крестил свою землю. Тех же, кто не хотел предать веру отцов своих, сын Трюги не щадил — будь то простолюдин или человек знатного рода.

Если узнавал, что на тризне по близким ел кто жертвенную конину, то предавал усадьбу и всех в ней огню и мечу. Много еще другого зла совершил сын Трюги, и многие звали его уже не Несчастливым, а Несущим Несчастье.

И тогда восстали многие знатные бонды[21] супротив Эрика. И вся Норвегия разделилась на два лагеря. Брат шел на брата, отец на сына. И была битва при Стиклестаде. Послал тогда Белый Бог великое знамение крестившему древнюю землю Норвегии.

Опустил Эрик Несчастливый свой меч в самый разгар битвы и был изрублен на куски. Но — о чудо! — все, кто прикасался своими ранами к ранам на мертвом теле конунга, получали исцеление. И прирастали отрубленные руки и ноги. И многие из знатных бондов отреклись от веры предков и уверовали всей душой в Белого Бога. Эрика же похоронили близ Осло и насыпали высокий курган над его кораблем. Но куда отплыла душа конунга, в рай ли христиан, или Отец богов принял его в свою дружину, то неведомо никому.

Как стал конунгом после него Хамдир сын Трюги, что наследовал власть после смерти старшего брата, то многое забылось и простилось мятежным бондам. Но те, кто не хотел предавать веру отцов, ушли с родной земли. Взяли скарб, трэлей[22], жен своих и дружины. И вел изгнанников ярл из знатного рода — Гретил сын Орма, по прозвищу Храбрый Скальд[23].

В то время земли Исландии уже были заселены нашими соплеменниками, и решал там все альтинг[24]. Крещение там приняли немногие. Большинство знатных бондов хранило веру отцов. Но сын Орма решил не вести своих людей в Исландию, так как все хорошие земли там уже были заняты, а воевать за них со своими соплеменниками не по правде богов.

Говорят, что Эрик, прозываемый Рыжим, плавал далеко и открыл новые земли. Первую из них он назвал Гринландией, хотя и тогда видно было, что землю ту постепенно сковывают льды. Не иначе, близко был вход в зловещий Йотунхейм[25]. Земля, что Эрик назвал Винландом, страной, где произрастает сладкий виноград, из коего делают доброе вино, была не в пример теплее. Однако множество местных жителей нрава дикого и жестокого не давали жить и трудиться спокойно.

Посему Гретил решил вести своих людей к тем землям, коие некогда принадлежали ромеям, а потом народу вандов, что покорили местных ромеев и галатов, а воинственных басков и вовсе почти истребили. Правил вандами мужественный и справедливый муж по имени Ательред. И когда встретились Ательред и Гретил, о многом говорили те два достойных мужа. И порешили, что народ Гретила поселится на многочисленных островах, коие не иначе Ньерд[26] своей щедрой и могучей рукой раскидал вокруг большой земли.

Заключили Ательред король вандов и Гретил сын Орма договор на вечные времена о том, что, коли враг придет, помогать будут друг другу войском, золотом и кораблями. Народ Гретила же будет со своих островов охранять земли вандов, а также брать пошлину со всех кораблей, что проходят близ островов и направляются в земли короля Ательреда, что уже тогда звали королевством Саран.

Да, то были славные времена. И сейчас у меня было время вспомнить о них, ибо ждали мы приема у нового государя вандов. А в числе немногих знатных ярлов — владетелей островов — был и я. Так мы сидели в чертогах короля, и слуги королевские обносили нас вином и пивом дабы скрасить нам ожидание. Человек же из свиты короля вандов вышел к нам и сказал, что король принимает послов из Адрианополя и просит нас обождать.

Что ж, дело сие важное, ибо по сию пору адрианопольский кесарь сохранил былое могущество и величие своей державы да значительно расширил земли, подчинив себе все племена и народы, живущие на землях, которые некогда принадлежали, как сказывают, могущественному конунгу йехуди Соломону, а также собирался подчинить те земли, где стоят великие треугольные гробницы конунгов великой реки Нил. Что и говорить, величайшим могуществом обладает Адрианополь, и такие союзники новому королю Сарана были бы отнюдь не лишними.

Однако ожидание наше длилось недолго, и нас пригласили в тронный зал. Многое я слышал о новом короле Сарана. Мимо наших островов проходят все торговые пути, и купцы много и охотно рассказывали о короле. Говорят, что явился он с великими знамениями. И потомок верного слуги прежнего короля, слышавшего его последнее слово, по только ему известным приметам признал его.

Народ же и вовсе души не чает в новом правителе, ибо много доброго он уже сделал для державы своей. В первую очередь расправился он с предателями своей державы, кои замышляли продать ее мэнгерцам. Во вторую очередь принял он клятвы верности от владетелей всех земель, что некогда были единым королевством. И как говорят, многое стало в Саране как было в благословенные времена прежнего великого владыки.

Тронный зал, конечно же, уступал в великолепии залу владыки Белостенного Адрианополя. Однако и здесь было на что посмотреть. Гобелены с севера, стены и пол облицованы мраморными плитами, слагающимися в причудливый рисунок. Величественен был и трон, на котором восседал «владыка цветущего юга», как уже успели прозвать короля Сарана. Государь был облачен в простую одежду: в черные штаны, заправленные в высокие сапоги и в длинную черную тунику, отороченную по бокам красным. Красное и черное — цвета Сарана. Красное — виноградный сок, кровь, пламя. Черное — плодородная земля юга, ночное небо, море во время шторма.

Король улыбался, но по древнему обычаю на его коленях лежал меч — символ справедливого и скорого правосудия. Король улыбался, но взгляд его был устремлен не на нас, а куда-то вдаль, в необозримую южную даль, где горы сливаются с лесами, полями, морем и виноградниками. Со своего трона он будто бы обозревал все свое королевство, как Отец богов Один обозревает со своего трона на Иггдрасиле[27] все земли Мидгарда[28].

Длинные черные волосы скреплял серебряный обруч — древний символ власти саранских правителей, который так долго ждал своего часа. Король улыбался и ждал, когда мы начнем свои речи. И тогда наш конунг всех островов скэлдингов Магни II Справедливый обратился к королю с учтивыми и мудрыми словами. Он говорил о древней клятве, которую скэлдинги чтут, о выгодных торговых путях и об охране от морского разбойного люда, от свеев, данов и словен, что нередко грабят купцов. Король одобрительно кивал. А Магни смотрел не на короля, а на его меч. Ибо мы, скэлдинги, прежде чтим в правителе храброго воина, подобно тому, как Один, Отец богов, прежде всего водитель воинов, а потом уже мудрец и величайший из скальдов. Меч важнее звонкой монеты.

Когда же речь зашла о нашем северном соседе Мэнгере, об авиньском престоле папы, лицо короля помрачнело. Лицо Магни тоже сделалось суровым, и я увидел, как белеют костяшки его пальцев, сжимающих эфес меча. И тогда король совершил то, чего не ждал никто из нас. Он встал со своего трона. И положил меч поперек него, будто оставляя его стражем в свое отсутствие. Король подошел к Магни и обнял его. Как некогда, говорят, обнялись наш первый конунг всех остров и первый король королевства вандов. И лицо Магни из удивленного стало радостным, потому что объятия короля крепки, как объятия настоящего воина. И сложен король как воин и видно, что меч не лежит лишь поперек колен его.

После объятий король сказал о том, что свое королевство он называет «королевством свободных». Здесь нет трэлей, но есть люди, что стоят выше и ниже по праву своей крови. В этом королевстве каждый волен верить в то, что считает истинным, и так справлять обряды, как считает нужным. Ибо отнимая у человека его веру, отнимают и свободу его. И посему никогда он не будет покушаться на веру скэлдингов. Потому что вера отцов священна. И кто чтит ее, чтит и самого себя. Поистине мудрые слова говорил король, и казалось мне, что рожден он у нас на островах, а не здесь на юге. И во взгляде его зеленых очей плескалось бескрайнее море.

Мэнгер хочет отнять самое дорогое, что у нас есть, наше право самим выбирать свою веру. Он отнял ее уже у многих других народов. Но авиньский папа хитер и коварен, ибо вместе с верой он хочет забрать и власть в землях юга, коию люди сами добровольно доверили королю. И не будет спокоен Мэнгер и пока не крестит скэлдингов, ибо хочет авиньский престол, чтобы все были одинаково унижены и распростерты ниц перед Вселенской Церковью. Папа уже сейчас говорит, что король Сарана суть слуга Темного, но слова его пусты, ибо он, владыка юга, сделал для своего народа многое и сделает еще больше. Но зло не способно нести благо, но только зло лишь. Может, весь секрет папы в том, что он сам слуга Темного, но дабы не прознали то, он короля Сарана объявляет слугой зла. Мудрые слова.

Магни говорил в ответ о том, что ради сохранения веры, а значит, свободы своей, скэлдинги некогда потеряли свою Родину, где когда-то боги сотворили их, как гласят предания. Ради веры ушли скэлдинги в земли иные и осваивали пустынные острова, строили пристани и укрепления и терпели большую нужду, пока не окрепли. Но всегда знали они, что есть надежный сосед на большой земле, коий уважает свободу и меч превыше всего. И рады скэлдинги, что воин сменил на троне торгаша. На что король, усмехаясь, заметил, что торгаш в низкой трусости своей даже боялся сесть на престол, но сидел как холоп на ступенях. Магни засмеялся удачной шутке. Мы, прочие люди Магни, тоже заулыбались, и я заметил, что король смотрит на меня, вернее, на два моих меча.

— Как твое имя и какой ты носишь титул? — спросил меня король.

— Я Рагнар Олафсон, по прозвищу Два Меча, ярл острова Бьерн, водитель правой руки войска конунга.

— Ты и вправду умеешь сражаться сразу двумя мечами?

— Боги дали мне такое умение, — ответил. — Я же развил его в себе в совершенстве.

— У тебя будет возможность показать его нашим врагам, когда они придут на юг, а случится это, как я провижу, скоро.

Сказав это, король пристально посмотрел мне в глаза, и тут со мной случилось то, чего не случалось в нашем роду вот уже три поколения. Ведь не зря остров наш называется Бьерн. Наш основатель рода Харольд Бьернсон[29] первым получил от богов великий дар: в час нужды входит великий предок медведь в тело воина и получает воин силу медведя и ярость его, тело его делается будто каменным и не чувствует ран от стрел и мечей. Несведущие иноплеменники болтают, будто для того, чтобы дух зверя вошел в воина, пьем мы отвар из дурманящих трав или ядовитых грибов. Но все ложь это. Ибо только по воле богов может впасть воин в божественное безумие, и не только сила дается ему тогда, но и мудрость древнего зверя, и говорит он речи, не всегда понятные другим, сам же мало что помнит после.

Первое, что я почувствовал, — это качающуюся подо мной палубу. Запах соли, брызги, пение волн и лица моих соплеменников надо мной. Не встревоженные, нет, но будто узревшие богов были они. Магни сказал, что вошел в меня прапредок рода, едва мой взгляд и взгляд конунга Сарана встретились. И ревел я будто медведь, и держали меня четверо людей, ибо сила во мне была великая. А потом упал я, и прежде чем пена появилась на губах моих, будто чужим голосом прозвучали слова на древнем наречии, на котором сейчас слагают висы мудрые скальды.

Никто дословно не мог запомнить слова те, но настолько они были мудры и проникновенны, что когда Магни перевел их на язык юга, лицо короля стало сурово и торжественно. Фенриром, древним Великим Волком, что в конце времен поглотит солнце, назвал я короля. И так достоверно говорилось об этом древним языком, что поняли все: телом моим воистину овладел прапредок, чтобы говорить с королем вандов.

Король же сказал, что сие есть доброе знамение. Ибо он и есть тот грозный волк, что разгонит стадо северных трусливых овец, и перекусит глотки всем авиньским и мэнгерским собакам. И в знак великого этого знамения, что явил потомок древнего рода и древней крови, отныне на гербе Сарана будет изображена оскаленная волчья морда, которая будет грозить врагам, а народу островов напоминать о том, что чтит король Сарана древние заветы и чтит веру предков народ скэлдингов.

Вместе мы победим многих врагов, когда в дружине будут биться бок о бок воин, в чьем теле дух великого прапредка медведя, и король, в коем живет дух древнего волка.

Услышав речи, что говорил мне конунг наш, я оперся на локти, чтобы встать, ибо негоже воину лежать, когда он не ранен, а повелитель его стоит над ним. Но конунг велел отдыхать, ибо божественное откровение отнимает много сил. Потом же приказал наполнить рог пивом, дабы исконный напиток наш помог мне побыстрее вернуть силы. Я лежал на палубе драккара и смотрел в синее небо. И в вышине я заметил птицу, что развернула свои огромные белые крылья и парила так. И подумалось мне тогда, что как эта птица свободно парит в небе, так и вольно живется нашему народу, нашим обычаям, нашей вере. И да хранят боги нашего конунга Магни II Справедливого и короля Сарана Ательреда II Великого Волка.

Из книги Альберто д'Лумаро «Сны о Саране»

…Вот поэтому скэлдингам и удалось сохранить до наших дней свою социально-культурную уникальность. Что же касается их традиционной этнической религии, то за века она успела пройти ряд существенных трансформаций, которые прошли не без влияния арианства.

Но вернемся ко временам Ательреда II. Фактически до Большого посольства, как оно было названо в скэлдингских сагах и саранских хрониках, ни о каком военном союзе не могло быть и речи. Положительный нейтралитет, который сохранялся при последнем наместнике, был выгоден обеим сторонам, но в случае войны конунг скэлдингов вряд ли послал бы свою дружину на помощь.

В истории Большого посольства остается много неясного. Всем известная сага «Посольство к Фенриру» пронизана религиозным мистицизмом традиционной религии скэлдингов. Но характерно, что Фенрир, древний Волк скандинавской мифологии, относился к пантеону темных божественных сущностей, и поэтому нам остается только гадать, почему эта идентификация возможного будущего союзника как темного божества разрушения сыграла такую положительную роль. Впрочем, в силу отрывочности и разрозненности дошедших до нас мифов, записанных впервые Бьрни Сноурсоном лишь спустя триста лет после Большого посольства, возможное решение головоломки с королем и Фенриром навсегда скрыто от нас.

Но, конечно, всего этого мистического наслоения, возможно, даже более позднего, чем времена правления Ательреда II, могло бы и не быть, если бы в посольстве не участвовал будущий конунг Рагнар Два Меча, пожалуй, один из самых значимых правителей скэлдингов.

Судя по хроникам Ансельма из Талбека, которые ни в коей мере не противоречат ни саге «Посольство к Фенриру», ни тем более «Как Рагнар стал конунгом», конунг страдал редкой формой эпилепсии, передающейся по наследству. При этом самому приступу, по всей видимости, предшествовал резкий выброс в кровь огромной дозы адреналина и гормонов, что многократно увеличивало физическую силу и частично блокировало некоторые нервные узлы. Людей, страдавших этим заболеванием, в Северной Европе и на островах скэлдингов называли берсерками, или воплощением первопредка медведя (реже волка). Берсерки были явным пережитком архаичного родового тотемизма, который вполне уживался и с более поздней языческой системой верований.

В литературе укрепилось мнение, что войти в состояние берсерка мог любой воин, приняв наркотический отвар из ядовитых грибов. Однако современная медицина все-таки склонна четко различать симптомы наркотического отравления и симптомы редко встречающейся и по сей день не только у северных народов разновидности эпилепсии. Однако ошибки в художественной литературе, пожалуй, навсегда сохранили за северными народами славу поедателей мухоморов.

Но все-таки вернемся к теме Большого посольства и попробуем разобраться, каким образом королю, или же тем, кто стоял за его троном, удалось убедить скэлдингов не только участвовать в обороне Сарана, но и заполучить их в качестве союзников в агрессивно-наступательной войне против Мэнгера.

Глава VIII. Ательред II, милостью Божией король Сарана

Путь паломника к Сан-Пьетро-де-Компастелло, канун праздника святого апостола Петра, ученика Иисуса, лето Господне 5098 от сотворения мира.

Боже, как же жарко на этом треклятом пути паломника. Если бы не шляпа с широкими полями и белая хламида, зажарились бы мы здесь. Даже гвардейцы надели поверх кольчуг белые хламиды и нацепили шляпы поверх шлемов. Дон Лумо, кстати, тоже облаченный в одежды паломника, запретил им снимать доспехи. Мало ли?

Путь в Сан-Пьетро-де-Компастелло — один из трех главных путей паломника. Первый и важнейший из них — путь в Ершалаим, к гробнице Иисуса, Сына Господня. Путь этот долгий, но безопасный, ибо охраняют его воины адрианопольского кесаря.

Второй по значимости — путь в Авиньо, к гробнице святого апостола Павла. Нам, еретикам, туда дорога заказана. Третий же, которым мы сейчас и движемся, заказан северянам, хотя мы уже многократно говорили о том, что мирным паломникам путь открыт. Но все же желающих пройти третьим священным путем среди северян не находится. Однако считается, что тот, кто прошел пешком всеми тремя главными путями паломника, обретает великую благодать, и прощаются ему все грехи, пусть и самые страшные.

Фыркают мулы, нагруженные бурдюками с водой и корзинами с припасами, гулко позвякивают ракушки, пришитые к нашим шляпам. Ругаются гвардейцы, оступаясь на узкой дороге. Дон Лумо периодически останавливается и утирает обильно выступающий пот. Идем молча, не тратя сил на пустые разговоры. Я изредка встречаюсь взглядом с доном Лумо и мы будто бы ведем неслышный диалог. Дон Лумо улыбается и кивает мне.

Мой посох мерно стучит по каменистой дороге. Я почти ничем не отличаюсь от обычного, смиренного паломника. Разве только перевязью с мечом. Кольчугу я наотрез отказался надевать. Я точно знаю, что со мной ничего не случится. Откуда? Просто знаю и все.

В пути хорошо думается. Размеренный шаг, однообразный пейзаж создают для этого отличные условия. И подумать есть о чем. Десять дней прошло с того достопамятного дня, как запыхавшийся гонец прискакал в Авиньо. Папа провозгласил крестовый поход против саранской ереси. Да, по моим подсчетам, это должно было случиться недели на две позже. Видимо, поторопил святой престол и мэнгерского государя, и генеральные штаты, да и собор провели, особо не затягивая.

Поход-то провозглашен, но чтобы собрать большое войско, нужно время. Бароны и герцоги севера торопиться не будут. Так что у нас в запасе есть минимум пять-шесть недель. Много это или мало? Я пока не знаю. Время покажет.

Тем временем мы продолжаем медленно двигаться по узкой горной дороге. Большая часть пути уже пройдена и скоро мы доберемся до Врат Урсулины.

Был здесь когда-то монастырь. Чуть ли не во времена, когда кто-то вырубил в скале гробницу апостола Петра. Но землетрясение — похоже, что бич всего этого мира — разрушило монастырь, превратив надежное здание в груду бесформенных камней. Одни ворота по непонятной причине устояли. Хотя это для меня не понятно, а для паломников — причина очень даже ясная. Знамение это и никак иначе.

С тех пор Врата Урсулины считаются местом священным. И если кто-либо из паломников не нашел сил для того, чтобы дойти до гробницы Петра, он может пройти сквозь эти самые Врата и получить такое же отпущение. На самом деле, лучше бы они назвали это место Вратами Ленивых, поскольку дальше начинается пусть и самая короткая, но в то же время самая сложная часть пути.

Но у Врат Урсулины есть и другое предназначение, и о нем не очень любят говорить. Считается, что это последнее место, с которого можно повернуть обратно. Но, пройдя через Врата, повернуть обратно, не посетив гробницы Петра, уже нельзя. Это считается дурным предзнаменованием.

Я никогда не был особенно суеверен, тем более что знал и понимал больше, чем люди. Да и вижу многое из того, что люди могли бы увидеть, да не могут или просто боятся видеть. Но для меня остановка у разрушенного монастыря будет знаменательной. Мне предстоит выбор. Очень серьезный выбор. И здесь стоит мне рассказать о том, с чего меня вообще понесло в эдакую даль, когда война на носу и дел в столице прорва.

На очередном собрании нашей тайной организации, обставленной, как обычно, с должным пафосом и загадочностью, мы как раз обсуждали неумолимо надвигающуюся войну. И тут они — мудрецы Крипты — и говорят: мол, а когда король собирается ехать забирать реликвию? Я, естественно, ни про какую реликвию ничего даже и не слышал, хотя, судя по взглядам, обращенным ко мне, я должен был об этом знать гораздо лучше них самих.

Тут мне пришлось еще раз напомнить, что я не Ательред I, а номер II и совершенно не в курсе дел, которые тут творились сколько-то там поколений назад. Да, я избранный и истинный король, в этом нет сомнений, но я не всеведущ, и поэтому нечего мне тут делать всякие намеки: говорите прямо, что за реликвия и зачем она нужна.

Конечно же, оказалось, что они и сами толком не знают, что это именно такое. Тогда я спросил прямо: как эту реликвию использовал наш легендарный король? А они мне в ответ: это оружие. Мощное причем оружие. Это меня заинтересовало, потому как если это какие-то священные мощи, то лазать за ними по горам — себе дороже. Можно же, в конце концов, и попозже это сделать. После войны. Но оружие — совсем другое дело. И тут я стал их расспрашивать подробно.

Что же, я лишний раз убедился, что за атмосферой таинственности нередко кроется самое обычное незнание. Да, оружие, да, очень-очень мощное. Его Ательред I вызывал во время сражения и с помощью него нередко и выигрывал. Как оно выглядит? Они толком не знают. Как действуют — тем более.

В песнях и хрониках об этом столь туманно сказано, что понять, кроме того, что оно гораздо убивать сразу много врагов, ничего нельзя. Неужто там запрятано какое-то мощное оружие из техногенного мира, которое сюда притащили мои соплеменнички? Нет, это вряд ли. Это игра против правил, нарушать которые ой как чревато. Все, что местные могут разобрать, в чем теоретически могут разобраться и что намного опережает их время, сквозь миры таскать запрещено. Это закон. Нет, даже не закон, это догма.

Но если это все-таки оружие, которое принесли сюда мои соплеменники, то выглядеть и действовать оно должно как некий сверхъестественный артефакт и, естественно, иметь серьезные ограничения в использовании. Ну, чтобы этим самым артефактом нельзя было взять и за раз всю армию истребить.

Наутро у меня, как всегда не выспавшегося после собрания нашего тайного (или, как я догадываюсь, не очень уж тайного) общества, был серьезный разговор с нашим главнокомандующим, бравым доном Риго, который, надо сказать, что в хозяйственных, что в военных делах разбирался замечательно и его даже не надо было особо направлять и контролировать. Так вот, в разговоре с доном Риго я решил не прибегать к разным эпическим иносказаниям и спросил напрямую: знает ли он про реликвию короля?

При упоминании реликвии румянец тут же сошел с лица бравого дона Риго, и я тут же понял: дело здесь нечисто. Ой, как нечисто! И тут я взялся за дона Риго по-серьезному. Сделал страшные глаза. Это я хорошо умею. Итог, правда, был не очень утешительным. Все, что я смог выпытать у потомка самого близкого человека короля, это то, что реликвия представляет собой некий предмет, который король носил все время при себе. Уже лучше. Значит вещь небольшая и не очень заметная. С помощью этого самого предмета покойный король вызывал какие-то страшные силы, которые приходили в облике непобедимых воинов и убивали врагов. Как это понимать — ни я, ни дон Риго не знали. Упоминание о воинах можно было трактовать и буквально, и иносказательно. Тут я решил зайти с другой стороны.

А откуда это реликвия появилась у Ательреда I? Вот это был правильный вопрос. Откуда реликвия взялась, оказывается, знали многие. Когда еще не пришел наш легендарный король-ванд в земли басков и ромеев, где-то далеко, где исконно жило племя вандов, он и обрел эту реликвию в тайном месте. Но это как всегда поэтика.

А главное — дали ему эту реликвию древние боги вандов. Отлично, весьма вероятно, что король еще не был крещен в арианстве и поэтому боги тут вполне уместны. Удивительно, как этот пережиток остался в легендах. Почему, например, не ангелы?

Дон Риго, истовый арианин, стоял на своем, Реликвию дали королю древние боги вандов и все тут. Но здесь более всего интересно продолжение этой драмы. Незадолго до смерти, король ездил в Сан-Пьетро-де-Компастелло и оставил реликвию на попечение апостола Петра. Реликвию, которую дали древние боги вандов? Апостолу Петру? Слишком невероятно, чтобы не быть правдой. Видя, как дон Риго утомлен этим разговором, я отпустил его с миром заниматься войсками и провиантом, однако приказал, чтобы он прислал мне королевского библиотекаря.

Я уже чувствовал, что нахожусь очень близко к разгадке, а дальше мне должны помочь хроники. На них я собаку съел, и не одну, скажу по секрету. Нет, конечно, можно было-таки загубить неделю на поездку в гости к Ключнику Господню, но я хотел знать наверняка.

Хроники мне помогли, и нелишней оказалась помощь отца Матвея, милостью Божьей, пресвитера арианской церкви и главного хранителя королевской библиотеки. Вместе с ним мы просидел день и еще день над этими хрониками, которых оказалось немало понаписано. Заодно я освежил свои знания в ромейском. Были хроники и на старом наречии вандов, которое ныне уже так смешалось с наречием басков, ромеев и галатов, что от прежнего языка осталось очень немного.

Странное дело, ванды — высокие, русоволосые, широкоскулые — поглотили темных и приземистых басков, курчавых ромеев и рыжих галатов, но язык свой утратили. Вот они, ванды, — каждая вторая девушка щеголяет густыми волосами цвета спелой пшеницы, а говорит на языке побежденных. Поистине, история абсурдна и ею правит абсолютно слепой случай. А еще историей правят авантюристы, которые всегда шли поперек всяких законов и не спрашивали хронистов, каноников и сильных мира сего, как им надлежит правильно творить историю.

В хрониках мы с отцом Матвеем более всего уделяли внимания сражениям. Я делал вид, что изучаю тактику войск короля-ванда, а на самом деле искал упоминание о реликвии. Сама реликвия нередко упоминалась, но лишь как атрибут королевской власти, не более. И мне в голову закралась очень нехорошая мысль. Учитывая эпичность и поэтичность мышления моих нынешних подданных, уж не решили ли они, что без этой цацки я пока не король?

Однако вот какое странное дело. Наш легендарный король выходил изо всех сражений без единого ранения. Не думаю, что это приукрашено. Хроники в этом очень скрупулезны. А тут на сказку больше похоже. Столько сражений, а на короле ни царапинки. И вдруг погибает от ран. Тут мы со святым отцом нашли точную дату посещения королем Сан-Пьетро-де-Компастелло. Это было за три месяца до смерти короля. Вот оно. Реликвия каким-то образом делала короля неуязвимым. Что ж, ради этого стоило совершить паломничество. И еще в двух местах я нашел некоторые подтверждения слов мудрецов Крипты и дона Риго: «Воззвал тогда наш государь к древней реликвии, и стали за него сражаться древние духи в облике могучих воинов, и так мы снова одержали победу». Одержали победу. Снова. Тогда я все понял. Почти.

Что ж Рубикон перейден, как говаривал некогда древний ромейский кесарь. Мы прошли Врата Урсулы. Гвардейцы мои аж по три раза через них туда-сюда проходили, видать, много у них мелких грешков поднакопилось.

Вообще, мне было жалко местных людей. Ведь при всех многочисленных плюсах христианства был у этой замечательной религии и несомненный минус: она пестовала в человека колоссальное чувство вины. Начнем с того, что человек с пеленок уже несет на себе бремя первородного греха, хотя мнения богословов и расходятся, что это именно был за грех. Но грех есть, и люди его несут, даже несмотря на искупительную жертву Христа. А дальше вся жизнь, вся сущность человека построена на том, чтобы ни шагу без этого самого греха не ступить.

С женщиной возлег — грех, даже если с той, что венчался, но в пост. Опять же соврал — грех. А как же купцам быть: не соврешь ведь — не продашь. И много всего еще. Зависть, ненависть, пьянство, обжорство. Куда ни посмотри — всюду и везде грех один. Не согрешишь — не покаешься, а не покаешься — не согрешишь. Порочный круг и вечный в нем посредник между Богом и человеком. Церковь.

И ариане, пусть даже с их сильным отдалением от канонов западной и восточной церквей, были мне ближе. Хотя, по чести сказать, до догм мне не было никакого дела. Арианская церковь за всю свою историю существования всегда зависела от правителей и жила на их деньги. А куда деваться? Священнослужителям-арианам было запрещено взимать деньги за обряды, иметь собственность, в том числе и земельные наделы.

Если разобраться в этом вопросе поподробнее, то получается, что они лучше всех других ответвлений христианства выполняют завет Христа: нести веру и слово Божье безвозмездно, то есть даром.

За всю историю арианская церковь была не только церковью зависимой от сильных мира сего, но еще и церковью вечно гонимой. Но предположим, что я изменю кое-что в жизни арианского священства после войны. И дам им землю, разрешу взимать деньги за обряды… Что мы будем иметь лет через десять-двенадцать? Почти то же самое, что в Авиньо или Адрианополе, только с другими обрядами. Вот поэтому денег я буду им давать умеренно, а земельных наделов и вовсе не дам. Для их же блага.

Мы все-таки успели. И едва сумерки стали опускаться на горы, как мы все-таки подошли к гробнице Ключника Господня. В самый канун праздника. Подгадали. Гвардейцы стали развертывать лагерь, устраиваться надолго, а мне ужин не полагался. Кто же идет в святое место с полным брюхом? Я хорошенько утолил жажду, наполнил походную флягу, запасся факелами и стал спускаться в пещеру. Один.

Спуск не представлял особых сложностей. К самой гробнице вели отполированные поколениями паломников ступени. Внутри я нашел кольца для факелов и, вставив сразу два, чтобы не было так мрачно, начал осматриваться.

Пещера была совсем небольшая, человек десять здесь разместятся, да и то в тесноте. Посреди стоял каменный саркофаг, накрытый массивной мраморной плитой. На стенах паломники оставили многочисленные надписи. Судя по ним, добирались до святого места из мест весьма и весьма отдаленных. Вот кто-то потрудился и даже выцарапал на стене корабль. Но больше всего было крестов. Очень немногие владели письмом.

Кресты, кресты, кресты. Почти до самого закопченного смоляными факелами потолка. Крест — это чей-то путь, чья-то жизнь. Надежда, радость, скорбь, грусть, снова надежда. Крест — перекресток дорог. Крест — рукоять меча. Последнее мне всегда нравилось больше. Крест — хороший знак.

Я склонился перед саркофагом, прикоснулся ладонями к могильному холоду камня. Интересно, лежит ли там тело ученика Христа? Или в саркофаге покоится чье-то другое тело? Или могила вообще пуста?

В мирах, где властвовала вера в Христа и еще сражались на мечах, очень любили собирать реликвии. Мощи, различные вещи, порою даже крохотные кусочки. Хоть что-нибудь, что было связано со священной историей. Их хранили в реликвариях замков, монастырей и дворцов. Их зашивали в ладанки и вставляли в рукояти оружия.

На реликвиях некоторые, особо ушлые торговцы делали целые состояния. И если только в одном мире собрать все кусочки креста, на котором распяли Христа, то из них можно составить не крест, а целый забор. Если собрать вся шипы из тернового венца, что надели на голову Спасителю мира, то из них получатся довольно обширные терновые заросли, которые можно посадить вдоль того самого забора. А что говорить про зубы, пальцы и прочее?

Но так ли на самом деле важно, истинная реликвия или нет, по сравнению с верой человека в силу этой реликвии и тех чувств, которые он испытывает, прикасаясь к ней или просто смотря на нее?

Так ли на самом деле важно, лежит ли под этой плитой тело Ключника Господня, или же там ничего нет? Гораздо важнее, что люди проделывают ради этого места огромный путь, а в пути думают о многом, о чем никогда раньше даже и не задумывались. Трудно представить, какая буря самых разнообразных чувств просыпается в паломнике, когда он опускается на колени перед этой грудой камня. Ведь души и тела людей излечиваются не святыней, а верой в возможность излечения. И чем сильнее эта вера, тем больше шансов на чудо.

А мне чудо недоступно. Потому что я маловер. Я маловер по той простой причине, что многое, в отличие от людей, я знаю достоверно. Я знаю, что есть Бог и его вечный противник, у которого не меньше имен, чем у самого Бога. Я знаю, что священная история повторялась во многих мирах. Могли меняться имена учеников Христа и незначительно отличаться отдельные события. Но суть не менялась. Бог посылал своего сына с великим учением о добре и милосердии, а люди «в благодарность» за этой неоценимый дар убивали ЕГО, а потом начинали ему поклоняться. Я знаю, что по-другому и не могло случиться, потому как и людей я изучил довольно неплохо.

Конечно, скажи я такое даже в мире, который миновал эпоху бесконечных войн и костры инквизиции, и меня в лучшем случае приняли бы за сумасшедшего. Как это? Сын Божий приходил не только к нам? Как это — сотни крестных смертей? Это невероятно. Ведь мир один. Мир, в котором живем мы. Других не существует. Вся Вселенная вращается вокруг нашего мира и иначе быть не может.

Да, в какой-то мере люди правы. Ведь вся эта бесконечность миров, которая, быть может, и не бесконечна, на самом деле представляет собой внушительное количество вариаций одного и того же мира, одного и того же замысла. Просто в некоторых из них уже слишком сложно угадать изначальный.

Бог любит эксперименты. Но это не только и не столько эксперименты ради самих экспериментов. Еще очень, очень давно я понял: он ищет оптимальный вариант. Идеальную пропорцию. А возможно, что уже давно нашел ее, но по какой-то причине продолжает эксперимент. Однако все это мои домыслы, и Бога нельзя даже пытаться понять. Даже сами разговоры о постижении Бога — чистое безумие.

Мысли оборвались, и я вздрогнул. Кто-то дотронулся до моего плеча. Я поднял голову, лежавшую на холодной мраморной плите, и увидел человека лет шестидесяти. Он был облачен в какую-то рваную бесформенную хламиду, на ногах — стоптанные сандалии. Волос почти не осталось, а те, что сохранилсь, были седыми. Черно-серебристая борода скрывала черты лица. Но я посмотрел на широкий лоб, на сеть морщин вокруг глаз. Посмотрел на мощные руки, привыкшие к тяжелой работе. Левой он задумчиво теребил кончик бороды, а в правой сжимал связку ключей. Массивные ключи были покрыты ржавчиной. Снится ли мне это?

— Ты пришел за тем, что оставил здесь твой предшественник! — он не спросил, он утверждал.

— Как видишь, — ответил я и добавил с почтением: — Петр.

— Что ж… — Он вздохнул. — Раз пришел, то забирай и уходи. Только…

— Только что?

— Твой предшественник был человеком. Но при этом он был гораздо умнее тебя.

— Почему же? — Я даже не пытался обратить его внимание на то, что он знает, кто я на самом деле.

— Он понял, что сила — это всегда путь зла. Поэтому он и спрятал здесь реликвию.

— А может быть, у него просто пропало желание держать ее при себе? — Я попытался сострить, хотя и понимал, что с Ключником шутки плохи.

— Едва он спрятал здесь реликвию, как погиб в сражении. Реликвия дает воину большую силу. Но и цену просит немалую.

— Неужели желание защитить свой народ от захватчиков — это зло?

— Нет, конечно. — Петр улыбался сквозь бороду. — Зло находится только в самих людях, его нет вовне. Даже диким зверям неведомо зло. Они живут лишь своими чувствами. Существует множество способов помочь своему народу, не прибегая ко злу. И не тебе говорить о них, ты видел более, чем другие. Но ты повторяешь те же ошибки, ты идешь на поводу у людей. Тебе сказали взять реликвию, и ты бежишь за ней в горы, оставив без присмотра столицу. Ты всегда надеялся на чудо, а в итоге все приходилось расхлебывать самому. Я не призываю тебя склониться перед волей владыки Авиньо. Я не призываю тебя сложить оружие, ибо Учитель наш сам говорил: «Продай одежду свою и купи меч». Я о другом…

— О чем?

— О том, что сила для тебя отнюдь не средство, а цель. Вот это страшно, это должно тебя пугать. Потому что даже оружие твоих бывших соплеменников не так страшно, как то, что ты стремительно меняешься. Ты уходишь в тень не потому, что ты склонен ко злу, а просто потому, что это более простой и понятный путь. Во всяком случае, тебе так сейчас кажется. Но это ошибка, и ты со временем поймешь это. Рано или поздно все придут к моему Учителю, вопрос только в том, насколько долго им придется идти и как страшен и долог будет этот путь.

— Ты хочешь сказать, что все будут прощены?

— Только люди способны не прощать своих детей. Ты ведь знаешь об этом.

— Знаю.

— Ты все-таки решил идти своим путем. — Он снова не спрашивал, он утверждал.

Я молчал и смотрел на него.

Боль в руках и пояснице. На щеке могильный холод мраморной плиты. Неужели это был всего лишь сон? Самый обычный сон усталого паломника и не больше? Может быть, это всего лишь моя совесть говорила со мной? Я огляделся. В дальнем углу пещеры сам собой — сам собой ли? — открылся проход, ведущий еще глубже.

Да, еще тогда, читая хроники, я догадался, кто эти древние боги народа вандов. Они не требуют жертв и молитв. Они не требуют поклонения. Мои бывшие соплеменники лишь управляют историей, при этом нередко используя осколки истории, которая уже где-то совершилась. Здесь все хранило печать тех, кто был мне слишком хорошо знаком. Предметы и обстановка, совершенно не похожие на этот мир. Такие вещи здесь будут делать очень, очень нескоро. А все, что незнакомо, непонятно, будет называться магическими артефактами, реликвиями.

Реликвия. Небольшой, продолговатый, гладкий темный камень на серебряной цепочке. Дитя умельцев, которые где-то в другом мире сумели скрестить силы природы и искусственный разум. Мне трудно об этом думать на местном языке, не хватает слов. Поэтому я называю его просто реликвией. Камень и цепочка холодят тело под туникой.

И я начинаю нет, не слышать, чувствовать этот предмет. Он говорит со мной, он объясняет мне, как он работает. Голос монотонный, лишенный эмоций. Ему все равно, кто будет им владеть. Меч может сжимать любая рука. Теперь я понимаю своего предшественника. Почти понимаю. Но я уношу реликвию с собой. Потому что кресты уже нашиты на плащи и у меня нет уверенности, что хватит своих собственных сил.

— Ильяш йалла ил ла ми! — Как давно я не говорил на родном языке… Но его не слышит никто кроме меня да разве что апостола Петра, лежащего на дне саркофага.

Проход закрывается за мной. Интересно, а на каком языке приказывал хранилищу затвориться умерший от ран король-ванд? Это было не так важно. Я понимаю. Но как давно, Боже, как давно я не говорил на родном языке!

Из книги Альберто д'Лумаро «Сны о Саране»

…И, несомненно, реликвию саранских государей можно поставить в один ряд с другим величайшим мистическим артефактом средних веков — священным Граалем. Однако, в отличие от Грааля, который упоминается лишь в рыцарских романах позднего средневековья, реликвия для жителей Сарана времен правления Ательредов была не неким недосягаемым предметом, на страже которого стоят ангельские силы, а вполне реальной вещью, который носили на шее саранские государи.

Реликвия действительно упоминается в хрониках Саранского королевства. Впервые — в дошедших до наших дней, к сожалению не полностью, хрониках арианского священника Софрания, повествующих о правлении первого короля вандов.

Однако в хрониках этих немало мистицизма, причем не только христианского, но и языческого. Так, согласно хроникам, реликвия была последним даром древних вандских богов.

Это весьма примечательный для истории средневековых артефактов случай, поскольку тот же Грааль — исключительно христианское предание. Различные версии о языческих корнях легенды о Граале, в том числе о соотнесении Грааля с рогом изобилия, я считаю более чем сомнительными.

По легенде, в эту чашу собрал кровь Христа Иосиф Аримофейский, позже он отвез эту чашу на Альбион, где она долгое время хранилась в аббатстве Глонсбери. Однако, что примечательно, в хрониках раздробленных королевств Альбиона, королевства Уэльс, а также самого большого — Соединенного королевства Ирландии и Шотландии, не говорится о том, что короли имели доступ, а тем более владели этим артефактом. Что лишний раз доказывает мистическое происхождение Грааля как одной из апокрифических ветвей христианских текстов, составленных ориентировочно до второго Вселенского собора.

С реликвией все гораздо интереснее. Дальнейшую судьбу реликвии, после того как она была отвезена в Сан-Пьетро-де-Компастелло, мы можем проследить уже по хроникам времен короля Ательреда II. В первую очередь по самой обширной хронике — арианского священника Матвея — и уже более поздней, анонимной, очевидно, написанной спустя как минимум десять лет после эпидемии чумы.

Пока же прервем историю о судьбе реликвии и попробуем понять, какими волшебными свойствами наделяли и в каком виде представляли ее современники Ательреда II. На самом деле этот вопрос весьма сложен, поскольку Грааль в большинстве средневековых рыцарских романов описывался в виде чаши, а о какой-то конкретной форме реликвии не говорится нигде, кроме того, что ее можно было носить на шее.

Волшебные свойства Грааля описаны достаточно четко. В качестве наиболее яркого примера можно привести роман ирландского средневекового писателя Малькома О'Браина «Галахат, или исцеление Короля-рыбака», где рассказывается о том, как с помощью святой чаши был исцелен легендарный Король-рыбак, правитель Логрского королевства.

Никакими лечебными свойствами реликвия не обладала. Разве что к целебным свойствам можно отнести неуязвимость в бою короля, когда он носил ее. Но это уже относится к функции удачи. Кстати, Ательред I погиб сразу после того, как отвез реликвию в гробницу святого Петра.

Вышеперечисленные хроники саранского королевства удивительным образом не противоречат друг другу и утверждают, что, во-первых, реликвия хранила короля во время битвы, во-вторых — и это, несомненно, уже влияние архаичных языческих воззрений (не будем забывать, откуда была получена реликвия), — могла вызывать в бою божественных неуязвимых воителей, но, правда, на небольшой промежуток времени, которого, впрочем, было достаточно, чтобы внушить страх противнику и обратить его в бегство.

К непобедимым воинам мы еще вернемся, когда будет говорить о Крестовом походе против саранской ереси. Сейчас же все-таки рассмотрим версии о том, что же представляла собой реликвия. Самой очевидной и самой распространенной версией является несомненно медальон. Про то, что реликвия носилась на шее, говорят в один голос все без исключения саранские хронисты. Но в чем была ее священная ценность — что было на ней изображено, написано или вмонтировано в нее (по обычаю того, как вставлялись мощи в оружие, медальоны, кресты и пр.) нам, увы, неизвестно.

Версию о фрагменте мощей святого Петра, так активно культивируемую современными историками, стоит поставить под большое сомнение — не будем забывать, кем был подарен медальон. Однако же есть и другая, не менее примечательная и оригинальная версия, и ее мы рассмотрим подробно.

Глава IX. Благородная донна Агнесса де Касталлоне, супруга дона Рамиро де Касталлоне, наследного герцога Касталлоны

Талбек, столица королевства Саран, канун дня святой Бланки Праведной, лето Господне 5098 от сотворения мира.

Я люблю его! Я ощутила это сразу, едва он зашел в душные чертоги крипты после той бойни, коию он учинил с гвардейцами и людьми дона Лумо. Я люблю его! Это ведь так просто: любить, смотреть на то, как он взъерошивает вспотевшие волосы, как его глаза блестят во мраке крипты. Чем отличается влюбленная женщина от женщины, коия лишь плотски вожделеет мужчину? Мне кажется, что любовь не терпит никаких мировых. Любя, ты становишься рабой своей любви, но упаси Господь снять с меня эти оковы, потому что тогда грядет скорая и мучительная смерть. Там, на моей родине, откуда меня привез муж, в Корадове, умеют любить. И я любила своего мужа. Любила до тех пор, пока не родилась дочь, а потом — сын. После этого будто что-то случилось.

Да, я по-прежнему возлегала с ним и ублажала его так, как, наверное, не смогла бы ублажить его самая изощренная в ласках куртизанка. Но он был холоден и уд его был холоден. Видно, его семени хватило лишь на то, чтобы зачать детей. Древняя касталлонская кровь совсем сошла на нет, иссякла. Я мирилась со своей участью, со своей судьбой и с долгом, как добрая и праведная арианка, как святая Альберта, коия умерла не дойдя трех шагов до врат монастыря, где хотела остаться до скончания своих дней, когда узнала, что муж ее погиб, защищая родную землю от жестоких басков, коих много тогда еще было на наших землях.

Что может быть горше для женщины, чем знание того, что муж ее никогда более не вспашет ее лоно? Только то, что в объятиях других женщин его меч снова выходит из ножен и снова готов к ночным битвам. Как же так? — думала я. Или я не самая красивая придворная дама Сарана? Или не пахнут мои черные как смоль волосы жасмином, запах котего он наипаче всего любит? Или не упруги мои пышные груди, не круты бедра, не стройны ноги? Мне всего-то двадцать три года, и я полна сил и готова ублажать его до петушиного крика.

И если бы можно было признать, что те женщины (а мое любопытство все-таки смогло выведать их имена) были действительно красивы! Ибо гордыня женская — грех тягчайший и орудие Темного. Да, есть более красивые женщины из благородных, хотя и неведомы они мне. Но эти дворцовые потаскушки, коих щупал каждый заезжий рыцарь, пока их старые мужья лечили подагру и геморрой! Чем они взяли его? Уж не статью своей и не жарким шепотом. Или, быть может, мысль о том, что они никому не принадлежат, и каждый волен их брать, если равен им по рождению, возбуждает его чресла?

Что ж, если таков мой рок, я могу стать и продажной кабацкой девкой, чтобы бородатый купец-йехуди или грубый скэлдинг сжимал мои груди и дышал на меня чесноком и кислым вином. Но нет, это не поможет — я это чувствую.

Видимо, слишком покойно было ему в моих объятиях, и сладкие сдобные булки он решил променять на прогорклую перченую лепешку, коими торгуют на рынке за один мараведи[30] три штуки. Все может быть. Но не стоит винить себя, ибо я была доброй женой и верной дщерью святого Ария, потому как есть дети, коим нужна моя любовь, а муж пусть греет свой уд в лонах дворцовых потаскух, лишь бы было ему хорошо, и был он счастлив. Такова моя доля.

Что же до государя, то я лишь спустя несколько дней поняла всю греховность своих помыслов. Быть честной пред собой, а равно и пред Господом, коему ведомы все наши помыслы, я всегда считала великой правдой. Посему, я сама себе призналась в том, что даже если бы муж мой по-прежнему любил меня и возлегал со мной, это ничуть не изменило бы моих помыслов и первых порывов, направленных на нашего государя.

Государь есть государь, и в том нет большого греха, что среди прочих мужчин женщины предпочитают его. Право сказать, еще тогда, в крипте, поняла я, что многие благородные да и простые, равно девицы и замужние женщины захотят возлечь с ним и ублажить его чресла. Но знала я также, что среди прочих дам нашего двора я не только более всех отличаюсь красотой и страстностью, но и обладаю почти мужским умом. А достоинство это или же недостаток — судить не мне, но Господу нашему.

Так государь наш попал под пристальный мой взгляд, и поскольку первый человек в королевстве никогда не остается в одиночестве, что бы ни делал он, от моего пристального взора не укрылась и жизнь его. Ибо мои служанки имеют связь с королевскими лакеями, те в свою очередь питают большой интерес не только к противоположному полу, но и к звонким реалам в пол золотого дирхема[31] или более, в зависимости от ценности их сплетен.

Возможности тайно наблюдать за жизнью короля также способствовало и то, что новый человек многократно возбуждает интерес, и жизнь его порождает множество сплетен. А о жизни нашего государя не прочь была посплетничать равно торговка рыбой и жена сиятельного дона.

Что и говорить, но жизнь короля предстала передо мной зерцалом легендарного нашего правителя, если не более того. Ибо если люди и склонны прибавлять, то скорее к худшему, нежели к лучшему. И с условием того, что государю вообще позволено многое, что не позволено простым смертным, то и тогда даже жизнь его представлялась людям почти что жизнью святого отшельника.

Посудите сами, государь наш умерен во всем, а умеренность есть наилучшее качество мужское, если не касаемо оно ночных утех. Так, по крайней мере, и я склонна считать. И умеренность короля распространялась на всю его жизнь. Ел он немного, вина пил и того меньше. И более предпочитал он рыбу, нежели жареное мясо. Вино же сильно разбавлял водой по обычаю ромеев. Ежедневно он со вниманием слушал мессу в дворцовой часовне, а по воскресеньям в главном храме. Ежедневно же упражнялся он во дворе со своими гвардейцами и рыцарями, не делая различия меж благородными и простыми. И то справедливо, ибо для короля нет никого выше него, кроме Господа Бога.

Не раз и не два удавалось мне посмотреть на эти военные упражнения, вводящие меня в крайнее волнение. Ибо, видя, как перетекают мускулы его на обнаженных плечах и руках, приходила я в такое возбуждение, что сил моих никаких уже не оставалось, и я едва сдерживала себя. Ибо женщина-победительница не та, что первая подставит свое лоно мужчине, но та, что сделает это в наиболее подходящее для того время.

По глупости своей, многие женщины не понимали сего. Не разумела этого и глупая служанка Присцилла, девушка, обладающая равно цветущей красотой и разумом коровы, что едва увидит быка на выпасе, то тут же призывно мычит и бьет себя по крупу хвостом. Не таков был наш король, чтобы возлечь с простолюдинкой, пусть и с соблазнительными телесами. Господь свидетель, любит он всех своих подданных как отец, но и отец любит старшего и младшего сына по-разному, хотя и равно горячо.

Говорят, что вся кухонная челядь дворца утешала несчастную Присциллу и ее пышная грудь вздымалась от громких рыданий, ибо благословил ее король, когда ночью прокралась она к нему в опочивальню, и отпустил ее с миром, давая отеческое напутствие хранить девство свое для будущего мужа.

Но было ли что хранить, ибо, как мне думается, сдобная пышка Присцилла, ширококостная, большегрудая и светловолосая, как и большинство южанок, в коих течет кровь вандов, потеряла свое девство еще тогда, когда не начались у нее женские кровотечения. И по всей вероятности, горе ее длилось недолго, и какой-нибудь догадливый конюх, повар, а быть может, даже и какой-нибудь оруженосец помог скрасить неудачу этой славной девушке.

Было бы странно, если бы какая-нибудь благородная дама не попытала счастье в любовных утехах с государем после поражения, нанесенного простолюдинке. И по крайней мере о трех таких попытках, окончившихся тем же поражением, стало известно и мне. Тогда же стали меня одолевать тяжкие сомнения и страхи, кои во мне выпестовал мой сиятельный супруг. Но нет, эти богопротивные мысли о мужской слабости короля я гнала от себя, как торговка сладостями — назойливых и вороватых мальчишек.

Судя по тому, что рассказывал о делах государственных мой дражайший супруг — вернее, считал нужным рассказывать мне, — государь наш трудился аки пчела, если не более. А с тех пор, как до нас уже стали доходить даже не слухи, а почти достоверные известия о том, что Мэнгер готовится идти войной на нас, государь лишь смыкал глаза на пять-шесть часов ночью и на час во время сиесты, но не более того.

Во всех государственных вопросах показал он себя человеком мудрым и знающим, и оно не могло быть по-другому, ибо сам Господь послал нам его, как и было предсказано великим королем-вандом. Хотя где-то же должен он был родиться и должны же быть у него родные? Но сия тайна покрыта многими покровами, коие пока никто не смел даже покушаться приоткрыть.

На пирах, кои король, как и заведено исстари по нашим обычаям, устраивал для своего двора и знати, у меня было множество случаев дать знать выражением лица и взглядом, что он волнует мое сердце. Однако была я на пирах, как и положено, со своим дражайшим супругом доном Рамиро, что серьезно сковывало свободу моих военных маневров.

Но я свято молилась и святой Урсулине, и святой Бланке, и святой Присцилле, и святой Маргарите, чтобы ниспослали мне эти благочестивые святые, нет, не тайную встречу с королем, но возможность каким-либо образом оказать ему большУю услугу и тем самым обратить на себя его высочайшее внимание.

И то ли святые заступницы услышали мои жаркие молитвы, то ли звезды на небесах стали соответствующим образом, но такой случай представился мне. И какой случай!

Все произошло во время гона быков на Пасху и народных гуляний. Я, в числе прочих знатных дам, присутствовала там, когда государь наш по заведенной традиции открывал гон быков и лицезрел начало их пути по узким извилистым улочкам нашей столицы.

Была я и на коронации, где король умилил до слез даже сурового нашего патриарха Никонора III, когда пожелал, чтобы корону на него возложило невинное дитя из простонародья. И думается мне, что король все решил на месте, а не продумал заранее этот шаг. Хотя откуда в соборе взялся этот голодранец и куда он потом делся, никому не было ведомо. Даже всезнающему нашему дону Лумо, у коего и все воробьи перечтены и пишут доносы на прочих птиц столь же регулярно, как и люди.

Но, помимо трогательной этой сцены, было еще одно примечательное событие, важное для меня и моих планов относительно благорасположения ко мне государя нашего. На пасхальных торжествах появилась некая Бланка Аргонская, старшая дочь сиятельного князя и владетеля Аргона, который в числе первых владетелей юга принес оммаж государю нашему, в мудрости своей прозревая неизбежную войну с севером.

Донна Бланка приехала в Талбек вместе с отцом, а также с некоторыми особо знатными аргонскими рыцарями. В числе их был дон Густаво де Ламбьерро, молодой красавец девятнадцати лет от роду, коий был обручен с прекрасной Бланкой. Отец молодого рыцаря был владетелем многих земель в Аргоне, и брак старшего сына герцога де Ламбьерро и старшей дочери князя и властителя Аргоны сулил немалые выгоды обоим древним родам.

Дон Густаво и донья Бланка питали друг к другу страстные чувства, порывы котих были ограничены родителями вплоть до венчания детей. Пара действительно получалась прекрасная. В доне Густаво, видимо, все же текла кровь басков, и в том не было ничего предосудительного, так как мужчины из рода де Ламбьерро во времена короля-ванда не только не брезговали родниться с местной знатью, но и таким образом бескровно поглощали многие земли, создавая будущие могущественные домены.

У дона Густаво были густые черные брови и черные волосы, узкие скулы и чуть заостренный нос, и всем своим видом он напоминал едва оперившегося орленка, храброго и смелого, но пока слишком неопытного. Прекрасная донна Бланка составляла ему полную противоположность. Худенькая, бледная, с курносым, чуть вздернутым носиком. Ее длинные цвета меда струящиеся по плечами волосы, верхняя туника цвета лазури до самых пят, лазурит, вплавленный в серебряную брошь и серьги — все это напоминало о какой-то неземной легкости и чистоте.

Едва король увидел донну Бланку, как то и дело взгляд его возвращался к ней. Делал это король весьма искусно, но от меня такие вещи скрыть невозможно. На гоне быков я даже сумела перехватить взгляд дона Лумо, коий с равным моему любопытством рассматривал пассию короля. Затем он что-то шепнул на ухо государю и характерным движением поскреб ногтем свою шею. Король же в ответ печально покачал головой. Тут не надо быть провидцем, чтобы понять, что наш хранитель Большой королевской печати предлагал устранить незадачливого жениха, дабы освободить дорогу государю.

Король же отказался от заманчивого плана не только потому, что благородство было присуще ему в большей степени, чем многим из его окружения, но и по соображениям политическим. Безусловно, существовало множество способов устранить незадачливого жениха. Но при этом людская молва будет не на стороне короля, когда он поведет под венец соломенную вдову. Что и говорить, донна Бланка Аргонская тоже мало обрадуется сему.

О Боже, мужчины, как вы порою кровожадны! Вам бы все вызывать на поединки да устраивать ночи Длинных Ножей. Поистине сталь — это орудие мужчины, но красота, орудие истинно женское, бывает опаснее стали. И я уже знала, коим образом смогу угодить королю.

Однако прежде мне необходимо было узнать мнение самого государя относительно сего. И здесь мне помог полумрак крипты, где все равны перед тремя у алтаря: Богом, Темным и Матерью-Землей.

Вера тех, кто ходит в крипту, ничуть не противоречит нашей арианской вере. По сути своей она просто многократно глубже того, что приходской священник растолковывает неграмотному смерду, стращая его кипящим котлом, если он не будет платить подати своему господину.

Случай также благоволил мне и в том, что супруг мой дон Рамиро срочно отправился в наш домен, дабы собрать там своих вассалов и обсудить с ними грядущую войну, а паче всего неизбежные расходы, с нею связанные. Едва стихли наши молитвы, как я незаметно приблизилась к королю, чем вызвала беспокойство дона Лумо, всегда стоящего за левым плечом государя и бдившего всегда и везде.

— Мой государь, позвольте скромной и смиренной вашей подданной обратиться к вам с нижайшей просьбой приватной обсудить с вами один щекотливый вопрос, коий, несомненно, важен для вас.

— Сударыня, — голос дона Лумо был чуть хрипловат, видимо, слишком много ораторствовал в этот день, а быть может, выпил слишком много охлажденного вина. — Благоволите изъясняться более ясно, государь слишком занят, дабы еще стараться вникнуть в то, что вы шепчете здесь.

Но тут государь сам обратил на меня внимание, и я приложила все свои усилия, чтобы сделать загадочное и в то же время томное выражение лица, кое так шло моей новой верхней тунике черного цвета, украшенной золотым шитьем и отороченной по низу красным. Также король оценил все линии моего тела, кои ткань туники облекала очень плотно, что наравне с широкими рукавами соответствовало последней столичной моде. Господь всемогущий, он даже смог рассмотреть мои обнаженные икры, коих платье не скрывало.

— Дон Лумо, мне кажется, что столь почтенная донна, супруга дона Рамиро, не стала бы беспокоить меня по пустяковому поводу…

Я с трепетом слушала его чарующий голос, взгляд же его от икр поднялся к бедрам, затем к груди и стал рассеянно блуждать по замысловатой прическе, в коию были уложены мои черные как смоль волосы. Да, во мне тоже текла горячая кровь басков, но и кровь жестоких и храбрых тевтонов, и злопамятных греков, и хитрых ромеев, разве что крови йехуди не было во мне, ибо тогда не была бы я знатного рода.

Мы остались вдвоем в крипте. И тут случилось небывалое: меня охватила робость. Да, можно быть бесконечно смелой в своих помыслах, но едва остаешься наедине с тем, коего уже столько времени вожделеешь, и будто язык прирастает к небу.

— Я готов вас выслушать, сударыня, — голос государя был мягок и ласков, и я почувствовала, как силы и смелость вновь возвращаются ко мне.

— Государь мой, сразу же хочу у вас испросить прощения, если предложение мое покажется вам дерзостью, однако же место сие священно, и посему вы можете убедиться, что предложение мое от чистого сердца. Также я нижайше прошу вас выслушать мое предложение до конца, не отвергая его с первых слов.

— Сударыня, я весь во внимании. И не скрою, вы весьма заинтриговали меня.

— Ваш верный слуга дон Лумо бдит и днем, и ночью и прозревает многое. Но, мой государь, есть вещи, кои он в силу мужской природы своей не способен ни понять, ни прозреть в полной мере. Я говорю о любви, мой государь. Ибо не секрет для меня, что вы воспылали страстью к донье Бланке, дочери князя Аргонского. Она обручена с рыцарем из ее земель. Не надо обладать даром прорицания, чтобы догадаться, каковы были способы, что предлагал вам досточтимый наш хранитель Большой королевской печати, дабы устранить сие досадное препятствие с пути вашей любви. Но вы, государь мой, как человек мудрый и проницательный, а также обладающий врожденным благородством, отвергли подобные способы решения этой проблемы…

— Сударыня, вы хотите мне предложить какой-то способ решения этой проблемы, не сопряженный с насилием и кровью?

— Истинно так, мой государь. Ведь какова наша цель: чтобы помолвка аргонского рыцаря и дочери князя была расстроена? Задача наша осложняется еще и тем, что брак сей не только спланирован их знатными родителями, но также основан на глубоком взаимном чувстве. Но, государь мой, скажу вам как женщина, живущая уже давно в браке и имеющая двух детей: чувства подобны тетиве лука — чем сильнее натяжение, тем легче рвется тетива. Незачем убивать славного аргонского рыцаря, когда можно сделать так, чтобы сама прекрасная донна Бланка Аргонская отказалась от его любви. Сделать это не так сложно. Дочь аргонского князя молода и неопытна в вопросах любви и, как все мы, южанки, ревнива сверх всякой меры. Так что если увидит она своего возлюбленного в объятьях другой женщины, а тем паче разделяющей с ним ложе, то любовь ее погаснет подобно свече от сильного порыва ветра.

— И вы, сударыня, беретесь устроить все это. Но ради чего? Я верю, что ваше почтение к государю безмерно. Но и жертва ваша велика, потому как я прозреваю, что вы сами вызываетесь стать той соблазнительницей и совратительницей, коия погубит любовь молодого рыцаря и прекрасной донны Бланки.

— Истинно так, государь мой. Я могла бы поручить это какой-либо другой женщине, коей всецело доверяю, однако я пребываю в уверенности, что никто кроме меня не справится с этой задачей должным образом.

— Милая моя донна Агнесса, — государь взял мою руку и прикоснулся к ней губами, и я почувствовала, как заливаюсь краской точно невинная девица. — Ваш порыв заслуживает моего высочайшего внимания. Однако я прекрасно понимаю, что для вас, женщины замужней, это жертва, и жертва немалая, поскольку вы сами легко можете опорочить свою репутацию.

— Более, чем ее порочит мой дражайший супруг, о любовных похождениях коего ведомо каждому при дворе, мою честь никто не способен так растоптать и опорочить. Посему терять мне уже нечего, а мысль о том, что я сделаю счастливой своего государя, доставляет мне такую радость, что я не в силах ее описать.

— Сударыня, я восхищен вашей самоотверженностью. И отчетливо осознаю, что, отказав вам в совершении этого смелого деяния, я безмерно обижу одну из прекраснейших своих подданных. Однако честь не позволяет мне принять эту жертву безвозмездно, посему просите у меня все, что вам заблагорассудится и что я в силах буду сделать для вас. В то, что ваш план возымеет успех, я даже не вкладываю и долю сомнений, ибо какой благородный дон, какой рыцарь сможет устоять перед вашей красотой? Думается мне, не сыскать таких мужчин в нашем королевстве.

— Не сочтите за дерзость, мой государь, то, что я попрошу у вас в качестве награды за свои труды. Скажу вам прямо — ибо в таких делах не стоит лукавить, — что единственное, на что направлены все мои помыслы, это вы, государь мой. Едва вы вошли впервые в это тайное святилище, едва я поймала ваш мимолетный взгляд, как сердце мое было разбито, а душа навеки погублена. Ибо я поняла, что единственное, где я могу найти спасение, — это в ваших объятиях и ради них я готова на любые свершения, на любые жертвы.

Произнеся эту пламенную речь, коия, судя по заблестевшим в полумраке глазам государя, возымела должный успех, я не стала терять времени даром, обвила шею возлюбленного моего и впилась губами в его губы. И чудо, о прекрасное и сладостное мгновение, губы его, словно врата города, поддались тарану моего языка. Не могу сказать достоверно, сколь долго длился наш первый поцелуй, но столь сладостного счастья не приходилось мне испытывать более никогда, даже когда государь выполнил свое обещание.

Аргонский рыцарь выказал себя сущим ребенком и был податлив словно горячий воск. В сердце мне даже закралась мысль, что он до этого дня не возлегал еще с женщинами. Однако страсть и нетерпение, кои я воспалила в нем своими женскими чарами, превзошли самые смелые мои ожидания, и таким образом донна Бланка лишилась своего кавалера. Задачу мою облегчало и то, что все знатные гости, кои остались еще на какое-то время после пасхальных торжеств в столице, остановились в королевском замке, и мне не составило большого труда сделать так, чтобы прекрасная донна Бланка узрела своего жениха, распростертого на ложе в моих объятиях.

Бедное дитя! Как прекрасны были твои слезы, как мило были сжаты твои крохотные кулачки! Ты не сказала своему бывшему возлюбленному ничего, и это было горше всего. Однако рыцарь был настолько смущен и сконфужен, что едва блистательная в своем праведном гневе донна Бланка покинула его покои, как он наспех оделся и сбежал. Я же, обнаженная, сидела на его кровати и тихо посмеивалась над его юношеской горячностью, коия погнала его прочь из столицы в эту же ночь.

Свадьба короля и старшего дочери князя Аргона состоялась очень быстро, спустя месяц после описанных выше событий. И думается мне, что князь аргонский был более доволен браком своей дочери с государем, нежели с пусть и знатным, но все же подданным своего княжества. Брак с королем открывал бОльшие возможности и для него самого, и для его сыновей.

У алтаря государь наш и его невеста выглядели божественно, как два ангела. Нет, донна Бланка была сущим ангелом света, а государь все более напоминал мне прекрасного, но падшего ангела с черными крыльями за спиной.

Обещание свое король сдержал. И я приложила все свое умение, все свое коварство и женские чары и так ублажала государя моего, чтобы он в моих объятиях забыл обо всем на свете и страстно желал вернуться в них снова.

Я люблю его, и любовь моя неизмерима, и ради нее я готова на то, чтобы он отдавал часть себя и своей супруге, и любой другой женщине. Для меня сие не имеет большого значения, хотя ревность, проклятье всех южанок, нередко загорается в моей душе ярким, обжигающим все тело пламенем. Но я понимаю, что это цена, коию я плачу во исполнение своей мечты. И я счастлива, что король со мной. Он нежен и ласков, он иногда даже очень трогателен и всегда учтив и предупредителен. И лишь одно расстраивает меня — то, что летом на юге ночи слишком короткие.

Из книги Альберто д'Лумаро «Сны о Саране»

…И все-таки личная жизнь монаршей особы остается для читателя самой интересной темой. Однако так уж исторически сложилось, что тайны спален саранских королей тщательно охранялись, а не выставлялись напоказ, как это нередко случалось в период поздней мэнгерской монархии или в Адрианопольской империи в последнее столетие перед буржуазной революцией. Не избежал щекотливой участи и священный папский престол. Но тут я вас сразу же отсылаю к замечательной книге итальянского историка церкви Джузеппе Сфогетти «Фаворитки Святого престола».

Почему же все-таки саранские монархи столь тщательно оберегали тайны своей личной жизни? Причин тому много. Одна из основных — эта отсутствие в Саране феодального обычая наделять бастардов какими-либо правами и имуществом. Поэтому признание в любовной связи, а вслед за тем и в родстве ребенка ставила знатного человека в весьма щекотливое положение. И если Людовик XIV, пожалуй самый известный король Мэнгера, официально признал трех побочных отпрысков и наделил их соответствующими правами и некоторой долей наследства, то в Саране даже в период поздней монархии, плавно, без революций перетекшей в номинальную под протекторатом парламента, не было подобных прецедентов.

А значит, вполне можно рассчитывать и на обратную причинно-следственную связь, когда знатные дамы при дворе саранских монархов не имели никакого стимула вступать в тайные связи с монархами. Однако такой харизматичный исторический персонаж, как Ательред II, не мог не стать жертвой любовной романтизации своей личной жизни. В его любовницы прочили и одну из самых блистательных особ двора Агнессу де Касталлоне, так «удачно» овдовевшую (об их переписке с королем мы будем говорить отдельно), и молодую, но достаточно волевую Франческу де Кородове и многих других, менее отмеченных историческими деяниями знатных особ.

Прочие же романтизируют якобы «неземную любовь» Ательреда II и королевы Бланки. В это, кстати сказать, еще можно поверить. Однако вряд ли эта любовь была взаимной. Бланка была фактически продана своим отцом королю за значительные привилегии его домена, которые, впрочем, были утрачены спустя несколько лет в ходе реформ. А подтверждение нелепой смерти молодого рыцаря, с которым якобы была обручена Бланка до встречи с Ательредом II, мы можем найти лишь в рыцарском романе «Рыцарь увядшей розы» анонимного саранского автора, который, впрочем, вполне мог играть роль антимонархического памфлета, а их за всю историю правления Ательреда II было написано немало.

Что же касается связей с женщинами низкого сословия, то такие связи активно практиковались, но не считались чем-то противоестественным. Утро и вечер знатного человека, вплоть до середины прошлого столетия, начинались с переодевания, которое обычно осуществляла служанка. Нередко наедине со своим хозяином.

Многие знатные вельможи содержали целые серали симпатичных девушек из простонародья, которые не только выполняли текущую работу по дому, но и служили господам утехой в период регул или беременности жены. И жены, повторюсь, относились к этому вполне буднично.

Здесь уместно привести знаменитое высказывание по этому поводу жены герцога Феррарского Моники Висконти: «Ну, тогда мне следует более ревновать супруга к его лесничим и псарям. С ними он проводит все свое время, и чем они там заняты, то мне неведомо». Впрочем, если все это вам покажется не более, чем курьезом, то я порекомендовал бы обратиться к книге «История нравов» уроженца королевства Уэллс Эдуарда Фукса, в которой вы сможете найти много примечательных и неизвестных широкой общественности фактов о личной жизни людей минувших веков.

Глава X. Сир рыцарь Гийом де Ренваль, вассал графа Лиможского

Переправа через Рур, Каррлдан, день святого Микки мученика, лето Господне 5098 от сотворения мира.

Хвала Господу нашему Иисусу Христу и Его пречистой матери деве Марии за то, что нас не встречают на том берегу стрелами. Каррлдан не принес присягу Сарану, да и, по правде сказать, в состав того прежнего королевства он вошел одним из последних.

В том, что Каррлдан выберет нашу сторону, большинство и рыцарей, и святых отцов были уверены. Но в то, что саранский узурпатор не захватил ближайшего соседа и не чинит нам препятствий при переправе, верилось с большими опасениями. И верно, будь я на его месте, обязательно занял бы эти земли, и тогда Рур стал бы красным от крови нашей. Но, видимо, у узурпатора — королем его, не помазанного на царство папой, назвать никак нельзя — иные соображения, это как пить дать.

Переправа — дело нелегкое. Особенно с таким войском. Почти весь цвет Мэнгерского, Швабского, Фризского, Овернского, Тивиринского и многих других княжеств откликнулся на призыв папы нашего, наместника Бога на земле и владыки Авиньо.

Вольные города и швейцарские кантоны тоже прислали немалые силы. Одних знамен герцогских насчитал я более ста и еще полста. А сколько рыцарей? Уж никак не меньше трех тысяч, а может, и более. А еще сержанты, городские ополченцы да простолюдины — лучники и пикинеры. Особая гордость войска — швейцарские наемники, вооруженные самострелами и длинными алебардами.

Еще при отце моем, достопочтенном сире Гуго де Ренвале, издал папа буллу о том, что самострелы, как оружие жестокое, применять только против нехристей и язычников. Но сейчас можно, ибо идем мы в поход с благой целью — наконец-то очистить земли за Руром от злой саранской ереси, постулаты коей и вслух-то произносить грех большой.

Я смотрел, как сведущие в механике и строительстве люди, в основном все выходцы из Ломбрии и Ферроны, выбирают узкое место для того, чтобы начать развертывать переправы. Хотя ума не приложу, как мы со всем воинством нашим, с телегами и повозками, с маркитантами и шлюхами, со всем снаряжением и припасами будем перебираться на тот берег.

Подскакал на доброй серой кобылке мой оруженосец Мишо, юноша из рода благородного, хоть и обедневшего. Вот он тебе шанс, Мишо, прославить свой род да получить посвящение в рыцари от знатных сеньоров, кои поход наш возглавили: достославные граф Готфрид из Буолье, его младший брат, достойнейший Бальдуино, князь Овернский Имануил II, швабский герцог Конрад фон Оделвейд, два тивиринских барона, сир Густав де Пеье и Альфред де Ди, командор де Гринье, магистр святого рыцарского ордена, где служат благородные, кои отреклись от мира и посвятили себя служению Богу и папе с оружием в руках, а так же люди низкого происхождения, коих удел быть сержантами в ордене. А во главе нашего крестового воинства стоит сам наша отец, папа Иннокентий IV.

Как сие получилось и сам отец наш — наместник Господа нашего и глава Святой нашей Матери Вселенской Церкви — сжалился над детьми своими грешными и повел нас в поход против еретиков, то я вам поведать могу, судари мои, потому как дал я покамест приказание своему оруженосцу, чтобы сыскал моих сержантов да чтобы ставили шатры и разбивали лагерь: мой под фамильным стягом и три для моих людей, — и чтобы место выбрали поближе к моему славному сеньору, графу Лиможскому. Да одарит его Господь победой в бою, да продлит он его годы, ибо добрый то сеньор и щедрый, не притесняющий вассалов своих, как делают прочие неразумные владетели! А покамест лагерь ставится, можно и вспомнить, как начался наш достославный поход и как папа в милости своей решил возглавить его.

В тот солнечный день Авиньо более напоминал огромный рынок нежели Святой град. Многие рыцари, миряне, клирики и торговцы съехались со всего Мэнгера и других земель, дабы послушать пастырское слово отца нашего, святого папы Иннокентия IV, коий вернулся из Труа, где возглавлял собор Святой нашей Матери Вселенской Церкви.

Так что народу на площади близ ворот замка святого Архистратига столпилось множество, думаю, и в самом Вавилоне, когда рухнула великая башня, столько не было. Из разноязыкой многоголосицы выделялись лишь пронзительные крики торговцев-зазывал: «Селедка соленая, селедка копченая, алоза[32]!… Домашняя птица, голуби, свежее мясо!.. Купите чесночный соус и мед!.. Вот горячие лепешки, и пюре из гороха, и отварные бобы!.. Кому зелень, свежий лук, крест-салат!.. Мука-крупчатка, мука крупного помола!.. Молоко! Кому лучшее в Авиньо молоко!.. Сало свиное, пальцы откусишь!..» Тут папа речь будет говорить, а они превратили святое место в рынок.

Великий святой град не смог вместить всех желающих, сам я расположился подле сеньора своего за городскими стенами, а в город пришел пешим, хоть и не по достоинству мне, но по-другому не пускали в город в этот день, дабы не превратили ни ослы, ни лошади улицы городские в реку навоза, взбитого ногами и копытами. И кормиться всем нам надо было. Третий день уже ждали святого отца — говорили, ко всенощной только накануне прибыл.

Но ждать осталось, вестимо, недолго. Потому старался не уходить с площади, дабы не пропустить всего. Вот и сеньор мой, граф Лиможский находился здесь, видел я его чуть поодаль. Да еще много знатных господ, судя по облачениям, прибыли, но все более как я — в кольчугах и при мечах. Ведь дело-то нашего сословия, тех, кто воюет.

Собор только утвердил решения Генеральных штатов, а там все три сословия единогласно за искоренение ереси голоса свои отдали. Жаль, король наш, Дагоберт VIII, не сможет возглавить поход, стар он у нас, на прошлое Рождество шестьдесят восьмой свой год встретил. А наследник его мал, еще даже не опоясан. Да и вообще, слабы эти Меровинги всегда были. Чудо, что столько у власти продержались. Но на то воля Божья, и воля святого престола, коий сию династию, хоть и слабую телом, но сильную в истинной вере, всегда поддерживал и охранял от посягательств.

Гул площади стал затихать, гвардейцы святого престола, вооруженные алебардами, начали торговцев урезонивать, чтобы глотку не драли, потому как сейчас на балкон выйдет святой наш отец Иннокентий IV и обратится к пастве своей, что так ждет его напутствия.

Услыхав от стражи, что в скорости папа будет говорить, я стал вперед проталкиваться. Мимо равных себе с почтением проходил, а простолюдина можно и в грязь уронить, он и так ходит грязный как свинья, от него не убудет.

Когда святой наш отец Иннокентий IV, одетый в позолоченную тиару[33] и праздничное облачение, кое весьма соответствовали тому, что собирался сказать он, появился на балконе замка, выходящем аккурат на площадь, толпа притихла, только изредка доносилась брань тех, кто пытался протолкнуться или, наоборот, препятствовал сему.

— Возлюбленные мои братья и сестры во Христе! — начал святой отец, а те, что стояли ближе к балкону, стали передавать его слова далее, так что будто многоголосое эхо вторило ему. — Сказано в деяниях апостолов, что когда святой наш апостол Павел пребывал в Риме, то явился ему Господь наш Иисус Христос и сказал так: «Павел, возлюбленный мой ученик! Говорю тебе, собери в три дни всех учеников своих, кто принял святое крещение мое, и через разные врата бегите из города, ибо я обрушу гнев на него за многочисленные грехи его и за то, что многие отвернулись от меня и не приняли через тебя учение мое»… Так и сделал апостол Павел. В три дни собрал верных христиан и поодиночке или по двое, по трое покинули они богомерзкий град язычников. И последним вышел из града уже в ночи третьего дня сам апостол и на пути в Рим встретился ему сам Господь наш Иисус Христос, и пал Павел на колени и вопросил у Господа: «Куда идешь ты?» И ответил ему Господь наш: «Павел, иду я, как и обещал, в город Рим и разрушу его до основания, чтобы и камня на камне не осталось, как некогда разрушены были города Содом и Гоморра, хоть и были их грехи менее тяжкими, чем грехи города сего. А тебе, возлюбленный ученик мой, по завету ученика моего любимейшего Петра, коий уже пребывает в раю одесную меня, заповедаю идти в земли Галлии и проповедовать там слово мое. Те народы хоть и свирепее ромеев, но кротки в душе и тянутся ко свету Господнему, посему будет тебе оказан там почет. А поселишься ты в небольшом городе Авиньо, и оттуда по тем землям пойдет учение мое. Но когда будешь идти сейчас в ночи, не оборачивайся, ибо устрашишься ты и лишишься жизни, не сделав предначертанное тебе»… И устрашился Павел слов Господа нашего и сколь мог быстрее пошел он из Рима прочь. И как стало светать уже, услышал он позади себя страшный шум, и земля застонала и загудела так, будто сотни ангелов разом дунули в трубы свои и ударили в кимвалы[34] свои. И устрашился Павел еще более, и упал на землю, и лежал недвижим, покуда не прекратилось сотрясение земли.

Папа прервался и осушил кубок, поднесенный служкой, дабы укрепить силы свои и смягчить горло. Толпа же, зачарованная рассказом о святых событиях, благоговейно ахала и вздыхала.

— Возлюбленные братья и сестры мои во Христе! — вновь воззвал к своей пастве святой отец. — Не случайно я поведал вам эту поучительнейшую историю из деяний апостолов, первых учеников Христовых. Ибо видите вы, что Господь в милосердии своем увещевает сначала неразумных чад своих, но если не слушаются они увещеваний посланников его, то насылает господь на головы грешников кары небесные… Святая наша Матерь Вселенская Церковь есть единое и неделимое целое, подобное телу человеческому. Но если один член тела начинает гнить, то, токмо отрубив его безо всякой жалости, можно надеяться, что все тело не подвергнется порче. Множество посланий было направлено святым престолом в Саран, многие проповедники, не устрашившись еретиков, являлись туда, но не получили мы никакого ответа, и ни один посланник наш не вернулся оттуда. Сколько еще нам вразумлять богомерзких еретиков?

— Предать мечу! Сжечь богомерзкий Саран! Убить еретиков! — стали раздаваться возмущенные голоса со всех сторон. Я же молча и с благочестием слушал святого отца. Пусть простолюдины, если им такое по нраву, дерут глотку.

— Есть и еще одно прискорбное обстоятельство, чада мои! Даже более печальное, нежели то, что весь юг впал в страшную ересь! Гробница святого нашего Ключника Господня, апостола Петра, любимейшего ученика Христова, находится в руках еретиков и даже мне неведомо, что с ней теперь! Может статься, проводятся у гроба Петра богомерзкие еретические службы не по канону святой Матери нашей Вселенской Церкви!? Может, вообще стоит она в запустении и даже вход в пещеру завален каменьями? Но можно предположить и еще более худшее, ибо от еретиков вообще ничего доброго ждать не следует. Может, и вовсе осквернена гробница!

Толпа взревела еще пуще, и папа смиренно ждал, пока люди успокоят свой праведный гнев.

— Возлюбленные чада мои, Святая наша Матерь Вселенская Церковь даровала вам жизнь вечную и спасение на небесах, и никто из самых великих земных владык не дал бы вам большей драгоценности, чем даровал ее Господь наш Иисус Христос, претерпев крестные муки. Неужто, не сможем мы послужить ему, не опояшемся мечами, не вооружимся молитвой и Божьим благословением и не пойдем и не отымем у еретиков гроб апостола Петра! И я говорю вам, чада мои, время сие уже настало, ибо БОГ ЭТОГО ХОЧЕТ! БОГ ЭТОГО ХОЧЕТ! БОГ ЭТОГО ХОЧЕТ!

На площади началось безумие. Толпа неистово повторяла последние слова отца нашего, а люди моего сословия, кои были при оружии, обнажили мечи свои и вознесли их к небесам. В моей же душе творилось такое, что описать даже не в силах я. Последние слова об оскверненной гробнице апостола Петра так ранили мое сердце, что слезы брызнули из глаз моих, заслонив Божий свет. И я тоже воздел руку с обнаженным мечом и повторял святые слова папы. Потом вышли в толпу авиньские монахини и даже некоторые дамы из благородных, кои подвязались помочь монахиням, и на золотых блюдах вынесли они белые кресты из дорогой материи и нашивали их рыцарям, баронам и князьям на плащи их с великим почтением. И мне благочестивая монахиня нашила крест на плащ.

А потом раздался чей-то голос, не иначе Господом вдохновленный, и был он подхвачен рыцарями, что уже носили кресты на плащах своих: «ВОЗГЛАВЬ НАС, СВЯТОЙ ОТЕЦ!»

И папа наш, хоть и не старец, но уже умудренный годами, смиренно воздел руки к небесам и ответил: «Как же я оставлю чад моих на землях еретиков без благодати святого престола? Вас я поведу, дети мои, и победим мы богомерзких еретиков, а мирян возвратим в лоно Святой нашей Матери Вселенской Церкви!»

И ведь как жизнь наша поворачивается, судари мои, я ехал в Авиньо уже зная, что во исполнение вассальной клятвы, коию дал я своему сюзерену, пойду в Крестовый поход на еретиков. Думал я о многом, когда впервые собрал нас сюзерен и объявил, что порешили Генеральные штаты и государь наш. Думал я о славных сражениях и о добыче, коия, если то угодно будет нашему Господу, достанется мне. Ибо на земли вряд ли можно было рассчитывать мне в силу того, что небольшими землями владел я здесь и небольшой отряд приведу под знамя своего сюзерена. Однако добыча может быть немалой, а граф Лиможский, сюзерен наш, щедр к вассалам своим, ибо сам богат он и землями, и скотом, и шестью замками владеет он, и прочего имущества у него без счету, включая породистых коней и ловчих соколов.

Но в Авиньо нашло на меня такое благолепие, когда услышал я речи папы, что забыл на время и о тяготах предстоящего похода, и о добыче военной, и о возможном ранении, смерти или, не приведи Господь, пленении у еретиков. Вот что делает с грешным человеком святое пастырское слово!

Я уже сидел у костра, трапезничал и запивал свой походный обед разбавленным вином, когда прибежал посланец из стана моего сюзерена и сообщил, что после вечерни будет собрание всех верных вассалов графа Лиможского. «Хорошая весть!» — подумалось мне, и я пришел в еще более веселое расположение духа. Граф Лиможский сам был сюзереном Готфрида де Буолье, коий, как я уже сообщал вам, был одним из предводителей нашего крестового воинства.

Вечером собрались люди графа Лиможского в его просторном шатре. И не пожалел граф для нас своего доброго вина, коего взял с собой немало. Поведал он нам тогда, взяв клятву не сообщать сие людям неблагородным, чтобы не донесли они саранским лазутчикам, то, что сказано будет.

А сказал наш славный сюзерен следующее: «порешили на общем собрании предводители похода нашего, что, переправившись через Великую Госпожу, не будем мы даром тратить время на разграбление городов и осады замков, ибо сделать это можно будет позже. Донесли соглядатаи, что собирает узурпатор вассалов своих около столицы их морской, Талбека. Видимо, готовится он к длительной осаде и думает, что с наступлением холодов отступим мы, исчерпав запасы наши».

Но, видимо, плохо знает он северных рыцарей, кои, дав клятву святому престолу, по камню разберут вражеские крепостные стены, но не отступят ни пред горящей смолой, ни пред стрелами, ни пред каменьями. Тем паче, что с нами много хитроумных людей, кои смыслят в осадном деле, и мы, переправившись с Божьей помощью через Рур, а значит и через границу наших земель, построим там осадные башни и машины, соорудим тараны. И уже так пойдем и приступим к вражескому граду. Ибо Талбек — голова всему королевству, и, взяв столицу, стало быть, обезглавим тулово еретиков и убьем большую часть воинства.

Враг же наш, видимо, будет думать, что мы сначала начнем грабить богатые торговые города, но сделать это мы можем и после, когда будет закован в цепи или же убит король-узурпатор и все его приспешники. Тогда время наше настанет.

Что и говорить, мудрые мужи возглавляют поход наш, и замысел их одобрили многие рыцари, когда узнали о нем. Недовольных же, желающих скорой наживы, урезонивал сам папа наш, коий в милосердии своем возглавил поход наш, грозя им отлучением, если они позарятся на скорую и легкую добычу и растратят силы свои, кои нужны на Божье дело, а не на грабеж. Также говорил святой отец, что «земли сии дает он на откуп славным воинам Христовым, но токмо когда будет свержен узурпатор и восстановлена на этих землях вера Христова!»

Также говорил сюзерен нам, в коей очередности будет переправляться наше воинство. И оказалось, что первыми будут переправляться строители переправы и осадных механизмов, после будут переправляться воины-монахи Святого ордена, дабы на том и этом берегу обеспечить порядок на переправе и пресечь споры и возможные столкновения, а мы переправляемся в череде прочих людей под знаменем вассалов Готфрида из Буолье, коий род всех знатнее среди прочих предводителей нашего похода и чей домен богаче и больше прочих. Последними же будут переправляться обозы, маркитанты и гулящие девицы.

— Правильно, в конец их очередности! Чтобы прочие ожидающие переправы зря не тратили время и не скучали! А то переберутся, и что прочим делать здесь? — заметил сир Роналд, мой кузен, чем вызвал смех у прочих рыцарей.

Далее, уже повеселевшие от хороших новостей и от рассеивания неизвестности, стали мы развивать тему, предложенную моим кузеном, а также предполагать, каковы на вкус ласки еретичек-южанок и можно ли любовными утехами склонить их к нашей праведной вере.

Более всех смеялся наш сюзерен граф Лиможский, и хотя был он немолод годами — сорок четыре зимы от роду ему исполнилось, — но был он нраву веселого и любил своих вассалов и гордился ими. И так хорошо мы провели вечер накануне переправы чрез Рур, где ждали нас ратные подвиги во славу Божию!

Из книги Альберто д'Лумаро «Сны о Саране»

…И, зная характер Иннокентия IV, трудно поверить в то, что его решение возглавить Крестовый поход против саранской ереси было продиктовано гласом толпы. Если этот самый глас не был инспирирован самим папой, что скорее всего и было на самом деле, то Иннокентий IV всего лишь воспользовался удобным случаем, чтобы заявить о своей миссии в спекулятивной форме.

В сравнении с двумя его предшественниками, также выходцами из знатных италийских родов, Иннокентий IV обладал гораздо бОльшим авторитетом среди старой франкской аристократии, которая и составила костяк крестоносного воинства. Безусловно, в большинстве своем это были рыцари, принадлежащие к знатным фамилиям, однако не являющиеся наследниками своим феодов по праву первородства. Подобный поход сулил заманчивые перспективы обзавестись на благодатной почве юга своими собственными доменами.

Но у церкви, безусловно, были свои виды на земли едва объединившегося Сарана. Естественно, без поддержки франкских феодалов было бы сложно управлять новообращенной паствой, однако при непосредственном и деятельном участии в походе самого папы соотношение церковных и феодальных земель среди вновь приобретенных, естественно, могло быть другим, нежели если поход возглавил бы один из епископов или кардиналов, пусть и имеющий хорошую репутацию, но все же не обладающий тем авторитетом, который виделся за фигурой наместника святого Павла.

Более подробно об этническом и классовом соотношении крестоносного войска мы поговорим чуть ниже. Сейчас же я в первую очередь хотел бы развеять миф о том, что войско крестоносцев представляло разноязыкую толпу, не имевшую единого командования. Безусловно, это было не так. Вождями похода являлись граф Готфрид из Буолье, его младший брат (третий сын) Бальдуино, князь Овернский Имануил II, швабский герцог Конрад фон Оделвейд, два тивиринских барона, сиры Густав де Пеье и Альфред де Ди и, конечно же, командор де Гринье, магистр Святого рыцарского ордена.

Как мы увидим в дальнейшем, на протяжении всего похода они четко координировали свои действия, и даже швейцарские наемники, формально подчинявшиеся Готфриду из Буолье, действовали вполне сплоченно и согласовали свои действие с остальными отрядами. Из всего войска лишь Святой орден был более-менее независим в своих решениях, однако в случае разногласий с советом вождей похода, на него всегда мог оказать давление папа. Хотя, надо отдать должное рыцарям-монахам, они довольно сносно следили за общим порядком движения столь внушительного для того времени войска, а также весьма способствовали организованной, а не спонтанной переправе через Рур, которую наводили италийские инженерные специалисты.

Так что картина разномастного, вечно пьяного сброда, которую так любят рисовать авторы псевдоисторических романов, вряд ли соответствовала действительности, иначе большое войско крестоносцев вряд ли за такой короткий срок достигло бы границ Мэнгера — в едином порыве, без отставших и опоздавших соединений. Однако вряд ли крестоносцы предполагали, что встретятся со столь же организованной, хотя тоже разной по классовому и этническому составу армией юга. И, забегая немного вперед, могу сказать, что армия саранского короля лишь на треть уступала в численности армии севера, что лишний раз опровергает мнение тех, кто считает, что армия крестоносцев значительно превосходила якобы спешно собранное войско Ательреда II, к которому, кстати сказать, вполне успели присоединиться и ополчение практически всех городов, и большое войско скэлдингов, и совсем новые союзники, о которых речь пойдет ниже.

Сейчас же мы все-таки более подробно рассмотрим состав войска крестоносцев и попробуем понять, какое из этих соединений было, так сказать, наиболее слабым звеном в сплоченном воинстве.

Глава XI. Ательред II, милостью Божией государь Сарана

Пустынная местность в лиге от Талбека, столицы Сарана, лагерь саранского войска, поздний вечер, канун дня святого Джиаринно Воина, лето Господне 5098 от сотворения мира.

И снова это странное чувство. Я будто все знаю заранее. Битва уже произошла, и мы победили. И я нахожусь в прошлом, в своих воспоминаниях. Но нет, все еще будет. Будет кровь, крики, лязг мечей и воронье над трупами. Совсем как в северных жестах. Дай только Бог, чтобы воронье кружило над трупами северян, а не над нашими.

Да, чувства меня редко обманывают, но и сам я стараюсь не обманывать себя. Жизнь и смерть, они рядом. Еще прошлой ночью я обнимал мою великолепную Бланку, которая, видимо, уже в тягости. А еще ночь назад я обнимал свою любимую Агнессу, которая, слава Господу, не в тягости. Что-то слишком часто я стал поминать Бога всуе, неужели тоже стал мыслить эпически, как и все мои люди из этого дикого, но прекрасного мира?

Когда ты сделал все, что мог сделать и даже что сделать не мог, но все-таки сделал, то совесть не должна беспокоить. А она болит, она гложет меня, как старая рана при смене погоды. Ведь действительно сделано все. Под знамена государя приведено почти все южное рыцарство, города выставили хорошо вооруженное ополчение. Скэлдинги во главе с ярлом Рагнаром привезли с островов не только славную и хорошо вооруженную дружину, но и привнесли в наше войско то, что, как я надеюсь, будет иметь перевес.

Данов и свеев, норвегов и исландцев очень сложно остановить. Они идут как железная волна, сметающая все на своем пути. Они не знают страха, и даже те, кто принял крещение от святого конунга Олафа в Норвегии и конунга Харольда в шведской земле веком позже, все они по-прежнему верят, что только павший в битве достоин рая в жизни иной.

Но шотландцы и ирландцы остановили их. Нет, не рвами и крепостями, не своей гэльской храбростью потомков легендарного Кухлина Бычьи Руки, нет! Их остановили луки. Большие, почти в рост человека тисовые луки, на которые не каждый новичок натянет тетиву с первого раза. Шотландский лук пробивает кольчугу и даже доспех из стальных пластин, который вошел в моду совсем недавно. И он не чета самострелу, который еще надо взвести.

Посрамленные и побитые, ушли норвежцы с Эрина и Шотландии, но увезли с собой секрет мощных луков. И ярл Рагнар, приведший свою дружину скэлдингов даже ранее многих моих вассалов, учил ополченцев вырезать луки по образцу, натягивать тетиву и стрелять. Времени было не так много, но то были уже обученные лучники и им надо было не учиться, но всего лишь — переучиваться. Да, время еще было. Не так много, но было.

Мощные луки — это далеко не все. Не до седьмого, но до десятого пота дон Риго гонял ополченцев, не чураясь учить простолюдинов и поручая своим командирам то, что сам уже делать не успевал. Северную конницу могут остановить только копья и стрелы. «Не остановите — сметут вас! — твердил дон Риго недавним гончарам, мясникам и сапожникам. — И не вернетесь к домам, женам, ремеслам своим». Я же муштровал свою гвардию, и мало кто пока понимал, что я тороплю историю, потому что эта пока что жалкая горстка воинов, которая служит за жалованье, но не по вассальной клятве, должна в будущем стать постоянным войском, которое всегда будет готово оборонять нашу страну.

Да, тираном быть хорошо. Потому что волей самодержца я могу вершить многое, а главное — без проволочек. Я знаю, как надо вершить и что надо делать. Я старый воин, и хотя на моем нынешнем теле не так много боевых шрамов, но на душе уже нет живого места от мечей, копий и стрел. Да, северяне уже прозвали меня посланником Темного, кровавым узурпатором, хотя я всего лишь хочу, чтобы мы все не погибли на этом поле. Да, я вырезал в первую ночь неугодных, и даже дон Лумо, ныне наипервейший мой помощник, все же ждал какое-то время, прежде чем прислать подмогу к моим покоям. И я ему это простил. Я всех простил, в особенности тех, кого убил, ибо мертвые срама не имут.

Тяжелее было не с приближенными, а с баронами юга. И понять их я все-таки смог, потому как если бы не понял, то они бы в итоге не поняли меня. Казалось бы, самое правильное решение — выдвигать войско к Великой Донне, занимать земли непокорившегося соседа и не давать переправиться. Да, так бы сделали многие бароны. Но не я. Потому что я знаю, я все знаю заранее, но от этого мне не менее больно. Непокорный сосед ощетинился бы копьями, и большой кровью нам отлились бы земли Каррлдана. И железный поток северных рыцарей не остановили бы, или остановили той ценой, что не нужна ни мне, ни моим людям. И самое важное: у нас не осталось бы времени подготовиться.

Времени, чтобы стянуть к столице обозы с продовольствием, чтобы замки и города на пути врага ощетинились стрелами и копьями, чтобы весь скот, все припасы — все это было под защитой крепостных стен. И я будто чувствовал, будто понимал своего врага — они не будут тратить силы на штурм замков и городов, не будут даже оставлять гарнизоны под их стенами. Им нужен каждый рыцарь, каждый стрелок, каждый копейщик. Ведь если они возьмут Талбек, весь юг ляжет к их ногам. И они правы. Не учли они только одного — что мы выйдем в поле.

И здесь все одно к одному. Изнуренное переходом через враждебные земли юга войско северян. А уж что земли враждебные — они почувствовали, едва выдвинулись из земель Каррлдана. Отнюдь не все ополченцы пришли к столице, да и некоторым своим рыцарям и главам городских гильдий поручил я возглавить тайную войну против врага.

Вместе с доном Лумо мы сочиняли пламенные воззвания к людям: «Бить врага везде, где можно, на своей земле. Не давать ему ни пить, ни есть, ни спать. Жечь, если на то будет удача и воля Божья, осадные башни, баллисты и катапульты. Подкарауливать по одному нерадивых копейщиков и рыцарей. Каждый убитый враг — это уже маленькая победа. ВРЕМЯ НАСТАНЕТ, ЮГ ВОССТАНЕТ!» И все в таком же духе. То же самое я повторял и с балкона своего дворца, с непременным вскидыванием вперед и вверх правой руки и ответным лесом вскинутых рук толпы.

Народ должен знать, что государь уверен в победе. Народ должен знать, что государь испросил благословения святого Пьедро Ключника Господня. Народ должен знать, что мы сильнее. И самое главное, народ должен знать, что мы правы, а значит — мы победим.

Все это было хорошо и замечательно, но совесть мучила от этого не меньше. Ведь я прекрасно знал, все знал заранее и понимал, что я был тем самым мелким камешком, который обрушил лавину. Не будь меня, начавшего объединять земли под знаменем древнего королевства вандов, не пошевелился бы на своем престоле папа Вселенской Церкви, не пришло бы в движение рыцарство севера, собираясь благочестиво пограбить богатые южные города.

Не знаю, состоялся бы вообще этот поход, эта страшная железная лавина севера, если бы не появился я. Я из небытия, из зачарованного леса, будто из древних сказаний. «В час бедствия Сарана вернется истинный король!» А не наоборот ли все происходит? Вернулся этот самый истинный король, то бишь я, и бедствия полились бурной рекой. Стальной рекой. Вот этого я не знаю. Знает совесть, и она терзает меня. И кто сказал, что тираны и палачи не истязаются душой своей? Поймать бы того мерзавца да на кол посадить или четвертовать, чтобы знал.

Но все одно к одному… Действительно все одно к одному, потому что наследственное помутнение рассудка бравого скэлдинга, который, как и все вокруг меня, мыслит если не эпически, то даже хуже, мифически, очень мне помогло. В общем, эта история с волком, сожравшим солнце, и натолкнула меня на почти что гениальную идею.

От старого дворца короля-ванда остались не только обширные подземелья, но и одна башня — самая высокая. Суеверные люди говорили, что по ночам там загорается свет и ведьмы водят хороводы с душами тех, кто погиб при том страшном сотрясении земли. Но нет, все гораздо проще. Крипта — это не убеждения, Крипта — это вольное, смелое братство духа и философские идеи, опережающие время. Да нет, не только. Главное — это наука, это прогресс. Это лекарство от болезней, это новое оружие и знания о мире. О мире не плоском, находящемся в центре вселенной, которая крутится вокруг него. Нет, в крипте, вернее над криптой, еще до того, как я был посвящен в ее тайны, наблюдали за небесными светилами, составляли лунный календарь, рассматривали ближайшие небесные тела, которых в системе светила, греющего этот мир, было целых восемь, помимо нашего. И, как водится, лишь наш мир был обитаем. Что ж, наука о звездах — вещь суровая, здесь с Господом не пошутишь.

Но истинное чудо, что с севера начали тайно, под гнетом усиленного преследования ученых и поэтов стекаться ко мне мудрые изгои с печальными отечными от чтения глазами. Люди, опередившие свое время, люди, на чьих хрупких плечах и будет дальше двигаться наш мир, как было и будет много раз до и после.

Я их любил. Воистину любил их больше своих рыцарей, тайных соглядатаев, клириков и придворных дам. Я любил их, и ради их спокойных ночей со звездами я готов был перегрызть любому горло. Я живу и странствую давно, но я не знаю, как получить взрывчатый порошок, как правильно настроить увеличивающие стекла. Я кое-что понимаю в азах медицины, но не больше, чем надо воину. Да, я воин, почти неграмотный посредственный человек, которому почему-то и зачем-то выпало знать и уметь больше, чем обычным людям. И даже больше мне было дано, но я отказался от родства со своими соплеменниками. Потому что я люблю людей, что бы они ни говорили про меня и как бы со мной ни поступали. И люди мне платят тем же, особенно те, что упрямо толкают этот мир вперед.

— Государь мой! — Глаза доктора Фаустиано лихорадочно блестят. — Великое чудо, о котором вы вопрошали меня, случится в седьмой день сентября во второй час после полудня, а может и чуть раньше, если я где-то ошибся в расчетах. Солнце скроется с глаз людских, закрытое диском луны, и мрак и страх будет великий среди северных невежд.

— Это точно, Фаустиано, именно в седьмой день? — вопрошаю я самого мудрого человека своего времени, изгнанного из Вьеньского королевского университета и едва не попавшего в лапы Святому ордену.

— Как Бог свят, государь мой! Ну, разве не великое чудо, подтверждающее творение и промысел Господень, — он тычет синим от чернил пальцем в разложенные на столе листы пергамента. — Их пропорции равны: луны и солнца. Будь чуть по-иному, и не было бы периодически великой тьмы. Когда позволит мне время, я еще раз проштудирую Святое Писание и посмотрю места, где особливо упоминается о затмении лунном и солнечном, и смогу вычислить почти точное их время относительно дней сегодняшних. И не верю я, что миру нашему всего пять тысяч лет, как и племени людей.

— Правильно, не верь. Ибо так в научных своих изысканиях ты придешь к истине быстрее. И не сличай ум свой с книгой, которую переписывали множество раз.

— Государь, король мой… — Фаустиано — худой, длинный как жердь — подслеповато щурится, но смело смотрит мне в глаза. — Сударь, вы Темный али слуга его?

Я смеюсь от всей души. Этот человек, которого народная молва уже окрестила великим магом, прорицателем и чернокнижником, этот человек, чьи сирвенты[35] так же прекрасны, как и научные изыскания, этот человек, смертный и слабый, но в то же время в сотни раз сильнее меня, он верит, что я черт! Боже, как мне хочется рассказать ему про моих бывших соплеменников, про их веру, в которой больше науки, чем мифов, про Великую Игру Света и Тени, но я не могу — не имею права. Он должен дойти до всего сам.

— Доктор, это праздный вопрос. Ведь коли я скажу, что я Темный или слуга его, изменит ли это что-то в отношениях наших?

— Нет, государь мой.

Боже, как они все любят меня! И ведь не за что, не за что меня любить. Они лучше, они чище, они сильнее меня.

Костры, костры, везде жгут костры. И на нашей, и на той стороне. А я обхожу посты. Я и несколько гвардейцев. Так, для проформы больше. Они это знают. Я лишь в кольчуге и при мече. Мой стальные поножи и наручи, мой рогатый шлем — все в руках моего оруженосца, как водится, юноши из знатного рода. Хоть бы под стрелы не полез, герой! Вспоминая про рогатый шлем, я смеюсь про себя. И передо мной снова хитрое лицо дона Лумо и испуганное монаха-святоши.

Он приехал на сером ослике. Ничуть не скрывая своего одеяния монаха-августинца. И прямиком — на площадь, видимо проповедовать и морально разлагать мой народ. Но всеведущие соглядатаи дона Лумо тут же сцапали его, не дав даже с ослика слезть.

Я понимал, такого пыточными инструментами не запугаешь. Даже не стоит и пробовать. Он уже ехал накачанный папским окружением и благословенный на смерть мученическую в лапах у еретиков.

— Как зовут вас, святой отец?

— Петр. — Я содрогнулся от этого имени.

— Отец Петр, у государя много дел, — дон Лумо недобро усмехнулся, — так что с вами мы решим быстро. Святым вам не быть.

Монах от удивления приподнял седые брови.

— На миру и смерть красна. Думаете, будем вас мучить и истязать на потеху толпе? Да не тут-то было! Мы так только с теми, кто перед народом и государем провинился, поступаем, а Божьих людей мы мучить не будем. Перережем горло и закопаем. Даже, может, молитву прочитаем по обряду Вселенской Церкви.

По вискам монаха потекли крупные капли пота. Он ждал чего угодно, только не этого: глухого забвения, небытия.

— Может быть, еще пошлем письмо папе, где скажем, что ты сулил за золото раскрыть тайны Авиньо?

— Он не поверит еретикам! — монах мгновенно вышел из себя и взвизгнул как кошка.

— А вдруг?! — дон Лумо подмигнул, но непонятно — мне или ему. Я улыбнулся. — По-хорошему говорю: убирайся отсюда, августинец, иначе умрешь либо в забвении, либо предателем для своих. Ни о какой показательной казни даже не думай, нам просто некогда заниматься такими пустяками. Езжай и расскажи папе, что здесь живут такие же люди, не с рогами и хвостами, а самые обычные бароны, крестьяне и ремесленники, есть и священники свои.

— Вы еретики!

— А кто вам, святой отец, сказал, что ваша вера правильная, а наша нет? — подначил я монаха.

— Неужто Богу не все равно, на каком языке читают молитвы! Неужто у Бога есть время для того, чтобы разбираться в наших человеческих догмах, которые мы сами придумали? — стал глумиться над августинцем дон Лумо, и мне показалось, что он немножко, пусть и самую малость, не верит в Бога, во всяком случае в такого, каким его рисует Святое Писание. Для хранителя Большой королевской печати Бог скорее похож на хитрого и умелого политика. Впрочем я могу и ошибаться.

Мы много смеялись в тот день и даже позволили себе выпить вечером вина. Именно тогда мы и придумали приделать к моему шлему большие изогнутые рога. Для устрашения! Я долго смеялся этой задумке, но знаю, что со временем рогатые шлемы войдут в моду. Однако это будет позже, намного позже.

А монах убрался из города, мы даже проводили его до самой границы с Каррлданом. Наши соглядатаи в Мэнгере донесли потом, что он сгинул в подвалах Святого ордена. Жаль, неплохой был человек, понимающий, хоть и фанатичный. Конечно же, он был не один такой, и все, кто возвращался от нас целым и невредимым, бесследно исчезали в застенках Святого ордена. Догадайтесь, кого обвиняли в смерти святых проповедников? Правильно! Нас и обвиняли.

Огни, огни. И порядок во всем лагере. Каких трудов это стоило! И казнить пришло немало смутьянов и разгильдяев. В итоге, вино пьют умеренно, но никаких шлюх и игральных костей. За ослушание командиры десятков бьют воинов плетьми. Рыцарям более вольготней, там и шлюхи, и кости, и вино рекой. Но рыцарям не запретишь, они же все сплошь из древних саранских родов. Одну управу на них можно найти — прочистить мозги сюзерену и где лестью, где посулами, а где угрозами призвать всадников к порядку.

Я улыбаюсь, глядя на свое детище — войско юга. И тут что-то происходит, и я сразу не понимаю что. Будто что-то сдавливает мне темя стальными тисками и одновременно перехватывает дух. Я закрываю и открываю глаза. И вижу мир иначе. Я давно не смотрел на него истинным зрением. Не было нужды. Сейчас есть. Такое забытое, но такое родное чувство. Мои соплеменники. Бывшие. Я делаю своим гвардейцам знак остановиться. Стараюсь выглядеть спокойным. Мол, приспичило мне, по нужде. Подождите. Они возражают. Я рявкаю и иду к опушке леса.

У старого дуба, одиноко стоящего на поляне, меня уже ждут. Четверо. Трое одеты рыцарями севера — свет факелов отражается от белых крестов на плащах. Одна одета монашкой ордена святой Урсулины Милосердной. Из-под капюшона выбилась длинная рыжая прядь. Я смотрю на рыцарей и на монашку. Где-то неподалеку ржут кони. Монашка серьезна, рыцари улыбаются. Я тоже улыбаюсь — очень недобро так — и сжимаю эфес меча, хотя знаю, что это не поможет, как и гвардейцы. Здесь сотни две рыцарей не помешало бы. До и то нет особой надежды, что они подсобят мне в борьбе с соплеменниками.

Все знаешь заранее? Смеюсь я про себя над самим собой. А то, что соплеменники вмешаются? Как тебе это? Не ждал. Честно, не ждал.

— Лайрэ! Хишь кэль-я тайла наира раймэ![36]

— Их, хашь! Лайкира![37] — отвечает рыжая и сверкает своими огромными зелеными глазищами.

Да, они выглядят как самые обычные люди. У них по две руки, по две ноги и одна голова. Никаких анимализмов: крыльев, рогов, копыт и хвостов. Хотя в древние времена наш народ любил подобные штучки. Но не сейчас, не в эпоху Христа. Да, они почти как люди. С той лишь разницей, что их тела не стареют, их разум многократно превышает людской, и они умеют ходить меж мирами. Отличий немного, они не заметны простому глазу. Но они существенны. Ой, как существенны!

— Убивать пришли? — спрашиваю я уже на местном людском наречии.

— Бой вчетвером на одного? За какого ты нас принимаешь, соплеменник! — говорит рыжая, голос у нее мелодичный и звонкий. Я знаю, что капюшон скрывает красивое женское лицо. Очень красивое. И вечно молодое.

— Тогда что же?

— Сделка! — Она улыбается. — Ты должен покинуть наши миры.

— Прямо сейчас? — Я смеюсь. — Тэлая рай хэша мелья![38] Вы уже давно не мой народ, и вы это знаете. Я не могу ходить сам по Дороге меж мирами! Я ничего не могу. Ничего, кроме того, что могут люди.

— Ты можешь больше, гораздо больше, чем сам понимаешь пока. Ты лишился большей части своих прежних сил, но в тебе остался ум нашего народа. Ты ушел путями людей. Но ты должен следовать ими и дальше.

— Да куда, Бездна вас побери!

При слове «Бездна» они вздрагивают. Не нравится это слово нашему народу.

— В миры наших детей.

— Но как и зачем?

— Ты все узнаешь в свое время, Темный.

— Темный? — я немного удивлен.

— Посмотри на себя.

И я смотрю, смотрю в изумрудные глаза своей соплеменницы и в них отражаюсь уже не я. А некто в плаще из мрака с черным мечом у пояса. Да, видимо, так оно и есть. Я выбрал путь Тени, путь власти, силы и подчинения. Ведь никакая цена не равна жизни целого народа. Никакая. Или все же?!

— А вам-то что до меня? Убейте и все.

— Ты бессмертный.

Я смеюсь. Легко, звонко, заливисто. Один из рыцарей вздрагивает. Я с удивлением осознаю, что они меня боятся. Все четверо. Но почему?! Кажется, я уже что-то начинаю понимать.

— Ты нарушаешь правила Великой Игры. Ты создаешь дисбаланс в Игре. Ты…

— Я, я, я, его величество государь Сарана.

— Хватит паясничать, тебе это не к лицу. — Рыжая смотрит с укоризной, но без презрения.

— Согласен. — Я мгновенно делаюсь серьезен. — Да понимаю я все, братья мои и сестра, — на «сестре» я делаю особое ударение. — Вы поможете разорить юг. Каждый воин нашего народа стоит двадцать, и нас… вас, — я поправляюсь, — очень, очень сложно вывести из строя. И вы здесь не все.

— Не все, — соглашается рыжая.

— Но раз фигуры Света пытаются убрать меня, то, может быть, фигуры Тени…

— Не придут тебе на помощь, они давно выбиты из этого мира. Он принадлежит Свету.

— Так я и знал. Раз свету, значит никакого порядка.

Девушка морщится, рыцари молчат.

— У тебя в королевстве порядок как в казарме.

— И чем это плохо?

Она молчит.

— Ладно, нет у меня выхода. Но вы хотя бы дадите мне доиграть эту битву? И как, Бездна вас побери, мне уйти в миры наших детей?

— Тебе дадут не только доиграть, но и дожить здесь. Жизнь долгую и полезную для тебя.

— Уже заманчиво.

— После смерти ты покинешь миры Великой Игры Света и Тени. Покинешь навсегда. Тебе надо обещать.

— Хай-а-ра! Хай-а-ра! Хай-а-ра![39]

Они все четверо отшатываются от меня. Не ожидали, не ожидали. Но я ничего не чувствую, хотя и знаю, что после этих слов я надел себе на руки кандалы.

— Но что там, сестра? — я спрашиваю у нее почти с надеждой.

— Нам нет дороги туда, там властвуют наши дети и твои дети тоже. Они подобны тебе, избравшему пути людей, и меняют смертные тела.

— Но там… там живут люди?

— Да. Люди живут везде, — впервые заговаривает рыцарь. — Я рад, что мы договорились.

— Сколько вас? Я чувствую, что немало.

— В войске севера шесть воинов и два целителя, включая меня. — Рыжая улыбается уже совсем по-другому. — Ты бы проиграл это сражение.

— И вы бы дали северянам разграбить и превратить в руины юг?

— Это было бы меньшее зло.

— Опять это «меньшее зло». Как я ненавижу это понятие! Если бы люди знали, что мы… что вы делаете с ними, что они — палая листва ваших костров, что они — пыль ваших башмаков…

— Ты очень любишь людей, но ты не человек. — Рыжая подходит ко мне и касается плеча. — Ты другой, ты совсем другой. Уходи с дороги зла.

Я молчу. Мне нечего сказать. Им, похоже, тоже. Я разворачиваюсь и иду прочь, не оборачиваясь. Из круга света их факелов во тьму. В тень.

Из сладких ночных грез меня вырывает голос дона Лумо. Я мгновенно просыпаюсь и при тусклом свете масляной лампы вижу, что в моей палатке находятся еще и дон Риго, дон Альберто, командир правого крыла, дон Сезаро, командир левого. Что случилось? Просто так они бы не стали меня будить.

— Государь мой, в наш лагерь безоружным пришел магистр ордена Сердца Иисусова! — докладывает дон Лумо.

— Кто? — Я спросонья не очень понимаю, кто приперся, зачем и какого рожна ему надо. Но сна уже ни в одном глазу.

— Сердце Иисусово когда-то было частью Святого ордена и занималось…

— …духовным просвещением и образованием в ордене. — Теперь я начал припоминать.

— Два года назад своей буллой папа Иннокентий IV основал отдельный орден.

— Тоже церкви воинствующей.

— Других там не основывают, — поморщился дон Риго.

— И что нужно иезуиту? — Так мы, простые братья-воины, когда-то называли этих умников.

— Этот орден насчитывает меньше рыцарей, но больше ученых монахов. И все они в лагере северян. И все они…

— Хотят перейти на нашу сторону.

— В проницательности государю нашему трудно отказать! — Дон Лумо делает изящный поклон.

— Зови монаха.

Он был действительно один и безоружен. Не стар и не молод. Черный монашеский плащ скрывает белую тунику с восьмиконечным черным крестом. Монах, как и все посвященные в сан, чисто выбрит и коротко подстрижен, не чета нашим арианским лохмачам. Мы долго изучаем друг друга. Потом начинаем обмениваться любезностями. Я понимаю, что мне все-таки хочется спать.

А так мне вообще все ясно. Вот такой я самоуверенный теперь, после того, как отрекся от Великой Игры, по сути своего родного дома в сотне обитаемых миров. Вот ради них, толпящихся в королевской палатке, и отрекся.

Все правильно, другого и ожидать нельзя. Они занялись наукой. Нет, не схоластикой и догматикой, а медициной, химией и астрономией. И нет у них другого выхода, кроме как уйти к мятежному королю.

— Скажите, сударь… — Не поворачивается у меня язык назвать человека с телосложением воина святым отцом. Братом воином — тем более. — Вы верите в то, что я антихрист или, по крайней мере, слуга Темного?

— Нет, вы просто государь.

— «Просто государь»… Отлично сказано, ей-богу! — Я усмехаюсь, но они-то не знают чему, а я знаю. Потому что теперь я достоверно знаю, что я слуга зла. — Что ж, подтвердите свою преданность мне, ударьте в тыл мэнгерцам!

От такого предложения бедного магистра аж передернуло. Он открывает рот, но не в силах ничего сказать.

— Что ж, сударь мой, вы выдержали испытание на честность. Если бы вы согласились ударить в тыл, я бы принял вашу помощь, но вас бы всех перебили, тех, кто останется в живых. Мне нужны честные слуги, а не подлецы. А еще мне нужны живые, а не мертвые ученые и книжные люди. Скажу вам более, и это понравится вам: я даже не буду от вас требовать перехода в арианство. Молитесь так, как вам угодно, и проводите церковные обряды, как вы соблаговолите. Саран — это королевство свободных, здесь каждый волен молится, как и кому угодно, лишь бы он был верен государю.

— Мы многое провидели, государь, и люди мои уже сейчас переходят в ваш лагерь.

— А если бы мы не нашли общего языка?

— Что ж, мне говорили, что вы не сжигаете своих врагов, убивая их железом.

— Пока нет. — Я улыбаюсь как можно плотояднее.

Магистр молчит и тоже улыбается. Открыто и честно, как и подобает новому вассалу Сарана, королевства свободных. Мы здесь не терпим лжи, лицемерия и подлости. Во всяком случае, я позаботился, чтобы об этом трубили на каждом углу. А на деле? На деле бывает по-разному, очень по-разному. Но не так важно, какой ты есть, а важно, что о тебе думают и говорят другие. По-моему, так. Хотя я бы тут поспорил с самим собой… Но, конечно, потом, потом, после битвы.

Из книги Альберто д'Лумаро «Сны о Саране»

…И подводя итог обзору книг об ордене Сердце Иисусово, я могу с уверенностью сказать, что для историков-популистов иезуиты стали неким мистическим фетишем, который можно удачно продать, если добавить к реальным событиям немного религиозного мистицизма и древних легенд. Однако о просветительской деятельности ордена, о его экономической и властной структуре в современной исторической литературе мы можем найти очень немного. Единственным исключением, о котором я уже говорил выше, является книга Джульберто Одретти «Иезуиты: семь веков просвещения», однако в ней, по большей части, мы можем найти подробное описание деятельности ордена на протяжении последних двух веков, когда Сердце Иисусово уже давно потеряло свой статус военно-религиозного ордена и превратилось в мощный образовательный синдикат, владеющий учебными заведениями по всему миру.

Однако, если на время отбросить ненужный нам пока мистицизм и обратиться к экономической ситуации в Мэнгере, в частности — в Святом ордене, перед войной с Сараном, то мы без труда увидим истинные мотивы так называемого «великого предательства».

Согласно протоколам заседания капитула Святого ордена, датируемых годом начала Крестового похода против саранской ереси, иезуиты уже вели самостоятельную экономическую деятельность: начав строить отдельные командорства, они делали акцент на открытии школ для ремесленников и торговцев средней руки, при этом имели немалый доход от платного обучения купцов и зажиточных горожан, а также от подношений городских магистратов, которые видели в иезуитах не только свет во мраке общего невежества членов Святого ордена, но и возможность реальной юридической защиты от бесконечных грабежей, инспирированных под религиозные процессы, а они заканчивались всегда одинаково: казнью и полной или частичной конфискацией имущества.

Однако иезуиты, не смотря на папскую буллу выделении их в отдельный орден, все-таки не могли получить статус полностью самостоятельного ордена и вынуждены были ежеквартально отчитываться перед великим магистром Святого ордена обо всех своих доходах и расходах. Также ни одно новое начинание не могло претвориться в жизнь без письменного согласия того же великого магистра, а нередко и малого капитула ордена. Таким образом, орден, давно отколовшийся от своего прародителя, находился в жестких политических и экономических тисках, не имея возможности строить новые школы, вводить новые курсы для студентов, кроме канонических, одобренных Святым орденом.

И, безусловно, в короле Сарана они видели того человека, который даст им вожделенную экономическую свободу, а также довольно большие земельные угодья для ведения сельского хозяйства и строительства новых школ. Ради этого они были готовы не только предать Святой орден, но и выступить против него с оружием в руках. Руководство иезуитов было одержимо идеей всеобщего начального образования и получения прибыли от обучения студентов на следующих, более высоких степенях. Они, как и многие «обиженные», пришедшие под руку Ательреда II, были людьми, намного опережавшими свое время и поэтому не вписывавшимися в жесткую средневековую архаику Мэнгера.

Также стоит развеять миф о том, что предательство было вызвано начавшимися массовыми преследованиями иезуитов, которые занимались науками, в том числе и практическими изысканиями. Это, конечно же, еще одна сказка. Святой орден был сам заинтересован во многих научных изысканиях, особенно в военной и медицинской областях.

В финансовых реестрах ордена мы можем найти данные о баснословных суммах, выделяемых на оборудование научных лабораторий, закупку инструментов и материалов. Другое дело, что Святой орден ни в ком случае не хотел делать результаты этих исследований достоянием гласности, а использовать их исключительно на благо ордена. Безусловно, такая политика закрытой научной деятельности была не по вкусу иезуитам, стремящимся свои научные исследования обратить на службу прогрессу.

Также ни в коем случае не стоит уподобляться популистам от истории и думать, что решение о переходе иезуитов под власть Сарана родилось ночью перед битвой. Это абсолютно не соответствует истине. До нас дошла и переписка иезуитов с королевской канцелярией, и тайные протоколы собрания капитула новоявленного ордена, и многие другие документы, фрагменты которых я приведу ниже. Но чтобы более ясно представить, каким образом фактически и юридически совершился этот переход религиозного ордена к королю, исповедовавшему другую веру, нам все-таки необходимо еще раз обратиться к событиям той достопамятной ночи и следующего за ней дня.

Глава XIII. Ательред II, милостью Божией, государь Сарана

Пустынная местность, в лиге от Талбека, столицы Сарана, безымянная возвышенность, утро дня святого Джиаринно Воина, лето Господне 5098 от сотворения мира.

Местность с холма просматривалась очень хорошо. Даже никого увеличительной трубы не надо было. Утро было ясным и солнечным. В такой день хорошо отправиться к реке или на берег моря, насладиться последними теплыми деньками уходящего лета. Так нет же, у нас сегодня великая битва народов, которая с высокой долей вероятности попадет в местные анналы. Однако о том, как это будет описано, целиком и полностью зависит от исхода сражения. Историю, как известно, пишут победители.

Скэлдинг Рагнар и магистр иезуитов стояли тут же, рядом со мной, и напряженно всматривались вдаль. Магистр подслеповато щурился — видимо, сказывалось усердное сидение за книгами при тусклом свете свечи или масляной лампы. Рагнар книжек, по-видимому, не читал и, скорее всего, вообще читать не умел, что, в общем-то, не сильно отразилось на его умственных способностях. Человек это был смелый, открытый, жестокий, ну а про его наследственную болезнь я уже рассказывал. Для воина его народа такое только во благо.

Первое сомнение в победе над крестовым воинством появилось у меня тогда, когда я увидел, как войска Мэнгера начинают строиться в боевые порядки. Да, ничего не скажешь, хорошо поработали пропагандисты папы Иннокентия IV. Много, очень много народу придется нам сегодня убить. И что самое страшное: до полудня, когда, по расчетом доктора Фаустиано, должен бы настать локальный конец света, надо было еще дожить.

Однако я возлагал надежды не только на чудеса и знамения, но больше всего на дисциплину. Ранним утром я в сопровождении приближенных объехал все военные лагеря и как следует напугал всех командиров. Для усиления эффекта устрашения за моей спиной все время маячил дон Лумо и зловеще вращал глазами. И как это у него получается: строить такие зловещие гримасы? «За малейшее нарушение приказа, независимо от происхождения и положения в войске, ослушник подвергается жестокому наказанию без предупреждения».

Дабы не быть голословным, я сам лично отрубил головы двум десятникам, которые, мягко говоря, были малость нетрезвы с утра. Приказ есть приказ. Предупреждал, что никакого пьянства? Предупреждал. Получите.

Надо сказать, что рыцари наши южные никаких нареканий не получили. Видимо, все-таки это рыцарская честь, рыцарский этос, который только-только начинает складываться, сыграли весьма положительную роль. Каждому — от знатного предводителя своих вассалов до простого оруженосца — не хотелось опозориться перед королем и бросить тень на свой древний род. Молодцы рыцари! Хотя какие они рыцари по сути? Пока еще просто тяжеловооруженные конники.

Даже знаки различия только-только начали появляться, да и то потому что большинство моих рыцарей вместо уже ставшего почти традиционным хауберга[40] надели глухие шлемы. Чтобы хоть как-то отличаться от северных рыцарей, которые вооружены и защищены были примерно так же, многие начали рисовать на шлемах отличительные знаки: в основном — в тематике и цветах королевского стяга или стяга своего сюзерена.

Шлемы с забралами появятся намного позже, и тогда наука о гербах станет вещью серьезной и незаменимой. Опять же, если мы победим. А то может получиться, что эту самую рыцарскую идеологию будут развивать мэнгерцы под бдительным оком Святой матери Вселенской Церкви.

Я говорил мало, но очень проникновенно. Все, как обычно, вскидывали вперед и вверх руки, кричали: «УРА! СЛАВА КОРОЛЮ! ЮГ ВОССТАНЕТ!» Я же все больше напирал на то, что воля Божья, она, конечно, воля Божья, но вы всецело должны довериться государю и своим командирам и без приказа ни-ни.

На своем долгом веку я помнил немало сражений, где почти победившая сторона проигрывала в пух и прах только от того, что упоенные победой воины начинали спонтанно преследовать врага, рассеивая силы. Одна надежда на то, что враг думает задавить нас числом и на дисциплину ему в общем и целом наплевать. По крайней мере, у северных рыцарей с этим очень плохо. Когда воюет не войско — слаженный единый организм, — а толпа героев, каждый из которых жаждет отличиться, то победы ждать не приходится. Однако швейцарские наемники с их самострелами да алебардами вызывали у меня большИе опасения. Я буквально нутром чуял, что в этой битве последнее слово будет за пехотой, а не за конницей. Что делать, времена меняются. Или мы их меняем?

Еще одним фактором успешного ведения войны я всегда считал взаимодействие разных родов войск. Пока этого здесь не умели. Вернее, умели, да позабыли. Думаю, что деятелям Вселенской Церкви не к лицу читать труды язычников-ромеев. А стоило бы. Даже я, несмотря на страшную нехватку времени, открыл пару фолиантов аккурат как раз в поисках упоминаний о моем легендарном предшественнике.

Едва труд Гая Тарквиния Старшего «О родах войск, искусстве управления, и как надобно вести войну в укрепленных городах и на открытых пространствах, равно и на море» был выужен мною из недр библиотеки королевского дворца, так он тут же очутился под кроватью в моей опочивальне.

Это была переплетная в кожу не очень массивная книга с серебряными застежками. Написана она была, слава Богу, не на ромейской латыни, а на местном наречии, которое представляло собою гремучую смесь просторечной латыни, наречия басков с весомой примесью галльских слов и выражений. Так что, в принципе, жители Мэнгера и Сарана друг друга понимали, хотя некоторые слова и выражения казались им смешными. Но дело не в этом, а в том, что книга мне помогла вспомнить то, что я когда-то знал и умел. Пусть восхвалят Господа, что у них такой умный и просвещенный государь! Боже, я все чаще ловлю себя на мысли, что стал думать категориями моих подданных. С этим надо срочно что-то делать. Но только после войны.

Основное войско растянулось по фронту и выстроилось в четыре шеренги. Копейщики и щитоносцы, лучники, мечники и снова лучники. С холма мне были слышны звуки сигнальных рожков. Командиры подгоняют ополченцев, обзывая их ослиными ублюдками и тухлой селедкой. Это правильно! Ругательство — единственная форма команды, которая доходит до подчиненных без искажения. Куда послали, туда, стало быть, и иди. Но быстро.

Отсюда мне было плохо видно, достаточно ли плотно сомкнуты ряды. Прочно ли уперты длинные копья. Хорошо ли щитоносцы прикрывают копейщиков. Но будем надеяться, что учения, равно как и показательные казни провинившихся, не прошли для ополчения даром. Так. Пыль столбом — это на моих ополченцев несется доблестная конница рыцарей Христовых. Блестят на солнцах кольчуги, хауберги, шлемы, окованные железом щиты и наконечники копий.

— Да помогут нам могущественные асы. Тор и Один, Тюр и Магни, я призываю вас! — начинает вслух молиться скэлдинг. Самое главное: он так привык говорить на нашем наречии, что поминает своих родных богов на чужом языке.

— Что ж, Рагнар Олафсон, нам пригодится любая помощь. Смотри в оба: как только я скажу, не мешкая выдвигай своих людей!

— Да, государь. — Рагнар напряженно всматривается вдаль.

Магистр иезуитов спокоен. Поверх кольчуги белоснежная котта с восьмиконечным черным крестом. Восемь сторон света. Восемь языков, на которые было переведено Евангелие. Губы сжаты — если и молится, то только про себя. Под мои знамена он привел около сотни рыцарей, не считая оруженосцев и сержантов. Остальные — люди не военные и к битве мало пригодные, но от этого не менее ценные. Если мы победим…

Первый залп лучников выкосил немного. В основном пострадали те рыцари, что потеряли коней. Однако в двух или трех местах конники врезались в ряд копейщиков, и тут с флангов ударила наша конница. Ударила не совсем вовремя, зато слаженно, с обоих флангов одновременно. Копейщики чуть отступили и сомкнули ряды. Вражеская конница откатилась словно морская волна. Что ж, первую, пробную атаку мы отбили. Посмотрим, что будет дальше.

А дальше происходило вот что. Мэнгерские рыцари отступили под защиту своих стрелков. Наши преследовать их не стали. Перегруппировавшись, северяне стали выдвигаться медленнее и под прикрытием стрелков. С холма мне не было видно боевой порядок мэнгерской пехоты, но я приблизительно представлял себе его. Впереди опытные наемные алебардисты, скорее всего с поддержкой стрелков. Что ж, и этого я ожидал. Я махнул рукой, подзывая трубача.

Три коротких и один длинный. Я слышу, как эхом сигнал передается дальше. «Держать строй. Правому крылу конницы обходить пеший строй врага сбоку, левому — атаковать алебардистов».

Все-таки их больше, чем я думал: и пеших, и конных. Пока одна часть наших всадников ломает строй вражеской пехоты, остальные отвлекают мэнгерцев и уводят их в сторону. Молодцы! В ходе этого маневра, который мы разбирали заранее, часть вражеской конницы должна напороться на копейщиков, которые начинают медленно выдвигаться вперед. В это же самое время мэнгерские алебардисты перестраиваются, и их стрелки, осыпая нас градом болтов из самострелов, заставляют саранскую конницу отступить.

Дальше разглядеть что-то очень трудно. Единственно, что обнадеживает, — моя пехота по-прежнему держит строй. Бой конницы рассыпается на отдельные поединки, а между тем пешие построения начинают сближаться. Я подымаю голову вверх и смотрю на солнце. Небо чистое и ясное. Внизу ревет кроваво-железная река. Неужели доктор ошибся! Сколько еще могут продержаться наши? Я вижу, как ломается строй, как уже мечники третьей шеренги вступают в бой, а лучники последней отходят все дальше и дальше. Стрелять нет никакого смысла, все смешалось. И вдруг я почувствовал, как на солнце начала наползать тень. Доктор — молодчина!

Я даю распоряжение магистру и скэлдингу трубить выдвижение. Магистр машет рукой своему трубачу. Рагнар снимает с пояса огромный витой рог. Звук густой и громкий. Скэлдинг задирает голову вверх, будто бы не понимая, что произойдет. Хотя я сто раз объяснял ему про солнце и луну, он все равно живет в мире своих асов, троллей, валькирий и ледяных великанов.

— Ничего не бойтесь, ничему не удивляйтесь и следуйте за мной! Мы победим!

Глаза скэлдинга смотрят теперь вперед, но видят скорее всего то, что недоступно иным взорам. Он надевает шлем. Полумаска, защищающая лицо, сделана в виде морды оскаленного медведя. Я вспоминаю сцену в тронном зале. Своих бы не перерезал! Звенят два меча, выскользнувших из ножен как две ядовитых змеи. Ярл острова Бьерн по прозвищу Два Меча становится медведем. Оруженосец подает мне мой рогатый шлем.

Я начинаю медленно спускаться с холма. Как и было договорено, первой за мной идет гвардия. Я оборачиваюсь назад и вижу королевский стяг. Красное и черное, и оскаленная пасть волка сжимает огненно-красное солнце.

— Да, хозяин! Я к вашим услугам, — звучит в голове приятный женский голос. Уж я так настроил эту штуку. Женский голос — это всегда приятно.

— Активизировать систему личной защиты, выдвинуть боевые единицы через… — Я прикидываю расстояние до шеренг. — Через две минуты.

Я быстрым шагом спускаюсь с холма и начинаю считать. Раз, два… Пятнадцать. Слышу, как позади движется гвардия. Рагнар в упоении трубит в рог, видимо, ему это просто нравится.

Сто пять, сто шесть… А тем временем на поле боя медленно опускается тьма. Нет, не тьма. Тень. Тень снаружи и тень во мне. Вокруг меня начинает медленно сгущаться воздух, приобретая очертания полупрозрачных фигур в доспехах и с мечами. Это они на вид полупрозрачные, а рубить будут получше живых. Ограничение только одно: время. Не более восьми минут. Далее нужно класть мою реликвию на солнце — сутки заряжаться.

Несмотря на то, что воины наши были предупреждены, вою было немало. Мои лучники, отступившие почти к самому холму, с криками разбегались от моих «призраков». Солнце почти скрылось. Сквозь узкую прорезь в шлеме я мог видеть только то, что происходит впереди. Что ж, то, что я видел, мне нравилось. Воины-тени шли через живых воинов даже не как нож сквозь масло, а как нож сквозь воду, с легкостью перерубая пополам тела, закованные в железо. Десятники, частично знакомые с замыслом, но не знавшие, что конкретно они увидят, еще когда протрубили рога, стали уводить своих людей с моего пути.

Меч мой уже был обнажен, и я только ждал случая отправить кого-то на тот свет. «За короля! За Саран!» Это вопили мои гвардейцы, успевшие меня догнать. Вокруг царил полнейший хаос, луна полностью закрыла солнце, слышались крики ужаса и крики смерти. Я снова, как встарь, чувствовал это волшебное, щемящее чувство: опьянение боем — опьянение чужой болью, кровью и смертью.

За свои долгие скитания я попробовал множество удовольствий, иные из которых и пробовать-то не стоило. Но даже сама соблазнительная женщина никогда не даст мужчине того, что дает ему запах пота, железа и крови. Это в нас, это всегда в нас, даже если мы никогда не берем в руки оружия. Зверь спит, как страшный медведь в Рагнаре. Вот он, кстати, рубится по левую руку и, надо сказать, рубится весьма славно, издавая при этом медвежий рык.

Бедные мэнгерцы! Затмение, чудище в рогатом шлеме, воины-тени, не знающие смерти, да еще этот медведь с двумя лезвиями… Что ж, мы прорубаемся вперед, медленно, но верно.

Свет постепенно возвращается в мир, но это уже не важно. Мэнгерцы дрогнули, но пока не побежали. Меня все больше и больше охватывает упоение боя. Как давно я не участвовал в подобной большой бойне! Сражением это трудно назвать. Я будто чувствовал себя всеми своими воинами одновременно. Каждым, кто рубил врага и сам падал сраженным. Здесь я впервые отчетливо чувствую себя одним целым со своим народом. Меня все больше захватывает упоение боя, и я уже сам начинаю что-то кричать.

Меч входит в брешь между шлемом и кольчугой, кровь обрызгивает меня с ног до головы. Вороненая сталь и кровь врага. Цвета королевского стяга. Мой предшественник был прав, помещая их на стяг. Я уже не иду, я будто бы лечу по полю боя, хотя это мне только кажется. Врубаюсь в саму гущу, не чувствуя ни боли, ни усталости. Только дикую безудержную радость и счастье.

— САРАН! САРАН! ЗА ГОСУДАРЯ! ЮГ ВОССТАНЕТ! — последнее, что я слышу, перед тем как окунуться во тьму.

Я не могу двигаться и мне тяжело дышать. Странно, что шлем до сих пор на мне. Голова болит, но не то чтобы очень сильно. Остатки заряда реликвия потратила, чтобы смягчить силовыми полем удар. Интересно, чем меня так огрели? Я собираюсь с силами и делаю мощный рывок. С первого раза не очень-то получилось. Но со второй попытки я сбрасываю с себя мертвое тело или то, что можно условно назвать телом. По большому счету, это просто куски человеческого мяса вперемешку с покореженным железом. Кожаный ремешок давит на подбородок.

— Государь! — ко мне подбегает один из гвардейцев, — Мы победили, государь!

— Я безмерно рад, — слышу я свой глухой голос. — Помоги мне снять шлем.

Воздух! Много, много воздуха, напоенного кровью. И еще какой-то смутно знакомых запах. Птицы. Падальщики. Ну как же без них?

— Государь! Мы думали, что вы погибли! Мы… — он от волнения говорит и говорит. Не может остановиться.

Я наслаждаюсь свободой от шлема, который, кстати сказать, лежит у моих ног. Один рог оторван, на другой наколота окровавленная кисть. Картина, достойная того, чтобы ее запечатлеть на века.

— Где Рагнар и магистр? — останавливаю я излияние гвардейца.

— Они живы, государь. Магистр ранен, но не серьезно. На ярле даже царапины нет, он же берсерк!

— Ну да, — я киваю. — Вот что, позови кого-нибудь из командиров, кого найдешь на этом кладбище. А я пока сяду, отдышусь. Хотя погоди, стой. Подойди сюда.

Гвардеец, несмотря на усталость, становится по стойке смирно. Я озираюсь в поисках своего меча и не нахожу его.

— Дай мне свой меч и преклони колено.

Гвардеец прекрасно понимает, в чем тут дело, и не мешкает.

— Властью, данной мне Господом нашим, я, государь Сарана Ательред II, в знак того, что ты первый принес мне весть о победе нашей над врагами, посвящаю тебя в рыцарское достоинство. Отныне ты личный вассал государя и из королевского домена тебе будет выделен феод. Служи честно, рыцарь! — Четко следуя ритуалу, я плашмя ударяю его по плечу мечом, а затем даю легкую затрещину, забыв, правда, что я так и не снял латной рукавицы.

По щеке новоявленного рыцаря течет кровь: то ли его, то ли вражеская, с перчатки. Рыцарь не встает с колен, по щекам текут слезы радости, мешаясь с кровью. Отныне он и его потомки — благородные.

— Государь! Государь! — восклицает он.

Я милостиво улыбаюсь ему.

— Ну, а теперь, сир рыцарь, разыщите кого-нибудь из командиров, я хочу узнать, каковы наши потери.

Новопосвященный несется со всех ног, забыв о тяжелом доспехе и усталости. Дворянство окрыляет. Я сажусь прямо на чей-то изуродованный труп. Стоять сил уже нет. Рядом жирный, черный как смоль ворон пытается выковырять из шлема чьи-то мозги. Я нагибаюсь, без малейшего омерзения снимаю с рога руку. И, особо не целясь, швыряю в птицу. Ворон недовольно каркает и, отлетев совсем недалеко, снова усаживается на землю, чтобы продолжить трапезу.

Мы победили!

Из книги Альберто д'Лумаро «Сны о Саране»

…Но все-таки я склонен считать, что Ательред II начал формировать свою регулярную армию именно после победы над Мэнгером, а не раньше, как считают некоторые историки. Трудно теперь уже сказать, понимал ли в полной мере новоявленный монарх вновь объединенного королевства все значение регулярной армии.

Вероятнее всего, на создание регулярной армии короля подвигли итоги великого сражения, где наилучшую выучку и взаимодействие внутри соединения, а также между другими частями войск, показали именно его гвардейцы, которых он непосредственно сам отбирал. С расширением регулярного войска ее костяк, королевская гвардия, постепенно выделилась в отдельное соединение, королевскую гвардию, которая, в отличие от других личных армий монархов, не пребывала в праздности, а участвовала во всех военных кампаниях Сарана.

Конечно же, Ательред II понимал и то, что начатые им экономические и политические реформы неминуемо приведут к постепенно нарастающему недовольству дворянства. Однако соблазн создать армию, которая встанет под знамена не в силу вассальной присяги на ограниченное время, был велик. На формирование регулярной армии нужно было не только длительное время, но и большие денежные средства. И король к этому был готов, готовя новые реформы и делая ставку на развитие внешней торговли с первоначальным послаблением налогообложения.

В качестве фундамента новой военной системы Ательред II открыл ряд военных школ для подростков. Поводом к этому послужило обещание короля, что все сироты, потерявшие отцов и старших братьев в войне с Мэнгером, становятся государевыми детьми. Безусловно, некоторый отбор все-таки существовал, однако государь сразу же отказался от ценза по происхождению и по состоятельности семьи. Таким образом, изначально в регулярной армии иерархия строилась по личным заслугами и выслуге лет, а не по знатности.

В хрониках Сарана зафиксированы случаи, когда выходцы из простонародья дослуживали до младших офицерских чинов и даже приобретали дворянское достоинство и земельный надел. Безусловно, все это было хорошо забытой системой формирования ромейской армии, которую погубил лишь большой приток в ее ряды не граждан империи.

Трудно сказать, как решался вопрос об иноземцах в саранской регулярной армии. Возможно, делались исключения для скэлдингов и выходцев из иноземных купеческих семей, давно осевших в портовых городах Сарана, но, по всей видимости, это не было каким-то устоявшимся прецедентом, и все решалось в частном порядке непосредственно руководством военных школ.

Я согласен с мнением тех историков, которые считают, что Ательред II своей военной реформой опередил прочие средневековые державы как минимум на два-три века. Однако его регулярная армия все-таки несла на себе отпечаток эпохи, и при всем старании короля она так и не смогла полностью отказаться от дворянских дружин, городского ополчения и двух своих неизменных союзников: скэлдингов и иезуитов.

Глава XIII. Некто в черном, на пегом жеребце в яблоках

У самой границы Каррлдана и Мэнгера. Пятого дня после праздника св. мученика Люциуса Римского, лето Господне 5098 от сотворения мира

Мальчик мой, я не могу не радоваться на тебя! Хотя какой ты мальчик и какой ты в конце концов мой? Я часто смотрю на тебя, приходя в этот мир — один из многих миров. Ничем не примечательный, ничем не знаменательный. Просто еще один мир, где мои фигуры когда-то проиграли.

Да, я часто прихожу сюда с тех пор, как мы впервые встретились. Еще не прошло и года, когда почти на этом же самом месте я говорил с тобой. Но с тех пор я тебя видел не раз, а ты, даже если и смотрел на меня, то не узнавал. Я легкой тенью скользил по темным коридорам дворца, когда ты со своими гвардейцами отбивался от прежних его хозяев. Я — с высоты городских стен — смотрел, как мечутся по ночным улицам факелы, когда вы вырезали не пожелавшую признать тебя саранскую знать. Я видел все, но ты не видел меня.

Лишь раз я не удержался и, превозмогая неприятное чувство, похожее на тошноту, пробрался в собор в облике ребенка во время твоей коронации. И ты, будто почувствовав, кто я есть на самом деле, сделал неожиданный жест, который пришелся по душе всем: попросил невинного ребенка возложить на твою голову венец. Как это было символично, ведь это я сокрыл от твоего взора все ворота для того, чтобы ты въехал в столицу уже королем.

Жаль, что тебе уже никогда не узнать этого. Впрочем, возможно, позже я кое-что расскажу тебе, когда ты будешь готов к этому, но не раньше. Пока же жизнь будет учить тебя тому, чему я всем сердцем желаю обучить тебя: править людьми. Нет, не управлять, а именно править, повелевать. Ты давно скитаешься по Вселенной и прекрасно знаешь, в чем основная разница между теми, кто стоит в солнечном свете, и теми, кто стоит в тени. На свету много красок, но тени делают предметы резче. Чем бы было, к примеру, дерево, если бы оно не отбрасывало тени?

Ты знаешь эту великую разницу между мной и тем, кто стоит супротив меня. Он благ и великодушен, он добр. Смертные даже не подозревают, как он добр и как он великодушен и как он печется о них. В умах их философов и богословов наши функции нередко пересекаются. Люди любят изображать тех, кто сильнее их, карающими. Люди любят чувство страха, потому что оно не только щекочет нервы, но и дают мощный стимул для прогресса.

Мой противник всеми силами пытается от этого чувства людей избавить, убедить — именно убедить, а не заставить их — не бояться хотя бы самих себя, а потом уже высшие силы. Я же всеми силами стараюсь пестовать в людях страх, ибо я считаю, что кто боится, тот и легко подчиняется. Мы хотим одного, я и мой противник, чтобы миры не погрузились в хаос, не стали добычей Бездны. Но этот порядок мы видим по-разному. Он хочет, чтобы люди сами дошли до всего, сами осознали и почувствовали свою свободу и счастье, сами отказались от зла, уверовали в силу морали. Я же уверен в том, что человек и мораль — понятия несовместимые.

С начала времен и во веки веков человек будет делать не то, что до´бро, а то, что ему выгодно. Если ему будет выгодно, он будет убивать и грабить, а если его заставить бояться это делать, то страх будет порукой в его добрых делах. Мальчик мой, посмотри же на все моими глазами, если ты когда-нибудь дозреешь до этого.

Почти в каждый мир посылает мой противник Сына Своего ради того, чтобы он учил добру и милосердию. Но людям не нужно это чистое, как слеза ребенка, добро, не нужно это милосердие. Они переиначивают это учение о всеобщей любви под себя, и получается все по-моему: будешь грешить — попадешь в страшные муки ада, а не будешь грешить — получишь награду. Как псарь натаскивает своих собак на послушание, то наказывая, то давая им лакомство. Вот лучшая доля людей. Зачем эта свобода, это милосердие? Если рационально подойти к жизни: зло совершать плохо не потому, что оно зло, но потому, что это чревато последствиями. И на этом будет зиждиться вся культура людей во веки веков. Мой противник пестует в людях совесть, часто безрезультатно, я же прививаю людям иную мораль и щедро удобряю ее страхом.

Мой вечный противник все еще надеется сделать людей добрыми, и нередко у него это получается, но какой ценой — ты сам знаешь это. Они все равно проходят через мое чистое и незамутненное зло, чтобы отказаться потом от него. Без зла нет и добра, пусть это и старо, как Вселенная. Но зачем же душе человеческой идти таким сложным и извилистым путем, если можно просто взять смертного за шкирку, запугать его до полусмерти, дать под зад хорошего пинка и стоять рядом с огромной дубиной, и он не наделает множества глупостей, которые мой противник называет высокими словами «свобода воли», «выбор души», «величие человека»?

В чем это величие его созданий, если прежде чем дойти до простых мыслей о том, что других людей надо любить или, по крайней мере, уважать, они сначала истребят тысячи себе подобных, загадят свой собственный дом отбросами, научатся делать самое мощное оружие, которое может уничтожить их мир и только тогда, возможно, остановятся.

Мой противник очень не любит слов «меньшее зло», потому что в глазах его зло одинаково — будь то пирожок, отнятый у голодного ребенка или истребление целого народа. Все это зло для него, которое надобно искоренять в сердцах людских. Ты же, мой мальчик, уже в первые дни своего правления понял, что жизнь — пусть даже и значительного человека — ни в какое сравнение не идет с жизнью сотен простых людей.

Ты напрасно винишь себя в сердце своем, и я чувствую это, как никто другой. Война была неизбежна, и ты уж поверь мне, что не ты ее причина. Те, кто извращает слова моего противника и орудие казни Сына его избрал своим символом, очень хорошо поняли, что ты и есть их страх и ужас, которые прячутся в жалких их душах.

Никто другой, только ты можешь остановить их. Мне сложно учить тебя тому, что никогда не будет полностью в душе твоей, ибо знаю я — придет день и час, и ты уйдешь с пути Тени, потому что тебе по сердцу эта проклятая «свободная воля смертных». Ты и королевство свое называешь «Королевством свободных», хотя здесь даже ты уже не свободен, потому что ты единое целое со своим народом. И каждый погибавший тогда на этом огромном поле брани умирал и в душе твоей, и в сердце твоем. И ты жалел их. И я никогда, никакими средствами не смогу искоренить в тебе эту любовь, эту бесконечную жалость к подлым людишкам, готовым и своего короля, если надо, отдать на растерзание. Если, конечно, это им будет выгодно.

Но пока что ты сдерживаешь толпу, и бич страха безжалостно стегает их. Честно говоря, я рассчитывал, что в этой битве ты потеряешь больше своих людей. Но ты все сделал правильно. Ведь не зря ты столько лет учился убивать людей. Твоим главным оружием был ужас, а не оружие из другого мира и даже не хитрость полководца. Ты потерял многих своих рыцарей, но зато лучшие из гвардии, шедшей за тобой во тьме затмения, не погибли. Ты потерял многих из числа союзников, воинственных скэлдингов и новообретенных тобой воинов ордена Сердце Иисусово. Но ученых людей, которых привели предатели севера, ты сохранил всех до единого.

Наемники, ополченцы севера так драпали с поля боя, что впопыхах позабыли свое самое большое сокровище: отца Вселенской Церкви, а ты это сокровище подобрал и, дабы преумножить его, прилюдно разделил на четыре части. Ты сам надел палаческий красный колпак и, сказав, что своих главных врагов убиваешь сам, отрубил вначале ноги, что принесли его на твою землю, затем руки, которые жадно тянулись к народу твоему, и в конце — голову, что измыслила это. И народ в ужасе и трепете смотрел на того, кто не убоялся поднять руку на наместника апостолов.

Но ты и сам пока не замечаешь, как семена добра в твоих людях равно прорастают с семенами зла — так и должно быть в сердцах людей. Ты выставил папу в клетке на площади перед дворцом, чтобы народ твой видел, что ничем прочим не отличается враг их от обычных людей, так же он гадит, подобно зверю, прямо в клетке. Ты ждал, что народ твой будет бросать камни во врага своего, но как ты радовался, когда кто-то украдкой покормил его. Покормил, а потом на следующий день с упоением ликовал, когда ты расчленял его тело.

Ты щедр душой своей и тебе самому не надобно богатств. Лучшие бочонки с вином ты выставил простому народу, ибо он более этого заслуживал, а людям знатным дал награды иные, ибо многие земли предателей твоего королевства перейдут им, а также земли трусливого твоего соседа. Народ же был счастлив вином и монетами, что ты щедро, не скупясь, швырял с балкона. А потом вызвал слезы вдов, сказав, что дети тех из твоей гвардии, что полегли, сражаясь за тебя, ныне твои дети. И так хитроумно ты основал школу для будущих воинов, волчат, что подрастут и станут волками хищными, подобно тому, что изображен на твоем знамени.

Твои шаги восхищают меня, потому что ты действуешь всегда головой своей, но не сердцем. Ты запретил преследовать воинство севера, понимая, что слишком тяжелы потери в твоем рыцарстве и ополчении, а тебе еще надо наказать тех, кто не встал под знамена твои и кто пропустил врага через Великую Донну, как вы почтительно зовете эту полноводную реку.

И едва прошел хмель в головах твоих воинов, ты попросил дворян своих, прежде чем осчастливить возвращением жен, стать дланью карающей. Дланью… Я говорю это слово и смеюсь про себя. Чем чаще я стал бывать в этом, твоем, да, да, мой мальчик, твоем мире, тем чаще я стал говорить высоким языком твоих певцов и сказителей даже про себя. И этот язык прекрасен, потому что чем больше человек начинает уродовать своими механизмами землю, тем больше уродуется язык его, даже тот, каким пишутся книги.

Я стою на холме и смотрю, как твое воинство стало у Великой реки. Ибо ты там положил рубеж им. От княжества, что вероломно пропустило врагов юга, ты оставил только руины и пепел. Ты приказал сровнять с землей замки, города и деревни. Работа немалая. Даже я стал сомневаться в соразмерности ее. Но понял, как прав ты, ибо предавший раз, предаст еще раз, а дети предателей будут тоже предателями.

Ты и пленных врагов своих, что хотели присягнуть тебе, казнил без жалости, тех же, что остались честны даже перед страхом смерти, отпустил без выкупа на север. Поистине, мудро ты сделал, потому как понесут они рассказы о тебе и о юге справедливом.

Я смотрю на руины Каррлдана, на воронов и пепел. Здесь будут жить твои люди, что сражались за тебя. А воины ордена Сердце Иисусово возведут здесь свои цитадели и построят школы, где будут учить детей не поповским бредням по «Часослову», а великой и самой важной мудрости: что надо любить только государя своего и никого другого. Ты прав: трудно управлять грамотным народом, вдвойне труднее — совсем безграмотным, но как легко — полуграмотным! Этой мыслью и Вселенская Церковь не пренебрегает, потому как Писание дает читать только проверенным людям в рясах, дабы простые люди не вычитали там такого, что не вяжется с поведением попов.

Твой неистовый полководец дон Риго рвется дальше в бой. Но пусть побережет силы для подвигов на ниве мирной. Два могучих помощника есть у тебя: один разит мечом, другой кинжалом. Две женщины есть у тебя: одна любит тебя, другая покоряется тебе. Одна будет согревать твою плоть, другая — сердце. Одна подарит наследника, другая — подарит ночи счастливого забвенья. Но берегись, ведь где две женщины, там может появиться и третья. Не натруди чресла свои, ибо тебе предстоит многое еще. И кубок горя ты пригубил еще только едва. И я предвижу это. Потому что власть — это всегда горе.

Ты прекрасен на своем черном коне, в черном плаще с красным подбоем и в серебряном венце, что отливает на солнце металлом. Как и я, ты не любишь золото, ибо оно жжет тебя. А вот серебро по душе тебе.

Как бы мне хотелось подъехать к тебе сейчас и поговорить с тобой. Но я чувствую, что шаг это преждевременный. И я буду просто стоять на этом холме, незримый, и смотреть, как блестят на солнце доспехи твоих воинов, под ногами которых кровь и пепел, боль и горе.

Я буду просто смотреть на тебя с этого холма, потому что вскорости мне надо будет отправляться из этого мира по другим своим делам, которых у меня не счесть, ибо фигуры противника моего не дремлют.

Они и тебя, мальчик мой, бывший их соплеменник, вынудили к шагу преждевременному. Всегда они лезут не в свои дела со своим добром! Настало бы время, и ты сам бы нашел дорогу в миры детей Первых, но они, твои бывшие родичи, слишком боятся тебя. Да, да боятся тебя — такого, каким ты стал, свободного от многого, но скованного тленным телом, которое надо менять в муках ужасных бесконечного круга старости и младенчества.

Но все же они знают, что все, что не убивает в тебе волю к жизни, делает тебя сильнее во много раз, чем их, не знающих болезней и смерти. А посему пусть боятся тебя. Ибо страх и Первым детям противника моего тоже не чужд, как и многое, чему они заразились от смертных.

Что же, желаю тебе удачи, потому как госпожа фортуна не всегда была благосклонна к тем, кто идет своим путем. Но много ли стоят мои пожелания, ибо даже золотые монеты, которые я раздаю от щедрот своих, наутро оборачиваются глиняными черепками? Хотя ты всегда шел супротив всего, а значит, и фортуну ты привлечешь на службу себе по соображениям выгоды. Ты — торговец совестью, ненавидящий торгашей!

Из книги Альберто д'Лумаро «Сны о Саране»

…Таким образом, становится ясно, что затмение хоть и было весьма на пользу саранскому войску, но все-таки не явилось главной составляющей победы войска юга. Сильному преувеличению влияния затмения на ход битвы мы в большей степени обязаны литературе как времени Ательреда II, так и более позднего. И чем больше мы удаляемся от тех событий, тем становится сильнее зловещий эффект тьмы, в которой Железный король рубил обезумевших от страха врагов.

Безусловно, король, зная о затмении, максимально использовал его эффект в тактике и стратегии боя, однако настоящий перевес ему дало не затмение и, уж конечно, не мистические силы реликвии, которые, согласно большинству легенд, воплощались в не знающих поражения вооруженных всадниках. Кстати, эта легенда о воинах, вызываемых реликвией, похоже имеет те же корни, что и легенда о Дикой охоте короля. Но об этом мы поговорим позднее. Сейчас же посмотрим на карту сражения.

Основной ошибкой мэнгерских полководцев было явное пренебрежение пехотой врага. Полная уверенность, что железная конница северных рыцарей сметет и обратит в бегство копейщиков, как уже не раз бывало, собственно, и решила исход битвы. Копейщики также имели сильную поддержку лучников, которые составляли каждый второй четный ряд и отходили в тыл по мере продвижения конницы.

Что же касается выучки, то командиры специально готовили копейщиков для борьбы с конницей, потому что знали, что только пехота и сможет сдержать страшный железный поток.

Типичное пренебрежительное отношение северных феодалов к пешим простолюдинам сослужило им плохую службу. С уверенностью можно сказать, что на поле близ безвестной деревушки, название которой даже хронист не удостоился упомянуть, фактически сражались не армии севера и юга, а армия старой феодальной формации с армией нового времени.

Конечно, было бы ошибкой уподобиться тем авторам, которые самоуверенно пишут о том, что войско Мэнгера не знало никакого взаимодействия между отдельными его частями. Это, конечно же, далеко не так. Основная проблема была не во взаимодействии отдельных соединений, а в поддержании дисциплины внутри отдельных отрядов рыцарей, где каждый фактически сражался за себя, желая умереть либо стяжать великую славу. Говоря языком современного спорта, команда посредственных, но сплоченных профессионалов всегда победит в матче с командой талантливых уникумов, желающих только личной славы.

Однако не все так просто, поскольку победа Сарану досталась нелегкой ценой. При сопоставлении саранских и мэнгерских хроник, а также отчетов командиров Сарана, можно сделать вывод, что победа юга воистину была пирровой. Огромное количество южных рыцарей пало от арбалетных болтов швейцарских наемников. Ударный кулак, который вел сам король, состоящий из скэлдингов, иезутов и большей части гвардии, был более чем наполовину истреблен, и если бы не вступивший вовремя резерв, то победа бы, безусловно, досталась Мэнгеру.

Современные военные аналитики склонны считать, что при должной перегруппировке войск мэнгерцы могли нанести окончательное поражение Сарану, дав второе сражение на следующий день. Однако здесь сказался моральной фактор. По сути, никто из мэнгерцев не был готов к столь сокрушительному отпору и к таким большим потерям, которые они понесли в первой же серьезной битве. К тому же не стоит забывать о том, что в плен были захвачены двое предводителей похода: граф Готфрид из Буолье и князь Овернский Имануил II, а также папа Вселенской Церкви Иннокентий IV. Святой же орден был деморализован предательством иезуитов и гибелью на поле боя великого магистра де Гринье.

Примечания

1

Здесь и далее в романе все цитаты из Священного Писания будут приводиться по Синодальному переводу.

2

Отрывок из стихотворения Шарля Бодлера «Падаль»; пер. В. Левика.

3

В Саране этот титул всегда носили наследные князья Сарские. По сути, он возлагает на почтенного дона заботы по обороне города и содержанию в надлежащем порядке арсенала, запасов провизии и иные почетные и важные обязанности

4

Великой рекой, Доброй Донной или просто Донной, жители юга называли Рур, реку, пересекающую с запада на восток архипелаг. Условно она всегда считалась границей между северными и южными землями.

5

Фарс — постановочная жанровая сценка с комедийным сюжетом.

6

Миклагард (сканд.) — Белостенный город, Адрианополь.

7

Ночь с 26 на 27 марта 5098 года от сотворения мира.

8

Миракль — постановка по мотивам Священного Писания.

9

Жеста — песнь о героических деяниях.

10

Ярл — титул более военный, нежели связанный с землевладением. В изначальном смысле — вождь, предводитель дружины у скэлдингов и других народностей Северной Европы.

11

Настоящее имя Синибальдо Фиески.

12

Послание апостола Павла к Тимофею 3:1–8.

13

Генеральные штаты — высшее сословно-представительное учреждение в Мэнгере. Предшественником Генеральных штатов было расширенное заседание королевского совета. Генеральные штаты созывались раз в год, обычно спустя месяц после Пасхи. На них собирались значительные лица из числа дворян, представители Авиньского престола, а также главы городских и торговых гильдий королевства.

14

Амвон (греч. возвышение) — специальное место в храме, с которого произносились проповеди

15

Неф — прямоугольное, вытянутое помещение, покрытое сводом. Характерно для романской и готической храмовой архитектуры.

16

Хочешь мира — готовься к войне (лат.).

17

Бьерн (сканд.) — медведь.

18

Во время больших походов водитель правой руки отвечал в сражениях за правое крыло войскового построения. Имел право давать советы конунгу.

19

Эрин — Ирландия

20

Гардарика (сканд.) — страна крепостей, Русь.

21

Бонд (сканд.) — крупный землевладелец.

22

Трэль (сканд.) — раб.

23

Скальд (сканд.) — поэт, сказитель.

24

Альтинг — собрание свободных мужчин Исландии. На альтинге коллективно решались все важные вопросы.

25

Йотунхейм — один из девяти миров скандинавской мифологии. Страна ледяных великанов.

26

Ньерд — Скандинавский бог плодородия, ветра и морской стихии, покровитель мореплавателей.

27

Иггдрасиль — мировой ясень, чей ствол пронзает все девять миров в скандинавской мифологии.

28

Мидгард — срединная земля, мир людей.

29

Бьернсон (сканд.) — сын медведя

30

Мараведи — мелкая медная монета.

31

Один серебряный реал равен приблизительно 10,5 золотого дирхема.

32

Алоза — западноевропейская сельдь.

33

Тиара — высокий, в форме яйца головной убор папы.

34

Кимвал — древний восточный ударный музыкальный инструмент. Многократно упоминается в Библии.

35

Сирвента — вид средневековой жанровой поэзии. Основной тематикой сирвент были вопросы религии, науки, общественно-политической мысли, философии и морали. Нередко сирвенты использовались авторами в качестве оружия против своих врагов.

36

Приветствую! Пусть будет легка ваша дорога сквозь миры! (Язык Первых)

37

Да будет легка! (Язык Первых)

38

Мой возлюбленный народ. (Язык Первых)

39

Клянусь! (Язык Первых)

40

Хауберг — кольчужное наголовье, помимо головы защищающее шею и плечи.

Content

Антон Соловьев
Королевство свободных

От автора

Пролог

Книга I. Весна патриарха, или Возвращение короля

Глава I. Брат-воин Святого ордена

Глава II. Некто в черном, на пегом жеребце в яблоках

Глава III. Благородный дон Риго де Лумаро, наследный герцог Сарский командор княжеской гвардии, хранитель Золотых врат

Глава IV. «Святотатец» и «Самозванец»

Глава V. Благородный дон Лумо де Веньялло, хранитель Большой королевской печати

Глава VI. Иннокентий IV, милостью Божьей, папа Вселенской Церкви

Глава VII. Рагнар Олафсон, по прозвищу Два Меча, ярл острова Бьерн, водитель правой руки войска конунга скэлдингов

Глава VIII. Ательред II, милостью Божией король Сарана

Глава IX. Благородная донна Агнесса де Касталлоне, супруга дона Рамиро де Касталлоне, наследного герцога Касталлоны

Глава X. Сир рыцарь Гийом де Ренваль, вассал графа Лиможского

Глава XI. Ательред II, милостью Божией государь Сарана

Глава XIII. Ательред II, милостью Божией, государь Сарана

Глава XIII. Некто в черном, на пегом жеребце в яблоках

Примечания