Аликс Жиро де л'Эн

Бестолковая святая

Посвящаю эту книгу дорогим усопшим моему отцу Ролану Жиро де л'Эну и моим дорогим Франсуа М. В., Колетте Г. А., Полю и Нанетте Б., Флоранс А., Гийометте Б., Симоне Л. Ф., Жо Б. Надеюсь, там, куда они попали, читают «Крылья», — как-никак журнал высокого полета! — и он их рассмешит.

Я знаю, это веселый дебют.

В сердце каждого человека есть пустота, имеющая форму Бога.

Святой Августин

Бог — классный.

Валери Лемерсье

Пролог

Я готов ко встрече с Создателем. А вот готов ли Он к испытанию встречей со мной, это совсем другой вопрос.

Уинстон Черчилль

Бог есть.

И похож Он на Карла Лагерфельда.

А на кого же еще?

Вы, наверное, подумаете, что я излишне впечатлительная, но в тот день, когда мне открылось, что Создатель (с большой буквы) и Он (тоже с большой) — одно и то же лицо, меня это так потрясло, что я на какое-то время даже лишилась дара речи. А уж с речью у меня, как правило, все в порядке. Судите сами: я — женщина, пишущая в журнале, издающемся женщинами и для женщин. И занимаюсь я этим без малого десять лет, так что удивить или смутить меня не так-то просто. Но то, что я хочу рассказать, не для слабонервных. Я вернулась издалека. Это было похуже трехдневного пресс-тура в Джербу, редколлегии о премудростях эпиляции под бикини или интервью с Дженнифер-Ум де жир-Лопес.

Я вернулась из-за черты.

Начался тот день очень даже неплохо: в Париже шла неделя прет-а-порте. И вот в такое знаменательное февральское утро, когда весь город, кажется, трепетал в предвкушении распродаж, я, отсмотрев дефиле Готье, думала, где мне скоротать часок до начала дефиле Шанель. В тот двенадцатый и последний день показа новых осенне-зимних коллекций у меня не было ни ощущения разбитости, ни чувства пресыщения подобными зрелищами: вообще-то, писать о дефиле — не моя тема.

Не все это понимают, но между журналистом, работающим в журнале мод, и журналистом, занимающимся модой, есть разница. И существенная. Журналистка, занимающаяся модой в журнале мод, пишет о моде и сама одевается модно, а просто журналистке журнала мод на моду глубоко плевать. Разумеется, это общее наблюдение: бывают журналистки, которые не работают в журнале мод и о моде не пишут, а одеваются очень даже модно. Но это не мой случай. Я не только не одеваюсь модно, как, например, мои главные редакторши, но и пишу в основном «о веяниях времени», «домашнем психоанализе» или «это любопытно».

Не понимаете? Но это же так просто. Мои статьи для «Модели» легко узнать: рядом всегда нарисованы славные пухленькие тетки в трусиках, стоящие, уперев руки в боки. Наверное, читатели такой меня и представляют. И говорю я это безо всяких вздохов и стонов: мне нравится сам принцип. Статьи моих коллег, пишущих о серьезных вещах, иллюстрированы либо афганками в парандже, либо изнасилованными африканками. Не слишком весело. А вот писать нечто такое, что поднимает людям настроение, — это по мне. Я получаю кучу писем от читательниц. Они редко ругают меня за отношение к новому замужеству Деми Мур, зато мои приемчики и привычку обыгрывать слова[1] дамы только приветствуют.

Я не стыжусь своей работы, совсем наоборот. Мои главные редакторши очень верно говорят, поручая мне статью об очередной выходке голливудского любимчика: «Не забывай, у нас, как и у других, килограмм пуха весит столько же, сколько килограмм железа». Так о чем это я? Ах да, о своем отношении к моде. Скажем, так: в вопросе, как модно одеться, я скорее теоретик, чем практик. Старательно все изучаю, хожу в правильные магазины, денег трачу никак не меньше других, а в итоге сама вижу, что все не то. Ну не получается у меня. Потому за мной и закрепился странноватый профессиональный статус не слишком модно одетой журналистки, которая именно поэтому в своем журнале мод пишет обо всем, кроме моды.

И по той же самой причине мои шефини послали меня отсматривать дефиле. Несколько недель назад, на летучке, мое двуглавое руководство вслух размышляло о том, что надо бы изменить подход к материалам о новых коллекциях. «Читательницы жалуются на чересчур профессиональный язык. Надо бы все освежить… А почему не отправить туда кого-нибудь, кто вообще в этом не разбирается?» Тут начальство со смехом стало перечислять кандидатуры: малолетку, гетеросексуала, может быть, собаку? А потом обе вдруг посмотрели на меня. Ну конечно, Полин Орман-Перрен, наша старая добрая ПОП! Так я оказалась тем, что надо.

И вот уже Раф, начальница-брюнетка, декламирует мою гипотетическую статью: «У Марни все чертовски странное, такое разноцветное, и рукава слишком длинные. Мне ужасно не понравилось, но через полгода я буду от всего этого без ума».

«Да, очень забавно, — подхватывает блондинка Мими. — А может, ПОП дней десять будет гадать, длинные юбки станут носить или короткие, хотя все знают, что уже шестнадцать сезонов на длину подола всем плевать».

Я смеялась от души вместе со всеми. И заметила — так, для формы, — что права-то оказалась именно я, а все ошибались. Честно говоря, меня мало колышет, что я профан по части моды. Я этим даже слегка горжусь: может, именно это и отличает меня от армии невольниц новых тенденций, способных утром безошибочно сказать, кто из звезд первой величины уже сегодня вечером перейдет в разряд «бывших знаменитостей». И вообще, даже если журналистка «Модели» не слишком сильна в моде, тот факт, что она варится в мире fashion, делает ее куда подкованней всех остальных. Я очень рассчитывала, что окажусь первой, кто обнаружит новую тенденцию, так что у коллег просто челюсть отвиснет. Новичкам ведь везет.

Как правило, дефиле Карла Лагерфельда (у нас в «Модели» его называют просто Карл) всегда завершает показ новых коллекций. После недельной беготни я наконец оказалась у цели и, несясь бодрой рысцой по улице Сент-Оноре, уже не чувствовала, что от холода свело пальцы ног в зимних босоножках (те же летние, только на искусственном меху), а резинка стрингов намертво впилась в бедра. Думать я могла только о будущей статье — статье о возвращении в моду юбок-брюк. Возвратится она не втихаря, как в 1998-м или 2001-м; нет. Приближается цунами абсолютно новой модели, и ей следует найти имя. Если новая тряпка слишком уж напоминает то, что уже носили, журналы мод переименовывают ее. Лосины 80-х в 2005-м стали легинсами. Это подогревает желание читательниц. Так как же мне ее окрестить? «Все в skirt-trousers»? А может, «Мы хотим Ю-Брю»? В голове роились отличные броские подзаголовки для обложки. Я была близка к эйфории. Я вообще трудоголик. Чувство долга всегда подстегивало «типичную служащую», которая тихо и мирно дремлет во мне.

Занятая своими мыслями, я на автопилоте завернула в «Колетт». Как монашка в храм. Для журналисток из дамских журналов визит в «Колетт» — это отправление культа и возвращение домой. Как всегда после полудня, water-bar в подвальном помещении был почти пуст. И почему я села в тот дальний угол, а не за большой стол в центре зала? Даже сейчас не могу этого объяснить. Ну да, за ним уже устроились две журналистки из «Волны», сидели и клевали «зеленый салат ни с чем», фирменное блюдо заведения. (Water-bar — единственное место в мире, где поняли, что, заказывая зеленый салат без заправки, клиентка надеется обнаружить рядом с «силосом» пару гренок, немного оливкового масла и пармезана: мы анорексички, но не козы. Будь благословен «Колетт»!)

В нашей профессии здравый смысл присутствует в значительно большей мере, чем об этом принято думать. Коллеги, пишущие о моде, успели меня предупредить об атмосфере искренней душевности, которая царит в отношениях между соперничающими редакциями. Обсудить в неформальной обстановке последние дефиле — привычное дело, и достаточно понять с точностью до наоборот то, что станут вам рассказывать другие («Я просто в вос-тор-ге от шоу Сен-Пради»), как собственная статья для ближайшего номера готова («Диссонансы Жана-Рауля Жаопарди»). Короче, я легко могла оказаться за тем столом в компании Алисы Дюпон-Наллар, у нас ее называют АДН, и Мари-Лизы Пулишон, «красотки». Увидев меня, обе широко оскалились, но я предпочла свою укромную нишу, надеясь спокойно обдумать статью.

Над моим креслом нависали три огромные стеклянные полки с изысканными, привезенными из разных стран водами, и я почувствовала жажду. Все случилось в тот момент, когда я подняла руку, чтобы заказать бутылочку «шардонне». Мне на голову обрушились стеклянные небеса: разлетались на куски бутылки, лопались пузырьки газа, рвались в клочья этикетки. Я успела подумать: «Только полный кретин мог придумать water-bar!» — и погрузилась во мрак.

Очнувшись, я увидела милую улыбку Карла Лагерфельда. Говорят, люди после серьезной травмы ощущают себя обновленными и ничего не помнят. Наглое вранье. Я сразу поняла: что-то не так. Карл никогда не улыбается женщинам, которые так одеваются. Его дефиле уже часа два как закончилось, и сейчас он должен ехать в Милан, глуша стаканами легкую колу, которой забит мини-бар в его лимузине. Так что, когда человек с хвостиком на затылке без малейшего немецкого акцента спросил, как я себя чувствую, перед моими глазами промелькнуло случившееся, и я пролепетала:

— Вы ведь не Карл Лагерфельд?

— Не совсем.

— Где я? В американском госпитале?

— Тоже не совсем. — Он был совершенно серьезен.

— Но я хоть не в городской больнице? — тихо простонала я. — Моя редакция такого бы не допустила.

— Конечно. Успокойтесь. Вы… как бы это сказать?.. в другом месте. С вами произошел тяжелейший несчастный случай, ваши шансы выжить были минимальными.

— Были? Пока вы не исчезли, скажите прямо, что я умерла.

— Похоже на то. — Он кивнул и улыбнулся. — Добро пожаловать в мои владения, Полин Орман-Перрен, по прозвищу ПОП. Разрешите представиться: Я — СОЗДАТЕЛЬ.

У меня, разумеется, возникла масса вопросов. Я ужасно изуродована? Колетт, хозяйка заведения, в курсе случившегося, и если да, то сильно ли она расстроилась? Узрел ли кто-нибудь в момент трагедии мой лифчик из прошлогодней коллекции «Ла Перла»? Нет? Честно? Что, даже сестры по перу? Я сейчас в VIP-зоне? Успела я перед смертью прохрипеть врачам «скорой» рекламный слоган к статье «Мы хотим Ю-Брю», ведь по вторникам «Модель» сдают в типографию в 17.00 и нужно успеть смакетировать?

Бог был ошеломлен.

— Меня предупреждали, но это выше даже моего понимания! Вы первая из моих «гостей» говорите ТОЛЬКО о себе. Пустой светский треп в режиме нон-стоп… Поразительно. Обычно люди не начинают с разговора о любимой марке нижнего белья.

Не могу передать, до чего мне не понравился его менторский тон. Я пошла в контрнаступление, потому что за журналисткой «Модели», с какой бы важной персоной она ни беседовала, всегда останется последнее слово. Это даже не свойство характера, а своего рода моральный долг.

— А чего вы от меня ждали? Чтобы я бросилась перед вами на колени и принялась молиться на латыни? Вы, как и положено повелителю и мачо, думаете только о своих дурацких спецэффектах: вот он, я, замри, Земля. Но я — профессионал, и журналистский долг для меня превыше всего. Вы хоть понимаете, в какое положение я ставлю редакцию, исчезнув за три часа до сдачи номера?

— Только не думайте, ПОП, что я хоть чуточку сожалею о том, что факт моего существования вам абсолютно безразличен. При моем положении проблем с самооценкой не бывает. Так что бросьте трепаться о мачо. У вас семья. Муж, двое детей. Вы их любите. Все вновь прибывшие именно об этом и волнуются: «Как они там? Как их успокоить, сказать, чтобы не расстраивались?» Вот я и задумался. Окончательное суждение вынесу позже. (Тут он коротко и устало усмехнулся.)

Я не знала, что сказать. И это несмотря на десять лет профессиональных интервью с самым разным пиплом, даже с великими, и ни один ни разу не застал меня врасплох. Даже с Мадонной, замкнувшейся в молчании, даже с Джорджем Клуни, нарочно отвечавшим невпопад (Вопрос: «Как поживаете?» Ответ: «До следующего вторника, в среду возвращаюсь в Лос-Анджелес»), я всегда держала марку и сыпала вопросами. Но тут Бог меня уделал. За последние пятнадцать минут я и правда ни разу не вспомнила о своей семье. Неужто я настолько погрязла в работе, что нарушаю элементарное правило, гласящее, что жизнь успешной женщины на пятьдесят пять процентов состоит из работы и на сорок пять — из профессионального успеха? А что, если ужаснее всего — не смерть, а осознание факта, что ты не соответствуешь образу «матери эпохи постмодерна», какой сама ее изобразила в № 2054, 2067, 2093, 2100, 2107, 2119, 2131 и 2142 «Модели». Я готова была расплакаться, чего со мной не случалось с 2004-го, когда я писала статью о разводе Брэда Питта и Дженнифер Энистон.

Голос Бога потеплел, но он меня все-таки добил:

— Полин, мне не дано читать мысли, но в одном я уверен: даже теперь, в печали, вы в первую голову думаете о себе.

Он был прав. Оскорбленное самолюбие задавило грусть в зародыше.

Я сочла за лучшее сменить тему.

— Хорошо тут у вас. Писк моды. — Я одобрительно кивнула на новые модели диванов от Шарлотты Перриан и резные светильники-тыковки от Антонины Катцефлис.

— Снова сработал «райский эффект». — Он весело рассмеялся. — То, что вы здесь видите, видите вы одна. Пять минут назад я беседовал тут со студентом последнего курса Государственной школы управления — с ним случился удар в разгар подготовки к сессии. Надо полагать, переутомился. Так вот, он подумал, что очутился в приемной Государственного совета, а я выглядел как Валери Жискар д'Эстен. Бедняга ужасно расстроился, когда понял, что ему не суждено стать фининспектором.

— А где же он сейчас? Почему здесь только мы? Где все остальные?

— Не беспокойтесь, рядом. Тут у нас этакая прихожая, тамбур, где можно расслабиться. Знайте, ПОП, как только мы придем к согласию, вы должны будете сказать одно-единственное слово и встретитесь со множеством необыкновенных мужчин и женщин, которые при жизни сделали современный мир таким, каким вы его знали и любили!

— Ух ты, класс! Как здорово вы излагаете, не хуже Жан-Люка Сегийона, с TF-1.

Карл не уловил иронии.

— Итак, вы журналистка и работаете в журнале «Модель». С кем хотите познакомиться? Позвольте, я угадаю. Элен Лазарефф[2]? Франсуаза Жиру[3]?

— Ну… Может, лучше с Каролин Бессет Кеннеди? Они помирились с Джон-Джоном?

И тут Бог-Лагерфельд удивил меня: он обхватил голову руками, пытаясь подавить рыдания, и высказался в том смысле, что я только что упустила второй шанс восстановить подмоченную репутацию. Ведь будь я хорошей ученицей, не стала бы просить о встрече с пустоголовой блондинкой, а предпочла бы священную корову женской прессы либо семейный долг. Например, увидеть одну из двоюродных бабушек, ушедших в лучший мир двадцатью годами раньше. Я с трудом удержалась от смеха.

— Простите, но это уж слишком. Вы правда думали, что я, Полин Орман-Перрен, по прозвищу ПОП, автор статьи «У меня никогда не будет морщин, я — против», удостоенная премии Л'Ореаль за лучшую занимательную статью 2004 года, попав в рай, захочу встретиться с пожилыми тетками? И кто только занимается у вас сбором данных, елки-палки? А может, дело в неверной оценке? Или вы шутите? У нас с самого начала произошла неувязка?

— Оценка? Неувязка? О чем вы?

Я была в шоке. Бог понятия не имеет о спортивных костюмах от-кутюр Ab Fab, мороженом с ликером у Дюкас и Валери Лемерсье. Ни о чем вообще. Он пояснил, что из необычной клиентуры у него один из «Монти Пайтон»[4], но «Жизнь Брайана» ему показалась так себе. Тут уже я схватилась за голову со словами: «Долго же мне придется возиться, чтобы все вам объяснить! Впрочем, времени у нас будет предостаточно». И тут Создатель меня огорошил, изменив дальнейший ход моей новой жизни.

— Это больше от меня не зависит. Теперь вам решать, что будет дальше.

Жестом Карла, стряхивающего пудру с хвостика, Бог провел рукой по макушке, подняв в воздух легкие облачка, сделал паузу и сказал:

— Как вы догадываетесь, Полин, я имею некоторое влияние на земную жизнь людей. Но вмешиваюсь, призывая их к себе, крайне редко. Я создал человека свободным, позволил ему творить зло, забивать сосуды холестерином, потреблять сладкую газировку, одеваться у Роберто Кавалли, на манер футболистов клуба «Милан». Но иногда я могу притормозить процесс умирания, так сказать. Как в вашем случае. Чисто технически вы сейчас находитесь в состоянии глубокой комы. Осколки бутылки «Watwiller» с указанием года выпуска рассекли вам сонную артерию, а «скорая» не смогла приехать вовремя из-за пробок на улице Риволи. А может, ваши сестры по перу из «Волны» не слишком торопились найти телефон, — я предпочитаю этого не знать. Как бы там ни было, вы можете в любой момент оказаться либо среди мертвых, либо среди живых.

— Лучше второе, — пискнула я своим милым детским голоском, к которому прилагалась неотразимая гримаска, та, от которой все представители мужского пола — мужчины, дети и даже карликовые кролики — падают, сраженные наповал.

Бог и бровью не повел.

— Учитывая нашу предварительную беседу, Полин, я никак не могу допустить вас в рай. По крайней мере, в вашем нынешнем состоянии. Все, кто туда попадает, переходят в иное, высшее измерение. Избавившись от бремени мелких земных забот, они сливаются со всеобщим Разумом, погружаются во вселенскую Любовь, проникаются Состраданием, они… Не хмурьтесь, ПОП… выражаясь доступным вам языком, есть те, кто готов стать членом клуба, а вот вам до этого еще очень далеко.

Это он обо мне?! Это я не достойна стать членом закрытого клуба? Чтобы не взорваться, я сделала несколько коротких вдохов.

— Вы имеете дело с женщиной, которая несколько раз получала приглашение от отборочного комитета «Who's Who» и даже, простите за нескромность, недавно получила карту Extreme-VIP в бутике «Voyage», самого закрытого в мире британского магазина. В 1999 году туда не приняли даже Наоми Кэмпбелл! Ладно, проехали. Главная сила журналисток женской прессы в том, что мы адаптируемся где угодно. Если для того, чтобы попасть к вам, нужно уметь говорить о всеобщей любви и вселенской надежде, я справлюсь — я, как и все, была new age в начале девяностых.

Бог снова глубоко вздохнул: я опять ничего не поняла. Оказывается, именно от суетных мирских забот мне и следовало отказаться, чтобы получить право переступить порог. Немного подумав, я успокоилась. Учитывая критерии отбора в этот райский VIP-Club, в нем почти наверняка состоят те еще старые зануды. Я решила схитрить.

— Ваша взяла. Что же, расстанемся друзьями, отправьте меня обратно, и будем считать вопрос закрытым.

Бог оказался не лишен чувства юмора. Он от души рассмеялся моему нахальству, задумался, пристально разглядывая меня, и спросил:

— Полин, вы верите в чистилище?

— Нет. Пять минут назад я не знала точно, верю ли в существование Создателя, а уж в чистилище с толпами ожидающих своей очереди грешников, тематическими семинарами по техникам искупления… нет, это слишком.

— Тут вы и правы, и не правы. Чистилища в том виде, в каком его описывали средневековые толкователи, не существует. В чистилище люди попадают при жизни. Грехи человечество искупает на земле, понимаете, ПОП? Праздники «Трех золотых дней» в торговых центрах, придорожные рестораны, эпиляции «под бикини», прием новоиспеченных дипломантов в центрах занятости, новые упаковки для продуктов питания — «Открывается на раз»… Я позволяю всему этому существовать только потому, что человек искренне этого жаждет. Большинство предстающих передо мной людей в земной жизни досыта наелись подобными мерзостями, что значительно облегчает им задачу постижения Главной Истины. Но это не ваш случай.

— Не мой?

— Мои эксперты не ошибаются. Вы родились в дружной, любящей семье, владевшей загородным домом в провинции Прованс — Альпы — Лазурный Берег и абонементом в парижском «Поло Кантри-клубе». Вы учились в престижной частной школе, ни разу не оставались на второй год, получили несколько грамот и почти всегда, начиная с семнадцати лет и до замужества, имели успех у тех мужчин, которые вам нравились. В 1990-м вы вышли замуж за милейшего человека, у вас двое детей — мальчик и девочка, оба кудрявые, светловолосые, и собака — короткошерстная такса, получившая медаль в клубе. Вы и ваши близкие совершенно здоровы. Вы носите тридцать восьмой размер. Работа у вас очень денежная, на вашем месте мечтают оказаться тысячи молодых женщин, известные фирмы иногда присылают вам подарки на дом. Короче, ваша жизнь — «крестный путь», уж я-то знаю, о чем говорю.

— Ну, счастье не в деньгах и не в успехе. (Не самое удачное возражение, согласна, но я только-только вышла из комы.)

— Фи, как банально!

— Десять лет назад я потеряла в автоаварии отца.

— Увы, никто не идет по жизни без потерь, но переживания не мешали вам двигаться вперед, напротив. К тому же у вас потрясающая мать.

— Издеваетесь? Три месяца назад она отправилась в круиз с типом, который моложе меня лет на пятнадцать, и ни разу не позвонила.

— Вам бы следовало радоваться, что мама не вмешивается в вашу жизнь. Не всем так везет, — улыбнулся Карл.

— Да кто вы такой, чтобы судить о моих страданиях? — возмутилась я, с вызовом вздернув подбородок.

И не успела я пожалеть о столь красноречивом своем выпаде, как мой собеседник резко бросил:

— Я — Тот, Кто Знает. Скажи спасибо, дурочка, что Я есмь любовь и сострадание.

Во многих отношениях разговор с Богом подобен беседе с главной редакторшей: мало того, что за тобой никогда не оставят последнего слова, так еще и будут бессовестно тобой манипулировать. Когда я попыталась оправдаться (почему, если мне повезло родиться под счастливой звездой, что никак от меня не зависело, я не заслуживаю рая?), Бог тут же наподдал мне:

— Вы же умная женщина, ПОП. И наверняка догадываетесь, что вас ждет в «мире ином»? Девяносто девять процентов тамошних обитателей куда хуже вас. Как они посмотрят на дамочку, которая в сорок лет повизгивает от восторга при виде фотографии Джуда Лоу[5], у которой на все наперед готов ответ, а волнует ее по-настоящему лишь вопрос о том, будет ли бирюзовый цвет писком моды в зимнем сезоне. Да вас на клочки разорвут.

Я возмутилась: как можно говорить о моей профессии таким избитым языком! Как можно меня, журналистку, всю жизнь посвятившую служению женщинам, считать претенциозной дурой? Тут я опустила глаза и увидела, в каком жалком состоянии оказался мой французский маникюр после трагедии. К горлу подступили рыдания.

Помолчав, Бог продолжил:

— ПОП, вы сами знаете, что с вашей жизнью что-то не так. С вашими данными можно было бы придать существованию больше смысла. Поставить перо на службу обездоленным и отверженным. К счастью, не все потеряно. Если вы попадете в рай, я сделаю вам предложение, и вы сможете жить, а не имитировать жизнь…

Я содрогнулась. «Быть, а не казаться» в его понимании наверняка означает сидеть в спортивном костюме и часами читать «дипломатический мир», а не щебетать с приятельницами в кабинете педикюрши. Бог — он явно что-то задумал — продолжил с милой улыбкой:

— …Многие из тех, кто попал в вечность задолго до вас, замечают, что духовная жизнь здесь весьма богата, а вот возможность развлечься предоставляется не очень часто. Молодых женщин здесь немного, но для них время тянется особенно долго. У меня давно появилась мысль выпускать для них газету в полуженском-полуновостном формате. Разумеется, серьезное издание, но в самом современном стиле. Поскольку Франсуаза Жиру мое предложение отклонила — я и теперь не понимаю почему, — мне весьма нужен профессионал пера. Как только я увидел ваше досье, мне все стало ясно…

Он вдохновенно воздел вверх указательный палец и радостно спросил:

— Не хотите стать главным редактором издания «Крылья, журнал высокого полета»?

Приплыли… Напудренная физиономия Бога-Карла сияла от удовольствия. А у меня в голове мелькали заголовки его мечты. Обложка с фотографией матери Терезы, золотыми буквами написано: «Эксклюзивное интервью: молоденькая святая открывает нам свое сердце». Внутри игра-тест: «Кто вы, Любовь или Дар?» за подписью Франциска Ассизского, статья о моде Марии Магдалины, психологические записки Жанны д'Арк «Чем заниматься, войной или любовью, нужно ли выбирать?» и, само собой разумеется, советы по вязанию Терезы из Лизье «Свяжи сама накидку из конопли». И так пятьдесят два раза в год в течение… вечности, под началом директора издания, одержимого манией величия и имеющего на это полное право. Так, посмотрим. Иисус родился 25 декабря, значит, Козерог, следовательно, дьявольски неподходящий руководитель для Рака, то есть для меня. Нечего удивляться, что эта хитрая бестия Франсуаза Жиру уклонилась от такой чести.

— Я… польщена вашим доверием. Увы, у меня никогда не получалось никем руководить, решать за других, что им делать. Я сама с трудом следую собственным советам. Куда уж тут возглавлять вашу редколлегию.

— Ну-ну, вы себя явно недооцениваете. Вы действительно никогда не стояли во главе команды, но ваша семья — настоящее маленькое предприятие, и вы руководите им мастерски! Когда вы познакомились с будущим мужем, он клялся, что скорее сядет на кол, чем женится, а семнадцать лет спустя выглядит счастливейшим отцом семейства.

Я чуть не захлебнулась адреналином: Пьер, дети, что с ними теперь будет? Который час? 16.07, но какого дня? Вторник… Только не это! По вторникам Афликао, наша «домашняя» лиссабонка, ходит на курсы по ненасильственному общению, значит, я должна забрать Адель. Черт, нужно было сразу предупредить, что я никогда не смогу вовремя приходить за ребенком. По мобильному отсюда вряд ли удастся дозвониться. А Богу объяснять — только время зря тратить. Ну как втолковать Всевышнему, что мы, земные люди, у которых нет впереди вечности, живем, складывая время по кирпичикам, каждый из которых совершенно автономен, и, если их не держать железной хваткой, все рухнет в тартарары? Пора было сворачивать беседу.

— Управлять вашим женским журналом я, пожалуй, не смогу. Какова альтернатива?

— Я предлагаю вам вернуться туда, откуда вы пришли. Но при одном условии: вы радикально измените ваши взгляды и образ жизни. Станете лучше, глубже, великодушнее, восприимчивее к Другому. Чтобы постичь то Главное, о чем я вам говорил. Живите на земле и будьте достойны тех, кто находится в раю. И без фокусов. Если попытаетесь вернуться к прежнему скверному образу жизни, я немедленно доставлю вас сюда… окончательно. ПОП, я даю вам возможность превратить вашу жизнь в предназначение. Это будет тяжело: вы будете продвигаться наугад, вам придется столкнуться с холодностью и непониманием, вы станете спотыкаться, даже падать… но я не оставлю вас в одиночестве. У вас будет мало времени, и вам придется самой понять, чего именно я от вас жду и в какие сроки вам следует уложиться. Где бы вы ни были, я повсюду незримо буду рядом с вами, дабы вокруг вас сияли Красота и Добро.

Это было больше, чем я ожидала. Но я тут же ухватилась за единственную возможность очнуться от кошмарного сна и торжественно пообещала, что очень скоро сама святая Тереза в сравнении со мной покажется последней потаскухой.

— Мне не терпится на это взглянуть. Удачи, святая Пустышка. — Карл Лагерфельд улыбнулся.

Потом свет погас.

День первый

Смертному не дано узреть Бога, но он видит дела Его.

Аристотель

Открыть глаза оказалось делом столь же мучительно долгим, как включить один из ноутбуков, которые закупила для журналистов «Модели» наша щедрая главная редакция. Мне пришлось прыгнуть обеими ногами на сетевую клавишу своего мозга, чтобы приподнять веки и через некоторое время различить едва заметное пятнышко в какой-то зеленоватой дымке. Приблизившись, оно превратилось в омерзительно морщинистую, как у обезьяны, физиономию испанской дуэньи с полотна Гойи. «Черт! Надеюсь, это не зеркало», — успела подумать я, и тут в уши мне ворвался пронзительный вопль:

— Очнулась, очнулась! Идите скорее сюда!

Через несколько секунд в поле моего зрения вместо странной женщины оказался мой муж. Одет он был в рубашку с мятым воротником и бесформенную куртку. Из-за седины в отросших волосах Пьер казался старше своих лет, а оплывший подбородок выдавал многолетнюю верность любимой диете — красное вино с савойским сыром, — которую он называл «критской», а я — «кретинской». При обычных обстоятельствах я бы подумала: «Ну и ну, что за расхристанность!» — но сейчас умилилась: «Какой же он красивый». Это правда. Мы вместе уже пятнадцать лет, и мой муж сногсшибательно красив. Мне тут же захотелось ему об этом сказать, но я лишь пробулькала что-то вроде «гррблбл», как больные с многочисленными травмами из сериала «Скорая помощь».

— Дорогая, с тобой произошел несчастный случай, ты пока не можешь говорить, но скоро тебе станет лучше.

Я и впрямь оказалась очнувшейся больной с торчащими отовсюду трубками, но в отличие от пациентов больницы Кука из сериала мои шансы на услуги гримерши равнялись нулю. Выглядела я, скорее всего, просто ужасно.

На глазах у Пьера выступили слезы, и он сжал мою руку, забыв о капельнице. Игла дернулась в вене, но я не оттолкнула мужа с рычанием: «Черт, ну что за идиот!» Я повернулась к нему, не думая ни о том, как выгляжу, ни об ощущении, что нажралась камней. Я просто смотрела на своего мужа. Я его любила.

Прежде чем снова погрузиться в сон, я успела спросить себя, не повредилась ли умом.

Я проваливалась в сон, опять просыпалась, видела перед собой знакомые и незнакомые лица, всякий раз сомневаясь в собственной адекватности. Что до врачей, они, по всей видимости, были вполне мной довольны и называли темпы выздоровления «просто замечательными»: подумать только, не прошло и двух часов, как она вышла из комы, а ей уже отключили аппарат искусственного дыхания! Но я точно знала: со мной что-то не так. Откуда, скажите на милость, такая безумная радость при виде записки от детей четырнадцати и одиннадцати лет, написавших: «Вот это класс!!! Мамумусечка, скоро ты будишь дома!!! Целу, Поль и Адель»? В нормальном состоянии меня охватило бы естественное беспокойство по поводу их успеваемости. Почему я ничего не почувствовала, получив телеграмму от моего кумира, Жерара Ланвена[6], написавшего: «Желаю скорейшего выздоровления моей любимой собеседнице из «Модели»»? Почему тот факт, что я несколько минут находилась в состоянии клинической смерти, вызывает у меня всего лишь вежливый интерес, а созерцание облетевшей липы в больничном дворе — полное блаженство? Отчего я не вою волком, валяясь в университетской клинике на южной окраине города, непричесанная, ненакрашенная, облаченная в дешевую бледно-желтую синтетическую ночную рубашку, а воспринимаю все это как необыкновенное, даже захватывающее приключение?

Моя встреча с Карлом Лагерфельдом наверняка сыграла в этом свою роль, но, когда я поведала о ней своим врачам, они обменялись понимающими улыбками: «Передозировка нейростимуляторов, типичная для состояния клинической смерти». Пьер тоже не поверил, даже не дослушал. Как только я описала Бога-Карла, он тут же меня перебил и изрек с безапелляционностью человека, получившего в 1978 году степень бакалавра по естественным наукам:

— У тебя в мозгу нарушился химический обмен. Даже если допустить, что Он действительно существует, во что я лично абсолютно не верю, похож Он может быть только на Рональдиньо.

Единственным человеком, серьезно воспринявшим мой рассказ, оказалась дуэнья.

День второй

Не стоит проповедовать Завет человеку, промочившему ноги.

Уильям Бут

Страшненькая коротышка, которую я увидела при пробуждении, оказалась не глюком и — благодарение Господу — не зеркалом.

На следующий день она снова заявилась, когда у меня никого не было, час спустя после ухода всех посетителей. В полусне я увидела, что она поправляет мне подушки, и приняла ее за медсестру без халата, но очень скоро заметила, что она не обращает ни малейшего внимания ни на аппаратуру, ни на температурную кривую. Она уселась на шаткий стул, обитый искусственной кожей, вынула из пластикового пакета какое-то рукоделие и, не отрываясь от работы и ни разу на меня не глянув, заговорила:

— Вам очень по-нра-вит-ся у нас в больнице, здесь столько всего интересного — кружки творческого досуга, группы, где учат общаться.

Мне показались подозрительно двусмысленными не ее слова, а жизнерадостный тон. Я решила, что она пресс-атташе органов государственного призрения и хочет, чтобы я записалась на какие-нибудь курсы помощи выздоравливающим через смех, или в кружок коллективного плетения макраме, или еще в какую-нибудь лабуду. Я спросила, состоит ли моя незваная визитерша в штате больницы. Она усмехнулась, отрицательно покачала головой, не отрываясь от работы, минуту-другую молча тянула шерстяные нитки, потом отложила вязанье, с задумчивым видом придвинула стул к моей кровати и прошептала на ухо:

— Вы ничего не хотите мне рассказать?

Тут мне все стало ясно. Черт подери, эта чокнутая — нештатная проповедница или, того хуже, самочинный психоаналитик. Несмотря на слабость, я подскочила на койке:

— Предупреждаю, мадам, я больше не хожу к психоаналитикам. Последнего я посещала восемь лет, заплатила сумму, которой хватило бы на полный гардероб от Шанель, а узнала одно: я плохо сплю по ночам, потому что мой папочка погиб в аварии в два часа ночи.

— Я не копаюсь в чужих мозгах, — фыркнула она и протянула мне руку: — Простите, не представилась: Жермена Крике. Возглавляю «Добровольное общество помощи умирающим» при университетской клинике округа Ванвские Ворота.

«Помощь умирающим». Хорошенькое дело. Помню, как однажды в разговоре мы с Пьером пришли к согласию, что хуже смерти только бодрячки, уверяющие, будто они с радостью провожают людей в мир иной. Когда-то эта тема была очень модной, на разные ток-шоу на телевидение сбегались люди, жаждущие поведать, как можно сделать агонию приятной и пристойной. Мы просто балдели от этих вестников несчастья, излучающих любовь ко всему человечеству. Если есть в этой жизни момент, когда человек имеет право затаиться, так это на смертном одре. В обычном своем состоянии я бы тут же заорала, укусила ее, вцепилась ногтями, лишь бы эта женщина убралась из моей палаты. Но я была явно не в форме и просто сказала:

— Надеюсь, в ближайшие годы я не умру, так что вы зря хлопочете.

— Знаю, — ответила она и весело рассмеялась, — но сейчас в реанимации затишье, и мне нужно скоротать время, вот я и гуляю по коридорам. Вчера, идя с работы, я слышала, как врачи в вашей палате говорили о клинической смерти, и подумала, что вам захочется об этом поговорить. Здесь никто не принимает этого всерьез, а я верю. Ну что, расскажете мне, на кого он похож, наш небесный друг? Так, подумаем… Вы молоды… На Паскаля Обиспо[7]?

Я обомлела.

— Успокойтесь, мадам Орман-Перрен… э-э… а что, если я буду называть вас просто Полин? Не хотите отвечать? Что ж, будем считать это знаком согласия. Знаете, за пятнадцать лет моей работы я проводила в последний путь сотни людей, — продолжила она тем же игривым тоном. — Двадцать из них вернулись к жизни, и все рассказывали одно и то же. Туннель с ярким светом, мужчина или женщина, которых они знали и любили, встречает, успокаивает, рассказывает обо всех дорогих усопших и о том, что их ждет на той стороне…

— У меня все было иначе. Ни туннеля, ни ласковых слов, ни любимых покойничков. Я видела только Карла Лагерфельда, и он задал мне взбучку.

— Угу. — Жермена Крике задумчиво прикусила ноготь. — Понятно. А он вам… что-нибудь предложил? Какой-то договор?

У меня отвисла челюсть.

— Откуда вы знаете?

Она покашляла, разгладила складки на своей юбке-брюках из бутылочно-зеленого твида.

— Мне рассказывали о таком повороте дела, давно, в начале моей работы. Был один человек, который при жизни изрядно напакостил, впрочем, не мне судить, ну да ладно, в общем, там, наверху, это не понравилось. Он, кстати говоря, был автомехаником. Из тех, что обирают клиентов. С ним там познакомились, как с вами, и сказали, чтобы возвращался обратно на землю искупать грехи. Так он последние двадцать лет жизни был добровольным инструктором по вождению в «Ассоциации женщин на грани нервного срыва». А вы кто по профессии?

— Я как раз и занимаюсь обучением нервных женщин. Шучу. Я пишу статьи для «Модели».

— Надо же. Та самая «Модель», что на прошлой неделе поместила на обложку заголовок «Я променяла свекровь на накидку из лисьего меха и правильно сделала»?

— Как приятно, что вы запомнили… Я написала ту статью. Это материал «для продвинутых».

— Очень может быть, но там, наверху, «для продвинутых»… Во всяком случае, это многое объясняет. А что именно от вас потребовали?

— Сделать осмысленными мою жизнь, журнал, семью, чтобы вокруг воссияли красота и добро, в общем, все такое. Он сказал, что пришлет кого-нибудь мне в помощь…

— Вот как.

Жермена Крике побледнела и уткнулась в рукоделие. Потом мы обе долго молчали, и я пыталась осмыслить услышанное. Полный абсурд, с какой стороны ни возьми. Я взглянула на коврик Жермены и с изумлением обнаружила, что на нем изображены не лань с олененком, не замок Шамбор и не «Анжелюс» Милле, а… лысая голова. Сначала я приняла ее за голову Зинеддина Зидана, но тут провожатая убрала руку, и я поняла, что Жермена Крике создает портрет Иоанна Павла II. У меня вырвался вопль:

— Жермена, вы что, член секты «Свидетелей Иеговы», адвентистка Седьмого дня или что-то в этом роде? И работаете здесь, чтобы обращать больных в христианство?

Искренне возмутившись, она воскликнула:

— Ничего подобного! Обращение в какую бы то ни было религию запрещено нашей деонтологической хартией! Моя работа — облегчать людям путь к смерти, а не обращать их. Я католичка, и для меня большая радость видеть, как мои подопечные уходят в мир иной по-христиански, но не более того, ни в коем случае. Я никогда бы себе не позволила ничего подобного. — Она с довольным видом погладила свой пучок на затылке. — Самое большее, что я могу предложить, — короткая молитва в последнюю минуту. Я ничего никому не навязываю, все делается очень деликатно.

— Послушайте, я абсолютно ничего не понимаю. Я твердо убеждена, что разговор с Карлом мне не приснился, я помню родинку у него на лице, запах талька, которым он пудрит хвостик, сливовый цвет бархатного дивана, все это слишком конкретно, чтобы быть сном. А верите мне только вы. Но, если вдуматься, Жермена, истории с клинической смертью, указания с того света — все это совершенно иррационально!

— Иррационально? Безусловно. Но иррациональное повсюду вокруг нас, Полин. Вы что, правда думаете, что мир, в котором мы живем, разумен? Вот я, например, никогда не читаю журналы для женщин… («Оно и видно», — язвительно подумала я, глядя на ее синтетический жакет с золотыми пуговицами.) Тем не менее я могу смело утверждать, что масса женщин искренне верят: потрать они триста евро на сумочку от Hermes — и жизнь станет счастливее и радостнее. («Триста евро? Несчастная, да она не была в дорогом магазине со времен первого нефтяного кризиса», — умилилась я про себя.) Это совершенно иррационально, но я никого не осуждаю.

Жермена выдержала паузу и спросила с некоторым колебанием в голосе:

— Вы замужем?

— О да! И очень удачно! У меня прекрасный муж и двое чудесных детей… Хотите посмотреть?

Уже два дня при мысли о Пьере и детях у меня на глаза неизменно наворачивались слезы, и я опустила голову — якобы в поисках сумки. Но Жермена остановила меня, подняв вверх указательный палец с остреньким ноготком:

— Понимаете, я не замужем. И, раз уж мы заговорили об иррациональных вещах, скажу, что считаю совершенно нелепым размягчение мозга у заведомо умных женщин от одного только факта рождения ребенка. Ни одному млекопитающему не пришло бы в голову так умиляться и восхищаться своими репродуктивными функциями.

Я потрясенно взглянула в сиявшее улыбкой лицо Жермены.

— Скажите, Полин, «человек», которого вы встретили в том мире, действительно сказал, что кто-то поможет вам найти смысл жизни?

— Да.

— Я должна кое в чем признаться. Помните рассказ про автомеханика, с которым я встретилась, когда начинала работать? Бог предстал перед ним в виде Алена Проста[8] и тоже пообещал помощь. Представьте себе, первым человеком, которого бедолага увидел, когда очнулся, была я. И мне пришлось трудиться вместе с ним. Боюсь, Полин Орман-Перрен, в ближайшие дни мы будем почти неразлучны.

Даже не дав мне времени на ответ, Жермена Крике свернула свое рукоделие и бодрым шагом направилась к выходу. В дверях она остановилась и проронила, не оборачиваясь:

— Напомните мне, как вы получили травму? На вас свалились бутылки с минеральной водой? Неужели это вам ни о чем не говорит? Вам что-нибудь известно о Великом потопе? Во всех монотеистических религиях говорится о том, как Бог затопил водами грешников, чтобы они искупили свои грехи. Обычно на это уходит сорок дней. Здесь все уладилось довольно быстро. А несчастный Моисей сорок лет скитался по пустыне, так что вы легко отделались. И я тоже, если следовать этой логике, — вздохнула она и скрылась за дверью.

Когда она ушла, я решила все хорошенько обдумать.

Что ж, все просто. Единственным человеком, поверившим в мой рассказ, оказалась старая дева, католичка, добровольная помощница умирающих, у нее острая аллергия на мою работу и на мое семейное положение, а послал ее Бог, в которого я никогда не верила, чтобы наполнить смыслом мою жизнь. Вот и все. Вечером, когда пришел Пьер, лицо у меня было белым как мел, вернее, как раствор антибиотиков в капельнице.

День третий

Вселенная приводит меня в замешательство. Я не могу себе представить, что подобный часовой механизм функционирует без часовщика.

Вольтер

Я вытянула из огромной бледно-зеленой коробки еще одно миндально-земляничное пирожное.

Матильда не верила своим глазам.

— Я принесла их, потому что эта новинка украсит жалкую палату, но не думала, что ты на них польстишься. Знаешь, сколько там калорий?

— Ну и пусть. Я хочу есть.

— Что?! Но мы же договорились восемь лет назад, что больше не будем хотеть есть?

И лучшая подруга, сделав свирепое лицо, вырвала у меня из рук коробку.

— Ты не для того вышла из комы, чтобы набрать лишний вес. Валяешься здесь три дня, пропустила два занятия «Плоский живот», питаешься одним шоколадом. Посмотри, у тебя щеки стали как две половинки задницы, что за дела!

Я почувствовала, как тает комок отчаяния у меня в горле, и горько разрыдалась.

— Эй, птичка, я пошутила, ты совсем не растолстела.

— Знаю, знаю, я не толстая. Как можно растолстеть за один день? Так не бывает. В твоем высокомерии столько доброты, столько любви. Твоя напускная строгость меня не обманет, Матильда… О-о, как же я тебя люблю, дорогая!

— Боже, успокойся! Мой высокомерный тон и напускная строгость? Откуда такая патетика? Ты же не героиня сериалов. Никто особенно за тебя не переживал, не из-за чего было. Да я чуть от смеха не лопнула, когда узнала, что с тобой случилось, подумала: «Минералка Полин не убьет. Она — королева Кот-дю-Рон[9]!»

Она блефовала, и я это знала. Пьер рассказал, что, когда все ей сообщил, она целых две минуты кричала, а потом примчалась в больницу и всю первую ночь провела в коридоре, сидя на дрянном пластиковом стуле и разгадывая японский кроссворд из газеты, которую выудила из мусорной корзины. Это она-то, моя красавица, моя шикарная Матильда! Когда я очнулась, она взяла на себя всю организацию, распределила, кому и когда ко мне приходить, помогала Пьеру по дому. Передавала в редакцию сводки о моем самочувствии, собрала деньги на новую ночную рубашку на тот случай, если дело обернется совсем плохо, чтобы я покинула этот мир в достойном прикиде. Да что там, настоящая сестра, — сестра, которой у меня никогда не было.

В дверь постучали: три коротких стука, потом еще один. Жермена Крике. Сначала появилась ее сияющая физиономия, потом раздалось «Я не помешаю» — скорее утвердительное, чем вопросительное. Я их познакомила, и мне показалось, что веселое любопытство Матильды при виде бордового стеганого пиджака с велюровым воротником Жермены было ничуть не меньше ужаса помощницы умирающих, глядевшей на майку моей лучшей подруги с надписью «Fuck me Tom».

— Знакомьтесь, Жермена, это Матильда Бургуа, она мне почти сестра, друг и коллега по перу. А это мадемуазель Крике. Она очень добра к будущим покойникам, но не обходит вниманием и оставшихся в живых. С тех пор как я пришла в себя, Жермена навещает меня ПОСТОЯННО.

Проигнорировав мою иронию, Жермена скромно улыбнулась и пожала руку Матильде:

— Когда люди попадают в больницу, у них появляется возможность переоценить свою жизнь. Если я сумею помочь вашей подруге отделить зерна от плевел в ее столь безнадежно запутанной жизни, то буду считать, что справилась со своей задачей.

Матильда ледяным тоном отпарировала, что жизнь моя протекает самым что ни на есть благополучным образом и меня окружают любящие люди с ней во главе.

Жермена на мгновение прикрыла глаза и спросила:

— Значит, вы и есть тот самый человек, что поможет ей справиться с посткоматозным синдромом?

Моя лучшая подруга вытаращила глаза. Я ей ничего не рассказывала. Пыталась, но не могла найти нужных слов и внятно объяснить, что со мной произошло. Как будто где-то глубоко внутри сознавала, что никто, кроме Жермены, не должен идти со мной по этому пути. Незаметно для помощницы умирающих я покрутила пальцем у виска, показывая Матильде, что дама слегка не в себе. Мадемуазель Крике засыпала мою подругу вопросами о личной жизни, бурно огорчаясь по поводу того, что Матильда мать-одиночка. «Что вы хотите, мужчины боятся современных женщин!» Удручающий комментарий подтвердил Матильде правильность поставленного мной диагноза: крыша у помощницы умирающих съехала основательно. В пять часов вечера подруга взглянула на часы, ойкнула и, раскачиваясь на высоченных каблуках, вышла из палаты, оставив поле битвы за Жерменой Крике. Та просияла и протянула мне какой-то сверток:

— Вот прекрасная книга, Полин. «Как устроить по-христиански нашу женскую жизнь». Не торопитесь, читайте спокойно, завтра вечером обсудим.

Я поморщилась.

Жермена прошептала:

— Прошло уже три дня… А в чем вы преуспели? Вспомните о вашем друге с хвостиком на затылке, это придаст вам сил!

Удар ногой в дверь прервал ее речь. Таща в руках необъятных размеров подарочную коробку, Пьер прокладывал путь к моей кровати. Я познакомила его с Жерменой. Мой муж онемел, узнав, чем именно она занимается, потом натужно улыбнулся и произнес:

— Я никогда не мог понять, что за удовольствие получают некоторые люди от вида совершенно чужих людей на смертном одре.

— А мне всегда было интересно, что скрывается за священным ужасом, который некоторые ощущают перед лицом смерти.

Не глядя на каменное лицо Жермен, я изловчилась перевести разговор на другую тему:

— Что ты мне принес, дорогой?

— Это автомат для завивки, сегодня утром его показывали по Первому каналу в передаче «Магазин на диване». Он довольно громоздкий, но они сказали, что туда можно просто засунуть голову — и станешь как Фара Фоссетт. Я подумал, тебе понравится, ты обычно не вылезаешь из парикмахерской, так начинай наводить красоту прямо здесь. Я взял его со склада, чтобы тебе не пришлось долго ждать.

Я рассыпалась в благодарностях за огромный, как пятитонка, совершенно никчемный и наверняка дорогущий подарок.

— Ну что за человек, просто святой, правда, Жермена?

Дуэнья сухо рассмеялась:

— Да уж, действительно. Автомат для завивки, надо же… Вот образец мужчины, который заботится о духовном росте своей жены. Полин, дорогая, все это не то. — Она, как английская королева, махнула пухленькой ручкой: — Ну, я побежала, мне нужно зайти к одному больному с тяжелейшим панкреатитом, потрясающий человек, глубокий, с чистой душой. Это я о том больном, — добавила она с вызовом, обернувшись к моему мужу.

День четвертый

Ничто не бывает слишком большим для разума и слишком малым для доброты.

Иоанн Павел II

Пиррус фон Зиттенштайн цу Уберхофф, в просторечии — «пес Прут», храпел брюхом вверх на моей кровати. Поль лежал поперек матраса, а его младшая сестра блаженствовала на подушках. Она расслабилась, и Поль, тут же завладев пультом, переключил телевизор с «Теледевочек» на «Спорт-инфо». Раздались дикие вопли, из которых следовало, что Поль — нацистский дебил, а Адель — гнусная тварь. Я читала, уютно устроившись в кресле в дальнем конце комнаты. Оторвавшись от книги, я с нежностью посмотрела на детей. После возвращения их перебранки звучали для меня как музыка: они милые, полные жизни, изобретательные даже в оскорблениях. Я рассмеялась:

— Будет вам, крошки, вы ведь обожаете друг друга, поцелуйтесь и не ссорьтесь.

Они замерли и в ужасе уставились на меня.

— Мам, с тобой все в порядке?

Я утвердительно покивала и в полном счастье вернулась к чтению. Дети снова принялись скандалить, и Поль попытался вырвать у сестры клок волос.

— Осторожно, дорогой, ты можешь причинить Адель боль, — ласково пожурила его я.

Моя дочь свирепо запыхтела и двинула острым локтем брату между ног. Тот взвыл от боли. Я с улыбкой покачала головой:

— Ой-ой-ой, как вас возбуждает телевизор. Может, лучше пойдем и испечем пирог? Я видела в холодильнике сбитое масло, ваш папа очень удачно отоварился.

Дети снова переглянулись. Адель осторожно поинтересовалась:

— Суперпирог, мамочка? У тебя разве есть время?

— С каких это пор ты одобряешь папины покупки? — подхватил ее брат и выпалил: — Раньше ты всегда говорила, что, если за ним не проследить, станем есть один хлеб и сыр бри и в восемь лет будем иметь холестерин, как у шестидесятилетних, и что хорошо, что ты можешь позаботиться о нашем питании, потому что в вопросах диеты мужчины вообще, а в нашей семье в частности, пустое место.

— Неужели я так говорила? Странно. Это несправедливо. Папа, который ходит в магазин, редкая удача. Так мы будем печь пирог? Что? Уроки? Да плевать нам на математику, главное, проведем время вместе, правда же? Нет? Ну и ладно, делайте что хотите, сладкие мои.

Ошеломленные Поль и Адель молча смотрели на меня. На какое-то мгновение мне вспомнилось, как я сама накануне несчастного случая изрыгала проклятия: «Позор, стыд какой, ничего из вас путного не выйдет», ставя подпись в дневниках под жалкими оценками по физике, и мне задним числом стало невыносимо больно оттого, что я так жестоко бранила свою плоть и кровь. В голову пришло слово «милосердие». Я вздрогнула. «Черт, что со мной происходит?» В дверь позвонили, и Адель радостно бросилась к глазку.

— Там какая-то старуха, мама, вроде нищенки. Не открывать?

— Разумеется, нет, дай я посмотрю. А, это Жермена, подруга по больнице. Открывай, Адель, — шепнула я.

— Твоя подруга, в таком прикиде? Прямо как Ширакова жена.

— Жена Ширака, дорогая, да и что нам за дело до тряпок. Она потрясающая, сама увидишь.

Услышав из моих уст слова «что нам за дело до тряпок», Поль вздернул брови, подошел ближе и пристально на меня посмотрел. В последнее время мой четырнадцатилетний сын стал точной копией своего отца.

В темноте лестничной площадки мадемуазель Крике выглядела еще ниже и уродливее обычного. Увидев встречающую делегацию в полном составе, она слегка попятилась.

— Жермена, какое милое пальто! Драп снова входит в моду, ну войдет в ближайшее время, обещаю вам. Ха-ха-ха. Знакомьтесь, это мои дети.

Я увидела, как Поль и Адель зажмурились, целуя щетинистые щеки, подставленные помощницей умирающих. И меня не шокировало, что по лицу Жермены тоже промелькнуло нечто вроде отвращения. Чужие малыши часто бывают неприятны, даже если ты в принципе не имеешь ничего против детей. Для тех, у кого никогда не было детей, это должно быть просто невыносимо. Когда-то я написала на эту тему забавную статейку.

У Жермены было одно несомненное достоинство: в отличие от большинства старых дев ее возраста, она не сюсюкала. Вернее, она вообще не обращалась к детям.

— Какие они милые, Полин! Но я не хочу отнимать у них драгоценное свободное время, — сказала она, как будто Адели и Поля не было рядом. — Где мы можем поговорить, чтобы не помешать им?

Войдя в мой кабинет, то есть самую отдаленную от телевизора, а значит, и от детей, комнату, мадемуазель Крике разинула от удивления рот: десять квадратных метров и почти столько же кубических метров бумаг, журналов, фотографий, книжных стопок, каталогов, газет — и посреди всего этого компьютер, водруженный на бывший обеденный стол. Что поделаешь, работа у меня такая, объяснила я. В редакции работать невозможно. В нашей комнате № 542 сосуществуют человек тридцать журналистов и полтора десятка компьютеров. В выигрышном положении оказываются те, кто приходит первым. А что, собственно, они выигрывают, спросите вы? Право попытаться поработать в несмолкаемом шуме и гаме, среди курьеров, разноголосицы городских и мобильных телефонов, когда над головой летают покупки. Кто-то смеется, кричит, иногда даже рыдает («У-у, почему Мари-Пьер дали приглашение на распродажу у Шанель, она теперь вообще лейблы не признает»). В нашем офисе люди едят, спят, поют, некоторые, сидя на корточках, ругаются, женщины поправляют друг другу прически, разглядывают украшения. Мне нравится сравнивать наш офис с главной площадью небольшой африканской деревни, с той разницей, что у нашего «вождя» не кость в носу, а пирсинг в пупке.

В зверинце очень весело — так весело, что ни одному журналисту и в голову не придет дикая мысль попробовать написать здесь статью. Один-единственный раз — что поделаешь, сдача номера обязывает! — мне пришлось писать передовую в офисе № 542. «Прекрасно, только глаголов нет. Иди домой и все перепиши, в типографии подождут», — с улыбкой велела главная редакторша-блондинка.

Я объяснила перепуганной Жермен, что у меня в кабинете только с виду чудовищный бардак, а на самом деле все находится на своем месте. Если вдуматься, то, что она видит, есть не что иное, как истинное материальное воплощение парадокса женщины, у которой есть все для счастья: объединенная под одной крышей личная и профессиональная жизнь плюс дети в соседней комнате. А в вертикально-горизонтальных нагромождениях до потолка полная гармония. У меня имелся волшебный ключик — мои списки.

Я с гордостью продемонстрировала Жермене приклеенные к стенам листки. На синих — все, что касается дома. Работа — на красных. Все прочее — на зеленых. Вот список продуктов — красный. Список тех, перед кем я уже извинилась за задержку последней статьи, — синий. Список самых блестящих высказываний Джонни Холлидея, регулярно обновляемый, — зеленый. Список вещей, потерявшихся где-то дома, — синий. Список подарков, которые мне хотелось бы получить, до ста евро, от ста до двухсот и т. д., — зеленый. Список вещей, которые надо пожертвовать Красному Кресту или по максимуму сдать в комок, надо еще подумать, — синий. Список гостей, которых надо успеть пригласить до Рождества, чтобы тебя не сочли последней невежей, — синий. Список недостатков моего мужа, начиная с самых серьезных, — зеленый. Список списков по степени их важности. Подобная система позволяет мне ничего не забывать, весело объяснила я Жермене. Есть всего один неизбежный изъян: списки все время куда-то испаряются, или, что более правдоподобно, их крадут эльфы или домовые. Это знакомо всем дамам, ведущим подобные записи. Самый нужный список вдруг возьмет да и пропадет безвозвратно. Как правило, это происходит с самыми срочными записями, сделанными на верхнем листке блокнота, на том, где липкая полоска плохо клеится из-за осевшей на ней пыли и крошек, бог знает откуда берущихся на рабочем столе.

Короче, теперь, когда я снова дома, меня одолевает единственное желание — поскорее составить списки всего самого важного, что со мной произошло. Список врачей-красавчиков университетской клиники: № 1 — тот, у кого самая волосатая грудь, утешительный приз — самому гладкокожему. Список медсестер в шлепках, а на обороте — список медсестер в мягких тапочках. Список цветов и подарков, полученных в больнице. Если считать записки от многочисленных знаменитостей, и не только телезвезд, этот перечень будет на двух листах. Список поступивших мне предложений о разного рода услугах (ходить в магазин / пылесосить квартиру / присматривать за детьми). Этот уж точно занял бы не менее четырех листов А4.

Жермена изрекла с горестным вздохом:

— Думаю, я больше никогда к вам не приду, Полин.

— Но почему? Что я такого сказала?

Помощница умирающих окинула взглядом мою комнату и продолжила решительным тоном:

— Вы милая женщина, но, когда я смотрю, как вы живете, на беспорядок, на нагромождение ненужных вещей, на весь этот хаос — не только внешний, но и внутренний, — мне начинает казаться, что у нас ничего не получится.

— Жермена, я не понимаю.

— Да, не понимаете. Нам отпущено всего тридцать шесть дней. Через двое суток вы вернетесь к трудовой деятельности в «Модели», но в каком состоянии духа? Что вы успели сделать с тех пор, как ушли из больницы?

— Читала вашу книгу, — запротестовала я. — Мне очень нравится, я дошла до шестьдесят второй страницы, там, где о христианском отношении к супружескому сексу, я осознала, как полезно воздержание во время поста, оказывается, это только усиливает половое влечение, здорово придумано…

Я преувеличивала. Книга, которую дала мне дуэнья, была такой чудовищно нудной, что при других обстоятельствах я зашвырнула бы ее куда подальше уже через пять минут («Слова «христианство» и «пуританство» роднит только рифма!», «Вера в Бога — счастья много!»). Но я этого не сделала, и отчаяние сменилось удивлением, граничащим с восхищением. Оказывается, рядом с моим миром существует другой, параллельный, где люди восторгаются страстной речью Бенедикта XVI и понятия не имеют о том, сколь убедительным было высказывание Шарон Стоун о леди Ди.

Жермена задумчиво поправила брошь-камею, на которой была не маркиза в напудренном парике, а профиль монашки (святой Терезы? Младенца Христа? Святой Бернадетты?

— Полин, не в моих привычках опускать руки перед трудностями. Но без вашего всемерного и безусловного участия наше дело сыграет в ящик, причем для вас, Полин, в прямом смысле слова. — Она хмыкнула. — Хочу дать вам возможность убедить меня в том, что вы намерены произвести полную переоценку ценностей. Избавьте вашу жизнь от шелухи. Начните с этого стола. Разберитесь, что к чему, приведите все в порядок, выбросьте лишнее, оставьте только самое важное. Даю вам на это… два часа. Буду ждать вас в гостиной.

— Э-э… самое важное? А как я буду выбирать? Вы мне не поможете?

— Полин, дорогая, — в голосе Жермены зазвучало тихое бешенство, — последние пятьдесят лет жизни я помогала окружающим и никогда не жалела ни сил, ни времени. Но мусорщицей я быть не собираюсь. Тот человек с хвостиком на затылке ясно дал вам понять: вы никогда не останетесь одна в вашем поиске, но искать новый смысл своей жизни придется самостоятельно. Надеюсь, у вас найдется пылесос для крупного мусора?

И я сделала все, что следовало. Попросила детей принести мне большие мешки для мусора и принялась за расчистку авгиевых конюшен. Сначала работа показалась мне трудной и утомительной. Ладно бы еще старые блокноты с интервью (только с красавчиками: «Беседовать только с гетеросексуалами, учитывая глубинные желания читательниц, наших истинных повелительниц» — этим законом я всегда руководствовалась в профессиональной деятельности), небольшие сувениры, оставшиеся после репортажей (в основном «биковские» ручки, уведенные из отеля «Плаза» на проспекте Монтеня), дискеты с моими старыми статьями (во многих, просто уморительных, говорилось о недостатках моей свекрови), бейджики категории четыре звезды на разные супергламурные фестивали (чаще всего позаимствованные у моих сестер по оружию, ну и что), тщательно составленные мной биографии звездных личностей, несколько книжонок весьма вольного содержания, захваченных со службы и хранящихся между словарями… Отправляя в помойку полную коллекцию «Vanity Fair», я даже обронила скупую слезу. А вот перед тем, как распрощаться с письмами читательниц, я замешкалась: их писали от чистого сердца… Но хранить бумажный хлам — значит лелеять собственное «эго». В помойку. Я действовала все быстрей, рука не дрожала. Я бросила в мешок все свои списки.

Но одну-единственную фотографию — подписанную Джорджем Клуни, я сохранила. Сунула ее в папку «Здоровье». Всякому смирению есть предел.

За два часа моя берлога превратилась в монашескую келью.

Я медленно ходила по комнате и впервые слышала негромкий звук собственных шагов. От висевшего на стене постера «Hello, Kitty» на обоях осталось желтое пятно. Из мусорного мешка торчали ноги картонного Пирса Броснана в натуральную величину.

И тут произошло нечто странное.

Я почувствовала, что горжусь собой.

Я позвала детей, они вежливо меня похвалили и с некоторым беспокойством поинтересовались, не собираюсь ли я заняться еще и их комнатами. Я как могла успокоила ребят («Что? Убить два часа на то, чтобы разбирать чужой бардак? Вы издеваетесь?»), и тут из гостиной донесся голос Жермены:

— Полин, вы закончили? Чавк. Как раз вовремя! Сейчас посмотрю. Чавк. Ох, извините, у меня полный рот. Смотрела замечательную передачу про монастырские огороды общины маристов в Квебеке, не смогла удержаться и взяла чудное пирожное (она произнесла «пиружное»). Кстати, я решила, что будет лучше запереть вашего пса на кухне. Он хотел во что бы то ни стало сделать ребенка моей левой голени, странное воспитание.

Поль, считавшийся законным хозяином таксы, провел большим пальцем по горлу, скорчив свирепую рожу, и тут мадемуазель Крике, вся в крошках от миндально-земляничного баловства, вышла из гостиной в коридор. Жест Поля превратился в невинное почесывание подбородка. Жермена, кажется, ничего не заметила, и я мысленно поздравила себя с тем, что так хорошо воспитала моего чудесного сына.

На пороге кабинета дуэнья на миг застыла и восхищенно сложила ладошки:

— Потрясающе! Вот теперь можно пускаться в путь! Знаете, что доставило бы мне удовольствие? Общая молитва! Ну конечно, и дети тоже, а как же? Они ведь крещеные? Нет? Ничего, вашему юному джихадисту это пойдет на пользу. Шучу, шучу. Встаем на колени, и я произнесу небольшой экуменический текст, от вас не убудет.

Тут вошел Пьер.

Удивившись завываниям запертого на кухне пса, он открыл дверь кабинета, еще утром под завязку забитого всякой всячиной, а теперь пустого, как турецкий курятник.

Этот убежденный атеист, ревностный соперник Мишеля Онфре[10], обнаружил своих насмерть перепуганных детей стоящими на коленях перед старухой, декламирующей Паоло Коэльо, а супругу — с закрытыми глазами, разведенными в стороны ладонями и улыбкой скорбящей Богоматери на лице.

Он с ледяной вежливостью отклонил предложение Жермены присоединиться к молитве, удалился на кухню и налил себе полный стакан бордо.

День пятый

Не оставь старого друга, новый друг не будет лучше прежнего.

Книга Притчей Соломоновых

Матильда назначила мне встречу в суши-баре. Моя лучшая подруга, как и я, терпеть не может сырую рыбу и раскляканный холодный белый рис. У нас даже есть своя теория: 99 процентов баб, клянущихся, что они без ума от этого корма для черепашек-ниндзя, нагло врут. Но только в японском ресторане вам на стол не плюхают — не спрашивая, хотите вы этого или нет! — хлеб и соленое сливочное масло и не предлагают бокал белого вина, которое прекрасно идет с картофельным пирогом с гусиной печенкой. Мы с Матильдой обе сидели на диете, а для парижанки это означает следующее: утром игнорируешь завтрак, днем чувствуешь голод, а в семь вечера достаешь из холодильника колбасу и наедаешься до отвала. Итак. Заказав самое омерзительное, что было в меню, — ассорти из калифорнийских роллов с водорослями и хреном, — мы перешли к главному: начали обсуждать мое возвращение в родную «Модель». Вообще-то больничный у меня был на три месяца, но, учитывая, сколь велик замысел и как коротко отпущенное на его воплощение время, я предложила руководству, что приступлю к работе раньше положенного. Это было абсолютно незаконно, но Раф и Мими, услышав мой слабый жалобный голосок, сдались. Я поклялась входить в ритм «crescendo[11]», но «mollo mollo[12]», за что мне официально разрешили утром следующего дня присутствовать на редакционной летучке, прозванной в народе «рассветной».

— Будь ровно в 11.30, Полин. Не проспи и приоденься, слышишь? Тебе приготовили суперсюрприз…

— Тогда молчи, сюрприз так сюрприз.

— Ты рехнулась? Хочешь закапать тушью коленки и сидеть с красным носом? Предупреждаю: будешь реветь, как корова. Для тебя сочинили песню, петь решили хором — все, даже кулинарщицы. На мотив «Круговорота жизни», но с другими словами: «А она вся в шрамах, на лице, на голове, всюду-всюду швы». Здорово получилось, правда. И дико смешно, у тебя-то все цело, да? А потом…

— Ну хватит, Мат, не порть мне удовольствие. Клянусь, что не заплачу. Как раз сейчас я учусь владеть своими эмоциями, и у меня получается. Жермена оставила мне вчера увлекательнейшее эссе о слезах. Оказывается, если относиться к ним как к обычной физиологической жидкости — душа ведь тоже писает! — их легко сберечь, сохранить до настоящей печали. Чтобы уважать себя, нужно сдерживать чувства.

Как только я упомянула имя дуэньи, лицо Матильды приобрело цвет имбиря из калифорнийского ассорти.

— Эта та самая Жермена из больницы, которая крестится при виде разведенных? Да уж, эта тебя научит целомудрию, с ее-то зеркальцем, которое она сует под нос умирающим… Она входит в палату и заявляет: «Добрый день, я провожаю в последний путь будущих покойников…» Да она сама Смерть, только не с косой, а с дамской сумочкой!

— Ты преувеличиваешь. Согласна, она необычный человек…

— Необычный? ПОП, она заставила тебя выбросить афишу фильма «И течет река»… с автографами Брэда Питта и Роберта Редфорда… Эта тетка просто опасна.

— Откуда ты все это знаешь?

— Сегодня утром получила е-мейл от Пьера. Твой муж не часто впадает в такую депрессуху. Он сообщил, что за два часа твой кабинет из «лаборатории Бетти Буп[13]» превратился в «место уединения амишей[14]». Пьер опасается влияния этой самой Жермены — да и я, если честно, тоже. После того, что с тобой случилось, ты еще слаба, но будь осторожней…

Я прервала Матильду, отняв у нее свою руку.

— Мат, никто не говорит со мной, как она. Жермена никогда не станет моей подругой, но она желает мне добра. Бесит и одновременно успокаивает. Она мне нужна. Ты можешь это понять?

Матильда что-то пробурчала, попыталась изловить на тарелке рисовый шарик, не преуспела и швырнула палочки на край тарелки.

— Вот гадство! Дрянь жуткая, а жрать хочется. Проклятые шампурчики. У тебя случайно нет в сумочке аптечки «скорой помощи» для посетителей суши-бара? Например, щипчиков для бровей?

— Прости, не захватила косметичку. Ты ничего не замечаешь? После больницы я больше не крашусь. Странно, но мне даже не хочется.

Гнетущая пауза длилась недолго: моя храбрая подруга решила не усугублять и сменила тему.

— Ты еще не отошла от шока. Знаешь, Калин Ренфельд (мы обе мысленно перекрестились при упоминании священного имени патронессы еженедельника «Miss Vanity») уже полгода накладывает только сиреневую крем-пудру а-ля Камилла Клодель после сеанса электрошока в Сальпетриер[15]. Впечатляет. Очень современно. Кстати, что ты завтра наденешь? Юбку от Marni и босоножки от Zara? С матовыми зелеными колготками это будет неплохо, как думаешь?

Я покачала головой:

— Бедная моя Мат! Я стала совсем, совсем другой. Ты и вообразить не можешь, насколько другой! Давай поговорим о душе, о счастье других людей. Ты слышала об обществе Сострадательного милосердия? Эта суперская ассоциация помогает женщинам, которые стали жертвами кошмарного насилия. Если бы ты знала, какие зверства бывают на свете…

Матильда Бургуа оскорбилась и вреднючим голоском напомнила, что именно мне десять лет назад пришла в голову идея «принаряжаться по случаю пятничных совещаний». И до сего дня я ритуала не нарушала.

День шестой

И показали мне рай, и увидел я, что большинство его обитателей — женщины.

Магомет

Сюрен — штаб-квартира группы «Клошетт», европейского лидера так называемой развлекательной прессы. Двери лифта открылись со знакомым металлическим «длинь». Кто удивился больше, я или штук двадцать встречавших меня коллег, точно не скажу, но вот как потом описывали историческое утро стажеркам «Модели» наши обозревательницы:

«Мы все собрались и были готовы петь и праздновать. Лицо ПОП красовалось на всех постерах с изображением обложек журнала. Было розовое шампанское и черничные мадленки. Когда она была в больнице, мы скинулись на ночную рубашку от Hermes, а еще купили серьги от Casoar в виде бутылочек «перье» — ненавязчивый намек на ее травму. В честь чудесного исцеления ПОП Раф и Мими надели купленные по этому случаю рыжие парики. Как только снизу позвонили и сказали, что она только что припарковалась, мы встали у лифта и включили саундтрек «Круговорота жизни». Двери открылись. Вышла какая-то женщина с волосами, стянутыми в малюсенький кукиш на затылке, одетая в простенькие джинсы, с сумкой от Сони Рикель пятилетней давности и в кроссовках десятилетней давности. Ну и конечно, с аксессуарчиками, которые нам просто запрещают надевать.

Только когда она заговорила, мы наконец узнали Полин Орман-Перрен.

Пока мы стояли кружком и разыгрывали наше представление, она безучастно и как-то странно улыбалась, а потом даже не засмеялась, не пошутила, не поддела Роберто из бухгалтерии, а ведь она всегда с ним кокетничает! Знаете, парочка гетеросексуалов в редакции, на 95 процентов состоящей из женщин, никогда не бывает лишней. ПОП произнесла: «Все, что не отдано, потеряно, как говорила мать Тереза. Спасибо вам за вашу любовь, я чувствую ее всем сердцем». Одна журналистка шепотом спросила у секретарши: «Какая мать? Кого это ПОП цитирует? Это что, какая-то новая рэперша?» «Боюсь, что нет», — покачав головой, тихо ответила та. Полин встала, развернулась и пошла к залу заседаний, так и не притронувшись к шампанскому. Только сказала: «Ну, теперь за работу». Ведомые Матильдой Бургуа, мы потянулись следом, не решаясь смотреть друг на друга».

Я шла по коридору, испытывая эйфорию человека, вернувшегося к своим. Очень хоте лось работать. Никогда еще я не горела таким нетерпением, не рвалась взяться за дело, поломать голову над формулировками, подобрать точные слова, сразиться с компьютером. Но больше всего мне хотелось поскорее увидеться с сестрами по перу, разделить с ними заботы, мысли, снова ощутить дух журнала «Модель».

Успех нашего еженедельника во многом определяется эклектичностью сюжетов, и создает эту эклектичность редакционная команда. На одном и том же заседании можно услышать выступление какой-нибудь светловолосой куколки в сапожках от Марка Джакобса[16], предлагающей сделать репортаж из Дарфура[17], и сорокалетнюю тетку, копию Мишель Аллио-Мари[18], кудахтающую от восторга по поводу того, что знаменитая американская кинодива кормит грудью своего первого ребенка. Честно говоря, у слюнявых сюжетов гораздо больше шансов быть напечатанными в нашем журнале. Читательницы не любят огорчаться. Если их «грузят», они забрасывают нас письмами, объясняя, что не для того платят 2,35 евро, чтобы от чтения возникало желание повеситься в темном переулке, и что, если так будет продолжаться, они перейдут на «Vague» или «Miss Vanity». Я преуспела в «Модели» именно благодаря способности «разгружать содержание номера», как у нас говорят. В самый последний момент меня всегда озаряет немыслимая идея, позволяющая внести «оживляж». Ничего сложного тут нет: я слушаю, что говорят на летучке, и — р-раз — придумано нечто вроде «дебильно, но прикольно».

Совещание было в разгаре. Сюжеты предлагались следующие:

— «Сиенна Миллер[19] больше не возглавляет список самых модно одетых женщин?» — идея Тиллы Вебер, встреченная одобрительным гулом и утвержденная, поскольку за два месяца бедняжка ни разу не оделась правильно для «красной дорожки», пора бить тревогу.

— «Девушки из предместий приходят к власти» — идея Бенедикт Дельплас (утвердили, хоть и знали, что статью напишет Сабин Мюноз, поскольку Бенедикт, закончив собирать материал, не способна выдать на бумаге ни строчки).

— «Тренинг помогает расстаться со «стеклянным потолком»[20]?» — идея Сабин Мюноз (принято, но рекомендовано «довести до ума», — впрочем, так всегда говорят внештатникам, чтобы не думали, что место у них в кармане).

— «Тренинг спасает репутацию руководителей, закрывавших глаза на собственные упущения?» — от Ирис де Будан (разумеется, отклонено, как и все ее предложения с тех пор, как она семь лет назад, в день смерти Джона Кеннеди-младшего, потребовала строгого соблюдения норм трудовой безопасности и вступила в конфликт с руководством).

— «Тонус влагалища восстановлен благодаря тренингу?» — сюжет Сони Беллалал (отклонено ввиду явного неприличия, после того как все дружно пытались найти более приемлемый заголовок. «Идея хороша, жаль, что подать трудно», — вздохнула главная редакторша-брюнетка).

— «Портрет певицы Селин Дион» — предложен Матильдой Бургуа, пребывающей в творческом тупике (отклонен, на эту тему писали три раза за два последних года).

Предложение Матильды написать о тренинге Дион было встречено всеобщим одобрением: у моей лучшей подруги острое перо, она способна справиться с самой нелепой темой. Недавно написала статью о сексуальной привлекательности Жан-Люка Меленшона[21], это вам не Джорджа Клуни нахваливать!

Я слушала, делала заметки, одобрительно кивала и радовалась возвращению, как младенец, блаженствующий в утробе матери. Потом мне передали словесную палочку, сексуальную игрушку от Сони Рикель, имитирующую фаллос. (Эта уморительная мысль тоже пришла в голову мне, когда мы однажды слишком разгалделись на летучке.)

Я подпрыгнула, услышав нежный голосок Мими: «ПОП, дуся моя, какое счастье, что ты снова в форме, давай-ка, предложи что-нибудь смешное». Я открыла рот, собираясь брякнуть первое, что придет в голову, надеясь на очередную мысль в духе «дебильно, но прикольно».

Ни-че-го.

(Ежу было понятно, что в контексте сегодняшней летучки моя «дебильная, но прикольная» идея могла звучать только так: «Как я тренинговала тренера». Простенько, но со вкусом, читательницы сами додумают остальное.)

Двенадцать нескончаемых секунд я лихорадочно массировала бледно-розовый силиконовый цилиндр.

А потом проблеяла:

— Может, так: «Когда тренинг души может спасти жизнь»?

Ответом мне стал всеобщий хохот.

Хохот, сменившийся гробовой тишиной, когда коллеги поняли, что я не шучу.

День седьмой

Станьте для себя светочем, станьте убежищем…

Будда

Афликао, студентка-лиссабонка, издала предсмертный звериный рык:

— Нет, Полин, ты не мочь сделать так! Это преступление! Только не красный мини-убка, он такой красивая!

— Говорю тебе, я все равно никогда ее больше не надену, в ней длины — тридцать сантиметров, а я все, что меньше сорока, решила загнать.

— Но он тибя так идьот…

— Ты что, смеешься? На кого я в свои сорок буду похожа в юбчонке до пупка?

— Тибя сорок, Полин? Ты никогда не сказала. (Тут она расхохоталась, сверкнув невероятным количеством зубов.) Тибя на ОДЫН год больше, чем моя мать, я тащусь!

Я сделала глубокий вдох. Так, спокойно. Главное — уметь сочувствовать.

— Твоя мама забеременела в четырнадцать лет, от своего дяди, так часто случается в южных странах, и это настоящая драма.

— Да нет, эй было двадцать два, и она уже долго была замужем… Сам считай: двадцать два плюс семнадцать равно быть тридцать девять. На год МЕНЬШЕ, чем тебе, ульот.

— Так ты берешь эту юбку? Или она отправляется в Красный Крест с остальными шмотками.

— Полин, да я же и половина попы туда не втисну. — Она грустно вздохнула.

Я была в курсе. И немедленно пожалела о своей подлости. Гадкий намек: «Я ровесница твоей матери, но стройнее тебя, толстозадая». Такого я теперь сказать не могла. В порыве раскаяния я тут же отдала португальской поденщице свою кроликовую шубу, подарок Пьера к последнему Рождеству.

Я внимательно осмотрела свой опустевший на три четверти шкаф. Остались только брюки и юбки до колена — серые, черные или темно-зеленые. С полки, где лежали пуловеры, исчезли затейливые модели в дырочку, все, что выглядит комично на женщине моего возраста. Мне вспомнилось высказывание Ханны Арендт[22] — или это сказала Кристина Агилера? — «Less is more» (чем меньше, тем лучше), и я подумала, что расставание с гардеробом было так же полезно для моей души, как и уборка кабинета. Я почувствовала себя богаче и свободнее. Я даже прикрыла глаза, чтобы полнее ощутить радость этого мгновения. В голове пронеслась прекрасная фраза: «Теперь я наполнена своими пустотами», и я тут же помчалась записывать ее на своем компьютере, даже не подумав, что подобное высказывание — суперслоган для курсов лечения от аэрофагии[23].

Увидев на экране монитора недописанную страницу, я расстроилась. Заголовок статьи для рубрики ««Модель» — коротко»: «Кто вернется первым, Франсуа Олланд или Пикачу?» занимал больше места, чем тот текст, который я для нее написала. Накануне Раф и Мими изящно и остроумно отклонили мою тему о тренинге души:

— ПОП, ты похожа на концертирующую пианистку, сломавшую руку. Нужно снова поиграть гаммы, а уж потом браться за ноктюрны. Ты не могла бы сочинить что-нибудь посмешнее о возвращении Покемонов к завтрашнему вечеру — знаков этак на тысячу?

С тяжелым сердцем я согласилась и ломала голову всю первую половину дня. А в результате родила пол-абзаца, тонко подметив сходство округлой фигуры Пикачу с формами лидера социалистов. «Он не такой желтый, но все равно очаровательный, и у него ярко-серебристые глазки».

Вот до чего дошло.

Не могу писать о людях плохо.

Познав истинную Благодать, я утратила стиль.

День восьмой

Лучшая религия для человека — уйти в себя, познать суть жизни, создав в результате собственную веру — инстинкт. А венец инстинкта — это любовь!

Ж.-К. Ван Дамм

За сутки двойной портрет Пикачу/ Франсуа Олланд «обогатился» пятьюдесятью двумя знаками: я родила сомнительную шуточку касательно манеры речи персонажей, назвав ее «чарующим щебетанием». Если продвигаться такими темпами и дальше, закончу я уже после президентских выборов.

Мои мучения прервал приход Жермены Крике.

У помощницы умирающих был невероятно богатый улов.

— Полин, дорогая, я прямиком из больницы Гюстава Русси. Не представляешь, сколько сейчас работы! Люди мрут как мухи, не знаешь за что хвататься. Уф-ф, валюсь с ног от усталости, но это хорошая усталость: сегодня я проводила троих, и среди них была удивительная женщина. Отправляясь в последний путь, она выставила мужа и детей — никого не хотела видеть, только меня. Думаю, ей выписали билет в один конец на свидание с нашим дорогим другом! — добавила она, плотоядно подмигнув. — Ну, как у нас дела?

— Жермена, я в ступоре! Опозорилась на летучке, и теперь вовсе ничего не пишется. Думаете, это нормально? Мне становится легче, только когда что-то выбрасываю.

— Не волнуйся, Полин, — отвечала она, «тыкая» мне на манер преподавателя Закона Божия эпохи II Ватиканского собора. — Так и должно быть, возвращаться к работе всегда трудно. Ты осилила труд отца Рауля Переса Хименеса «Мой друг Иисус»?

— Нет. Заснула на тринадцатой странице. Жермена, вы готовы услышать нечто ужасное?

Моя дуэнья нахмурилась:

— Говори, это мой крест.

— Думаю, мне никогда не удастся стать истинно верующей. Никогда.

У меня по щекам покатились слезы — такие же крупные, как жемчуг, в три ряда обвивавший шею Жермены.

— Я встретилась с Создателем, он со мной говорил, я знаю, что он существует. Он сказал, что меня ждет, если я не исправлюсь, и все равно, все равно…

Все, что я говорила потом, выглядело психоделическим потоком сознания. Я призналась, что не смогла осилить ни одну поучительную книгу. Что сразу после летучки зашла в церковь и сделала попытку помолиться, но не дочитала «Аве, Мария» и до середины — засмотрелась на резной орнамент люстры. Что от ладана у меня начинается кашель, и что мне кажется, будто у всех прихожан дурно пахнет изо рта. Что я абсолютно не способна обратить в веру кого бы то ни было, и в первую очередь — себя. Что я наверняка буду гореть в аду, но, прежде чем умереть, опозорю свою семью, заработав репутацию журналистки с прибабахом, тупой и старомодной.

Мадемуазель Крике слушала, не перебивая, привычно сложив руки на коленях, потом достала из сумки — «паленый» «Лоншан» — носовой платок, протянула мне и объявила, что, пожалуй, проголодалась. Не переставая всхлипывать, я предложила ей мандарин, но она предпочла оставшиеся от детского полдника плюшки с корицей и задумчиво схомячила три штуки, пока я приходила в себя.

— Вспомни, Полин, разве Карл хоть раз произнес при тебе слово «католичка»?

— Да вроде нет, но это само собой разумеется. Во всяком случае, мне так кажется…

— Что именно тебе кажется? Зачем ты обобщаешь слова Всевышнего? Хоть раз за все время вашего разговора он предложил тебе день и ночь торчать в церкви? Неужели ты думаешь, что только «добрые католики» — что за бессмысленное выражение! — достойны рая? Тогда ты принимаешь Господа за идиота!

— Ну зачем вы так, Жермена? Не сердитесь. На моем месте…

— А я не на твоем месте! И никогда на нем не буду! Потому что у меня в голове есть капелька мозгов. Я католичка, но знаю, что Бог иудеев и Бог мусульман, не говоря уж о Боге наших православных и протестантских братьев во Христе, ничем не отличается от моего. Слово Божие, Божий Завет во всех Писаниях звучит одинаково, разница только в упаковке.

— Жермена, вы богохульствуете!

— Не глупи! (Помощница умирающих так разъярилась, что у нее даже «химия» распрямилась, а две прядки вообще встали дыбом. Потрясенная этим зрелищем, я сразу утешилась.) Тот, с кем ты там встретилась, был кутюрье дома Диор.

— Шанель, — поправила я. — И Фенди. Но только не Диор, Карл никогда на них не работал. То, что вы сейчас сказали, Жермена, чистое кощунство.

— Не перебивай меня! Ты видела старика с бородатым сынком по правую руку? Ангелочков на облачках там не было, так ведь?

— Не было. Ни херувимов, ни Богоматери в белом и голубом, раз уж вы об этом заговорили. Зрительный образ Карла скорее черно-белый, согласны?

Юмора Жермена не уловила и продолжила, думая о своем:

— Я дала тебе эти книги, Полин, чтобы… в общем, я ошиблась. Приняла во внимание «родословную» — училась в католической школе, ведешь буржуазный образ жизни, замужем, двое детей — и решила, что с Евангелием у тебя проблем не будет. Ну, раз уж ни Тереза, ни Августин (Жермена опускала слово «святой», как фанатка, называющая идола по имени) ничего не смогли для тебя сделать, придется изменить тактику.

— Я не понимаю… Считаете, мне не надо становиться примерной католичкой — читать Евангелие, каяться дни напролет, одеваться, как (я взглянула на ее темно-синий костюмчик)… истинно верующая? — Сердце забилось от безумной надежды.

— Совершенно не обязательно. Неисповедимы пути Господни. Карл хотел, чтобы ты наполнила смыслом свою жизнь, ПОП. Ни к чему безвылазно торчать в церкви, чтобы почувствовать настоящую красоту, добро, величие — то, что достойно бытия. Все гораздо проще. Что есть Евангелие, если не таблица кодов? Все уже написано, нужно просто следовать инструкции по применению! Но если ты чувствуешь, что у тебя на него аллергия, и полагаешь, что можешь без него обойтись, пожалуйста. Возможно, тебе будет чуточку труднее, вот и все. Придется полагаться только на свою совесть — какой бы ты ни казалась, она у тебя все же имеется, как и у всех остальных. — Она засмеялась почти безумным смехом.

— Полагаться на совесть? Как это?

— Ищи свою духовность. Слушай себя, следуй инстинкту. Ты только что высказала одну правильную вещь, помнишь? Что чувствуешь себя хорошо, когда что-то выбрасываешь. Так вперед! Выбрасывай. И по-крупному.

Я подняла на нее полный непонимания взгляд.

Со двора донеслось знакомое рычание мопеда: вернулся Пьер. Жермена поджала губы и ринулась к двери, как застигнутая на месте преступления мышь.

День девятый

Кто нашел (добрую) жену, тот нашел благо.

Книга Притчей Соломоновых

— Положить тебе еще ризотто, дорогой?

Ошарашенный Пьер протянул мне тарелку.

— И чуточку сморчков, не возражаешь, сокровище мое?

Я прислушалась к внутреннему голосу. И он посоветовал мне кормить семью здоровой пищей и настоящими продуктами. И больше никаких пакетиков, залитых кипятком из чайника.

Потому-то и появилась в нашем доме невиданная для него вещь — поваренная книга.

В этом причина приготовленного по всем правилам кулинарного искусства ризотто: лук был тонко нарезан, рис-арборио потушен в сливочном масле, белое вино подогрето, бульон сварен из настоящей курицы (мясник обалдел, когда я презрела привычного «понедельничного цыпленка»), а за купленные в последний момент сморчки — «надо только почистить и ни в коем случае не мыть» — уплачена феерическая сумма, равная трехмесячному жалованью. Час сорок минут беготни по магазинам плюс готовка, время старта определять заранее. А еще мой внутренний голос приказал мне класть всем нормальные порции вопреки привычке оделять Пьера едой в последнюю очередь: так я «помогала» ему худеть.

Я смотрела, как мой муж ест свою порцию, а рядом с ним Прут, не веря своему собачьему счастью, грызет настоящую баранью кость.

Нет, Полин, так не пойдет.

Внутренний голос приказывал мне прекратить сравнивать мужа с этаким домашним животным — чуточку неуклюжим, но милым. Сколько лет я обращалась с этим великолепным мужчиной, как с огромным Лабрадором, думала я, глядя, как он жадно обсасывает сморчок. Мысли мои перескочили к заброшенным в последнее время эротическим безумствам. Перемещаясь по кухне, я старалась принимать изящные позы, как безупречные дамы с обложек каталогов 50-х годов. Все, никогда больше я не предстану перед близкими в образе растрепанной и замотанной тетки, рычащей, чтобы они сложили тарелки в посудомоечную машину, потому что ей осточертело все делать самой!

Фартук, мне просто необходим фартук, подумала я. А еще изящные остроносые балетки — чтобы, стоя перед раковиной, мило отставлять ножку. Если я хочу вернуть в наш дом магию любви и счастья, начинать надо с мелочей.

Я взглянула на детей, и меня затопила благодарность. У обоих по пять пальцев на каждой руке, почти чистые волосы, белые — надеюсь — зубы под брэкетами… да хоть бы и не белые. Они нормальные — нормальные, и живые, живые. А…

— Выгнали? Что еще случилось, Поль? А ты что молчишь, Полин?

Позеленевший от негодования Пьер бурчал, ерзая на стуле. Наш сын небрежно убрал волосы со лба и попытался все объяснить:

— Я ни при чем, это все Летиция, она у меня списала тест по физике. Но они не поверили и выперли меня, на два дня. Это смерть как нечестно, я же говорил, они там дубари.

— Летиция? Та самая отличница! — рыкнул наш папочка. — Она у тебя списала — у тебя?! Да ты в год занимаешься часов восемь от силы, и средний балл у тебя 9,9! Ты что, за дураков нас держишь?

Адель прыснула, а ее брат опрокинул на пижаму стакан воды. «Не нарочно», — подумала я.

— По-моему, за такое полагается конфискация плеера на три месяца как минимум, согласна, Полин? — бросил муж, не сводя с Поля глаз, как в фильмах, где главный герой все время пристально смотрит на злодея, дабы не получить пулю в затылок из 8-миллиметрового пистолета.

Я ответила не сразу. Поль втянул голову в плечи, как будто готовился отразить удар.

— Знаешь, милый, я вот спрашиваю себя, не слишком ли остро мы реагируем… Почему мы решили, что Поль лжет?

Пьер очень медленно развернулся в мою сторону. А я продолжила прерывающимся голосом:

— Возможно, эта самая Летиция не такая уж паинька-заинька. У меня не было случая сказать вам об этом, но я всегда недолюбливала отличников, они вечно притворяются, а сами просто хотят унизить других.

Адель уронила ложечку с йогуртом на скатерть. Я сделала вид, что ничего не заметила.

— Так вот, если ты, конечно, не против, дорогой, давай будем доверять нашему взрослому сыну. Дадим ему шанс. Зачем отнимать вещь, которая доставляет ему столько удовольствия? Так мы не заставим его лучше учиться. Ему необходима разрядка, жизнь состоит не только из отметок и дисциплины. Мы растим не солдат, а людей, Пьер! А вдруг он оступился из-за постоянного давления? Кто, кроме нас с тобой, может вернуть ему веру в себя и в жизнь? Думаю, наш семейный уклад должен напоминать храм, а не казарму.

Поля затошнило, и он вихрем вылетел из кухни, зажав рот рукой. Адель взяла свою тарелку и начала убирать со стола. Пьер молча помогал ей, глядя прямо перед собой.

— Оставьте, я сама все уберу, идите в гостиную, милые мои, отдыхайте и зажгите себе свет! Я погасила все лампы из экономических соображений и во имя экологии, но я вовсе не желаю, чтобы вы портили зрение! Ваше благополучие — вот что главное, кусики мои, — весело сообщила я.

Они обменялись долгим, почти страдальческим взглядом и молча покинули кухню.

День десятый

Бога чувствуешь не умом — сердцем.

Блез Паскаль

Утром я проснулась разбитая и невыспавшаяся. Увы — тело ломило не от вгоняющих в краску воспоминаний. Эротическая фантазия, пришедшая на ум в начале девятого вечера, когда я смотрела на поедающего сморчки Пьера, два часа спустя развеялась как дым. Уложив детей, я принялась создавать благоприятную для взаимного расслабления обстановку: села на диван боком, ноги вместе под углом сорок пять градусов, улыбка приоткрывает четыре верхних зуба — не больше, чтобы не спугнуть дичь. Как только Пьер наградил меня кисло-сладким взглядом, я постаралась найти тему для разговора, способную разрядить атмосферу. Что сделала бы на моем месте Одри Хепберн?

— Как дела на работе, дорогой? Все хорошо?

— Да вроде того.

— Э-э, напомни, чем именно ты там занимаешься?

Это была моя проблема, которая никогда не была моей. Я никогда не понимала, в чем именно заключается работа моего мужа, и что с того? Я знала, что называлось это Вице СЕО (си-и-о) какого-то инвестиционного фонда, занимающегося «computer engineering»[24], но если я даже написать это полностью без ошибок не могла, то уж представить, что Пьер делает в рабочее время, тем более не мечтала. А если меня об этом спрашивали, отвечала: «Они с другом создали какую-то финансовую контору, связанную с информатикой», стараясь всем видом показать, что не желаю «грузить» собеседника техническими подробностями, но истина заключалась в том, что даже под пыткой я не выдала бы больше. Стыдно признаться, но все это было мне по фигу.

Теперь я проявила инициативу, пожелав выяснить, как мой муж проводит время до 19.30 вечера. Вдруг, если я брошу думать только о себе, меня осенит и я окажу Пьеру профессиональную помощь. Как знать. Хорошие жены уделяют много времени и сил профессиональному росту своих мужей, это всем известно. Подумать только, целых пятнадцать лет я исходила из принципа, что раз Пьер ничего не говорит мне о своей работе, то, значит, не испытывает в этом необходимости. Какой эгоизм! Сложив губы сердечком, я поинтересовалась, что именно представляет собой его фонд. Увы, мой муж сказал, что слишком устал для скучных объяснений, и включил телевизор.

Надо признаться, все это не располагало к любовным играм. Я сделала попытку воспламенить отца своих детей лобовым и одновременно тонким приемом: телесное соприкосновение на диване, рука небрежным жестом отодвигает покровы декольте, короткий вздох — ах, как же жарко, — томный взгляд а-ля принцесса Диана. Поняв, что легкая, почти гомеопатическая стимуляция с треском провалилась, я перешла к энергичным мерам, применив прием «рука в мешке».

Пьер наградил меня взглядом строгого учителя времен III Республики и попросил, если возможно, дать ему спокойно досмотреть передачу «Корни и крылья».

Услышь я от него подобное раньше, взвилась бы под потолок.

В статье, написанной два года назад, я продвигала одну затейливую теорию. «Скажи мне, что ты смотришь по телевизору, и я скажу, сколько лет вашему браку». Передачи «Корни и крылья», «Поле чудес» и «Как стать миллионером» добавляли к счету добрый десяток лет: кому, спрашиваю я вас, придет в голову предаваться «африканской» страсти после полуторачасового телетура по замкам Луары?

Мы с Пьером вошли в тот возраст, когда так и тянет посмотреть после ужина передачу о культуре, но, зная, как омерзительно выглядит задремавший перед экраном человек — лицо тупое, из уголка рта течет слюна, — торжественно поклялись никогда не включать этот канал. Не слишком высокая плата за спасение любви — так мы тогда думали. Пьер сознательно меня провоцировал.

Я не ответила ему оскорблением, решив дождаться, когда внутренний голос подскажет мне умное, конструктивное и изящное решение, которое поможет нам выйти из тупика.

Есть!

— Пьер, мне кажется, ты обиделся из-за того, что я сказала в присутствии Поля, и теперь дуешься. Можешь не сомневаться в моем уважении. Твое мнение для меня очень важно. Я готова тебя выслушать, если хочешь, давай поговорим.

— Полин, ты сама-то себя слышишь? Что с тобой? Ты проглотила краткое содержание сериала «Пламя любви» из «Теледосуга»? Неделю ведешь себя как героиня мыльной оперы. Витаешь где-то, не говоря о главном…

— Вот и давай поговорим о главном, дорогой! Чем ты недоволен? Тем, что я пытаюсь стать лучше, терпимее, внимательнее к другим, меньше думать о себе? После больницы я все воспринимаю иначе, мне необходимо, понимаешь, Пьер, НЕОБХОДИМО ОТДАВАТЬ, хотя раньше я только и делала, что получала. А ты меня отталкиваешь и больно этим ранишь.

Пьер провел по лицу рукой.

— Не изображай святую Бландину[25], милая, умоляю тебя, жертвенность — не твой стиль. Я первый восхищаюсь тем, как мужественно ты справилась со всей этой передрягой, но ты очень, ОЧЕНЬ изменилась, и так стремительно, что я должен привыкнуть… А твое выступление за столом — это просто манифест хиппи семидесятых, «Свободные дети Саммерхила», часть вторая! Что за мания — бросаться на выключатели и гасить свет, как будто от этого зависит твоя жизнь? Ты же всегда говорила, что если в комнате горит меньше пяти стоваттных ламп, то тебе хочется наглотаться прозака! Сегодня, возвращаясь домой, я до смерти перепугался — навстречу мне по лестнице несся огромный тролль, переодетый орангутаном, но это была Афликао в моей… в твоей шубе. Она сказала, это твой подарок… Разве не ты, открыв пакет на Рождество, заявила, что хочешь быть похороненной в этой шубе, лишь бы она никому не досталась после твоей смерти!

— Признай, это была жуткая идея. Как только я могла произнести подобное?

— Знаешь, я считал, что женился на женщине, похожей на игристое шампанское, непредсказуемой, но возбуждающей. А теперь живу… только не обижайся… с теткой скучной, как настой ромашки домашнего приготовления. Скажи честно, это пройдет или мне следует начать привыкать?

Придурок.

Придурок высшей пробы.

Нет, недопустимо так думать о спутнике жизни.

Я сделала над собой нечеловеческое усилие и произнесла с улыбкой:

— Боюсь, тебе придется привыкать, Пьер. А сейчас «настой ромашки» хочет спать, так что спокойной ночи.

Я почти не сомкнула глаз, пытаясь найти успокоение в легком похрапывании Пьера. Десять раз за ночь я порывалась его разбудить, но так и не решилась. А ведь прерванный сон был моим любимым приемом для постскандального примирения, и я часто вызывала живой интерес своих читательниц, рассказывая о нем на страницах «Модели»: мужчина, разбуженный слезами — «Боже, как мне грустно, я хочу умере-е-еть», — мгновенно сдается: «Ну-ну, все забыто, детка, давай спать, ладно?»

Однако новая Полин не могла будить среди ночи безмятежно спящего человека — даже ради того, чтобы предложить помириться.

Около половины девятого, когда дети ушли в школу, я решилась вынырнуть из тревожного забытья и потащилась в ванную. Из зеркала на меня глянуло лицо Елены Чаушеску.

Я включила компьютер. В почте было 18 новых сообщений. Я пропустила 12, предлагавших увеличить мой пенис, поборов не слишком гуманное желание переадресовать их Пьеру (юмор — моя профессия), приняла приглашение на ужин к новому ухажеру Матильды (наша светская жизнь входила в обычное русло, вот и славненько) и с замиранием сердца открыла сообщение от Раф, своей начальницы-брюнетки, озаглавленное «Нунадоже».

Ку-ку, ПОП, получила твою заметку о Покемоне, увы, у нас возникли проблемы с версткой, не пройдет, too bad. Когда ты появишься в редакции? Хотелось бы минут пять почирикать с тобой, и Мими.

Все было плохо, очень, очень плохо. В последний раз у нашей двуглавой дирекции возникло желание «почирикать втроем» два года назад… в тот день, когда у Ирис де Будан навсегда отняли пропуск в VIP-столовую.

Я ответила, что буду послезавтра — нужно продумать стратегию защиты, — и всю вторую половину утра запихивала во все сливные бачки пакеты с известью, чтобы спасти нашу планету, — «простой гражданский поступок», как вечно повторяет метео-дама с TF-1, весьма достойная женщина, которую я в прошлой жизни считала полной дурой. После обеда я варила луково-картофельный суп для «Сострадательного милосердия», добровольной ассоциации матерей-домохозяек, которую мне горячо рекомендовала Жермена Крике.

День одиннадцатый

Праведность и неправедность — дело сугубо личное, никто не может сделать праведным другого человека.

Будда

Я незаметно посмотрела на часы. 22.45.

Господи боже ты мой.

Никогда еще я так не скучала в гостях.

Вернее, раньше я никогда не скучала в гостях. Даже самый дурацкий спор, например о трудностях передвижения по Парижу между каким-нибудь пенсионером и кхмером-хиппи из числа сторонников «зеленых», был мне интересен. Мне всегда удавалось подслушать полезную информацию, или удачное выражение, или пару забавных реплик, которые я потом с успехом вставляла в свои статьи.

Теперь же меня занимала одна-единственная мысль: можно ли потерять сознание от скуки в присутствии дюжины человек? Я отчаянно пыталась следовать разумному совету своей мамочки: «По этикету сидящему за столом в гостях следует изображать «дворники»: взгляд направо, улыбка — хахаха-надо-же; взгляд налево — хохохо-не-может-быть; поклевать из тарелки». Увы. Сидя между сладкоречивым адвокатом, рассуждавшим об экономическом спаде во Франции под вкуснейший тыквенный суп, и дантистом, прикидывавшим, у скольких из сотрапезников имеется кариес, я могла изображать лишь «дворники» вертикального действия, хлопая ресницами, чтобы не заснуть.

На тарелке лежал кусок дичи.

Филе косули.

Кошмар. Вырезка из мамы Бэмби, застреленной хозяином дома, брокером с оттопыренными ушами, который, даром что был родом из Вирзона, каждое второе слово произносил по-английски. Судя по томным взглядам, которые бросала на него Матильда, в других областях он явно отличался изящным слогом. Некоторое время я с удивлением наблюдала за своей подругой. Зеленый пиджак с бронзовыми пуговицами прекрасно сочетался с матовыми колготками, а пирсинг во всех возможных и невозможных местах делал ее идеальной парой для егеря-любителя из Национальной финансовой корпорации. Но мы были давно и хорошо знакомы, и я не сомневалась, что эта идиллия недолговечна: Мат быстро все надоедало, и у парня с интеллектом таким же плоским, как равнина Солони, было мало шансов задержаться при Матильде хотя бы до окончания охотничьего сезона. А жаль: он разведен, детей и видимых изъянов не имеет, если не считать маниакального желания убивать оленей, нападавшего на него каждый год в сезон охоты. Возможно, брокер и сумел бы сделать образ жизни моей Мат более здоровым и уравновешенным, что пошло бы на пользу и ее дочке, шестилетней малышке Моник (по мнению ее матери, за этим именем — будущее), моей любимице и крестнице. Я пообещала себе, что попробую помочь подруге приобщиться к радостям моногамной жизни и дисциплины, в чем она всегда считала себя «теоретиком, но отнюдь не практиком».

Я попыталась поймать взгляд Пьера, но он был поглощен беседой с соседкой, о существовании которой еще час назад понятия не имел. Как же неприятно видеть собственного мужа, не сводящего глаз с пухлого рта какой-то клинической идиотки. Я разозлилась и попыталась направить мысли в позитивное русло: наверняка есть какой-нибудь способ послужить доброму делу, спасти этот вечер от бесконечной пустой болтовни. Мой внутренний голос услужливо подсказал решение.

— Попрошу тишины! Кто-нибудь еще хочет высказаться по поводу исчезновения дичи в Камарге? Нет? Тогда предлагаю небольшую игру, забавную, но не лишенную смысла. Согласны? Итак, пусть каждый из нас скажет, с кем он хотел бы оказаться вместе через десять лет.

Пауза продлилась несколько долгих, томительных минут.

Мой сосед слева начал первым, заявив, что мечтает открыть свой кабинет косметической стоматологии во Флориде: этот штат — новое эльдорадо высоких технологий зубного протезирования для богатых, но ни слова не сказал о том, какую роль отводит в столь грандиозных планах жене, маленькой, молчаливой, увешанной цацками дамочке.

Сосед справа сообщил, что точно уедет из Франции, пропащей страны, которую ее безголовое правите-вите-вите…

Я прервала его излияния, сделав вид, что подавилась булочкой с орехами.

Очень полная милая женщина просто и тихо призналась, что хотела бы и через десять лет быть замужем за своим мужем. Этот самый муж моментально оторвал взгляд от бедер Матильды и покраснел до корней волос.

Один из приглашенных энергично раздавил в пепельнице окурок — третий за вечер! — и объявил, что у него нет ни малейшего желания думать о том, что с ним будет через десять лет.

Матильда бросила на меня убийственный взгляд и сказала, что не желает строить долгосрочные планы и что ей плевать, где и с кем она окажется в 2016 году. Это явно неприятно удивило брокера, но он воздержался от замечаний и грустно опустил уши к тарелке.

Настал мой черед.

Я встала.

— А я надеюсь, что через десять лет окажусь с вами за одним столом, вы останетесь прежними, но будете другими. Да-да, я мечтаю, чтобы люди могли открыто разговаривать о своем будущем, не смущаясь и не увиливая, потому что не будет лжи и табу, и мы наконец признаемся в самых заветных желаниях… Я открыто заявляю, что хочу уже сейчас, не дожидаясь 2016 года, стать лучше, именно так, превратиться из поверхностной женщины, которой я была, в человека, рядом с которым всем будет хорошо…

В этот момент пухлогубая наклонилась к уху Пьера, и мой тончайший слух замужней женщины, почуявшей ПТО (потенциальную толстозадую опасность), моментально включился. Мне удалось расслышать что-то вроде «Насчет того, чтобы было хорошо, я дам вам адрес своего кабинета, думаю, у меня тоже неплохо получается».

Пьер издал радостное кудахтанье.

Они меня в упор не замечали.

Свое выступление я закончила так:

— Остается выяснить, у кого достанет любви следовать за мной по этому пути.

За столом воцарилось напряженное молчание. Пьер закатил глаза к потолку и попросил у соседки сигарету.

Я вернулась на свое место и принялась яростно обшлепывать ложечкой десерт. Внезапно из шоколадного мусса на меня глянуло лицо Жермены Крике с глазами из печенюшек.

В ушах зазвучал ее голос: «Избавься от всего, что тебе мешает и не дает идти вперед, Полин. Избавься. От всего».

Я одарила своего мужа долгим взглядом и, надев на лицо широкую улыбку, подала ему пепельницу.

День двенадцатый

Существует четыре вечных чувства: любовь, сочувствие, радость и уравновешенность.

Будда

— Ну вот что: пусть вернутся к названию… Озаглавить статью о Томе Форде «Поищем-ищем совершенство» — это полный бред. Плевать, что это ПРИКОЛЬНО, Марион! Главное, чтобы было КЛАССНО. Наш журнал называется «Модель», а не чертов «Хохотальный еженедельник».

Шефиня-блондинка Мими разгладила лобик, повесила трубку, устроилась на угловом диванчике, поджав ноги под крошечную, обтянутую джинсовой мини-юбкой попку.

Ой. Что-то сейчас будет.

В последний раз, когда кого-то приглашали присесть на угловой диванчик… постойте-ка, сейчас вспомню, да, это было два года назад, в тот день, когда ежемесячная компенсация расходов Ирис де Будан раз и навсегда застыла на отметке 22 евро в месяц, включая транспорт и телефон.

Дверь приоткрылась, и в проеме показалась кудрявая головка Раф. Она удивленно округлила губки, как будто и вообразить не могла, что я окажусь именно в том месте и именно в то время, которое было назначено.

Увидев Мими, она издала радостный возглас и направилась к нам пружинящей походкой. Я мысленно ей поаплодировала: перемещаться в пространстве, когда на тебе надето платье из полосочек ткани, дело обычное, но ходить при этом в босоножках без пятки на шпильках — чистой воды подвиг.

Разговор начался в самом что ни на есть обычном тоне.

— Чудно выглядишь. Похудела?

— Да вроде нет, а ты просто класс.

— Прическа шикарная. Подстриглась?

— Да нет, чуточку осветлила кончики, спасибо, дорогая.

— О-о! Какие балетки, балдеж!

Ad libitum (исполняется в свободном темпе).

Мне было комфортно в присутствии этих энергичных и уверенных в себе женщин: я знала, как непросто руководить болезненно-самолюбивыми дамами вроде меня.

В них обеих не было ничего от женщин, всегда ненавидящих всех остальных женщин, они взяли меня на работу, внушили уверенность в своих силах, научили писать, продвигали вперед и вырастили из меня журналиста. И разве можно забыть, что именно благодаря моему двуглавому начальству я целых два часа с глазу на глаз беседовала с Брэдом Питтом в марте 2001 года? С моей стороны было бы черной неблагодарностью не помнить, с каким самообладанием они, просмотрев мою готовую статью, сказали: «Отлично. Жаль только, что ты совсем не задавала ему вопросов. Впрочем, двенадцать тысяч знаков о том, какая у него родинка, это концепция!»

К делу перешла закаленная в боях Мими:

— Ладно, ПОП, ты не похудела, и не подстриглась, и очень правильно, что надела балетки к джинсам, но ты уверена, что с тобой ВСЕ В ПОРЯДКЕ?

— Да-да, у тебя все хорошо, дорогая? К тебе вернулись образ мыслей, неисчерпаемое вдохновение… искрометность? — подхватила Раф, жестикулируя изящными ручками.

— Все просто отлично. Правда, я слегка тормозила с этой заметкой о Покемоне…

— Да? А мы и не заметили, — великодушно шепнула Мими.

— Но знаете, вся штука в том, что я все теперь понимаю иначе. Не могу, как раньше: хи-хи, ха-ха — и готово. Думаю, может, мне пора перейти к чему-то более… серьезному.

— К серьезному? Ну что же… — На лице Раф отразилась тревога. — Но не слишком увлекайся, а то читатели перестанут тебя узнавать… Знаешь, зачем мы тебя пригласили? Твоя очередь писать передовую в следующий номер. Но если тебе трудно, если нужно, чтобы кто-нибудь помог с темой, если хочешь пропустить очередь, подождать, пока не войдешь окончательно в форму, скажи…

Передовая по очереди. Проклятье. Еженедельная папская грамота редакции. Я и забыла. В каждый пятый номер ее писала я, и, по всеобщему молчаливому согласию, после серьезных сюжетов моих сестер по перу (о женщинах-безработных, о жертвах мачизма) предполагалось, что мои сюжеты должны быть забавными (о женщинах в спортзале, о женщинах на диете или у косметолога). Я понимала, что решительно не в состоянии придумать хоть одну строчку, способную рассмешить кого бы то ни было… Но… Передовая в «Модели» — это все-таки целая полоса, с заголовком, идущим первым в содержании номера, шанс изложить мысль наилучшим образом… Вот она, желанная возможность творить добро.

— Да нет. У меня есть отличная идея. Сделаю вам сюрприз, так прикольнее, идет?

Начальство перемигнулось, и Раф в знак согласия медленно прикрыла веки.

Мими подняла вверх пальчик:

— Мы тебе доверяем! Десять лет журналистики так сразу не забудешь! Давай, насмеши нас! ПОП возвращается.

День тринадцатый

…Как ты поступал, так поступлено будет и с тобою; воздаяние твое обратится на голову твою.

Книга Пророка Авдия

Я нажала на клавишу «сохранить» и взглянула на часы. Двадцать восемь минут. На то, чтобы произвести на свет передовую в две тысячи триста знаков, у меня ушло всего двадцать восемь минут. С улыбкой на губах я быстренько просмотрела свой текст еще раз.

Да, получилось неплохо. Вообще-то я, как и многие другие, терпеть не могу перечитывать свои статьи: пропасть между замыслом и его воплощением способна повергнуть в уныние. Но сейчас все получилось.

Слова были весомы, формулировки точны, осмысленны и убедительны. Новая ПОП изумит читательниц «Модели».

Я собралась отправить текст Матильде, но замешкалась. У нас сложилась традиция показывать статьи друг другу, прежде чем отсылать их Раф и Мими. Мы ничего не правили, просто получали удовольствие от «предпремьерной» читки. На сей раз я сомневалась, стоит ли мне ждать «благословения» подруги.

Накануне, выйдя из кабинета Раф и Мими, я заглянула к Матильде в «стекляшку» и с облегчением обнаружила, что после памятного ужина под знаком «Охоты/Рыбалки/Природы и традиций» она успела обрести привычную форму. Матильда закрутила светлые волосы в пучок, скрепив его «биковской» ручкой, ноги ее лежали на столе, телефон был зажат между ключицей и подбородком. Она печатала на компьютере и, увидев меня, зажала рукой трубку и шепнула: «Беру интервью у психолога, пишу статью «Что обувь может рассказать о вашей сексуальности». Удалось подцепить только Виктора Мастара, не человек — катастрофа, не знает элементарных вещей, не отличит платформу от каблука! Все приходится объяснять. Странно, он ведь сторонник теории Лакана, они самые продвинутые».

Оставив Матильду допытываться у несчастного, как форма каблука соотносится с предпочтениями пениса, я отправилась смотреть свою почту.

Новость о моем возвращении облетела все отделы, и на полу, у стеллажа, стояли три бутылки шампанского и полдюжины пакетов. Поддавшись инстинкту, я потянулась жадными ручонками к подаркам в поисках упаковок с фирменными логотипами, но сразу спохватилась. Подарки. Я журналистка. Деонтология. Внутренний голос новой Полин одержал верх над побуждениями пресыщенного млекопитающего.

Обратившись к нашему референту Доминик, я попросила несколько бланков возврата почтовых отправлений.

Доминик моментально прервала партию в Snood[26] и вышла из сети.

— Что с тобой, ПОП, ты не притравилась? С каких это пор на продукцию Тиффани истекает срок годности? От бирюзовых-то упаковок ты никогда не отказывалась.

Я нерадостно улыбнулась. Ну вот. Приехали. Только что прямо мне в лицо глянула карикатура на прежнюю ПОП. Опустив глаза, я попыталась объяснить Доминик, что теперь буду ПОКУПАТЬ вещи, которые мне НУЖНЫ, и не НУЖДАЮСЬ в том, чтобы ПОКУПАЛИ меня саму.

Мои слова услышала Матильда. Она швырнула телефонную трубку и воскликнула:

— Что за бред, Полин? Подарки — исключение, их дарят, потому что любят тебя и ценят. Откуда ты взяла, что кто-то когда-то тебя покупал? Разве ты написала хоть одну заказуху?

Нет, признала я, но все равно эти подарки от почти незнакомых мне людей принимать ни в коем случае нельзя, и я собираюсь или отослать их обратно, или передать в какую-нибудь благотворительную организацию. Я больше не намерена быть журналисткой, закормленной подношениями от пресс-служб. И было бы неплохо, если бы моему примеру последовали остальные…

— Ты что, всерьез считаешь, что мы должны отсылать образцы нового стирального порошка и каталоги антицеллюлитных средств из «Ресторанчиков сердца»[27]? — перебила меня Матильда. — Может, хватит придуриваться, Мадам Святая Праведница? А то я начинаю за тебя беспокоиться.

Все бросили работать и застыли, как сурикаты среди саванны.

Я подошла к Матильде, чтобы никто не мог слышать продолжения разговора.

— Не надо на меня нападать. Я не твой бедный брокер, как бишь там его?

— Марк. А он-то тут при чем? — тихо спросила она, пряча глаза.

Я повысила голос:

— При том, что вчера ты его здорово огорчила, когда прямо в лоб, как ты это любишь, заявила, что понятия не имеешь, где и с кем будешь через десять лет. У бедняги уши в трубочки завернулись и покраснели от горя. Ты хоть понимаешь, каким тоном разговариваешь?

Матильда Бургуа сделала медленный вдох.

— Ладно, давай выйдем.

Уподобившиеся жене Лота коллеги не спускали с нас глаз, надеясь, что мы, как и положено в таких ситуациях, вцепимся друг другу в волосы, ведь последняя потасовка в отделе верстки произошла в апреле 2004 года, когда Ирис де Будан обвинила Мими в том, что та похитила ее удостоверение из ксерокса.

Мы с Матильдой переглянулись, подав друг другу знак «держимся в рамочках!». Пока мы шли по коридору к кофейному автомату, я почти успокоилась, чего нельзя было сказать о моей подруге: код моего обычного «одинарного, без сахара» она набрала сцепив зубы.

Когда Матильда не глядя протянула мне чашку, меня накрыла волна любви и нежности. Матильда моя, Матильда, как же я тебя люблю! Мысль о том, что я могу причинить ей боль, показалась мне просто невыносимой! Она была как натянутая тетива, и я тут же сдала назад — принялась осыпать комплиментами ее брокера-охотника. Чего уж там, он, похоже, влюблен, у парня приличная работа, никаких подружек на стороне, а ведь с другими все бывало иначе, может, это именно тот шанс, который не стоит упускать ни ей, ни малышке Моник…

Матильда горько усмехнулась:

— Стоп. Я не собираюсь ВЫХОДИТЬ ЗАМУЖ за человека, который ездит в джипе в твидовой кепке и мокасинах с кисточками, и ты это прекрасно знаешь. Трахается мужик неплохо, он вполне мил, отличный вариант месяца на три — и баста. Знаешь, Полин, от тебя я стерплю все что угодно, только не говори со мной, как моя мама. Умоляю, стань прежней Полин.

Думаю, ясно, почему я сначала задумалась, стоит ли отсылать текст статьи Матильде, а потом решила, что, если не пошлю, она воспримет это как предательство. Я скопировала текст в почту, предварив следующим посланием: «Ты моя подруга на всю жизнь, и это не обсуждается, дурочка!» Я отправила послание Матильде, представляя, как оно летит из центра Парижа на восток, к ее красно-розовому домику. И минуты не прошло, как мой компьютер крякнул, оповещая о пришедшем мне письме. Как, уже?

Увидев подпись, я улыбнулась. Жермена. «Это чтобы идти в ногу со временем, в работе мне часто приходится иметь дело с молодежью, особенно с любителями скутеров, увы», — объясняла она. С невозмутимостью истинной фаталистки и «черной юмористки» Жермена выбрала следующий адрес: germecriK@umri-krasivo.fr.

В послании, написанном на классическом французском языке, она отвечала на мое утреннее письмо-отчет.

Дорогая Полин, я в ужасе от прочитанного. Насчет того, чтобы «придумать что-нибудь превосходное, но не безнравственное, чтобы пришить телку, вздумавшую клеить моего мужа», я вам не помощник. Прислушайтесь к голосу сердца, поймите и, возможно, простите. Мужчины такие слабые существа, а ваш муж — самое яркое тому подтверждение!

Мне совершенно ясно, что муж вас провоцирует! По-моему, он пока не верит в искренность ваших устремлений, и его поведение являет собой попытку применить своего рода «тест», который он для вас придумал. Думаю, вам следовало бы ответить решительным поступком, чтобы он понял всю глубину вашей приверженности красоте, добру и праведной жизни. И присоединился к вам в ваших устремлениях. Позволю себе дать вам адрес сайта филиала общества католического Содействия: www.moi-drug-bezhenets.com. Я много с ними работаю и могу рекомендовать их с полной ответственностью. Они пристраивают беженцев, очень достойных людей, в семьи французов, согласных приютить тех на несколько недель. Все их подопечные — в основном это беженцы из Колумбии — очень приличные люди. Как знать, возможно, это станет тем благим, полным смысла делом, которым вам стоит заняться?

P. S. Я очень рада, что вы снова обрели вдохновение. Не скрою, что с нетерпением жду момента, когда смогу насладиться вашей передовой. То, что вы рассказали, звучит многообещающе!

День четырнадцатый

Скорбь по умершему длится семь дней: глупец и нечестивец скорбит всю свою жизнь.

Книга Притчей Соломоновых

Если Матильда звонила мне в 8.12 утра, это никогда не предвещало ничего хорошего. Когда ее номер высветился у меня на мобильнике, я испугалась, не случилось ли беды с малышкой Моник, как в то злосчастное утро, когда моя подруга, не найдя в доме розовых колготок, подходивших к юбочке дочери, вызвала на мой адрес такси, чтобы я отправила ей все вещи Адели, из которых она выросла.

— Полин, скажи, что пошутила.

— Ты о чем?

— О твоей статье. Немедленно скажи, что нашла этот кусок прикола в сети, чтобы нас повеселить. Кто это написал? Может, Бенедикт XVI?

— Матильда, я обижусь. Что не так с моей статьей?

— Черт, это не шутки, Полин! Ты правда назвала ее «На пути к миру без моды»?

— Ну да. Никто ведь не рассматривал проблему под таким углом, вполне современный взгляд, ты не находишь? — Мой голос звучал все менее уверенно.

— Полин, ты НЕ МОЖЕШЬ в журнале с названием «Модель» призывать читательниц — цитирую: «…выбрасывать. Выбрасывать все. Сложить огромный костер из своих юбок и сумок, из губной помады и кремов для лица. Спалить в нем фирменные сапожки, порвать на куски топики от известных модельеров, растоптать ногами тряпье, в котором мы были кокетливыми и поверхностными пустышками. Выбросить все наносное, ненужное, да что я говорю — просто недостойное! Чтобы постичь суть красоты, величия и благородства и служить ей из последних сил».

— Что тебя смущает, Матильда? А, поняла. «Постичь суть» — не слишком благозвучно, да?

— Ладно, заброшу малышку в школу и мчусь к тебе. Только не вздумай посылать этот текст Раф и Мими. Ни к чему не прикасайся, думать тоже ни о чем не надо, сейчас буду.

Я покачала головой и повесила трубку. Какая же Матильда брюзга. Стоит сделать полшага в сторону, тут же впадает в коматозное состояние. Я, конечно, догадывалась, что мой крестовый поход потребует терпения и дипломатичности, но сейчас в первый раз ощутила колоссальную силу инерции, которую мне придется преодолевать.

В ожидании Матильды я приступила к «экуменическим духовным практикам», уже неделю я предавалась им с 8.30 утра до полудня. Я успела проглядеть шесть страниц увлекательнейшего эссе о буддизме с предисловием Ричарда Гира — текст актера, на мой взгляд слабовато разбиравшегося в эпистемологии основ дзен-сото, я прочла по диалогам, — и тут явилась моя лучшая подруга.

Выглядела она так, будто только что похоронила всех родственников разом.

Она, как обычно, чмокнула два раза воздух возле моего уха, а я сжала ее плечи и крепко расцеловала в обе щеки, как нормальный человек и здоровается с другом, с товарищем, с братом.

— Какого черта ты делаешь в спортивном костюме в девять утра, Полин? Совсем рехнулась?

— Нет, я теперь буду носить только такую одежду. Это полиэстер, куплено по Интернету. Так я демонстрирую гражданское сознание. Не поверишь, до чего удобно, и гладить не нужно. Афликао в последнее время совсем замучилась, бедняжка…

— Как верно говорит твой муж, она похожа на тролля, но ты ей не поможешь, изображая отчаявшуюся домохозяйку.

— Нехорошо так говорить, Матильда, личико у Афликао и впрямь подкачало, но она милая девушка…

— Брось, не строй из себя святую покровительницу уродин… Нам надо работать, вперед!

Войдя в кабинет, Матильда присвистнула.

Новая обстановка меня вполне устраивала: со стен вместо прежних картонных силуэтов знаменитостей всех сортов взирали духовные авторитеты разных вероисповеданий. Напротив постера «Не бойтесь» Иоанна Павла II висел гигантских размеров снимок Аммы, «матери Терезы из Кералы», прижимающей к груди ребенка; постер с изображением хохочущего далай-ламы дополняла выполненная по трафарету подборка цитат из Конфуция и портрет Колюша как представителя светского общества.

— Все непросто, — бросила моя подруга, вынула из сумочки флэшку и вставила ее мой компьютер.

Мне стало дурно, когда я прочла текст, который она «взяла на себя смелость написать в стиле ПОП», якобы спасая меня от «неминуемой публичной казни — это в лучшем случае, или от возмещения многомиллионного ущерба, в счет упущенной рекламы из-за нудной нравоучительной проповеди».

Я всегда больше всего любила в Матильде ее мягкость и умеренность.

А меньше всего мне нравилось ее представление обо мне. В передовице «в стиле ПОП» под заголовком «Начало сокодвижения» речь шла исключительно о приходе весны, о том, что — ура! — на террасах кафе снова появятся мужчины и о «небесной красоте лоснящегося от пота мужского торса в вырезе рубашки от Пола Смита». И все это под соусом из вычурных каламбурчиков о набухающих пестиках и распускающихся розовых бутонах.

— Возможно, это не лучший твой опус, но все равно неплохо, согласна? — возрадовалась Матильда, увидев, что я, закончив чтение, прикрыла глаза.

И тогда я решила все ей объяснить.

Сказала, что я, новая Полин, никогда:

а) не подпишусь под чужим текстом — я и прежде такого не делала, хоть и «выпекала» глупости как пирожки;

б) и больше никогда, никогда, никогда сама не напишу подобного идиотства.

У Матильды задрожал подбородок. Только не это. Нельзя, чтобы из-за меня она расстроилась до слез. Я тут же пошла на попятный и пропела сладким голоском, что действительно малость перегнула палку и ужасно благодарна ей за то, что она ринулась помогать, но такую статью НЕ МОГУ назвать своей.

Пусть она выйдет за подписью автора, вот и все. Я легко придумаю отмазку для нашего двуглавого начальства, скажу, например, что… ну, что сломала оба запястья. Выходила из душа и поскользнулась на четках, а поскольку носом на компьютере печатать не умею, моя лучшая подруга немедля согласилась меня подменить. Ложь во спасение.

— Ну… чтобы я подписалась под статьей «Начало сокодвижения»? Ладно, почему бы и нет.

Неуверенный взгляд Матильды подсказал мне, что я заработала очко. Моя подруга, увенчанная в 1999 году премией Альберта, неожиданно осознала, каково это — быть «потешной девкой, сочиняющей всякую чушь». Меня никогда не унижала репутация работающей на полную ставку штатной шутницы, но после несчастного случая все виделось в ином свете. Так что смятение Матильды было мне понятно.

Я проводила подругу до двери и торжественно дала себе два обещания. Во-первых, взять на себя священную миссию по упорядочению личной жизни Матильды, для чего немедленно связаться с ее ненормальным охотником-трейдером и чуточку его подтолкнуть. Вторым стало решение никогда больше не показывать Матильде мои статьи до их выхода в печать.

Я отправлюсь в крестовый поход одна. Я не отступлюсь. Ни за что.

День пятнадцатый

Бог в кости не играет.

Альберт Эйнштейн

— Полин, ты уже подала кофе, может, все-таки сядешь? Ты не прабабушка-корсиканка, вот и не стой за спиной. Это ужасно неприятно.

Но я отказалась. Теперь, когда я стала просыпаться одновременно со всей семьей, на себя у меня по утрам не было ни минутки. Накрыть стол к завтраку, выжать грейпфрут, поставить домашнее варенье, кекс собственной выпечки и молоко квиноа для Афликао (она, в отличие от 80 процентов девушек, работающих в семьях — по моим подсчетам, — не переваривает жиры животного происхождения), вплести Адели в косички цветные ленты, проверить рюкзак Поля, положить каждому в карман немного денег. Прошли те времена, когда я в 7.30 приоткрывала заспанные глаза, чтобы простонать: «Желаю удачи, милые мои!» — и моментально снова засыпала до девяти!

И неважно, что домочадцы пока не оценили мое усердие.

Адель утверждала, что шестиклассница с косичками выглядит как припадочная, Поль жаловался, что я унижаю его достоинство, по десять раз проверяя портфель, Пьер говорил, что совсем разжиреет, потому что ест мед ложками… И что с того? Я не сомневалась, что все они в глубине души радуются таким вот семейным утренним посиделкам. И однажды разделят со мной «минуту единения»… Да-да, очень скоро они распахнут свои сердца и будут вслух произносить «позитивное пожелание на день». Боже, уже 7.45, пора.

Выхватив у Пьера кусок булочки, я намазала ее маслом: сам он вечно себя ограничивал.

— Милые мои, у меня для вас чудесная новость. Сегодня с вашего согласия, а я не сомневаюсь, что вы согласитесь, мы будем как никогда великодушны и… примем в нашем доме новых друзей.

Я сделала паузу и расцвела улыбкой навстречу встревоженным лицам близких.

— Я связалась с филиалом организации «Католическое содействие», которое порекомендовала Жермена, и мне предложили приютить на пару недель семью беженцев из Колумбии. Очень достойные люди. Рамон, Консуэло, Жозефина восемнадцати лет и шестилетний малыш Адольфо. Я должна дать ответ. Кто согласен уступить свою комнату?

Гробовая тишина.

— Даже ты не хочешь, Афликао? А я думала, ты обрадуешься, они тебе почти соотечественники.

— Я ше не говору на испанский, Полин, я португалка.

— Подумаешь, основа-то общая — латынь, верно? Ладно, заставлять я никого не буду. Семья Перес Агилар будет жить в моей комнате.

Пьер чуть не подавился булочкой. «Маловато масла, — подумала я, — вот и не проходит…»

— Ты рехнулась? Заметь: твоя комната — это и моя комната, так что не вздумай…

— Какой пример ты подаешь детям, дорогой? Скоро Рождество!

— На дворе март, бедняжка ты моя!

— Что значат семь месяцев в масштабах вечности?

— Повторяю, дорогая: и речи быть не может. Думаю, эта чудовищная затея родилась в больном мозгу Жермены Крике. Заявляю со всей ответственностью: если эти люди переступят порог нашего дома, ноги моей здесь не будет. Я уйду жить в гостиницу.

Пьер сделал заявление с улыбкой и леденящим душу спокойствием.

Полин прежняя и Полин новая вступили в короткий внутренний диалог. «Если этот упертый, не способный на великодушие и, возможно, изменяющий мне идиот думает, что сумеет произвести на меня впечатление своим бахвальством, пусть лучше купит годовой абонемент на чемпионат «Формулы-1»», — тут же выпалила прежняя, сделав вдобавок неприличный жест. «Все так, но ты сама выбрала его из почти тысячи претендентов. Вспомни, сколько у него было предшественников. Значит, ты должна уважать его и пытаться успокоить страсти», — пожурила ее Полин новая, твердо решив остаться достойной гордого звания замужней женщины.

— Что ж, ладно, вы меня хорошо знаете, я не из тех эгоисток, что навязывают кому бы то ни было свое мнение. Отложим этот разговор на один-два дня. А пока, — тут я понизила голос на три тона, — от-крой-те ва-ши-серд-ца! — После чего потуже завязала пояс махрового халата и с достоинством покинула кухню.

Не знаю, что ответил Пьер нашему сыну на его тревожный вопрос:

— Па, ты уверен, что она не того… не употребляет?

День шестнадцатый

Начало мудрости — страх Господень.

Книга Екклесиаста

— Полин, малышка, какая ты бледная! Съешь ириску…

— Спасибо, Жермена, меня и правда чуточку ведет. Наверное, не нужно было сдавать кровь сразу в двух пунктах Красного Креста. Кажется, у меня выкачали литра три, не меньше.

Пожав плечами в шелковом жилете с каретами, помощница умирающих буркнула: «Слабачка» — и отправила в рот последнюю ириску. Поразительное существо. Мы знакомы две недели, и все это время она вечно жевала что-нибудь «сладенькое», но, если не считать пухлых лапок, была упругой, как одеяло Армии спасения. Наверное, у нее метаболизм, как у Камерон Диас, подумала я и тут же в ужасе отмела прочь недостойное сравнение. Господи, научусь ли я когда-нибудь отрешаться от суетности жизни?

К счастью, Жермена умела утешить:

— Так, сегодня четверг, четырнадцать дней долой… Через шесть дней — возможно — ты доберешься до середины оставшегося тебе срока земной жизни! — весело сообщила она. — Ты довольна программой обратного отсчета?

— Более чем. Если все пойдет так, как я думаю, еще два-три дня — и наступит полный шандец, — мрачно ответила я.

— Так скоро? А что случилось? Тебе удалось убедить своих главных редакторш облачиться в рясы? «Модель» собралась объявить фетву Пэрис Хилтон? Героинями обложек вашего журнала станут женщины моего возраста?

— Нет. Во-первых, рясами сейчас никого не удивишь, их теперь кутюрье шьют. Во-вторых, «Модель» уже публикует фотографии бабушек. Между прочим, Катрин Денев на три года старше вас…

— Да что ты? Интересно, как ей это удается? Наверное, пользуется другим ночным кремом…

— Наверное. Знаете, Жермена, меня скоро призовут обратно… навсегда. Я… я немножко отчаялась. Я не складываю руки, только времени остается маловато. Все оказалось сложнее. Вы не сумеете выговорить для меня продление срока? Месяца на два или на три?

Дуэнья откинулась на спинку дивана и расхохоталась. Так реагировали Раф и Мими, если кто-нибудь молил их об отсрочке.

Отказала Жермена в совершенно несвойственных для нее выражениях:

— Даже не мечтай. Ты что, дорогуша? Машина запущена, процесс идет полным ходом. Не забывай, ты взяла на себя обязательства! Отступать некуда! Я два дня морочу твоих колумбийцев, а ты резину тянешь. Так и быть, составляй свой дурацкий список, раз без этого все идет вразнос!

— Правда? Спасибо, Жермена!

Я схватила блок зеленых листочков — сейчас эти бумажки олицетворяли для меня последнюю надежду на спасение — и начала лихорадочно строчить:

Кр. резюме поиска смысла.

19 февраля — 30 марта 2006

— Преобразование домашнего жизненного пространства: сделано

— Просмотр-выброс лишнего: сделано

— Смена гардероба: сделано

— Записать Поля на курсы харизматической подготовки к следующим Всемирным дням молодежи, а Адель — к болельщицам по средам и по выходным, чтобы разлучить ее с TV-каналом «Теледевочки»: сделано, но заинтересованные лица пока не в курсе.

— Сблизиться с передовыми организациями гуманитарной помощи: первые шаги сделаны (обязалась варить по 26 литров супа в неделю для «Сострадательного милосердия», сдаю кровь, собираюсь выехать на природу с группой защиты женщин, подвергающихся домашнему насилию).

— Сблизиться с крупными экологическими и/или знаменитыми антиглобалистскими организациями: приступила (совершила в индивид. порядке несколько гражданских поступков).

— Наладить связь с представителями церкви в разных монастырях во имя личного самосовершенствования: начала.

— Совершить яркий поступок и на деле доказать окончательный отказ от кокетства и женских ухищрений типа ботокса: не завершено.

— Духовное спасение лучшей подруги: не завершено.

— Новое самопозиционирование в «Модели»: не завершено.

— Прием колумбийцев у себя дома для укрепления внутрисемейных связей: не завершено.

— Приобщение мужа к выполнению поставленной цели: не завершено.

— Ну вот, Жермена, кажется, все! Пойду выпью бутылку «Дестоп»[28]: прошло две недели, а мне удалось завершить только три дела из…

— Ты только посмотри, что получается… Двенадцать пунктов! Совсем как…

— Подвигов Геракла, — мрачно согласилась я.

— Апостолов, дурочка! А это мысль. Попроси каждого о помощи в одном пункте. В дружеском порядке. Многие так делают, и все получается. Помолись и сразу скажи, что дело это чисто экуменическое, пусть не ждут за помощь ни новых храмов, ни вагонов свечей.

— Неплохая идея. Перед тем как сказать Полю, куда я его записала, попрошу помощи у апостола Павла. Чтобы помириться с Пьером, обращусь к апостолу Петру, а…

— А с Ним Иуда только и поможет, — съязвила она.

— Это немилосердно, Жермена.

— Пфф… Ладно, что там у тебя с Матильдой Бургуа? — Она поморщилась от отвращения. — Скажу честно, если эта… это создание упорядочит благодаря тебе свою жизнь, наверху ты наберешь лишние очки…

— Завтра я встречаюсь с ее приятелем. Сделаю все, что смогу, Жермена, обещаю вам. К завтрашнему вечеру я во что бы то ни стало вычеркну из своего списка один пункт.

День семнадцатый

He живи прошлым, не мечтай о будущем, сосредоточь мысли на настоящем.

Будда

Марк назначил мне встречу в ресторанчике на Биржевой площади, в двух шагах от своей работы.

Я пришла заранее — после несчастья это вошло у меня в привычку.

Официантка — дьявольское отродье, по-детски хрупкое, но с огромными сиськами и ногами, доходившими мне до ушей, — усадила меня в кожаное кресло лицом к гирлянде из мерцающих лампочек. Доу-Джонс. Насдак. Сас-40. Индекс Никкей. Вся западная экономика — беспощадная, спесивая, завораживающая — цвела и пахла на стенах заведения. Я быстро записала в блокнотик: «Придумать, как разоблачить эту сатанинскую организацию, которая плюет на несчастья детей в Африке», и тут у меня за спиной кто-то хохотнул.

— Шестьдесят семь сотых процента на повышение. Супердень, да, Полин? Один мой знакомый с такими бонусами может сорвать немалый куш в Шотландии!

Костюм с галстуком украшал Марка Гран-Ромье. Ярко-зеленый «Барбур» оттенял красные уши, придавая ему сходство с рождественской елкой, увешанной немигающими лампочками, а сшитый на заказ костюм от Cifonelli добавлял внушительности. Мне показалось, что у парня есть такт: когда мы договаривались о встрече и я попросила, чтобы Матильда осталась в неведении, он согласился безо всяких там «зачем?» и «почему?». Просто сказал: «I see. Понятно. Биржа закрывается в 17.30. Значит, завтра, в 17.36, там-то и там-то… Идет?»

Я долго думала, какую стратегию выбрать. Переть напролом, как поступала раньше, нельзя: новая Полин гораздо уважительнее относилась к Человеку и не могла продать лучшую подругу, как пару тапочек.

Я начала с очень мягких и деликатных личных вопросов к собеседнику. Кто ты, Марк трейдер-охотник-друг-брат, подобный мне? Чему радуешься, отчего печалишься, в чем сомневаешься, на что злишься, от кого сходишь с ума? Какие мечты уносят тебя в небеса, волнуют твою душу? Ах, вот как. Никогда об этом не думал, не знаешь, что ответить? Ладно, давай поговорим о том, что тебе интересно… Как проводишь свободное время?

Итак. Марк Гран-Ромье с раннего детства любил Биржу. И охоту. Меньше — гольф. Соединенные Штаты Америки его возбуждают, особенно Нью-Йорк. Свежий воздух дает ему силы. Ужин с друзьями «снимает стресс». Машины? О да, хоть и «глупо в этом признаваться». Он считает, что тридцать пять рабочих часов в неделю — чушь собачья, но выступает за общественный прогресс. Женщины? Чертовски приятное зло, a fucking sweet disease[29] — обаятельно улыбнулся пострадавший, от большой любви несчастный (развод по взаимному согласию в 2003 году).

Я безжалостно прогнала мысль о том, что если Марк Гран-Ромье в сорок три года рассуждает, говорит и живет подобным образом, то на пенсии ему останется только путешествовать «к далеким амальфийским берегам, где весело и где танцуют танго», но мозг его скончается лет через пять, просто впадет в кому — и привет.

Нет, так думать нельзя. Я попыталась найти хоть какую-нибудь зацепку, что-то живое, искорку оригинальности под этой гладкой поверхностью. Может, музыка? Угадала!

— You see, понимаешь, я редко с кем об этом говорю, люди предвзяты, но… я поклонник металла. Точнее, фьюжн-металла. Сначала я увлекался тяжелым роком, as everyone, как многие, и крышу у меня от них сносило основательно, но сейчас слежу только за любимыми группами. Мало кто понимает, что в современном роке есть своя — нигилистическая, но подлинная — философия. Слышала Anarchaos? Нет? A Highscream? Как насчет Жан-Поля Треша? Тоже нет? Жаль. Понимаешь, я сам пощипываю струны. Знаешь, как говорят: guitar don't lie, гитара не лжет, — добавил он, и от волнения уши у него разгорелись еще ярче.

Я слушала, восхищенно сложив перед собой ладони.

Все правильно. У каждого человека есть тайное увлечение, свой таракан в голове. Фьюжн-металл делал Марка Гран-Ромье почти таким же чокнутым, как моя лучшая подруга. У меня были развязаны руки.

— Марк, что ты чувствуешь к Матильде? Только честно. Клянусь, я никому не скажу. Ты влюблен?

Я взяла руки брокера-рокера в свои. Он не заверещал: «А тебе-то что, куда ты лезешь, ты ей не мать, чтобы спрашивать», а посмотрел очень внимательно и нерешительно промолвил:

— Она меня пугает своей откровенностью, но я ее люблю, и мне очень неловко, very embarrassed, что ты, ее подруга, делаешь это, ну… trying to seduce me, пытаешься соблазнить меня. Отпусти мои руки, пожалуйста.

Я оторопела.

— Марк, болван несчастный! Ты рехнулся! Я с тобой как с другом… В группах общения, если тебе на английском понятнее, это называется sharing. Ты же не думаешь, что… за кого ты меня принимаешь?

— Ну не знаю, ты ведешь себя как-то weird, странновато, тебе не кажется?

Ему как будто полегчало. Никогда я не наступала на грабли с такой радостью.

— Марк. Марк. Марк. Какой же ты хороший парень! Ты сумеешь сделать ее счастливой, мою Матильду! Она только с виду такая разудалая, и прошлое у нее не такое уж бурное. Она теперь очень изменилась, даже одеваться стала по-другому с тех пор, как вы познакомились.

— Извини, ты это о чем? Ты о том, что она отшила старого козла, который ее третировал, воспользовался тем, что она была совсем девочкой, почти невинной, только что окончила школу Святой Марии, и сцапал ее? Это ты называешь «бурным прошлым»? Хороша подруга!

Да. Жаль, что я не обернулась мухой и не слышала, как Мат вешала Марку лапшу на уши. Я содрогнулась от вранья, с которого начиналась их долгая совместная жизнь. В голову пришла потрясающая, почти библейская фраза: «И что построю я на песке этой лжи?.. Ничего». Колебалась я недолго. Придется спасать лучшую подругу от нее самой и от демонов мифотворчества.

— Марк, мне кажется, ты должен кое-что узнать про Матильду. Жан, отец Моник, всего на три года старше ее, встретились они… десять лет назад, в Обществе анонимных алкоголиков. А ушел он, потому что она четыре года держалась, а потом сорвалась, заменив водку… неумеренным потреблением молодых мускулистых барменов. Думаю, она ничего тебе не рассказала, потому что боялась — и совершенно напрасно, — что тебе будет нелегко все это узнать, но… Эй, Марк?

Рокер-брокер закрыл уши, как будто не хотел больше слушать. Я мягко отвела его ладони:

— Еще не все. Ты ведь тоже наверняка баловался наркотиками…

— Никогда!

— Да брось, Марк, не вкручивай, что был единственным «чистым» хард-рокером восьмидесятых. Был? Вот черт, надо же было так попасть. Ладно. Главное, что сейчас она с этим по-кон-чи-ла, клянусь тебе. Как только родилась Моник, Мат стала другим человеком. Попойки, гулянки, мальчики, оргии — все осталось в прошлом. Она ждала только тебя! — восторженно заключила я.

Лицо Марка Гран-Ромье стало цвета сырных галет — бежевого с белыми прожилками.

— Полин, зачем ты мне все это рассказываешь?

— Потому что ты в ее жизни не случайный человек. Потому что я верю: ты — тот самый, единственный, хотя она этого пока не понимает. Потому что ЗНАЮ: ты обязательно женишься на Матильде, и я даже могу сказать тебе, что нужно для этого сделать. Ты любишь детей, Марк? Тогда позволь мне стать указующим перстом вашей судьбы.

День восемнадцатый

Хочешь узнать будущее, оглянись назад.

Книга Пророка Исайи

Мы совещались не в пятницу, а в среду: это случалось, когда наше двуглавое руководство, срочно вызванное в Нью-Йорк или в Гштаадт, собиралось делать сычуаньский педикюр.

Ирис де Будан решительным жестом передала мне «говорильный жезл». Ее тему — «Моральная травля на предприятиях, руководимых женщинами: действительно ли она сильнее?» — Раф и Мими только что отвергли, одарив несчастную ледяными улыбками.

С колотящимся сердцем терзая силиконовый член, я взяла слово:

— Идей по развлекухе у меня нет, но я хочу сделать репортаж. Как вы отнесетесь к погружению в атмосферу подготовки ко Всемирным дням молодежи, которые скоро пройдут в Сиднее? Я знаю, мы такие вещи не освещаем, но это затрагивает большую группу наших молодых читателей…

Я прочла во взгляде Раф печаль и сомнение, и кровь застыла у меня в жилах.

— Наши коллеги из «Пельрен Мадам» каждую неделю публикуют обратный отсчет ВДМ, а пройдут они только в 2008-м, если ты не в курсе. Жаждешь подвигаться, Полин? Отлично. Мы с Мими приготовили тебе подарочек. Проветришь голову. Наконец-то Орландо Блум закончил съемки в фильме о мужчинах-стриптизерах. Он даст интервью — эксклюзивное, ПОП! — для французов, а поскольку со вкусом у него все в порядке, догадайся, какой журнал он выбрал? Махнешь в четверг в Лос-Анджелес?

Услышав имя Орландо Блума, две стажерки лишились чувств. Остальные разделились на два лагеря: одни молча кивали с закрытыми глазами, другие жалобно попискивали, как щенки, изнывающие взаперти.

Я сразу учуяла западню. Орландо Блум. Ангел в сандалиях на босу ногу. Провести час в городе грез наедине с породистым клубком тестостерона… Двуглавое руководство решило любой ценой помирить меня с прежними демонами, искушавшими душу мишурным блеском. Хуже всего было то обстоятельство, что шефини искренне обо мне беспокоились.

Нужно держаться. Быть стойкой.

— Орландо Блум? Безусловно красавчик, но мозгов у него маловато. Чтобы написать четыре страницы, снова придется из шкурки вылезти, ведь на пленке будет всего две фразы: «Стивен Спилберг — гений» и «Я обожаю Францию». Что полезного и возвышенного узнают наши читательницы?

Мои коллеги дружно окаменели. Мими несколько раз медленно моргнула, а потом произнесла бесцветным голосом:

— То есть ты отказываешься брать интервью у Орландо Блума? Решительно, ПОП, ты и впрямь становишься сектанткой. Тебя не узнать. Неужели это ты однажды до крови укусила Тиллу Вебер за щеку, чтобы отбить у нее интервью с Клуни? Ладно, кто поедет в Лос-Анджелес?

Ответом ей стал возбужденный гвалт. Некоторые тянули вверх сразу обе руки, другие прищелкивали пальцами, чтобы привлечь к себе внимание. Победила Соня Беллалал: после статьи о сексуальности самого богатого человека в мире («В постели с Биллом Гейтсом») она была в фаворе. Счастливица послала мне воздушный поцелуй.

Я осенила ее крестом и продолжила:

— Ладно. Я поняла: все, что связано с католицизмом, — «no pasarân». Не буду настаивать и напоминать, что три четверти французов крещены во Христе, а ВДМ собирают миллионы людей — верующих и атеистов. Пусть так. У меня есть еще одна идея: интервью с Жозе Бове[30].

— Жозе Бове? Тот самый Жозе Бове? Из Ларзака? Который поносит генетически модифицированные продукты? Который с усами и пропагандой козьего сыра? Как насчет кого-нибудь чуточку менее гламурного? Боюсь, что само его имя доведет читательниц до тройного оргазма, и ни одной не хватит сил купить журнал…

— Ты издеваешься, Мими, а ведь это потрясающе интересно. Он «зеленый» и истинный патриот. Мы ведь все антиглобалисты, правда? Но никогда ничего не делаем, потому что «те, кто против», видите ли, недостаточно «гламурны»!

Я сознательно ее провоцировала. Белокурая шефиня надвинулась на меня грудью, и ее ожерелье из маленьких перламутровых черепов шмякнулось на черно-серый топик с вырезом почти до талии.

— Нет, ПОП, причина не в этом. Мы ничего не делаем, потому что сейчас все новостники долбают читателей статьями «против»: против «большой восьмерки», против фаст-фуда, против глобального потепления, против всего на свете. А «Модель» люди покупают вовсе не для того, чтобы читать эту заумь. Наша задача — разжечь в людях аппетит к жизни, а не добивать их лекциями о морали и нравственности. Если чувствуешь, что способна возбудить читательниц разворотом о Бове, — вперед, но в своем фирменном стиле, чтобы был полный улет. Что-то новое и впечатляющее. Сможешь?

Я пообещала.

После летучки я предложила Сабин Мюноз и Тилле Вебер подвезти их на своей машине к Матильде, где каждую первую среду квартала проходила жутко популярная вечеринка «Кока-лайт Ботокс».

С полдюжины женщин пощипывали листики сурепки и смотрели «Секс в большом городе». Нелепо? «Но мы хоть не тихаримся», — гордо заявила Мат, представляя группу очередному «дежурному проповеднику», дерматологу с гладким, как попка младенца, лицом. Восхищенная Тилла спросила, сам ли он делает себе инъекции. Доктор Серв смутился и ответил, что ему всего тридцать один год.

— Мы ровесники, а выгляжу я, как мама Жанны Моро, — удивилась пресс-атташе, которой на самом деле было никак не меньше тридцати трех.

— Сейчас мы все поправим, — улыбнулся добрый доктор, открывая чемоданчик.

Пациентки послушно выстраивались в очередь, а я под предлогом головной боли попросила у Мат таблетку, сказала, что найду лекарство сама, и поднялась на второй этаж.

Ванная Мат больше напоминала лабораторию, чем будуар. Все лежало и стояло на своих местах. Только две желтые уточки на краю ванны — одна побольше, с батарейкой, вторая совсем малюсенькая — указывали на то, что в доме есть ребенок. Кремы, щетки, щипчики и косметика — все было разложено по выдвижным ящикам, установленным от пола до потолка в алфавитном порядке, как в аптеке. Я открыла ящик под литерой «Д»: шесть флаконов духов и никаких лекарств. Я огляделась, ища шкафчик с крестом, непременный атрибут фильма ужасов. Ничего. Спокойно, Полин. Куда бы ты сама спрятала пилюли, учитывая присутствие в доме шестилетнего ребенка? Я прошла в спальню Матильды и попыталась открыть ящик туалетного столика. Для этого нужно было угадать код на висячем золотом замочке. Я набрала 25.07, дату и месяц рождения моей лучшей подруги. Не вышло. Попробовала год 1967. Снова мимо. День и месяц рождения Моник — фиаско. От напряжения у меня только что мозги не плавились. Ну конечно! 1974 — «официальный» год рождения Матильды Бургуа! Замочек открылся с тихим щелчком.

Они здесь!

— Полин, что так долго? Тебе помочь? Скоро твоя очередь! — донесся снизу голос моей подруги.

У меня затряслись руки. Ради нее я должна быть сильной. Я вспомнила слова Спасителя: «Приведите ко мне детей» — и обрела мужество.

Уже иду, все в порядке, не поднимайся.

Я достала английскую булавку и проделала в каждом из квадратных пакетиков две крошечные незаметные дырочки. Потом заменила упаковку пилюль на похожую — заранее изготовила дома, — не забыв вытряхнуть нужное количество таблеток и примять упаковку.

К обществу я вернулась с чувством выполненного долга и произнесла, обращаясь ко всем сразу и ни к кому конкретно:

— Знаете что? Я, пожалуй, пропущу свою очередь. У меня было видение. Буду «отращивать» морщины. Назову это «ботоксной детоксикацией».

Десять вытянувшихся от удивления лиц повернулись в мою сторону.

День девятнадцатый

Кто находится между живыми, тому есть еще надежда, так как и псу живому лучше, нежели мертвому льву.

Книга Екклесиаста

Адель издала радостный вопль.

Я попыталась объяснить ей — с максимально возможной деликатностью, конечно, — что у ее мамы на лице скоро появится несколько «бороздок, которые принято называть морщинами», но это не больно и не опасно.

— Мамулечка, это же суперски здорово, правда.

— Что ты такое говоришь, солнышко! Ты никогда не видела ничего подобного, не знаешь, что это такое, это вовсе не прелестно, зайчик мой, тебе нужно психологически подготовиться.

— А вот и видела, морщины есть у мам почти всех моих подружек! Мне ужас как нравится! Ты станешь похожа на настоящую маму, а не на бебиситтершу.

Радость, которую выказала моя дочка при известии о том, что лицо ее матери вот-вот станет похоже на отбитый для жарки антрекот, заставила меня глубоко задуматься. Неужели дети могут быть такими испорченными? Нет, эту идею я отмела сразу. Дети не испорченные. Просто немножко жестокие… и не всегда тактичные.

Я улыбнулась сыну:

— А ты, милый, что думаешь? Понимаешь, зачем я это затеяла? Так я хочу показать, что отказываюсь от всего наносного.

Моя кровиночка обратила на меня пустой, как у теленка, взгляд прекрасных глаз.

— Ты ведь пока не изучаешь философию? Ничего, поймешь после. Я приму свой возраст как данность, буду гордиться своей зрелостью, стану просто мамой, да что там — мамой, без всякого «просто», готовой на самопожертвование и самоотречение, мамой, заботящейся лишь о благе близких, мамой, умеющей забывать о себе, когда это необходимо, а необходимо это будет ой как часто. В общем, настоящей мамой.

Я готова была расплакаться.

Мой сын пожал плечами:

— Ты прямо как Селин Дион — «мама, мама…»

Я сцепила зубы и со всей нежностью, на какую была способна, поинтересовалась последними успехами Поля в колледже. От двери донеслась негромкая электронная мелодия, и Поль радостно ринулся в прихожую:

— Папин мобильник! Забыл утром, когда уходил на работу. Эсэмэска пришла.

— Дай мне телефон, дорогой. Думаю, он хочет нам что-то сообщить, наверное, задерживается, уже восемь часов, а его еще нет, это странно.

Я прочла послание.

С трудом сглотнула слюну.

Попросила, чтобы Адель принесла мне белого вина. Она заволновалась: плохая новость? С этим его скутером никогда не знаешь, чего ждать.

— К сожалению, это не несчастный случай. — Господи, что я несу! — Слава Богу, ничего не случилось. Но ужинать придется без папы, он задерживается на работе.

И я принялась пережевывать салат, на приготовление которого у меня ушло три четверти часа (ростки шпината — витамин А, грейпфрут — витамин С, лососина — омега-2 и чуточку кориандра для экзотики и чтобы возбудить подростковый аппетит). Морской салат. Или материнский. А может, горький[31]?

Итак, некая Маридо только что сообщила моему мужу, что живет в доме № 22 на авеню Жана Жореса, код ее подъезда «43 А 64», квартира «на первом этаже — прямо», и она его «страстно целует». За несколько секунд ярость — моя мерзкая старая подружка — заполнила всю грудную клетку, сжав сердце до размеров изюмины.

Маридо. Наверняка та самая ШЛЮХА, с которой он познакомился у Марка! Толстожопая уродина! Случись подобное раньше, я тут же отвезла бы вещи муженька к дому этой гадины (почему к дому — прямо к дверям квартиры, код и все остальное мне известно, ха-ха-ха!). Юмор висельника. Но новая Полин не могла действовать по первому побуждению: я поклялась «прощать обиды», что душило в зародыше всякую естественную реакцию. Попытаемся смягчить ситуацию. Может, это обычный визит к врачу по поводу сколиоза? Но как быть со «страстным поцелуем»? Ярость заползла в горло и подобралась к миндалинам. Я чувствовала: еще пара секунд — и я начну высказываться… весьма «нелицеприятно». Я попыталась воззвать к Карлу Лагерфельду, чтобы помог сдержаться — хотя бы до возвращения Пьера, а? Карл не ответил — не до меня ему. Я была одна, совсем одна. Расплачиваться придется детям.

— Милые мои, забыла вам сказать: мне надоело воспитывать зверушек, интересующихся только «Теледевочками» и плеерами. Я решила обогатить вашу духовную жизнь. Адель, ты приступаешь в следующую субботу. Не злорадствуй, Поль. Ты начнешь посещать группу харизматического обновления уже завтра вечером. А теперь отправляйтесь к себе. У мамочки болит голова.

Оказавшись в нокауте, они подчинились. Адель едва сдерживала слезы, Поль в ярости сжимал кулаки.

Я выпила еще вина.

Стало лучше, хотя ярость никуда не делась.

И тут меня осенило. Я взяла мобильник Пьера — нарочно, чтобы отомстить — и набрала телефон Жермены.

— Жермена? Это Полин. Я хотела поговорить о тех достойных колумбийцах, мы согласны, они могут приехать завтра. Утром? Прекрасно. Да-да, окончательно и бесповоротно.

Минут через десять во дворе раздалось урчание скутера. Пьер застал меня в ванне: я лежала, прямая и неприступная, как Фемида, и лелеяла свою боль.

— Полин, что происходит? Почему дети сидят по комнатам и воют? Ты еще не готова? Забыла, что мы идем в гости к моей кузине Мари Доливо? Она должна была прислать мне адрес. Я оставил дома сотовый, ты не находила?

Я нырнула под воду.

Да-а, завтра будет тот еще денек.

Зато я поставила три галочки в заветном списке, рядом с пунктами «сообщить детям о начале их духовной карьеры», «начать борьбу с ботоксом» и «приютить колумбийцев».

День двадцатый

Долготерпеливый лучше храброго, и владеющий собою лучше завоевателя города.

Книга Притчей Соломоновых

Будь прокляты мои предрассудки западной женщины с мозгами, «промытыми» вечным враньем «голубого экрана». Члены семьи Перес Агилар были беженцами из Латинской Америки, но не отличались ни смоляными волосами, ни сходством с Че Геварой, ни усами. Не носили они и широкополых шляп. Отец семейства Рамон был очень молод — примерно моих лет, — высок, немногословен, но в волосах у него уже проглядывала седина. Его жена Консуэло, в бежевом изумительно скроенном костюме (Zara? Вероятно, у этого дома моделей есть торговые точки в Колумбии), внимательно посмотрела на меня голубыми глазами, а потом крепко пожала руку. Их восемнадцатилетняя дочь Жозефина, с хорошеньким узким личиком и длинной светлой челкой, выглядела типичной юной парижанкой. Единственным экзотическим штрихом оказался огромный, затейливой формы чехол (флейта размера XXL?) у нее за спиной.

Малыш Адольфо, в мордашке которого не было ничего от лица «много повидавшего и пережившего ребенка», проскользнул у меня между ногами и отправился обследовать квартиру.

Жермена сияла.

— Как же я рада, милочка Полин, что они попали к тебе. Мне стало трудновато. Сама увидишь, этот мальчик очень… как бы это сказать?.. активный.

Я не слишком испугалась: помощница умирающих терпеть не могла детей. Малыш Адольфо мог пару раз — уронить на пол вилку — и она тут же записала бы его в число «вредоносных существ».

Я выдала найденную в сети приветственную фразу:

— Bienvenidos amigos, lo siento que no hablo español pero considera nuestra casa como su casa. (Добро пожаловать, дорогие друзья, жаль, что я не говорю по-испански, будьте как дома.)

Рамон долго жал мне обе руки, а его жена со слезами на глазах осматривала квартиру. Бедняжка потрясена, подумала я, и сердце у меня сжалось от того, с каким невероятным достоинством вели себя эти обездоленные люди. Мне вспомнились слова хита Мишеля Берже: «Я пою для тех, кто сейчас вдали от дома» — и я почувствовала безмерную благодарность за то, что судьба позволила мне по мере скромных возможностей помочь этим замечательным колумбийцам. Неужели моя жизнь начинает обретать смысл?

— Where is our bathroom? А где у вас ванная? — громко поинтересовалась Консуэло.

Боже мой, конечно. Нужно показать им их новое пристанище. Пока Афликао с молчаливым осуждением на лице (до чего же эгоистична молодежь!) помогала Рамону вносить в дом чемоданы (надо же, шесть штук, и все немалых размеров), я искренне радовалась за семью Перес Агилар: им удалось перед бегством из Колумбии запастись невероятным количеством вещей. Я проводила детей Консуэло в свой кабинет, а их родителей — в гостиную. Моя жертва — ничто по сравнению с тем, что пришлось пережить этим несчастным. Чтобы не травмировать Пьера, я решила оставить нашу спальню зоной, свободной от посещений. Увидев фотографию архиепископа Десмонда Туту[32], Адольфо издал гортанный вопль и принялся скакать по комнате как горилла. Его старшая сестра что-то тихо пробормотала — я разобрала только слово «hiperactivo». Бедный мальчик и впрямь совершенно неуправляем — есть от чего! — но я надеялась пустить в ход всю имеющуюся в моем арсенале нежность и незаметно его «перепрограммировать».

После обеда — семейство Перес Агилар в мгновение ока умяло три кило парного мяса (Господь милосердный, как ужасно они, должно быть, голодали!) — я решила сходить в магазин, чтобы кое-что докупить, и захватила с собой Жермену. Консуэло была права: набитые губчатой резиной матрасы и складные чехлы для одежды, принесенные нами из подвала, оказались «маловати» (она произнесла «плоховато», но я-то поняла правильно). Нужно сразу предоставить гостям все необходимое. Меня совершенно не раздражали повелительные нотки в голосе беженки: она в изгнании, на ней семья, вот и приходится показывать зубы. Жизненная стойкость Консуэло делала ей честь.

В машине, на обратном пути, я спросила у Жермены, что ей известно о причинах, заставивших Пересов бежать из Колумбии.

— Ты ведь знаешь, дорогая, что я не говорю ни по-английски, ни по-испански. И вообще не считаю возможным задавать слишком много вопросов. Если изгнанники сами захотят рассказать — хорошо, но мы не дознаватели. Я полностью доверяю руководителям moi-drug-bezhenets.com, они когда-то работали в «Католическом содействии». Они лучшие из лучших. — Жермена издала довольный смешок, но тут же чуть разочарованно вздохнула. — Думаю, эту семью, как и многих других колумбийцев, преследовал ВРФК[33], ну, те крестьяне, что взялись за оружие и двадцать лет пытаются захватить власть. Берут заложников, устраивают публичные казни. От них чего угодно можно ожидать.

Меня передернуло от ужаса.

Дома меня ждало множество сюрпризов. Рамон с женой передвинули всю мебель в гостиной — чтобы спать головой в сторону родины, объяснили они по-английски, растрогав меня до слез. Куда менее трогательным выглядело отношение Консуэло к черно-белым снимкам Сэмюэла Беккета — она завесила их пестрыми платками, пояснив: «Они ужасные, дети очень пугаться». Я смолчала. А вдруг одухотворенное лицо великого человека напомнило им кого-нибудь из мучителей?

Пес Прут был обмотан скотчем — идея малыша Адольфо, во все горло хохотавшего над своей удачной шуткой. Я освободила таксу, благодаря небеса за то, что Поль задержался в колледже.

Из моего кабинета неслись странные звуки — то ли кто-то неумело дул в трубу, то ли кого-то истязали. Я в ужасе повернулась к Рамону, но он успокаивающе поднял руку и произнес одно слово:

— Саквебута.

Саквебута? Что бы это могло быть? Ритуал американских индейцев? Я подумала о шаманизме. О жертвоприношениях. О ритуальных надрезах на коже. И ринулась в кабинет.

Красавица Жозефина никак не отреагировала на мое появление. Во рту у нее был мундштук неопознанного духового инструмента из помятой латуни. На пюпитре стояли ноты.

— Это и есть саквебута, Полин, — негромко произнесла у меня за спиной Жермена. — Средневековый инструмент, род волынки. Вернее, примитивный тромбон. Я посмотрела в энциклопедии, когда впервые услышала, как девочка играет. У нее очень хорошо получается. Туго приходится, если инструмент попадает в руки к ее брату.

Не успела я перевести дух, как в дверь позвонили. Наверное, доставка из магазина, быстро они. На всякий случай я посмотрела в глазок: вооруженные до зубов бандиты могли выследить семейство Перес Агилар.

Передо мной маячило знакомое лицо.

От удивления я чуть на пол не села.

Мари-Анник Орман.

Моя мать.

День двадцать первый

Не будь слишком строг, и не выставляй себя слишком мудрым; зачем тебе губить себя?

Книга Екклесиаста

Встречаться в бистро у собственного дома в половине восьмого утра — вовсе не наша семейная традиция, но сегодня после бессонной ночи, когда Пьер предложил мне смыться и «подбить бабки в «Бальто»», я по глухой ярости в его голосе поняла, что лучше не возражать.

Сон не нарушил мой биоритм, я пребывала в боевой готовности и была вполне живенькой, как в десять вечера. Трое помятых типов у стойки успели заказать выпивку, я подумывала о бутылке белого, но Пьер, не интересуясь моим мнением, попросил у официанта два двойных кофе со сливками. Мы сели за круглый столик. Рекламный проспект под стеклом призывал «звонить чаще благодаря 10-Телеком», но ни один из нас не испытывал желания первым брать слово и вспоминать вчерашний вечер. Я макала разбухший круассан в пиалу, прокручивая в голове давешние события.

Появление мамы.

Свалиться как снег на голову — совершенно в ее духе. Выглядела она отлично: свежая, румяная, стройная, как девочка, в стильных джинсах и «конверсах» на босу ногу. Ее шестидесяти ей никто не давал, максимум сорок. Я подозревала, что прохожие на улице принимали меня за ее старшую сестру. При этом Мари-Анник ничем не напоминала жалостных старушонок с лицами, готовыми треснуть от ботокса. Секрет ее молодости заключался в одном слове: вдовство.

После того как мой отец погиб в автомобильной аварии, возвращаясь 1 апреля на служебной машине с прощального ужина по случаю выхода на пенсию, мы с матерью полгода пребывали в полной прострации и только потом оценили последнюю шуточку папы, имевшего репутацию эксцентричного хохмача. Я вышла из депрессии, подарив Полю младшую сестричку, мама же двинулась в противоположном направлении: она выключилась из семейной жизни, как другие выключаются из общественной после тяжелого удара судьбы, чтобы потом начать все с чистого листа.

Мама испытала шок, осознав, что у нее впереди еще как минимум лет двадцать пять жизни, ведь главным для нее всегда были муж и единственная дочь… ну, и ученики, которых она с завидным упорством пыталась научить основам греческого и латыни. Я выросла, была хорошо «пристроена» и вполне могла без нее обойтись. Мама же не успела вкусить прелестей свободной жизни, поскольку вышла замуж в двадцать два и глубоко беременной. Говорят, чем счастливее люди в браке, тем скорее они вступают в новый союз, потеряв свою половину. Мари-Анник Орман повела себя совсем иначе: у нее был счастливый тридцатилетний брак, жили они с папой весело и в полном согласии, так что рисковать вслепую она не собиралась. Образцовая супруга Мари-Анник Орман решила отомстить судьбе и оттянуться по полной программе.

Мы с Пьером стали свидетелями маминого преображения. Для начала она добилась от Министерства образования права на досрочную пенсию. Похудела, стала одеваться по последнему писку моды, снова начала курить и бегать по вечеринкам с танцами для состоятельных холостяков. Она имела большой успех, но вежливо отклонила все предложения о замужестве: «Доченька, судьба отняла у меня твоего отца, но избавила от проблем, связанных с его простатой, и я не имею ни малейшего желания до конца дней менять мочеприемники едва знакомому человеку». Непринужденная, кокетливая, она порхала по жизни пять лет, а потом заявила, что ей «осточертело общество людей, которые только тем и занимаются, что играют в бридж и сравнивают размер и форму зубных протезов. Да и вообще, бридж в принципе неинтересен». Проблему решил ее обожаемый внук: он отправил бабушку в Интернет, на сайт знакомств.

Приобщая Мари-Анник к сети, Поль не представлял, какие немыслимые горизонты открывает своей бабушке. Она стала фанаткой популярной игры, которую в Штатах называют «той-бой-мания», и на смену Мишелю, Роберу и Жан-Клоду, с которыми она имела дело на танцульках, пришли Филиппы, стефаны, жеромы, а вслед за ними грэги и бены. Мама ни с кем нас не знакомила, но всякий раз, пускаясь в новую авантюру, громогласно заявляла: «Понимаешь, мне не нужны ни муж, ни дети, ни драгоценности. Я просто хочу проделать с ними то, чего они в жизни не видывали, а потом — чао: я идеальная женщина».

Мамины дружки молодели, а она эмансипировалась. Благословенные времена, когда она приходила к внукам помогать им делать уроки или куда-нибудь выводила во время школьных каникул, канули в Лету. Теперь она могла пропасть на несколько недель, не сообщая, куда отправляется, «чтобы не висеть на вас веригами, дети». Та еще постановка вопроса. Пьер, которого теща всегда раздражала, называл ее «куколкой». Она в ответ с ангельской улыбкой советовала ему «подкачаться — лучшее средство от полноты, милый мой».

Думаю, мой муж, человек левых убеждений, открытый и терпимый либерал, не мог смириться с подобным преображением благородной вдовы. Сравнивая Мари-Анник со своей матерью (та в шестьдесят восемь выглядела на все восемьдесят шесть и была чинно-бесцветной, хотя все в Лиможе знали, что муж-военный изменял ей последние сорок лет с парикмахершей), Пьер ощущал неосознанное возмущение и неловкость.

Кроме того, мой муж не мог не проводить аналогий — гены-то у нас с мамочкой одни!

А я восхищалась мамой. Мари-Анник была непредсказуемой, взбалмошной, вела себя далеко не безупречно, но оставалась веселой, легкой, неунывающей, а главное — счастливой.

Вчера вечером, войдя в квартиру, она на несколько секунд застыла от изумления. Что же ее так удивило? Колумбийские беженцы в гостиной? Жермена, поедающая конфеты ее внучки перед телевизором? Пес Прут, которому скотчем сделали эпиляцию половины туловища? Вовсе нет.

— Дорогая, почему ты в спортивном костюме? И что у тебя за прическа? Не успела сходить в парикмахерскую? Ты не заболела?

— Нет, мама. Откуда такой калифорнийский загар?

— С Гренадинских островов. Я собиралась недельку поплавать с Максом на яхте — это мой приятель, помнишь?

— Нет. Криса и Боба ты упоминала, а о Максе слышу впервые.

— Да ну? Как странно… Впрочем, неважно, мы разбежались. Боже, до чего сентиментальны тридцатилетние мужики! Настоящие прилипалы. Ну ладно, погода была изумительная, мы сошлись с арматором — красивое слово, правда? — он предложил заменить сбежавший экипаж зафрахтованной в рейс шхуны, и мы согласились. Твоя мама три месяца плавала в тропических широтах, а теперь свободна как ветер и стала богаче на несколько сотен долларов! Ну разве жизнь не прекрасна?!

— Мамусик, как же я рада тебя видеть! Мы уже беспокоились.

— С чего это? Не изображай дочку-наседку, Полин! Позвонить я не могла, оттуда ни один звонок не проходит. А у вас что нового?

— Да так, по мелочи… Ты не торопишься?

В разговоре с мамой я была более чем дипломатична: преуменьшила серьезность несчастного случая и ни словом не обмолвилась о встрече с Карлом. Мари-Анник — убежденный агностик, известие о том, что жизнь после смерти все-таки есть, стало бы для нее слишком сильным потрясением. Интересно, что скажет ей при встрече папа, учитывая, сколько лет она забрасывала вдовьи покрывала на мельничные крылья вебсайтов? Маму нужно было уберечь от шока, и я сказала, что встреча с Жерменой Крике открыла мне глаза на суетность моей жизни. Я решила придать смысл своему существованию, для чего и поселила у себя этих достойных во всех отношениях колумбийцев. Похоже, информации оказалось многовато. Сначала Мари-Анник могла говорить только о происшествии в «Колетт».

— Боже мой, а ты даже позвонить мне не могла! Дорогая, твоя мать просто сумасшедшая! Я бы не пережила, случись с тобой что-нибудь фатальное…

— Не проклинайте себя, дорогая, я позаботилась о вашей дочери, — хищно улыбнулась Жермена.

Как это ни странно, моя мать и помощница умирающих сразу поладили. Прежняя ПОП, этакая хитрая гадючка, наверняка объяснила бы сие чудо очень просто: Жермена сама не жаловала Пьера, поэтому ей пришлись по вкусу шпильки Мари-Анник в адрес зятя. Новая же Полин отнесла неожиданную симпатию на счет естественного сродства душ двух разных, но замечательных женщин, хотя Жермена выглядела как мать Мари-Анник (а ведь была моложе!).

Голос Пьера вывел меня из задумчивости:

— Это история о хорошем парне, он возвращается домой с работы, он устал, но не ждет ничего плохого. И вот, переступив порог своей квартиры, он обнаруживает в гостиной Медельинский картель[34] — семейство колумбийских беженцев, которых не знает и знать не желает. На кухне его вечно недоступная по телефону — особенно когда в ней есть срочная нужда — теща сидит в обнимку с сумасшедшей старухой, которая вполне преуспела в превращении его молодой сексапильной жены в ходячий транспарант для припадочных религиозных активистов. Сюжет для классного водевиля. Но мне не до смеха, Полин! Я в бешенстве, понимаешь? Черт побери, да поставь же ты себя на мое место!

Я понимала. Конечно, я понимала. Но вина была не только на мне. Мамино возвращение в программу не входило. И насчет колумбийцев я все могла объяснить… Я рассказала Пьеру, как облажалась с эсэмэской, как решила отомстить ему за измену.

Сюрприз. Рот Пьера растянулся в улыбке до ушей:

— Дорогая, значит, ты решила мне подгадить из чувства мести? И использовала колумбийцев, потому что приревновала? Замечательно, будем надеяться, что прежняя ПОП возвращается.

Я была готова на все, лишь бы эта улыбка — первая за последние несколько недель — подольше не сходила с его лица, вот и не стала разубеждать, поддержав идею о «краткосрочном помрачении». Думаю, случившееся сильно меня потрясло, но постепенно все приходит в норму. Знаю, знаю — нехорошо так нагло врать, но я уверена, что на небесах сумеют понять и простить отчаянную попытку женщины сохранить семью.

Пьер решил отпраздновать хорошую новость еще одним круассаном. Я тут же вставила шпильку, напомнив, как это вредно, чем окончательно убедила его, что не все потеряно. Стремясь закрепить успех, я хриплым голосом сообщила Пьеру, что хочу его — прямо здесь и прямо сейчас.

Поставив ногу на унитаз и упираясь головой в сушку для рук, я наслаждалась вновь обретенными плотскими радостями, с восхищением думая о том, что клитор есть лучшее подтверждение существования Бога.

Каким сладким бывает порой наш супружеский долг, с благодарностью думала я, поправляя одежду на лестнице.

Когда мы вернулись за столик, нанести мужу последний удар оказалось плевым делом.

— Дорогой, проблема в том, что я теперь не знаю, куда деть всех этих людей. Если бы ты мог избавить нас…

«Нужно всегда действовать так, чтобы они были уверены, что принимают решение сами» — это золотое правило Мари-Анник Орман не раз выручало меня в трудных семейных переговорах.

— Знаешь что, — сказал Пьер, соображая на ходу, — я говорю по-испански, это облегчит общение с Пересами. Я скажу, что мы не сможем оставить их у себя надолго. Прикроемся твоей мамой. Договоримся о… десяти днях, максимум — о двух неделях, пусть начинают искать другое прибежище. А мы пока постараемся смотреть на вещи с положительной стороны. Мы ведь хотим, чтобы Поль и Адель научились понимать других людей, значит, правильно сделали, что приютили беженцев, это была гениальная идея.

Я расцвела улыбкой счастья.

Понятное дело, в ту минуту мы с мужем не имели ни малейшего представления о том, чем обернется воплощение этой гениальной идеи в жизнь и что переживут наши дети.

Новый день начинался под знаком супружеского примирения и обещал нам одни лишь радости.

Домой я вернулась с легким сердцем. Свершилось невероятное: самое трудное из двенадцати намеченных дел — привлечение мужа на свою сторону — было на мази, и мне даже не пришлось обратиться за помощью к небесным покровителям. Все произошло само собой, по наитию, значит, я шагаю к Добру и Красоте семимильными шагами.

Вот так, восстановив душевное равновесие, с верой в будущее, я с восьми утра до семи вечера пыталась подготовиться к интервью с Жозе Бове — под звуки саквебуты и с Прутом на коленях, чтобы держать пса подальше от юного Адольфо. Мальчик был слишком — чтобы не сказать патологически — живой.

День двадцать второй

Вера зиждется на знании, а не на благочестивом невежестве.

Жан Кальвин

Жозе Бове озадаченно погладил усы.

— Простите, но я не совсем понял смысл вашего вопроса.

— Я всего лишь хочу прояснить, осознаете ли вы христианское значение своей миссии во всех ее аспектах — как разрушительном и жертвенном, так и гуманистическом.

— Мадам, мы общаемся уже около часа, вы говорите о духовности, о религии, но я убежденный атеист, и всем это хорошо известно. Моя борьба носит по-ли-ти-че-ский характер, вам это понятно?

— Не верю. Ни единому вашему слову не верю. Черт побери, господин Бове! Как зовут вашего отца? Жозеф! Куда вас привели ваши взгляды? В тюрьму, как некоего Иисуса. Ваши отношения с ВТО — форменная битва Иисуса с римлянами. Он творил хлебы для голодающих, вы создали комитет «Рокфор»[35]. Война, которую вы объявили дрянной еде, аналогична стяжанию смысла жизни исстрадавшимися жителями планеты. Ваш духовный вклад неоспорим. Не-ос-по-рим.

— Вы заблуждаетесь, уверяю вас.

— А вот и нет! Кто написал: «Утопия есть матрица истории и родная сестра протеста»?

— О… кажется, я.

Ура, я одержала пусть скромную, но победу!

— Вот именно. Те же слова мог бы сказать Иисус, когда проповедовал на берегу Тивериадского озера. Если мои сведения верны, вы долго жили в загородном доме родителей на берегу озера в Лакано. Если и это для вас не доказательство — ну, тогда я не знаю!

Жозе Бове бросил затравленный взгляд на дверь:

— Мадам Орман, у вас репутация веселой чудачки, я готовился отвечать на вопросы о дресс-коде гражданского неповиновения, или о сексуальности овцеводов, или еще о чем-нибудь таком. Но вы меня совсем измочалили. Честное слово, легче выкосить гектар генетически измененной травы, чем выдержать ваше часовое интервью.

Я улыбнулась:

— Возвращаю комплимент: упорство, с каким вы настаиваете на своем атеизме, в то время как все ваше существо источает метафизические вопросы, ответить на которые может лишь вера, поражает. Но я не в претензии. Напротив, общение с вами придаст мне новых сил.

— Вот как…

— Не сомневайтесь. Хочу вам кое в чем признаться: долгое время я считала ваше движение экстремистской организацией, тяготеющей к тоталитаризму, а вас, самого популярного из его основателей, подозревала в мании величия. Но сейчас я думаю совершенно иначе. Вы не одержимы гордыней, вы просто заблудшая душа. Потому-то мне и хочется заключить вас в объятия.

Тут я встала и наградила бывшего выразителя идей крестьянского объединения сочным поцелуем.

Он так и остался стоять с бессильно опущенными руками, пока я шла к двери, бормоча себе под нос:

— Желаю вам обрести Свет, господин Бове.

— Так, дело сделано, — напевала я, ведя свою маленькую машинку.

Статья почти сложилась в голове.

В нашей профессии нечасто случаются такие счастливые мгновения, когда, взяв интервью, понимаешь: все получилось, ты раскусила истинную сущность собеседника, материал готов. У прежней ПОП это иногда выходило, но всегда иронично или «не о том». Частенько (при воспоминании об этом я внутренне содрогнулась), чтобы рассмешить читателя, я позволяла себе поиздеваться над своим героем. Новая Полин только что справилась с поставленной задачей, использовав другое оружие: доброжелательность. И абсолютно искреннее стремление представить публике всю красоту натуры человека.

Я переосмысливала жизнь со скоростью свиста.

День двадцать третий

Библия рассказывает не о событиях на небе, а о том, как туда попасть.

Галилей

Число пакетов с мусором на моей кухне неумолимо увеличивалось, и я засомневалась, правильно ли поступила, когда десять дней назад поддалась рекламе «Магазина на диване» и потратила 380 евро на комплект для «полной переработки домашних отходов».

— Это что еще за дрянь? — буркнул Поль, кивнув на дымящийся конус, который я водрузила перед ним.

— Дорогой, выбирай выражения! — нежно попеняла я. — Это дробленое зерно, в нем полно витамина В, железа, фосфора и магния. Увидишь, тебе понравится, нужно только привыкнуть к консистенции. А блюдо коричневое, потому что это натуральный, цельный продукт, я купила его в магазине справедливых цен. Пришлось обежать пол-Парижа, чтобы найти.

— А как насчет сосисок? — спросил мой сын, покосившись на тарелки семьи Перес Агилар.

— Солнышко мое, в отличие от наших друзей-колумбийцев, которым, возможно, пришлось испытать невообразимые лишения, мы, жители благополучного Запада, потребляем слишком много протеинов. А я вовсе не хочу, чтобы вы заработали ожирение и умерли, не дожив до старости, от рака кишечника. С сегодняшнего дня мы будем есть мясо не чаще двух раз в неделю, этого достаточно.

Мой сын отреагировал вполне адекватно для подростка, в котором силен дух противоречия: вскочил и, воздев руки к потолку, заорал что-то о правах человека и дурдоме.

— Довольно, Поль! — рявкнул его отец. — Что бы тебе ни положили в тарелку… есть досыта — уже счастье. — Пьер зацепил на кончик столовой ложки моего кулинарного шедевра. — Ты ведешь себя, как избалованный ребенок, тебе должно быть стыдно перед семьей Агилар. А насчет мяса мама пошутила. Правда, дорогая?

Взглядом я дала Пьеру понять, чтобы он не настаивал на внесении большей ясности.

— Ничего она не шутит… — проныла Адель. — Иначе бы так на тебя не смотрела!

Жозефина повернула ко мне остренькое личико, показала глазами на половину сосиски в своей тарелке, перевела взгляд на тарелку Поля и спросила: «Puedo?»[36] Удивительная малышка. Она не первый раз очень вовремя вмешивалась в разговор, делая это кстати и весьма деликатно для столь юной и… да еще и не говорящей по-французски девушки. Из педагогических соображений и чтобы не отступать при сыне, мне следовало отказаться от ее предложения. Но ее порыв тронул меня своей искренностью, и я сказала Полю:

— Только представь, чем жертвует Жозефина, вспомни, что ей пришлось пережить!

Девушка что-то добавила, и Пьер перевел мне:

— Она говорит, что соблюдает диету, а сосиски — слишком жирная еда для нее.

Поль радостно хохотнул и в два укуса разделался с угощением.

Малыш Адольфо вступил в игру: он указывал пальцем на Прута, потом на свою тарелку, взвизгивал, поглаживал живот и как припадочный закатывал глаза. Мать начала что-то быстро говорить — наверное, объясняла, что сосиски из таксы вовсе не являются национальным французским блюдом. Всего несколько недель назад эта семья разводила кур и питалась ими, подумала я и огорчилась. Увещевания не подействовали — ребенок продолжал вопить. Понаблюдав за ним три дня, я пришла к выводу: хочешь избежать приступов ярости Адольфо, не разговаривай с ним, а главное — ни в коем случае не встречайся с ним взглядом.

Нужно было срочно спасать ситуацию. Я предложила Пьеру не откладывая поговорить с Пересами.

Пока я убирала со стола, Пьер произносил длинный монолог, из которого я поняла всего несколько слов: невозможно, очень сожалеем, срочно покинуть дом и забавное словосочетание foufouna malada.

Рамон и Консуэло опустили головы. Явно поняли, что их выгоняют.

Я почувствовала себя — как бы это объяснить поточнее? — гадкой презренной мерзавкой. Гадкопрезренномерзопакостной, именно так. Я повела себя ужасней чилийского вояки, ударом сапога убивающего щенка на потеху пьяным сослуживцам.

Только бы они не заплакали, не разрыдались прямо сейчас. «Если разрыдаются, я переоформлю аренду на их имя, внесу плату за квартиру на два года вперед, а сама с детьми переберусь к Жермене», — подумала я. Секунд через десять — они показались мне часами — Пересы повернулись ко мне, лица у них были огорченные.

— We… very sad for your mother, нам очень жаль вашу маму, — прошептал Рамон, пожимая мне руку.

Консуэло сокрушенно качала головой и поглаживала мне плечо.

— Что ты им сказал, Пьер? — не глядя на мужа, проскрежетала я.

— Э-э… что Мари-Анник вернулась во Францию, чтобы умереть рядом с дочерью от невидимой глазу смертельной болезни. Какая-то опухоль по женской части. Прости, дорогая, само выскочило, больше ничего не смог придумать.

— Встречаемся через тридцать секунд в свободной от посещений зоне и спокойно обо всем поговорим.

В спальне я собиралась дать волю гневу. «Сам ты foufouna malada! Как можно спекулировать здоровьем близких? Это низко! Если у моей матери в ближайшие двадцать лет обнаружат хоть намек на фиброму, виноват будешь ты». Но новая ПОП не могла поддаться ни суевериям, ни гневу, она не имела права испытывать на прочность хрупкое семейное равновесие. К тому же виновато-огорченное лицо Пьера выглядело ужасно уморительно. Так же печально опустились уголки пасти у нашего Прута, когда его застигли на месте преступления, за пожиранием охотничьих колбасок. Я немножко повыступала — так, для вида, укор тянул на два балла по двадцатибалльной шкале барометра семейных ссор семейства Бартон — Тейлор[37].

— Ну объясни, сделай милость, почему тебе не пришло в голову сказать, что фуфуна приключилась у твоей матери?

— У моей? Но у нее нет никакой фуфуны! Хотя и у твоей… Ладно, Полин, ты права, отмазка вышла неуклюжая. Но все к лучшему. Я неплохо провел переговоры. Они обещали, что попытаются раздобыть деньги, у них остались кое-какие сбережения на родине, и съедут.

— Но когда?

— Не позже чем через месяц, как я понял.

— Через месяц?!

— Ну да. Знаешь, все могло быть хуже. Жермена тебе наверняка не сказала, что обычно они живут в «приемных» семьях по году. Вот гадина!

— Пьер! Она сама не знала, я уверена!

В ответ мой муж разразился громовым хохотом, а из соседней комнаты донеслись завывания саквебуты.

День двадцать четвертый

Разум неукротим и непостоянен. Витает, где хочет. Нужно учиться управлять им. Укрощенный рассудок — залог счастья.

Будда

Сколько времени я не слышала в телефонной трубке кудахтанья, напоминающего звук спускаемой в туалете воды? Прежняя Полин обожала короткие беседы с главной редакторшей: это означало, что ее статью прочли и одобрили.

— Это ты, ПОП? Ха-ха-ха.

И — хлоп трубку на рычаг. Отлично. Можно приступать к следующей статье.

Вешая трубку, новая Полин испытала сложное чувство, нечто среднее между облегчением и приступом панического страха. Судя по ха-ха-ха, портрет Жозе Бове понравился, но осознало ли двуглавое руководство, что статья написана с переосмысленных позиций?

Я попыталась перезвонить в редакцию. «Абонент временно недоступен, попробуйте перезвонить позднее», — пропела милая виртуальная дама голосом, которым уместно предлагать разве что орально-генитальный секс. Остальные пять редакционных телефонных линий были, разумеется, заняты. Я давно подозревала, что у кого-то из наших секретарш в рабочем контракте указана единственная обязанность: снимать трубки со всех телефонных аппаратов, чтобы ни до одного сотрудника редакции невозможно было дозвониться. Послать письмо по электронке? Наше двуглавое руководство отвечало через сорок восемь часов, причем однотипной фразой из трех слов: «Некогда, поговорим, целуем».

Я решила позвонить Матильде.

Подруга пребывала в экстазе.

— Не представляешь, как стелется Марк, просто в лепешку расшибается! Не знаю, как он догадался, что больше всего на свете мне нравятся две вещи — редко звонящие телефоны и белые розы, но у меня не дом, а цветочный павильон, и разговариваем мы, только когда трахаемся. Марк набирает форму, как женатик.

Я возликовала. В душе, разумеется. Одно малюсенькое нарушение общепринятой «морали», и — вуаля! — мне удалось подтолкнуть мою почти что сестру к счастью в законном браке, в этом я практически не сомневалась. У себя на небесах Карл мог мной гордиться.

— Рада слышать, Мат. Поболтать всласть не получится — у меня через полчаса лекция о каббале…

— Что? Боже, ПОП, только не эта секта для толстосумов. У тебя денег не хватит, не ходи.

— Не волнуйся. Это журналистское расследование. Хочу написать статью и сравнить идеологии сайентологов, каббалистов и раелитов…

— С портретами знаменитостей? Скажи «да», успокой меня. Ты поставила в известность Раф и Мими?

Я решила навести тень на плетень.

— Конечно, поставила! Зачем проявлять ненужную инициативу?

— Тогда ладно. О чем ты хотела меня спросить?

— Раф и Мими когда-нибудь хихикали тебе в телефон, даже если статья не удалась? Когда очень смешная? Вспомни, когда ты сдала интервью с Ангеликой Меркель, они ржали или нет?

— Сейчас уже не припомню… но кажется, да, смеялись. Ты ведь знаешь, они радуются как дети, если сдаешь статью в назначенный день и час. Я даже не уверена, что они все читают перед отправкой на верстку. А почему ты спрашиваешь?

— Да просто так, из интереса. Пора бежать. Ты не забыла, что послезавтра вы ужинаете у нас? Я нашла потрясающий рецепт овощного фондю по-бургундски без масла.

— Скажи, что пошутила.

— Не нахожу ничего странного в том, что люди пытаются с уважением относиться к своему телу. Мы есть то, что мы едим, и…

— Хитрая чертовка! Едва не поймала меня на эту аюрведическую хрень!

Она повесила трубку с веселым смехом.

Поскольку у меня все еще оставались сомнения, я открыла в компьютере файл со статьей о Жозе Бове и еще раз пробежала глазами текст по диагонали.

Вступление. «Франция считает этого человека Астериксом, а вдруг он — Франциск Ассизский? Что, если за напускной бравадой скрываются поиски мистического смысла, а за грозными усами — грустный ребенок? Я разглядела лицо этого мальчика…»

Отлично. Конец тоже удался — не без иронии, но изящно; лобовой юмор остался в прошлом. «Возможно, Жозе Бове нужно воспринимать как святого, ищущего свой путь? Неизвестно. Но у него, без сомнения, чистое сердце и пытливый ум».

Думаю, Раф и Мими оценили именно эту, последнюю фразу.

День двадцать пятый

Помогай брату своему, будь он притеснитель или угнетенный.

Магомет

— Добро пожаловать во Флери-Мерожи, — весело прощебетала Жермена Крике.

За нашими спинами бесшумно закрылась последняя из пяти решеток самого большого исправительного заведения Европы. Мы с мамой, впервые в жизни переступая порог тюрьмы, и не ждали, что это будет напоминать Дисней-клуб для взрослых, но и вообразить не могли ужас и безысходность, на которые обрекла своих правонарушителей родина прав человека. Я поделилась с мамой некоторыми глубинными соображениями на эту тему, она в ответ недоуменно вздернула бровь. Часом раньше, заехав за ней на машине, я с полминуты удивленно вглядывалась в высокую строго одетую женщину с черным платком на голове и не сразу узнала неистовую, яркую Мари-Анник Орман. Зачем для первого визита во Флери-Мерожи мама решила вырядиться сицилийской крестьянкой? Этого я никогда не узнаю.

Не меньшей загадкой были пропуска в тюрьму, которые раздобыла для нас Жермена. Теоретически получить разрешение почти невозможно, требуется выполнить массу формальностей и сделать не один запрос. Помогли многочисленные связи мадемуазель Крике: старые друзья из Национальной ассоциации посетителей тюрем ускорили процедуру. «Мир добровольной службы очень тесен, Полин. Все мы так или иначе знаем друг друга. Заключенные часто и тяжело болеют, и мы им нужны. Это одно из главных преимуществ помощников умирающих: рано или поздно все там будем», — игриво заключила она.

Идея приобщить Мари-Анник к этому опыту принадлежала мне — я хотела, чтобы ее список добрых дел стал длиннее в преддверии встречи с Карлом, а потом и с папой, — но убедила маму Жермена, после того как поклялась святым именем сестры Эмманюэль, что у Мари-Анник не украдут ни сумку, ни драгоценности. За два дня до посещения мы заполнили анкеты, чтобы администрация тюрьмы могла подобрать каждой из нас «заключенного, наиболее соответствующего нашему психологическому профилю» — именно так и было написано, черным по белому. Через сутки по почте пришло официальное приглашение, и вот мы втроем отправились в Эссон.

Там случилась первая неожиданность — нас разлучили. Помощница умирающих потрусила к больничному блоку, пожелав нам на прощанье:

— Удачи вам. Через час, если все будет в порядке, встречаемся у выхода.

Если все будет в порядке?

Потом меня покинула мама.

Флери-Мерожи — одна из немногих тюрем, где содержатся и мужчины, и женщины. Для меня выбрали заключенную-женщину, а маме повезло — ей «достался» мужчина. У меня сжалось сердце, когда я смотрела ей вслед: хрупкая фигурка рядом с охранниками, следовавшими к другому корпусу. В конце коридора, перед тем как скрыться за последним поворотом, мама обернулась и послала мне затравленный взгляд перепуганной зверюшки. Я подумала о тысячах несчастных, которые видят, как их близкие отправляются в ледяную неизвестность исправительного заведения, и, как часто бывало в последнее время, вспомнила маны Мишеля Берже. «Диего, свободна мысль твоя, но сам ты за реше-о-о-ткой», — тихонько напевала я, направляясь к комнате свиданий.

В последнее мгновение перед встречей с незнакомой женщиной, которую я обязалась навещать до дня освобождения, душа моя полнилась болью, состраданием и готовностью разделить чуждое горе. В голове звучали небесные песнопения, и выкрашенная в грязно-голубой цвет комната для свиданий перестала казаться уродливой. «Твоя боль искупит твою вину-у-у, проклятый бедняга». Так всегда бывает: вспомнишь Мишеля Берже — в голове всплывают строки Вероник Сансон. Меня захлестывали доброта и умиление, я готова была все понять и принять.

Все, кроме того, что услышала:

— Вы ПОП? Я думала, вы моложе.

Итак, тюремная администрация додумалась «прикрепить» меня к фанатке «Модели». Точнее будет сказать, к поклоннице Бенедикт Дельплас. «Настоящая журналистка, не трепло какое-нибудь», — уточнила она с кривой усмешкой. Я открыла было рот, чтобы объяснить, — мол, поскольку Бенедикт Дельплас упорно отказывается писать что-либо вообще, чуть ли не все статьи за ее именем сделаны мной или Матильдой, но ничего не сказала. Нехорошо ронять престиж коллеги, которую эта несчастная так высоко почитает. Возможно, наш журнал — та последняя соломинка, которая радует ее раз в неделю, помогая держаться на плаву и не падать духом.

Толстушка лет тридцати с наполовину выбритой головой и черным панковским гребнем на макушке протянула мне мягкую ладонь и представилась:

— Мари-Анж Леприор, знаю, звучит по-идиотски[38].

Услышь я такое месяц назад, покатилась бы с хохоту. Но сейчас я всего лишь прикрыла глаза и крепко пожала ей руку, потрясенная знаком свыше: меня выбрали орудием «перековки» этого падшего создания, этой женщины, видевшей в жизни так мало хорошего.

— Очень-очень рада с тобой познакомиться, Мари-Анж.

— А чего это вы мне тыкаете? За кого вы себя принимаете?

Да уж, добрым нравом Мари-Анж явно не отличалась, да и как могло быть иначе, учитывая тяжкое испытание, посланное ей судьбой. Целый час я кротко сносила ее хамство, а стоило мне поморщиться, как она немедленно открыла упаковку освежителя воздуха, которую я же и принесла, чтобы в камере было легче дышать.

— Ни фига себе, что это за фирма? Тот еще подарочек, нечего сказать, могли бы и на «Диптах» разориться, небось на статейках здорово зарабатываете…

Я передернулась от отвращения, за что немедленно себя укорила.

Заключенная без умолку трещала о моде, обуви, прическах и макияже, отвлекаясь лишь на вопросы о звездной тусовке:

— Джордж Клуни, он какой на самом деле?

— Он демократ.

— На хрена мне его демократия? Я в смысле — он по правде такой горячий?

Я слушала ее треп по возможности доброжелательно, но потом, не выдержав, спросила:

— Мне очень неловко, Мари-Анж, но сколько вам осталось?

— Ну… двадцать четыре минус пять… девятнадцать лет, если скостят по амнистии — двенадцать. Коли уж вляпался в педофильство, эти суки ни за что с тебя не слезут.

Я судорожно сглотнула. Приехали. В ближайшие двенадцать лет придется каждую неделю ходить на свидания к торговавшей детьми своднице, неприятной, мрачной, страшной как смертный грех и вдобавок поклоннице Бенедикт Дельплас.

Бесконечные минуты свидания все-таки истекли, я побрела к выходу и увидела маму. Она сияла.

— Дорогая, я познакомилась с потрясающим человеком! Момо двадцать девять лет, его безвинно осудили за угон машины. Вообрази: он здесь уже четыре года и ему сидеть еще целых шесть лет. Ужасно получить такой срок за то, что одолжил «мерседес» у случайного знакомого! Лично я считаю угон загрязняющей воздух машины услугой обществу.

— Ты права, мама, наказание слишком уж суровое… Ты уверена, что он… не совершил чего-нибудь похуже?

— Ну что ты, он бы мне сказал. Он бесподобен, сложен как бог и тоже обожает Эминема!

Мамины глаза плотоядно блеснули, и я вспомнила, что такой же взгляд был у Беатрис Далль на снимке в журнале «Гала». Это была ее свадебная фотография: Беатрис выходила замуж за бывшего заключенного, с которым познакомилась в одной из бретонских тюрем.

Милосердный Господь, помоги мне.

День двадцать шестой

Знаю, Господи, что не в воле человека путь его, что не во власти идущего давать направление стопам своим.

Книга Пророка Иеремии

— Афликао, скажи на милость, зачем ты погладила и положила в шкаф грязную скатерть?

Девушка пожала плечами:

— Ты мне не велеть ее стирать, Полин.

Наша студентка-лиссабонка и раньше не была Марией Кюри домашнего хозяйства, но последнюю неделю она отрабатывала свои «десять часов в обмен на комнату» со слишком уж явным небрежением. Обнаружив, что она изуродовала лучший кашемировый пуловер Пьера в стиральной машине, я попыталась привести ее в чувство. Увы, мои кроткие упреки плохо доходили до Афликао: выходя из комнаты, она сияла, совершенно уверенная, что летом я оплачу ей билет до Португалии.

Я не сомневалась, что покоя Афликао лишилась из-за Пересов. Она очень быстро к ним привыкла и теперь много времени проводила на «оккупированной территории», как теперь называл нашу гостиную Пьер. Ладно бы она там порядок наводила, так нет же: вещи колумбийцев валялись по всей комнате, так что даже пыль вытереть было невозможно. Общение с Жозефиной, которая была всего на год старше, ее тоже не привлекало. Единственным в семье, кто переносил саквебуту, оказался Поль, он называл ее звуки «убийственной шумовой заставкой для фильма про маньяка на бойне». Юный Адольфо терроризировал нашу португалку. Увидев его, она немедленно поставила свой диагноз: полный псих, но тем не менее на всех парах неслась в гостиную, как только выдавалась свободная минута. Консуэло большую часть времени проводила в городе, решая дела в префектуре, а Афликао подолгу беседовала с Рамоном: она обращалась к нему по-португальски, он отвечал по-испански. Понимали ли они друг друга? Неважно. Я чувствовала, что эти разговоры шли обоим на пользу. Свежесть юной девы проливала бальзам на измученное сердце замкнутого, молчаливого Рамона. У меня мелькнула мысль — и я о ней немедленно пожалела, — что «нестандартная» внешность нашей прислуги заведомо спасала нас от скабрезной или неловкой ситуации. Афликао нашла в Рамоне отца, в котором наверняка очень нуждалась. Как бы там ни было, я радовалась, что убедила ее проявить интерес к Ближнему (с большой буквы), постигнуть сложность и благородство его натуры.

Афликао лениво помогала мне накрывать на стол в кухне, когда ей в голову пришла «мудрая» мысль.

— Зачем ты зовешь гостей ужинать, если в доме все наверх дном?

— У меня есть идея, — улыбнулась я.

Идея эта была, прямо скажем, небесспорной: собрать за одним столом двенадцать участников моего искупления.

Кое в чем на пути, указанном Карлом, я преуспела: Матильда и Марк ворковали как голубки; Пьер не понял моей задумки, но принял ее; мама обнаружила в себе призвание тюремной «посещальщицы»; семья Перес Агилар вроде бы удовлетворилась перспективой целый месяц бесплатно жить в нашей квартире; дети не прогуливали школу и курсы, на которые я их записала; Афликао гигантскими шагами продвигалась по пути открытости ближнему. Жермена заявляла, что довольна моими успехами. Очень неплохо. Но если я хотела двигаться дальше, мне следовало их объединить, чтобы все осознали: они не разрозненные элементы моего поиска смысла жизни, а частички гигантской мозаики вселенской любви.

Пьер сидел за столом между моей матерью и Жерменой и напоминал выпрыгнувшую из аквариума рыбу. Жермена была разочарована: Пьера не взволновал ее рассказ об агонии новобрачных, погибших в день своей свадьбы. Помощница умирающих переключилась на разговор с Мари-Анник, общаясь с ней через плечо моего мужа, и Пьер с ворчанием отказался от попытки приготовить себе еще кусочек фондю. Он бросил вилку на стол и нервно спросил:

— Полин, ты уверена, что рецепт фондю без масла так уж хорош? Я обжегся. Овощи варятся долго, а мужчину этим не насытишь. Я не наелся.

Его соседки обменялись взглядами, и мама высказалась как настоящая теща, заявив, что иметь жену, которая каждый вечер стоит у плиты, неслыханное везение. Жермена подлила масла в огонь:

— Согласитесь, дорогой Пьер, ваша реакция чуточку инфантильная и одновременно мачистская.

Матильда нежно улыбнулась Марку, и я ужасно обрадовалась, усмотрев в этом почти супружеское единение.

За столом брокер-охотник молчал как партизан. Время от времени он смотрел на меня полными ужаса глазами и тут же переводил взгляд на шарики из крупнозернового хлеба, которые выкладывал перед собой ровными рядами. О такой стратегии мы условились девять дней назад. Его «сдержанность» умиляла, но и слегка меня беспокоила. Невинная душа, он разве не понимает, что ничто великое не вершится без куража, благородной цели не достигнешь, не отринув старые предрассудки?

— Марк, ad augusta per angusta! — сказала я, поднимая бокал.

— Что это значит? — спросила Адель.

— Это латынь, ничтожество, — «перевел» ее брат, великий знаток древнего языка.

— Звучит примерно так: «К блестящим достижениям ведут извилистые пути», — улыбнулась моя мать.

— Это, что ли, порнуха? — ухмыльнулся мой сын.

Я быстро перевела разговор на другую тему.

Мое фондю на воде особого успеха не имело.

Афликао, сидевшая между супругами Агилар, разочарованно заметила, что «микшером мошно сделать из эта штука шуп».

Наступило всеобщее неловкое молчание. Мои гости явно не желали сливаться в экстазе. Как же далеки они были от моего представления о всеобщем понимании без учета возраста, национальности и даже банальной тяги к себе подобному!

Матильда пришла мне на помощь:

— Как тебе скандал в Матиньонском дворце, Полин? Звезду модного сериала застукали в сортире с премьер-министром. «Voici» расписала все в подробностях. Наши только об этом и говорят.

— Прости, Мат, я больше не выписываю «Voici».

Моя подруга бессильно уронила руки на скатерть. Пьер насторожился. Афликао прикрыла рот ладонью. Даже Жермена выглядела потрясенной.

— Почему?! — ахнула Матильда.

— Потому что считаю низкопробной прессу, которая мусолит личную жизнь людей, вмешивается в то, что ее совершенно не касается, лезет туда, где ее не ждут. Они, видно, не читали Библию! Не помнят заповедь: «Не судите, да не судимы будете».

Марк Гран-Ромье подхватил эстафету:

— Среди слепых и одноглазый — король. Жаль, что не знаю, как это звучит на латыни.

— Beati monoculi in terra caecorum, — тихо подсказала мама.

В комнате запахло безумием.

Вопль Адольфо все восприняли как избавление.

— Trece, trece, — повторял он с пеной у рта.

Его мать быстро перекрестилась и что-то сказала Пьеру.

Тот перевел фальшиво шутливым тоном:

— Она говорит, что ее сын посчитал: нас за столом тринадцать человек. В их стране с этим не шутят. Один из нас умрет. Самый молодой. Или самый чистый сердцем.

Жермена отнесла последнюю фразу на свой счет и сдавленно вскрикнула.

День двадцать седьмой

Мир слеп. Зрячих мало.

Будда

Адель не постучав вошла в ванную и припрыгнула ко мне:

— Я готова. Ты не забыла, что везешь меня к скаутам?

— Дорогая, что ты сделала с формой?

— Она идиотская, и мне пришлось кое-что подправить. В моем отряде все так делают.

Я обозрела катастрофические последствия работы дизайнерской мысли. Моя одиннадцатилетняя дочь украсила беретку нашивкой с Че Геварой, заменила красно-белый платок банданой Hello Kitty, добавила череп к эмблеме отряда — цветку мака, укоротила синюю юбочку до середины бедер и сменила кроссовки на «конверсы», само собой, надетые на босу ногу.

— Да не волнуйся ты так, мамуль, на прикид нам плевать. Главное, чтобы с головой все было в порядке. Клятву отряда я выучила.

Мы всегда чисты,

Мы всегда веселы,

Мы всегда к делам готовы

И всегда говорим правду,

Мы всегда сначала думаем о других.

Клянусь сделать все, чтобы сохранить верность Богу, Франции, родителям, Закону Круга и каждый день делать что-нибудь приятное ближнему.

Боже, какая белиберда. Как меня угораздило запихнуть единственную дочь в осиное гнездо к слащавым идиоткам! Я прогнала эту нечестивую мысль, решив, что уж длительные прогулки на свежем воздухе точно пойдут Адели на пользу.

— Ловлю на слове, зайка. Раз уж у тебя с головой все в порядке, доставь удовольствие мне — одерни юбку и надень колготки. В лесу твои ножки сразу окоченеют…

— А мы до весны в лес не пойдем. Там сейчас холодрыга. Мы идем на концерт группы «Вирджин Мэри».

— Как ты сказала?

— Группа «Вирджин Мэри», католический рок.

— Что-о-о?

— Католический рок. В ваше время что, такого не было?

— Пожалуй, нет, мы слушали «Куин».

— «Куин» как «королева»? Монархический рок? У нас тоже полно монархистов…

— Нет-нет, «Куин» к монархизму отношения не имел. Это был скорее гомосексуальный рок. Большинство ваших девочек, наверное, уже определились со своей сексуальной ориентацией? А впрочем, сейчас это не актуально. Прости, я отвлеклась. Где моя сумка? Мы идем?

— Ой… ты уверена, что готова, мама?

Круглые щеки моей дочери побледнели, взгляд огромных зеленых глаз выражал явное беспокойство.

Я посмотрела на свое отражение в большом, в полный рост, зеркале.

Что и говорить, гламурным мой вид назвать было трудновато.

Старые штаны «Гэп», старый пуловер той же фирмы, все старое, все «Гэп». Волосы скручены на затылке в пучок и заколоты пластмассовой заколкой, побывавшей в зубах Прута, никакой косметики, огромные круги под глазами, бледные губы, заключенные в горькие скобки носогубных складок.

Я выглядела на свой возраст, что да, то да. Не могу сказать, чтобы это вызывало восторг.

Рука сама потянулась к тюбику с тональным кремом.

Нет, нужно удержаться.

На мгновение я задумалась о диктате молодости и красоты, о том чудовищном грузе, который жизнь взваливает на женские плечи… вернее, они сами его на себя взваливают. Какая волнующая попытка обыграть время! Битва, заведомо обреченная на поражение. Молчаливый заговор производителей одежды и косметики, стремящихся заставить нас тратить все больше и больше. Меня душили гнев и отвращение.

Сути дела это не меняло: выглядела я отвратительно.

Так, первым делом поищем положительную сторону.

— Ты должна радоваться, Адель. Я больше не похожа на твою молоденькую няню, согласна, солнышко?

— Это точно, — невесело отозвалась моя дочь.

День двадцать восьмой

Все добро и все зло вы причиняете себе сами.

Магомет

Найти детского психотерапевта, говорящего по-испански, оказалось куда легче, чем убедить Рамона и Консуэло в том, что психическое здоровье их сына требует немедленной врачебной консультации.

Когда накануне вечером, после ужина, Поль поднялся к себе и обнаружил пса Прута приклеенным к двери цианолитом, с распластанными лапами, произошла ужасная сцена, и я окончательно убедилась, что без медицинского вмешательства те несколько недель, которые очень достойным колумбийцам осталось провести в нашей квартире, превратятся в чистый кошмар.

Происходившее напоминало фильм ужасов. Поль носился за Адольфо с кухонным ножом и свирепо рычал: «Сейчас я покажу этому мерзкому карлику, что такое распятие»; Жозефина осатанело дудела в свою саквебуту; Адель подпрыгивала и истерически выкрикивала: «Давай, Поль! Прикончи его ножом, брат!» Афликао громко взывала ко всем португальским святым, а Рамон и Консуэло сидели обнявшись и стенали, лица их были покорны — видимо, подобная сцена была далеко не первой в их нелегкой родительской судьбе.

Я пыталась перекричать всех, уверяя, что такса только что пошевелила задними лапами и ее здоровью ничто не угрожает.

Точку поставил Пьер. Он появился из своей комнаты с газетой в руках (она не тянула на «культурное» алиби, слишком уж заспанными были глаза) и пробурчал: «Дорогая, если ты не понизишь уровень шума в этом доме, следующие двадцать номеров «Монда» я, пожалуй, прочту в кафе».

Решение, как всегда, нашла Жермена Крике. Складывалось впечатление, что записная книжка помощницы умирающих поистине неисчерпаема. Ее список детских психотерапевтов содержал не меньше десяти позиций. Нужен испаноговорящий? Говно вопрос! Два звонка — и милости просим! Когда Консуэло посоветовала мне — на английском — послать на консультацию не ее сына, а Поля, «чересчур агрессивного для своего возраста», я не вышла из себя, а сказала, что не понимаю, почему она так говорит. Да, наш сын коллекционировал кухонные ножи для мяса, да, его исключили из группы за строптивость, но не МОЙ сын безо всяких на то причин распял таксу на двери.

Переговоры прошли успешно. Чете Агилар предстоит провести весь завтрашний день в префектуре для подачи очередного запроса о предоставлении вида на жительство? Отлично, Жермена отправится к доктору вместо них, она ведь «почти член семьи, Адольфо прожил в моем доме неделю, и я могу говорить о нем часами!».

Я немедленно решила пойти с ними, чтобы дело не представляла убежденная детоненавистница. Какой бы чумой ни был Адольфо, я не имела морального права лишить его шанса избежать эвтаназии.

Психотерапевт выглядел как персонаж телефильма: здоровенные кулачищи, грудь, поросшая густой черной шерстью, словоохотлив, как вожатый ярмарочного мишки. Он пообщался с Адольфо наедине, дал ему поиграть полчаса — смотрел, как малыш ломает все привинченные к полу больничной игровой площадки пластмассовые игрушки, — и вынес приговор:

— Ну что же, уважаемые дамы, мне все ясно. Перед нами классический случай СРВГ.

— Значит, это не гиперактивность? — с облегчением выдохнула я.

— Еще какая, в два раза превышающая норму. Гиперкинезия, неустойчивость моторики, небольшие нарушения мозговой деятельности — другими словами, налицо все признаки синдрома расстройства внимания и гиперактивности.

— Как ему помочь, доктор?

— Несколько сеансов у психотерапевта, серьезная работа с родителями и, главное, курс лечения метилфенидатом.

Ничего себе заявочка…

— Надеюсь, этот препарат не из той же группы, что риталин?

Доктор изумился:

— Именно что из той же! В подобных случаях другие лекарства бесполезны. Можно, собственно, выписать и риталин.

— Об этом не может быть и речи.

После клинической смерти я стала адептом альтернативной медицины и ярой противницей аллопатии. Из нашего дома исчезли антибиотики, а парацетамол я давала домашним, только если температура у них поднималась до 38°, предпочитая лечить мужа и детей бабушкиными средствами типа масляных растираний. Сногсшибательного эффекта не добивалась, зато и травить никого не травила. И что же, теперь мне придется сказать родителям Адольфо, что их ребенку прописали риталин? Да у меня язык не повернется! Я читала статью о несчастных гиперактивных американских детях, которых накачивали наркотиками. И они стали зомби. Я никогда в жизни не соглашусь участвовать в подобном злодеянии.

— Но послушай, Полин, ты сама видишь, в каком состоянии находится этот мальчик. Я знавала людей, которых за меньшее запирали в психушке, — вмешалась Жермена.

Врач покивал, поглаживая волосатую грудь.

— Позволю себе заметить: для меня не прописать гиперактивному больному риталин равносильно отказу в инсулине больному сахарным диабетом. Решение должны принимать родители этого ребенка, а не вы, дорогая мадам.

«Сволочь. Мерзавец. Наверняка на корню куплен крупными фармацевтическими компаниями», — решила я, но сумела — молодец! — не взорваться.

— Вы правы. Решать будут родители Адольфо. Но никто и ничто не помешает мне высказать свои соображения, и я непременно это сделаю.

Я отвезла Жермену домой и вернулась в родные пенаты. Одной рукой я держала мертвой хваткой Адольфо, а в другой сжимала рецепт на риталин, собираясь отдать его супругам Агилар, но в последний момент засомневалась. Можно кое-что попробовать, прежде чем переходить к оружию массового уничтожения. Я спрятала рецепт в сумочку и попросила Пьера перевести мои слова Консуэло:

— Ничего серьезного. Для начала врач прописал гомеопатические средства. Я взяла на себя труд купить в аптеке шарики — ромашку и нитрат серебра. Не беспокойтесь, я проверила в Интернете: эти средства успешно испытали на питбулях.

В эту ночь я заснула со сладким чувством выполненного долга. Могла ли я еще месяц назад представить себе, до чего приятно бывает помогать ближнему?

День двадцать девятый

Пребывать в гневе — все равно что схватить раскаленный уголек, чтобы кинуть его в ближнего: первым обожжетесь вы сами.

Будда

Как и каждую неделю, продавец газет из киоска на Биржевой площади молча протянул мне номер «Модели» и, как обычно, сделал вид, что собрался вложить журнал в «Национальный доход», ха-ха-ха, шутка.

Сотрудники имеют право на бесплатную подписку, но мне нравилось ходить за «моим» продуктом. Кроме того, так я увеличивала объемы продаж и могла рассчитывать на бонус в конце года.

Я взглянула на обложку и с трудом удержалась от улыбки: портрет Пэрис Хилтон пересекал заголовок «Жозе Бове, каким вы его никогда не видели».

Меня часто поражал выбор заголовков для первой страницы. Как и большинство журналистов, я прихожу в бешенство, когда статью или хитрое расследование сводят к двум коротким словам: «Парочка воссоединилась!» Однажды я решила понять принцип действия машины, перерабатывающей тонкие идеи, и проникла на летучку «зацепки для обложки». Целых два часа я пыталась помогать коллегам придумывать заголовки одновременно краткие, конкретные, забавные и зазывные. Главным материалом того номера было исследование, посвященное новым продуктам для «красоты и здоровья». После бесконечных споров («Тонкая везде, кроме мозгов» — явный шовинизм. «Диета, увеличивающая ваш потенциал соблазнительницы» — косноязычно. «Стану стройной, если захочу» — слишком избито) меня осенило:

— А если назвать «Худеем по-особому»? — радостно выкрикнула я.

Так я поняла, что правильно озаглавить дамский журнал — весьма тонкое, отдельное ремесло и мне в нем ловить нечего.

Утро выдалось холодное, я была счастлива, и меня не слишком волновало, как бывший лидер крестьянской конфедерации отреагирует на соседство с крутозадой американкой, внучкой магната гостиничного бизнеса. Возвращение на обложку означало одно: двуглавое руководство благословило новую ПОП, что было важно само по себе! Я устроилась за столиком в «Бальто», заказала ромашковый чай — кофе без кофеина тоже плохо действует на нервную систему, даже если на банке написано «справедливая торговля», — и принялась за чтение. Начала я с первой полосы, наслаждалась каждой новой рубрикой, перелистывая страницу за страницей и не поддаваясь соблазну немедленно открыть «моего» Жозе Бове, хотя этот портрет был первым в длинной серии «доброжелательных и обогащенных смыслом» статей.

На мгновение я даже подумала, что оказываю журналу большую услугу, но тут же прогнала сию тщеславную мысль. Нет. Главное — не поддаться гордыне. Не считать себя лучше других. Этот крестовый поход я вела против себя, журнал тут ни при чем. Подать пример — другое дело. А нахрапистый прозелитизм… какая гадость! Как замечательно сказал Рене Шар: «Хватай удачу за хвост, держи обеими руками свое счастье и рискуй. Другие последуют твоему примеру»! Слова нашего прекрасного поэта меня успокоили.

Я дочитала трехстраничную заметку о том, как будут носить пояса в 2006 году (ответ: или на талии, или на бедрах — смотря по обстоятельствам), потом дрожащей рукой открыла следующий разворот.

Вот она.

Я увидела.

Я прочла врезку.

Я заказала коньяк.

Через сорок пять минут я без стука ворвалась в кабинет моих шефинь. Ни долгая поездка в метро, ни дыхательная тантрическая йога — ничто не помогло мне справиться с бешеным биением сердца.

Последовала сцена из «мыльного» сериала. Швырнув «Модель» на стол, я угрожающе проскрежетала:

— Что это за… дерьмо?

Раф залилась хохотом, не отклеив взгляд от монитора, а Мими без отрыва от телефона кивнула и погладила свое ожерелье — знак отличного расположения духа. У меня не осталось сомнений: мое двуглавое начальство решило, что я пошутила. Ничего удивительного, так ведь? Сочинять приколы и хохмы по восемь часов в день триста дней в году — разве не этим десять лет подряд занималась наша ПОП? И кто, кроме меня, виноват в столь удручающей ситуации? В голове пронесся хоровод образов: печальный Пьеро с белым лицом и дорожками слез на щеках; ребенок-горбун, объект насмешек безжалостной толпы; слепой цирковой медведь… Я забыла о философии, как только сформулировала мысль: «Не я ли своими руками надела на себя маску шута, за которой всегда прятала настоящее лицо?» Стоп! Притормози, детка. Довольно умствований.

Хорошее настроение главных редактрис охладило мой пыл. Я решила дождаться, когда они освободятся, взяла со стола свой журнал и устроилась на угловом диванчике. Ярость сменилась унынием.

Кому-то на нашем этаже пришла в голову блестящая мысль проиллюстрировать мою статью коллажем со снимком Жозе Бове: он был изображен в виде святого с молитвенно сложенными ладонями, в шерстяном колпаке из грубой шерсти и с нимбом над головой.

Дурищи из группы «выпуска» по собственной инициативе, не сказав мне ни слова, «перевели» для читательниц статью. Врезка гласила: «Полин Орман-Перрен возвращается к нам во всем блеске! Но главная редакция предупреждает: всю ответственность за портрет Жозе Бове, являющий собой нечто среднее между ироничным жизнеописанием и вполне ехидным восхвалением, несет автор! Поля генетически модифицированных культур скошены, пойдет ли крестьянский лидер крестовым походом на ПОП? Саспенс! Статья для тех, кто понимает!»

Итак, всю мою профессиональную работу по созданию атмосферы открытости и доброжелательности к людям, взаимопонимания, всеобщей любви — не убоимся громких слов! — свели на нет несколькими язвительными строчками.

Результат я сейчас лицезрела вместе с тысячами рядовых читательниц «Модели».

Новая ПОП выглядела хуже прежней.

Раф как будто прочла мои мысли.

— У тебя недовольный вид, козочка моя. Это из-за врезки? Слушай, мы хотели сделать тебе сюрприз, хоть ты и не любишь врезки. Но представь, что какая-нибудь читательница не врубится в твой тонкий юмор и примет все за чистую монету. Да она тут же пошлет всех нас куда подальше вместе с нашим журналом, ее просто стошнит от твоего прекраснодушия!

В моей голове включился сверхмощный процессор. Желание рассказать правду о нашей с Карлом встрече заполнило черепную коробку. А что, если это единственно возможное решение?

Нет. Они не понимали. Никогда не поймут. Я окинула взглядом их стол: автограф Брэда Питта; портрет принца Чарльза в сетчатых колготках — фотомонтаж, конечно; приглашение на «вернисаж» в магазин женского белья; стакан для карандашей Hello Kitty; ярко-розовый компьютер; фотографии Ванессы Сьюард, нового стилиста Аззаро, сенсационные снимки с показов моды рядом с фотографиями детей…

Ни один мой аргумент не мог переубедить этих ярых поборниц пустоты. Между стройными фигурками моих начальниц витал образ золотого тельца с копытами, обутыми в ботинки от Джимми Чу и с кольцами от Диора в каждой ноздре.

Пожелай я быть услышанной, потребовалось бы пустить в ход электрошокер.

Я широко улыбнулась Раф:

— Да что ты, не волнуйся. Врезка хороша, я пошутила. Вы ж меня знаете — я главная прикольщица. Раз статья вам понравилась, дайте мне суперприз. Очень хочется написать передовую для следующего номера.

Мое доброжелательное двуглавое начальство с радостью согласилось.

День тридцатый

— Как бы вы определили свой духовный характер?

— О, он очень прост, состоит из «да», «нет» и oh look at that girl[39].

Ж.-К. Ван Дамм

Ни дождь, хлеставший по грязным бокам вагона поезда, ни Джоан Баэз, печально завывавшая в моем плеере, ни удручающие глаз окраины Дюнкерка, уже сорок минут плывшие мимо окна, — ничто этим морозным утром не могло разрушить восторженного состояния души, в котором я пребывала.

Если бы не Жермена Крике, как знать, сколько бы мне пришлось ждать своей очереди, чтобы попасть на сверхпопулярное «обучение бескорыстию в бухте Соммы», организованное «Друзьями Буд-Бога»? За полтора года существования эта молодая организация сумела заработать такую блестящую репутацию, что лист ожидания был составлен аж до середины 2007 года. Сидевшая рядом со мной Жермена с выражением явного удовольствия на лице читала вслух их брошюру, как будто собиралась выучить текст наизусть: «Экуменизм и терпимость — вот ключевые слова, ведущие за собой друзей Буд-Бога. Оставьте дома бумажник, но возьмите с собой сердце… душа последует за вами». Вступительное слово написал президент организации, брат М. Тич Нан.

— Как хорошо, дорогая, что я прокачусь туда вместе с тобой. Молодец, что уговорила меня. Давно я мечтала побывать на пикардийском побережье! Жаль, твоя мама не смогла с нами поехать. Бедняжка, она, кажется, совсем захлопоталась. — Жермена слегка пришепетывала из-за второго за утро шоколадного батончика, который только что отправила в рот.

Собственно, помощница умирающих сама набилась мне в компанию, чтобы я поставила «плюсик» рядом с последним пунктом моей программы «Поиски смысла»: «Сближение с церковными руководителями различных веропослушаний с целью духовного обогащения». Благодаря друзьям Буд-Бога с этим пунктом я разделаюсь за два дня.

Об этой новой экуменической организации я узнала от коллег-новостников. В многочисленных статьях они расхваливали «разумную и безопасную — друзья Буд-Бога не имеют ничего общего с сектой! — альтернативу традиционным религиям. Конфуций, Христос, Будда, Иегова и Аллах подают друг другу руки». Поговаривали, что Жан Даниэль из «Нувель Обсерватер», Дени Жамбар из «Экспресс» и Франц-Оливье Жизбер из «Пуэн» на все лады поют им дифирамбы на тренингах по обучению позитивному мышлению. ««Модель» представлена впервые», — с улыбкой сообщили мне во время регистрации. Я с трудом удержалась от смеха, вообразив, как мое двуглавое начальство, с ног до головы в «Дольче и Габбана», едет поездом в Пикардию, чтобы пить чай с маслом из молока яка в обществе толкователей Корана.

На станции Буйар-сюр-Сомм мы направились к маленькой толстенькой блондинке, которая энергично размахивала табличкой с символами четырех основных религий. Крест, луна, полумесяц и звезда были изображены весьма художественно.

— Здравствуйте, я сестра Фуонг-Ожи, что значит «бамбук терпимости», — восторженно объяснила она, и голос у нее был приторно-сладкий, как у ведущей «Бинго».

Мы пошли следом за десятком товарищей по стажировке: мужчин было шестеро, женщин — четыре, всем хорошо за сорок. Все сели в фургончик, миновали две промышленные зоны и подъехали к Буд-Божью, как переименовали замок Конлон адепты ассоциации. Суровое крепостное строение XVI века располагалось просто идеально — в пятистах метрах от самого крупного в бухте Соммы коммерческого центра.

На высоком каменном крыльце нас встречал брат М. Тич Нан собственной персоной. Я приятно удивилась, обнаружив, что автор труда «Бог — твой друг» оказался крепким малым, как две капли воды похожим на диск-жокея Коэ. Говорил он с сильным пикардийским акцентом. Брат Нан предложил называть его Морисом — все к нему так обращались, а потом показал нам наши комнаты. Они оказались общими, никаких тебе «М» и «Ж». «Мы понимаем экуменизм очень широко», — сердечно улыбнулся гуру.

День прошел как сон.

Первым делом нам предстояло выбрать группы на уик-энд. Сетра Фуонг-Ожи посоветовала мне начать с сеанса медитации на ходу, она идеальна для приобщения новичков к «бескорыстию». На следующий день она сориентировала меня на занятия за круглым столом, самыми посещаемыми для группы «Поиск смысла: ответ в Нагорной проповеди?» («Наш бестселлер: мы ничего не продаем, но делимся всем», — пояснила она, разведя руки.) Жермене — та вкратце объяснила суть своей работы — сестра посоветовала заняться чем-нибудь другим:

— Сопровождение в последний путь умирающих само по себе есть великолепная школа бескорыстия, согласны?

Дуэнья выбрала лекцию «Открытие Корана» на субботу («Это будет чрезвычайно полезно, дорогая Полин, нация стареет, у нас в реанимации появляется все больше иммигрантов первого поколения. Прекрасные люди, такие непритязательные, держатся в высшей степени достойно!»). А на воскресенье — группу «Христианство и буддизм: какие мосты возможно навести?».

С первого занятия я возвращалась на карачках. В прямом смысле этого слова, потому что пятки у меня одеревенели от холода и болели от натоптышей. Я, конечно, догадывалась, что «медитация на ходу» предполагает перемещение на своих двоих, но никак не думала, что этому самому «перемещению» не будет конца и края.

Уж никак НЕ вдоль всей бухты Соммы.

И НЕ шесть часов подряд.

И НЕ под ледяным вездесущим дождем, который пробирался даже в нос и в рот. Друзья Буд-Бога считали, что медитировать нужно вслух, громко и на ходу, по сигналу колокольчика на шее руководителя. Происходило это каждые четыре минуты плюс те моменты, когда брат Ахмед входил в восторженный транс и углублялся в себя. Мы не понимали, почему у него на шее звенит колокольчик, и кто-нибудь тихо произносил мантру.

И НЕ со сжимающим кишки страхом ляпнуть какую-нибудь чудовищную глупость, когда подходила моя очередь называть тему медитации. Другие, куда более духовно продвинутые стажеры, знали кучу формул на иврите и на языке тибетских монахов, которые все тут же подхватывали. Мой запас пословиц был очень скоро исчерпан («Праздный мозг — мастерская дьявола», «Дают — бери, бьют — беги»), так что приходилось импровизировать. Никогда не забуду, с каким удивлением все молча на меня посмотрели, когда я выдала: «Э-э, как говорила сестра Шарон Стоун, «лучший любовник — женщина с пенисом»».

Но постепенно магия первого в моей жизни подобного эксперимента подействовала.

Когда я возвратилась в замок, мною владело головокружительное восхищение. Головокружительное в прямом значении этого слова, ибо пикардийская сырость пропитала меня до самой сетчатки, и перед глазами мелькали звездочки, крестики и полумесяцы абсолютно экуменического свойства.

В 19.30 гонг позвал всех на ужин. Трапеза проходила в молчании, таков был один из главных ритуалов Буд-Божья. Здесь шел обмен не словами, а ощущениями, эмоциями. Только полная тишина позволяет воздать должное взаимосвязи всех молекул содержимого наших тарелок и возблагодарить небо, землю, воздух и огонь за то, что они посылают нам необходимое топливо для движения вперед нашей телесной оболочки, — объяснил брат Матье.

Я ела обжаренную в сухарях брюссельскую капусту, выращенную на огороде замка, и сосиски, «добытые» в коммерческом центре («Всякий плод труда человеческого заслуживает нашего уважения», — гласил один из девизов организации), вознося благодарность пище. Она была не слишком вкусной, но прекрасно гармонировала с истощенными молекулами моего голодного желудка. Я почти ничего не видела и шаталась от усталости, пришлось отказаться от участия в тематической вечеринке с танцами («Пророки и семидесятые годы»). Перед тем как удалиться в спальню, я заметила Жермену: образовав с другими участницами группы Корана живую цепочку, она скандировала «Ма-ма-ма-ма-ма-гомет» на мотив «песни Мэ-ри-лин», группы Мартина Сиркуса.

Меня не смутило присутствие в соседней кровати стажера по имени Жерар, участника группы альтернативной гигиены. Я забралась в спальный мешок и, не успев досчитать до трех, провалилась в похожий на обморок сон.

Мне удалось расслабиться. Окончательно.

День тридцать первый

Если гора не идет к Магомету, он идет к ней.

Магомет

Это было потрясающе. И я тщетно искала менее затасканное слово, ибо только потрясающей можно было назвать лекцию брата Мориса Тич Нана, когда он три часа кряду комментировал Нагорную проповедь Христа, опираясь на Евангелие от Матфея, 5:1-12 и Евангелие от Луки, 6:20–26.

В детстве я ходила на уроки катехизиса и помню, что за словами «Блаженны вы» следовали другие — «Горе вам», и перечисление ужасных кар целому ряду людей, к которым, несмотря на юный возраст, я немедленно себя причислила. «Горе вам, кто радуется благам земным…», «Горе имущим…», «Горе сытым…» Все это было обо мне, я уже в двенадцать была капризной и испорченной. Учесть тех, кого во всех Евангелиях называют «блаженными», то есть бедных, униженных, попираемых, вызывала у меня чисто теоретическое восхищение, но, хорошенько все обдумав, я выбрала судьбу людей, которых в будущем ждало проклятие, и отказалась давать обеты.

Тридцать лет спустя я испытала шок, слушая, как толкует те же тексты человек выдающегося ума. В интерпретации брата Мориса Христос вовсе не хотел запугивать обычных людей, но стремился открыть сердца верующих и безбожников навстречу лучшему будущему. Священные заповеди — не наказы, а парадоксальный рецепт пути к вечному блаженству, ни больше ни меньше. Для брата Мориса «вечное блаженство» начиналось здесь и сейчас. «Делать добро — великое счастье, к чему же лишать себя этого?» — говорил он, поглаживая плечи сестры Фуонг-Ожи. Еще одна вещь поразила меня в тот день: чем дольше проповедовал брат М. Тич Нан, тем сильнее он воспламенялся. Казалось, что под черепной коробкой этого человека разгорается лампа накаливания. Он испускал волны света. Я не видела никого столь же харизматичного с тех пор, как участвовала в пресс-конференции Тома Круза: когда актер сообщил журналистам о беременности будущей жены, его белозубая улыбка сияла таким же светом. Это было поразительно и волнующе, вселяло восторг и… страх? Пожалуй, нет.

У Жермены имелось объяснение, но мне оно не казалось слишком убедительным.

Во время перерыва, за чашкой травяного чая, помощница умирающих предостерегла меня от курения странноватых сигарет, которые с семи утра циркулировали по замку, но я не думала, что десять затяжек могли так на меня подействовать (судя по запаху, это была анаша). А если все-таки подействовали, пошутила я, пусть мне дадут еще косячок. Нет, тут было что-то мистическое.

Как это ни странно, я не помню, чем закончилась наша стажировка. Помню только, что вознеслась над землей, когда брат Морис обнял меня со словами «adiou hasta paradise» — так прощаются все друзья Буд-Бога, всегда желая на прощанье встречи в раю. Не помню, как мы ехали в автобусе и хором пели баллады на иврите, как выкурила на перроне последнюю сигарету с другими стажерами, как торжественно поклялась, презрев рекомендации иерархов, принять три главные монотеистические веры. Обо всем этом мне рассказала на следующий день Жермена.

В транс я впала в вагоне поезда.

Жермена, перечитывавшая записи о наведении мостов между буддизмом и христианством, подняла глаза и увидела, что я стукаюсь лбом о стекло, но я ее успокоила:

— Я все поняла, Жермена. Благодать. У вас есть карандаш и бумага? Кто-то что-то диктует мне с небес.

За десять минут, на перегоне от Дюнкерка до Понтье-сюр-Сомм, из-под моих пальцев появился следующий текст:

Блаженны те, кто покупает лишь то, в чем нуждается!

Блаженны те, кто без счета подает бедным, а не тратит деньги в магазинах женского белья!

Блаженны не знающие, за кем замужем Кейт Мосс, в их головах остается место для полезных вещей!

Блаженны те, кто выглядит на свой возраст, они никогда не будут похожи на старых раскрашенных кукол!

Блаженны толстые, ибо они никогда не бывают голодными!

Блаженны те, кто носит немодную стрижку, ибо каре до плеч рано или поздно обязательно вернется!

Блаженны дурнушки, они никогда не разожгут похоть у мужей своих подруг!

Блаженны те, над кем издеваются за старомодность, на небесах всем плевать на моду!

Но горе разодетым, чумовым секс-бомбам, избалованным женщинам, ибо они получили свою долю благодати на земле!

Горе тем, кто голодает, чтобы оставаться в 38 размере, ибо они будут вечно голодать!

Горе тем, кого больше волнует личная жизнь звезд, чем печали соседки по площадке, ибо пребудут они во мраке и слезах!

Горе тем, кто ссорится с мужем, желая посеять в доме ужас!

Горе тем, кто видит жизнь через призму модных тенденций, уподобляя их ложным пророкам!

Говорю вам, читающим сейчас мои слова:

возлюбите врагов ваших, делайте добро гонителям вашим, благословляйте проклинающих вас, молитесь за клевещущих на вас, и — главное, самое главное — не читайте никчемных журналов!

Жермена нахмурилась и спросила:

— А кому оно адресовано, твое послание?

— Это передовица для следующего номера «Модели».

Помощница умирающих перекрестилась и произнесла дрогнувшим голосом:

— Ну, знаешь… Даже я не рискнула бы так далеко зайти. Полин, ты уверена, что не совершаешь глупость?

— Я делаю то, что должно быть сделано, — спокойно ответила я.

День тридцать второй

Ненависть возбуждает раздоры, но любовь покрывает все грехи.

Книга Притчей Соломоновых

Dies irae, di-es i-rae[40]… Яростные всхлипы третьей части моцартовского Реквиема элементарно заглушали доносившийся из комнаты Поля голос саквебуты.

Если вдохновение изменяло мне, положение всегда спасал Моцарт. Другие реквиемы тоже годились, за исключением разве что сочинения Форе: этот почти веселый опус никогда не приводил меня в подавленное состояние, необходимое для написания веселой статьи. Вот ведь парадокс: чем больше мне надобно было насмешливости, легкости, непосредственности, тем глубже надобно было погрузиться в гулкую атмосферу конца света. А вот некролог обожаемой бабушке я писала под Бобби Лапуэнта. Вспомнила «Твоя Кэти ушла». Твоя бабуля ушла. И все получилось. Странно.

Сейчас мне был необходим сюжет. На все сто достойный прежней ПОП. Так, что у нас на календаре? Середина марта. «До распродаж больше четырех месяцев; если хотим побить все прежние рекорды пустой траты денег, самое время начать готовиться»? Безупречно. Вольфганг Амадей в очередной раз преуспел. Я взялась за дело и внесла в компьютер написанный в поезде текст. Времени на вторую передовицу оставалось очень мало. Пусть она никогда не будет напечатана, но написать ее нужно во что бы то ни стало, чтобы ввести в заблуждение мое двуглавое руководство.

Не прошло и сорока минут, как дело было сделано. Я перечитала текст. От фраз типа «Если у женщины еще нет сапожек от Серджио Росси с серебряными вставками (со скидкой 40 %), как можно считать, что ее жизнь удалась?» я с трудом сдерживала приступы тошноты. Блеск. Я оставила в тексте зацепку, необходимую для выполнения второй части моего плана, выпада против нашего основного рекламодателя — главы Дома мод Кристиана Сен-Пради, которого я обвиняла в том, что, назначая цены, он руководствуется постыдным принципом тарифов корсиканского владельца пляжа, или, если хотите, школьной столовой. Раф или Мими наверняка попросят меня прийти в редакцию и смягчить сравнение на стадии верстки, а мне только того и нужно.

Отправив текст, я стала ждать.

11.30.

12.00.

Половина первого.

Без пяти час.

Ничего.

Так, прикинем… Последние полосы журнала подписывают в печать к середине дня — значит, в типографию они попадут около пяти вечера. Неужели мое двуглавое начальство отправило передовицу в печать, даже не прочитав?

Произошло чудо — Мими взяла и сразу ответила на звонок:

— Привет, ПОП! Спасибо за статью, уже ушла, все классно.

— Не хочешь, чтобы я подскочила и кое-что поправила? Тебе не показалось, что с Сен-Пради я погорячилась?

— Именно так, и я в восхищении! Мы всегда поддерживали добрые отношения с рекламодателями, такова наша политика, каждый играет на своем поле, но на прошлой неделе позвонил шеф группы LPVPRH и спустил на меня всех собак за то, что на обложке № 2672 на руке у манекенщицы новая модель часов группы PVMLN, а не их! Я пыталась объяснить, что если они хотят видеть свою продукцию на обложках, то пусть над ней поработают. Не моя вина, что браслет их часов больше всего напоминает толстую кишку! А он совсем озверел. Пакт о мирном сосуществовании временно не действует, и твоя статья — то, что надо.

— Уверена, что с тобой все в порядке? Не пожалеешь? Ты действительно не хочешь, чтобы я почистила текст?

— Н-е-а! Твоя статья попала точно в масть! Сначала я собиралась дать на обложку снимок девицы, показывающей средний палец новым моделям сумок обеих групп, но это было бы не слишком эстетично. А вот твоя ирония здорово его уест.

Только не это. До чего мы дойдем, если руководство «Модели» начнет исповедовать журналистскую этику?

Я взглянула на стенные часы. 13.15. Еще не все потеряно, успею. Схватив в прихожей дочкину бандану и нацепив черные очки, я кинула в сумку флэшку и понеслась навстречу судьбе.

В моем распоряжении три четверти часа. До конца обеденного перерыва остается всего сорок пять минут, и за это время я должна из центра Парижа добраться до Сюрена и просочиться на шестой этаж башни из стекла и стали, не вызвав ничьих подозрений — чего это редакторша явилась в день сдачи, а ну как начнет переделывать свою статью в последний момент? Невозможно — и все-таки я должна совершить свой «деликт» (мысленно я брала это слово в кавычки, ибо свято верила в благородство задуманного дела).

Тридцать восемь минут спустя я вошла в здание, низко опустив на лоб бандану. Никого из знакомых я по пути не встретила. Молоденькая стажерка в приемной на первом этаже удивилась, когда я шагнула в лифт, а мое вежливое «Guten Tag» окончательно смутило ее девственный мозг.

В редакции сняла темные очки. Пусто. Ни один из двенадцати сотрудников не пожелал променять сельдерей под острым соусом и жареную картошку на бутерброд, сжеванный у компьютера. Да что там картошка — сегодня был тот самый день недели, когда в столовой кормили пиццей, приготовленной в настоящей дровяной печи. Я усмотрела в этом знак свыше, послала Карлу воздушный поцелуй и взялась за дело.

В центре компьютерной «ромашки» — монитор главы секретариата Мари-Жо. Я проглядела все материалы. Проклятье. Даже слова «передовица» нет. Наверное, она в другом файле. В коридоре послышались шаги. Кто-то остановился, не решаясь войти.

Я нырнула под стол.

Скрипнула дверь. Шуршание, возня, и дверь закрылась. Должно быть, Лили из отдела «здоровье» зашла за сигареткой. Стало быть, внизу скоро перейдут к кофе, а потом любители черного, с молоком, с сахаром и без сахара скопом вернутся на шестой этаж.

Нужно поторопиться.

Я пробовала разные пароли. ««Модель» вам все расскажет» — официальное название рубрики. Не вышло. «Стр. 3». Пустой номер. Я зажмурилась, пытаясь сконцентрироваться. С чувством юмора у Мари-Жо все в порядке…

Я попробовала «Ite missa est[41]».

Есть! Моя «фальшивка» выскочила на экран. Она уже была среди «проданных», то есть отформатированных, сверстанных и подписанных в печать статей. Это означало, что никто не перечитает эту страницу, пока станки издательства «Клошетт» ее не напечатают. А когда триста тысяч номеров «Модели» увидят свет, задний ход дать будет невозможно.

Я вставила флэшку в компьютер, и передовица «Новые заповеди Блаженства» заменила статью о распродажах.

Поначалу я слегка дергалась, но теперь действовала спокойно и уверенно: у меня появилось чувство, что совершается нечто великое. И очень серьезное. Если эта статья поможет убедить хоть одну читательницу, поможет ей найти свой путь, я буду вознаграждена за риск.

За угол коридора я свернула ровно в ту секунду, когда из лифта с гомоном высыпала стайка моих коллег.

Я спокойно добралась до выхода, так и не встретив никого из своих. Мне даже показалось, что я слышу шорох ангельских крыльев.

День тридцать третий

Из двоих победителей — того, кто одолел тысячу тысяч человек, и того, кто одержал победу над собой, — более славен второй.

Будда

Бытует мнение, что рано или поздно наши родители становятся нашими детьми: мы меняемся ролями, словно два поколения взрослых в одной семье — это перебор. С годами все мы начинаем смотреть на родителей покровительственно и чуть снисходительно, а им хочется, чтобы выросшее потомство носило их на руках, окружало заботой и оберегало.

Закончив долгий разговор с матерью, я подумала: «Народная мудрость — она мудрость и есть!» Я неправильно себя вела. Моему ребенку-предку, которым я недавно обзавелась, было уже не шесть, а все пятнадцать лет. Не надо дергаться. У моей матери Мари-Анник Орман только что начался бурный переходный возраст.

Ее восторг на выходе из Флери-Мерожи не сулил мне ничего хорошего. А монолог упертой фанатки, который я только что выслушала по телефону, прозвучал ужасающе.

Мамуля, разумеется, снова навестила двадцатидевятилетнего Момо, «безвинно осужденного на десять лет за кражу какой-то дрянной тачки, которая ему тысячу лет не была нужна».

А теперь вот выясняется, что они без ума друг от друга. Обнаружилось это сутки назад, через семь дней после первой встречи.

— Не буду скрывать, дорогая, что влюбилась в него с первого взгляда, но не была уверена, что это взаимно. А вчера он признался. Момо меня обожает. Ну разве это не чудо?

Чудо. А я и пальцем не пошевелила, чтобы этому чуду помешать!

Накануне я должна была ехать вместе с мамой во Флери-Мерожи на встречу с Мари-Анж Леприор, раз уж «подписалась» на 988 ближайших понедельников, но из-за горящих дел вынуждена была попросить Жермену заменить меня. Не знаю, что уж наговорила маме на обратном пути помощница умирающих, но результат был налицо. В шестьдесят два года Мари-Анник поверила, что снова нашла настоящую любовь.

Еще четверть часа у меня в ушах звучал собственный голос: я уговаривала маму «не спешить, дать себе время», «подумать, какими были бы их чувства при других обстоятельствах», «не слишком увлекаться, не узнав всю подноготную парня». Так могла бы увещевать сосунка женщина в летах, хотя моя бабушка, когда я весной 1983 года влюбилась в продавца пончиков из Санари-сюр-Мер, ничего подобного не говорила.

На все мои призывы к осторожности Мари-Анник отвечала кратко: «Тебе этого не понять, девочка!» Само собой разумеется, ведь ей сейчас было пятнадцать лет, а я выступала в роли матери, не знающей, то ли радоваться счастью дочери, то ли опасаться неминуемого разочарования.

Из комнаты я выходила в полном раздрае. Даже воцарившаяся в квартире тишина — это был благословенный день, когда Жозефина уходила на занятия в районную музыкальную школу, захватив саквебуту и младшего брата, — не слишком утешала.

А в коридоре меня ждал очередной сюрприз — кучи влажного белья, вываленные из стиральной машины и разбросанные по полу. Над клочьями шерсти — в прошлой жизни они были дорогими кашемировыми свитерами — усердствовал пес Прут. Наша такса обожала набеги на стиральную машину. Просунув длинную, похожую на ершик для мытья бутылок морду в окошко, Прут вытаскивал выстиранное и отжатое белье и обрабатывал его слюной, зубами и когтями. Мы ввели строгое правило: никогда не оставлять дверцу стиральной машины открытой. Кто проявил преступную халатность? Афликао? Вряд ли. В последнее время она была слегка не в себе, но не настолько, чтобы нарушить строжайший запрет. Пьер? Он даже не знает, где находится стиральная машина. Дети? Нет, они готовы на все, чтобы защитить Прута от моего гнева. Не иначе как кто-нибудь из очень достойных колумбийцев, скорее всего, гаденыш Адольфо, порочный бедняжка.

Пылая негодованием, я взяла пса Прута за шкирку и потащила к шкафу, куда мы запирали его в качестве наказания за крупные провинности, и случалось это не реже шести раз в неделю. Я вошла в гостиную, не дав себе труда постучать.

Меня не насторожили ни неурочный полумрак, ни две фигуры на диване. Сообразила я, что к чему, лишь по характерному чмоканью влажных обнаженных тел.

Я так смутилась, что выпустила Прута.

Рамон приподнялся и прикрыл наготу жены моим лучшим пледом из искусственного меха. «Брр», — подумала я и немедленно усовестилась, что отреагировала, как одержимая чистотой мещаночка. Разве это не чудо, что супруги-беженцы, даже в изгнании, несмотря на все испытания и лишения, поддерживали регулярные сексуальные отношения?

— Lo siento, Полин, — произнес дрожащим голосом очень достойный беженец.

— Это вы меня lo siento mucho, Рамон. Извините, so sorry. Я думала, Консуэло в префектуре, para el делу по immigracione.

Помолчав, колумбиец прошептал:

— Pero… Consuelo esta a la prefectura, Полин.

Консуэло в префектуре? На долю секунды я перестала что бы то ни было понимать. Но тут лежавшая на диване фигура приподнялась, и я услышала приглушенный пледом знакомый голос:

— Я так стыдно…

Афликао.

Caramba.

День тридцать четвертый

Выслушай это, народ глупый и неразумный, у которого есть глаза, а не видит, у которого есть уши, а не слышит.

Книга Пророка Иеремии

— ПОП? В журнале диверсия, приезжай немедленно.

Голос в трубке звучал так резко и отрывисто, что я не сразу узнала Мими. 10.45. В это время она приходит на работу, значит, только что увидела последний номер «Модели». С передовой статьей «Новые заповеди Блаженства».

— Уже еду.

Я не попыталась объясниться и ничего не стала комментировать. Вероятность того, что Раф и Мими не поймут, кто автор пиратской статьи, была ничтожно мала, но она была. Направляясь в Сюрен, я собиралась все прояснить. Взять на себя ответственность и защитить свое двуглавое руководство от возможных санкций сверху. Поговорю с главными редакторшами и немедленно поднимусь на восьмой этаж — сдамся правлению группы «Клошетт».

Комната № 542 пребывала в изумлении и шоке. Журналисты, редакторы, стажеры — все читали и перечитывали передовицу, качая головами, как китайские болванчики. Без комментариев и обычных шуточек. Мой приход едва заметили.

Сразу все поняла только Матильда Бургуа. Она крепко меня обняла и сказала:

— Не знаю, зачем ты это сделала, но кровопролития теперь не миновать. Я иду с тобой к Раф и Мими, тебе потребуется хороший адвокат.

Я попыталась отказаться, но ничего не вышло. Надо знать Матильду Бургуа.

— ПОП, во имя нашей дружбы, не ходи одна. Вспомни судьбу Эммы Беффер, главного редактора «Girlie-Mag». Во время дефиле в сентябре 2002 года ей сломали два ребра, когда она при всех назвала последний костюм Мими от Шанель «вульгарной копией Промод».

От нашего двуглавого начальства осталась кучка мятых тряпок, восемь тонких конечностей и стоящие дыбом темно-светлые волосы. Однажды я уже видела Раф и Мими плачущими — это было в 1998 году, в день, когда Ирис де Будан отдала им первую из множества неопубликованных статей, в которой сравнивала Катрин Денев с толстой коровой, но чтобы они вот так, обнявшись, рыдали… ужас! У меня сжалось сердце. Когда потрясенная Раф со слезами на глазах сказала: «Бедная моя ПОП, это конец света! Если б только ты знала, что они сотворили с твоей великолепной, дерзкой передовой о распродажах!» — тяжесть содеянного камнем придавила мне грудь. Стоп. Не разнюнивайся. Вспомни о деяниях апостолов. О Пьере[42] — не о муже, а о спутнике Иисуса, — который сказал утром Троицыного дня, обращаясь к толпе: «Но есть предреченное пророком Иоилем: «И будет в последние дни, говорит Бог, излито от Духа Моего на всяческую плоть, и будут пророчествовать сыны ваши, и юноши ваши будут видеть видения, и старцы ваши сновидениями вразумляемы будут»»[43]. Так что и Раф с Мими поймут. Со временем. А сейчас я должна пожертвовать собой.

Я шагнула к Мими — грудь вперед, как агнец на заклание, — но она не дала мне и слова сказать.

— Клянусь тебе, ПОП, мы здесь ни при чем. Это конец света! Телефоны раскалились, звонят читатели и рекламодатели, все хотят подавать в суд и в кои веки раз — правильно. В типографии подменили текст, какой-то враг «Модели», шовинист проклятый! Мы пока не выяснили, кто именно, но клянусь тебе — найдем и оторвем ему яйца.

— Это я.

Два слова. Их смысл не сразу дошел до взъерошенного рассудка главных редакторш.

— Никого не ищите. Я сама заменила передовую. Позавчера, в кабинете Мари-Жо. Никто ничего не знал, виновата я одна.

Раф и Мими долго молчали, потом крепко обнялись и зарыдали еще горше.

Так продолжалось около минуты, после чего дамы пошептались, и Раф подняла голову.

— Мы тебя убьем, ПОП, обязательно убьем, сейчас как раз решаем, у кого руки сильнее чешутся. Ты готова? Ждать осталось недолго.

Я бесстрастно и бесстрашно ждала решения своей судьбы. Матильда — она сама готова была разрыдаться — решила прийти мне на помощь.

— Хочу вам напомнить, что Полин недавно вышла из комы. Вполне естественно в такой ситуации делать ошибки. Не следовало сразу допускать ее к работе. Пусть ПОП сходит к психиатру.

— Не передергивай, Матильда! ПОП сама просила, чтобы мы разрешили ей вернуться.

— Верно, — согласилась я, — но помощь психиатра мне ни к чему, со мной все в порядке. Этот текст продиктовал мне Карл Лагерфельд, когда я ехала в поезде, а…

Из дальнейших переговоров меня исключили.

— Слыхали?! Она неадекватна. Раф, Мими, вы должны ее остановить. Не забыли, что произошло с Шарон Стоун? Помните, пять лет назад у звезды был сосудистый криз? Вы послали меня брать у нее интервью! Так вот, пока она лежала в коме, у нее случилось духовное озарение, мистика, что-то совсем темное. Как только Шарон вышла из больницы, она решила наполнить свою жизнь смыслом, творить добро, начала учить наизусть стихи, написанные лысыми типами в банных халатах, представляете себе типаж? Она стала отказываться от легкомысленных ролей, бросила краситься, постриглась, общалась с бедняками и за три месяца превратилась в агрессивную активистку. Муж, разумеется, тут же слинял. Женишься на Шарон Стоун — а просыпаешься с сестрой Эмманюэль! Бедняжка Шарон два года приходила в себя. Но в итоге все прошло!

— Ну и…

— С ПОП все будет так же. У нее какой-то проводок перегорел — нет, целый узел, — но все наладится!

— Проступок ПОП слишком серьезен, Матильда! Своими гребаными проповедями твоя подруга подставила журнал! Кто она такая, кто мы все такие, чтобы читать людям мораль? Мы обязаны наказать ПОП со всей возможной строгостью.

— Собираетесь ее уволить?

Мне казалось, что я смотрю сериал.

Раф и Мими огорченно пожали плечами.

— Конечно, нет, сама знаешь — из «Модели» никого не выгонишь, коллективный договор не позволяет.

— Что тогда? Перестанете ее замечать, и она до пенсии будет сохнуть на корню, как Ирис?

Мими что-то шепнула на ухо Раф, и та медленно и очень серьезно покивала.

— Нет. Принимая во внимание прошлые заслуги ПОП, мы решили проявить великодушие. С сегодняшнего дня ты работаешь на спортивный раздел.

В комнате стало тихо как в могиле.

— Но ведь… — неуверенно проблеяла я, — в «Модели» нет спортивной рубрики?

— Надо же, ты тоже это заметила, красавица.

Мои начальницы оскалились совершенно одинаковыми страшноватенькими улыбками.

День тридцать пятый

Кто сеет в слезах, жнет в веселье.

Книга Притчей Соломоновых

— Позавтракать в «Бальто»? Означает ли это, что моя женушка настроена, как в прошлый раз?

Последовало многозначительное хихиканье, сопровождаемое многозначительным вздергиванием бровей.

Меня всегда поражало неутомимое либидо мужа. После пятнадцати лет брака Пьер Перрен не утратил ни капли сексуального влечения. Его эротические импульсы не стали реже, хотя теперь проявлялись иначе — не по вечерам в супружеской постели, а в неурочное время и в совершенно неожиданных местах. Однако главным объектом его желаний по-прежнему оставалась я, что было неплохо само по себе.

Я всегда пыталась понять, что именно в тот или иной момент побуждает Пьера к близости. В оконном стекле кафе, на которое я взглянула, отразилось опухшее от недосыпа лицо женщины, закутанной в бесформенное тряпье, причесанной, видимо, граблями и то и дело бессмысленно моргающей. Только истосковавшийся самец гориллы, полгода просидевший в сырой клетке без самки, мог захотеть такую тетку. Неужели все мужчины — животные с давшей сбой сексуальной программой? Нет, так нельзя. Новая Полин не насмешничает и не приклеивает хлестких ярлыков. Для супружеской любви — чистой, глубокой и взаимной — телесное несовершенство не имеет никакого значения. Только родственные души достигают сублимации желания. Мы с Пьером перешли в иное — высшее, почти мистическое — измерение телесной близости.

— Как насчет сеанса орального секса? Мы так давно этого не делали, Полин.

— Ты издеваешься? А в прошлую пятницу?

— Ха-ха, начался новый отсчет!

— Пьер, мне и правда не до того. Зато кое-кто в доме не слишком себя стесняет. Я уже два дня хочу с тобой поговорить…

Я рассказала ему сенсационную новость о Рамоне и Афликао, ожидая бурной реакции. Например, такой: «Что? Да как они смели, в нашем доме, наглецы, за кого они нас принимают, ничего себе «очень достойный колумбиец», в каком положении мы оказались перед Консуэло, перед Жерменой, перед родителями Афликао, перед нашими детьми, да перед всеми!» Зная кровожадный характер нашего папочки, я думала, что он обрушит всю тяжесть своего гнева на парочку, но он только фыркнул:

— А знаешь, твоя история меня еще больше возбудила.

— Но что мы теперь будем делать?

— Может, спустимся в туалетную комнату? — прошептал он, поглаживая мне руку.

— Может, я лучше закажу тебе стакан холодной воды? Правда, Пьер, так не должно продолжаться. Афликао при виде меня начинает креститься и рыдать. Рамон ходит по стеночке, словно боится, что я надаю ему по морде. Консуэло подозрительно посматривает на обоих. Остается продержаться семнадцать дней, но как?

Мой муж, как всегда, нашел решение:

— Только не надо ничего делать. Затаимся, скрестим пальцы и будем надеяться, что это вскроется после их отъезда. Главное, уговорить виновных не признаваться Консуэло. Программа «Я хочу облегчить совесть» всегда кончается катастрофой. Я беру на себя Рамона, а ты втолкуй это Афликао.

Призыв мужа заморочить голову обманутой супруге показался мне в высшей степени подозрительным: это напоминало безусловный рефлекс или какой-то священный мужской принцип, которым неоднократно пользовались в прошлом. Но я промолчала. Мне нужно было сообщить Пьеру еще одну новость.

Вчера, когда я вернулась из редакции, в доме была такая тягостная атмосфера, что усугублять ситуацию рассказом о том, что произошло, мне не захотелось. Какая, в конце концов, разница, когда семья узнает о том, куда меня запихнули в качестве наказания?

По этой же причине я увела мужа подальше от чужих ушей. Так. Наберемся мужества и…

Пьер спросил, нежно взяв меня за руки:

— Твоя статья о Бове вышла?

Отстал от жизни. Настоящий муж.

— Да, а почему ты спрашиваешь?

— Хотел за тебя порадоваться! Ты была так счастлива, что вдохновение вернулось, дорогая!

Я вдруг почувствовала необыкновенную легкость. Потянула отца моих детей за рукав и молча увлекла его вниз по лестнице.

У дверей дома меня ждала Матильда. Милая моя, забежала проведать, все ли в порядке после ужасной сцены в редакции. В порыве признательности я распахнула ей объятия:

— Знаешь, Мат, если бы существовал способ измерения дружбы, я присудила бы тебе 133 карата, как бриллианту английской короны. Сердце у тебя такое же чистое, как алмаз «Кохинор».

— Да? А вот я пришла сказать, что ты окончательно спятила.

Только теперь, вставляя ключ в замочную скважину, я заметила кое-что странное.

Матильда Бургуа явно не шутила.

Матильда Бургуа не улыбалась.

Матильда Бургуа смотрела на меня не слишком ласково.

— Что случилось? — спросила я, впуская ее в квартиру.

— А вот что! — Она швырнула на комод что-то вроде белой шариковой ручки.

Я подошла поближе. Ага. Это не ручка. А тест на беременность. С двумя синими полосками.

Насколько я помню, это положительный результат.

Ух ты! Я чуть не захлебнулась адреналином.

— Неужели? В нашем-то возрасте?! Матильда, да это просто подарок судьбы!

— Ври кому-нибудь другому! Вчера вечером у меня был долгий разговор с Марком. Он рассказал обо всех твоих происках. Знаешь, Полин, если бы я не считала, что после того случая у тебя слегка отъехала крыша, убила бы тебя! Ты хоть понимаешь, что едва не наделала?

Если бы кожа на лбу моей лучшей подруги еще могла двигаться, лоб покрылся бы жуткими горькими морщинами.

— Дорогая, ты беспокоишься за ребенка из-за ботокса? Ничего страшного, мы что-нибудь придумаем. Найдем хорошего гинеколога, чтобы вел тебя всю беременность. Фридман подойдет, у меня есть номер его сотового и все…

— Да я не беременна, дурья башка! — воскликнула Матильда. — Хорошо, что Марк вовремя меня предупредил! Я знала, что ты расколешься, когда увидишь этот старый тест! И осознаешь всю мерзопакостность своего поступка! А ты ведешь со мной светскую беседу, как будто приготовила сюрприз на день рождения. Ты чокнулась, бедная моя, надо сдать тебя в психушку, — заключила она задумчивым тоном.

— Хватит, Матильда! Какое право ты имеешь так со мной разговаривать? Я желала тебе только счастья! Тебе скоро сорок, за последние двадцать лет мужиков у тебя было больше, чем каналов на кабельном телевидении! Живешь одна, у тебя Моник, а ведь ты хотела большую семью, не забыла? И вот появляется Марк Гран-Ромье — такой хороший, такой ушастый, а ты заводишь старую песню «да нет, я не уверена, а как же моя независимость, и ля-ля-ля». Ты упускаешь небывалый шанс стать счастливой женщиной. И я сочла своим долгом — да-да, долгом! — помочь подруге, слегка подтолкнув ее.

— И у тебя получилось. Я бросила Марка. Разве я могу ему доверять? А тебя я больше видеть не желаю, никогда, поняла?!

Матильда Бургуа хлопнула дверью, проигнорировав чашечку настоя из лимонной мяты, которую я ей очень вежливо предложила для успокоения нервов.

Какая неблагодарность! Да, у моей лучшей подруги проблемы, и серьезные.

День тридцать шестой

Чернила школьника святее крови мученика.

Магомет

Мари-Анж Леприор была не в лучшем настроении.

— Явились? — сердито буркнула она, увидев меня в комнате свиданий. — Не вы случайно подослали ко мне старуху? Меня тошнит от вас, богатеньких, но эта — полная чума… еще чуть-чуть — и я бы ей четки в пасть затолкала. Запишись, говорит, на курс Закона Божьего к капеллану Флери. Ха! Классно придумала! Один поганый кюре все детство мне испоганил своими приставаниями!

Она смачно захохотала, хлопая себя по ляжкам, чем ослабила эмоциональный заряд грубого монолога. Редкий дар у девицы — вызывать у вас острую жалость и немедленно все портить, причем до такой степени, что даже стоять рядом с ней было неприятно. И как только у нее это получалось?

— Я не могла приехать на прошлой неделе, Мари-Анж, но сегодня привезла вам свежий номер «Модели».

Пока она жадно листала журнал, я разглядывала сутулую фигуру этой молодой еще женщины. Меня посетила гадкая мысль: пусть ты некрасива, нарушила закон, попала в тюрьму, прошлое твое ужасно, будущее неясно, — всего этого мало, чтобы вызвать симпатию… и даже (новую Полин передернуло от отвращения к себе)… сочувствие. А вдруг бедняки — такие же сволочи, как все остальные люди? Я прогнала опасную догадку, улыбнулась и спросила у Мари-Анж, что ее так привлекло в журнале.

— Вы нафигачили это дерьмо? — рявкнула она, ткнув пальцем в передовицу.

— Я, но почему «дерьмо»? Статья ведь против богатых и должна вам нравиться…

— Да это, это… чушь собачья! Бенедикт Дельплас никогда бы не написала такую хрень. Какого черта вы людей достаете? Им мечтать охота, смеяться, глядя на всякую разную красотищу в журнале, а не падать мордой вниз на Библию.

— Мари-Анж, вам бы познакомиться с моими главными редакторшами, вы бы точно поладили.

— Она еще и издевается! Па-а-дла.

— Не смейте так со мной разговаривать, — спокойно приказала я.

— Кретинка, чертова дура!

— Ну хватит, Мари-Анж. Я прихожу сюда не затем, чтобы вы меня оскорбляли! — Я повысила голос.

— Вот что я скажу, дамочка: вы просто тупая богачка, таскаетесь сюда для очистки совести, дура толстожопая!

Так, приехали. Эта мамаша Параша начинает меня раздражать. Я замедлила дыхание, чтобы открылись все чакры, как советовала в Буд-Божье сестра Фу-дальше-не-помню.

— Прекрасно. А теперь, Мари-Анж, я со всей серьезностью требую, чтобы вы извинились и взяли назад все свои слова. До две тысячи восемнадцатого нам предстоит выдержать по пятьдесят два свидания в год, и продолжать общение в такой форме совершенно неприемлемо.

Она сделала неприличный жест.

Чаша моего терпения переполнилась. Я взяла номер «Модели», свернула его в трубочку и собралась сунуть в сумку, но не удержалась и в последний момент пару раз съездила ей этим самым журналом по физиономии.

Такого Мари-Анж не ожидала…

Несколько секунд она бессмысленно таращила глаза, а потом выбросила руки и прыгнула на меня.

Надзирательницы, благослави их Господь, подоспели через тридцать секунд — шальная подопечная едва не свернула мне шею.

Я ждала маму на парковке, поглаживала распухшую шею и с горечью думала, как неблагодарны люди, которым я пытаюсь помочь все эти последние недели: не сравнить с тяжестью креста, который Создатель нес на Голгофу, но башка трещит. «Eli, Eli! lama sabachtani?» — без устали повторяла я фразу на иврите. «Боже мой, Боже мой, для чего Ты меня оставил?»[44] Это была одна из любимейших мантр брата Мориса.

Мари-Анник пыталась на ходу одернуть мини-юбку, и лицо у нее при этом было почти таким же мрачным, как у меня.

— Все ужасно, дорогая, не знаю, как я это вынесу.

— Что, неужели на тебя тоже напали? Едем отсюда, и поскорее, мама, такие места не для нас, мы сделаны из другого теста…

— Что ты такое говоришь! Для меня не видеть Момо целых семь дней — все равно что брести по бесконечному темному туннелю. Представляешь, за эту неделю, — продолжила она в крайнем возбуждении, — он перевел мне все песни Эминема на французский, слегка изменив текст. Вставил там везде «Мари-Анник» вместо «fucking bitch»[45], наверное, так зовут его жену. Он настоящий поэт!

Тут очень кстати зазвонил мобильник, избавив меня от необходимости переводить маме «трогательное» имечко из песни американского рэпера.

— Мадам Орман-Перрен? Говорит Франсуа Брискар, директор колледжа Люк-Ферри.

— Добрый день, как поживаете, мсье Брискар… — отозвалась я дрожащим голосом. А кто не испугался бы, позвони на сотовый директор колледжа, где учится ребенок? Я всякий раз думаю, что произошло что-то серьезное. — Уверена, вы насчет стенда к дню празднования годовщины школы? Могу я перезвонить чуть позже? Я сейчас во Флери-Мерожи.

— Уже? Очень кстати.

— Не понимаю.

— Мне очень жаль, но вам придется срочно приехать. Поль сейчас у меня в кабинете и…

— Поль? Он что-то натворил? Что с ним?

— Э-э… Могу сказать одно: Поль совершенно здоров. Приезжайте как можно скорее, мадам Орман-Перрен, мы вас ждем.

Полтора часа спустя мы трое — мама, Поль и я — ехали домой, не имея ни малейшего желания разговаривать. Я думала, как буду объяснять Пьеру случившееся. Нужно придумать что-то простое и лаконичное.

Твой сын — наркоман? Нет. Слишком коротко.

Твой сын продает наркотики товарищам по колледжу? Не пойдет. Слишком упрощенно.

Твоего сына на месяц исключили из колледжа, через неделю состоится дисциплинарный совет, куда он должен явиться с родителями, — это довольно унизительная процедура, после чего его, вероятнее всего, окончательно исключат из единственного учебного заведения Парижа и окрестностей, куда согласились взять, невзирая на катастрофическую успеваемость? Нет, слишком патетично.

Твоему сыну неслыханно повезло — директор не сразу сдал его полиции. Взял три дня на раздумья. Нет, чересчур легкомысленно.

Твой сын наотрез отказывается сообщить, кто снабдил его наркотиками для перепродажи, он даже заявляет, что лучше выбросится из окна, чем будет давать объяснения по этому поводу? Нет, слишком мелодраматично.

— Мама, я так и не решила, что буду говорить Пьеру. Может, поедешь с нами и сама ему расскажешь?

— Уволь, дорогая.

— Прошу тебя. Теща, приносящая зятю дурные вести, это нормально. Как знать, может, Пьер выплеснет злость на тебя и сыну меньше достанется, а?

— Ты красноречива, — грустно улыбнулась Мари-Анник. — Нет, Полин, не проси.

— Мамочка, ну пожалуйста, ради меня, — взмолилась я срывающимся от отчаяния голосом.

И она сдалась.

— Хорошо, дорогая. Постараюсь тебе помочь.

Остаток пути я размышляла о своей ответственности за случившееся. Неужели новая Полин, такая терпимая, готовая слушать других и абсолютно не напрягавшаяся по поводу школьных успехов детей, виновата в том, что ее сын отбился от рук? А вдруг я все это время ошибалась? Нет, нет и еще раз нет. Я хотела, чтобы им было лучше. Мои поиски смысла жизни нужны не только мне, но и им всем. Я пыталась стать лучшей матерью, женой, человеком. Не может быть, чтобы мои благие намерения обернулись таким хаосом. Разве что сам Карл послал мне это испытание. Я не знала, что думать, я ничего не понимала.

Три часа спустя, ворочаясь в постели и не находя себе места, одно я знала наверняка. Я бы предпочла, чтобы Пьер пришел в бешенство, угрожал и ругался, а он просто взял и беззвучно заплакал, когда мама сказала, чем закончился разговор с мсье Брискаром.

День тридцать седьмой

Всему свое время, и время всякой вещи под небом: время плакать, и время смеяться; время сетовать, и время плясать…

Книга Екклесиаста

Я не гордилась тем, что делала. Но так было надо. Проведя бессонную ночь в раздумьях о том, что заставило моего сына стать малолетним нарушителем закона, я ДОЛЖНА была понять, что произошло на самом деле. Расчесывая длинные волосы Адели, я пыталась выудить из нее хоть какие-то сведения.

— Солнышко, если тебя что-то беспокоит и хочется о чем-то мне рассказать, я готова подставить тебе плечо… Даже если захочешь обменять информацию на подарочек, я согласна.

— Мам, ты невыносима. Ну да, я знаю, что произошло, но ты же не думаешь, что я заложу Поля?

— Он твой БРАТ, дорогая! Ты его ненавидишь! Все время твердишь, что Поль — гад! Вспомни, как он швырял на пол твои тетради, нарочно прятал пульт от телевизора, обзывал «уродина, толстуха и нос к губе прирос»!

— Ну хватит, мам. У нас договор. Закон молчания: я не рассказываю ничего о нем, он — обо мне.

Я улыбнулась наивности ее ответа. Как будто у одиннадцатилетней крошки могут быть серьезные секреты от мамы! Добрая моя девочка, ДАЖЕ слишком добрая. Я крепко поцеловала ее в затылок, в нежные, как пух, ароматные мелкие кудряшки.

— Кстати, мам, скауты меня убедили. Пожалуй, пойду в монашки. Обреюсь налысо. Или наоборот, перестану стричься и убегу к Жану-Батисту, это лидер группы «Вирджин Мэри». Он классный, весь в татуировках с Христом. В общем, посвящу свою жизнь Богу.

При других обстоятельствах я бы только посмеялась. Но в последние дни настроение у меня было хуже некуда, и я вдруг почувствовала, что мне на плечи взвалили огромную бетонную плиту. Неужели за такой малый срок я сделала из своей дочери ярую фанатичку?

У меня за спиной раздалось деликатное покашливание. Жозефина, без саквебуты. Удивительно. Запинаясь — по-французски девушка говорила не слишком хорошо, — она попросила о разговоре один на один. Адель удивленно вытаращилась, как будто знала, о чем пойдет речь, и молча вышла из ванной. Очень странно.

— Полин, я думать, я должна тебе это говорить. Про Поль. Это быть моя вина.

Я остолбенела.

— Он… продавать дурь, чтобы делать мне подарок.

— ?..

— Я ему говорил, l'otro dia, что мой саквебута совсем старый, плохой, а мама и папа не покупать nueva, новый. И ваш Поль решить… как это… толкать наркота.

Мой мозг отказывался воспринимать информацию. Я как будто оглохла. Произошел сбой системы.

— Te juro, клянусь, я ничего не знать. Твой сын, он немного enamorado, любить меня, а…

Звук неожиданно снова включился.

— En… enamorado? Поль? Но он же еще ребенок!

— Ему catorce años, четырнадцать, Полин, — улыбнулась она.

Я как будто впервые увидела Жозефину другими глазами. Тонкое красивое лицо, кроткий взгляд, ямочки на щеках, чувственные пухлые губы. А Полю уже четырнадцать. Девочка права.

— Жозефина, прежде чем упасть в обморок, я должна узнать одну вещь. Между вами что-нибудь… э-э-э… было?

— Solamente besos, только поцелуи, мы только целовались, только целовались. Он очень guapo, красивый, а мне здесь скучно, я одна… извини. Я думала, он тоже забавляется, как я…

Мой мозг со скрипом переваривал информацию.

— Откуда взялась дурь, Жозефина?

Лицо девушки стало непроницаемым, как закрытая книга.

— No sé, не знаю, Полин. Но твой сын, он сильный, он не будет предавать, у него есть cojonec, не надо его наказывать…

А вот это уже не ее дело. Что они за люди такие? Совершенно недостойные колумбийцы, порочные, смущающие покой обитателей дома! Сначала Афликао с Рамоном, теперь Поль с Жозефиной, кто следующий? Может, Консуэло с Пьером? Я в бешенстве летела по лестнице, перескакивая через ступеньку, собираясь вытрясти, выпытать из моего негодяя сына, где он взял эту мерзость.

Зазвонил телефон.

Одной рукой уже вцепившись в ручку двери Поля, другой я ткнула кнопку мобильника.

— Мадам Орман-Перрен? Говорит инспектор Торань из уголовной полиции.

Ноги у меня сделались ватными. Не иначе как этот гад директор все-таки донес. Я поплотнее прикрыла дверь в комнату сына и юркнула в ванную. Только бы мальчик ничего не услышал. Маленький мой, что эти звери с ним сделают?

— Слушаю, инспектор, — отозвалась я замогильным голосом.

— Простите, что побеспокоил, дорогая мадам, я звоню по поводу одной вашей знакомой, мадемуазель Жермены Крике. Вы действительно знакомы? В ее ежедневнике часто встречается ваше имя. Мы хотели бы задать вам несколько вопросов относительно этой женщины, в настоящий момент она задержана и находится в полиции. Не могли бы вы приехать в комиссариат Девятнадцатого округа? Хотите, я пришлю за вами машину?

— Э-э…

Эффект «отключения мозгов» повторился. Лишь с четвертой попытки, прокашлявшись, мне удалось наконец членораздельно произнести: «Я сейчас приеду, мсье».

Хорошо начинается денек!

— Что значит «немножко слишком ретиво помогала умирающим», инспектор?

— Так сформулировала обвинения в адрес мадемуазель Крике семья Фавруль. Они утверждают, что ее вмешательство не ограничивалось психологической помощью, якобы ею были применены токсичные вещества. Более того: по словам дочери этого господина, у ее отца было время. Он болел, это так, но рак простаты не развивался, и в больницу он ложился только на химиотерапию. Резкое ухудшение состояния произошло после того, как мадемуазель Крике наведалась в онкологическое отделение. Вскрытие, на котором настояла семья, выявило наличие дозы морфина, которой можно было убить стадо слонов. Потому-то они и подали иск. Заведено уголовное дело.

— Полный абсурд. Я знаю Жермену, она в жизни не совершила бы подобного! Почему вы решили, что это она? А медсестры отделения?

— Необходимо все выяснить. Медперсонал утверждает, что на прошлой неделе из больницы одна за другой были похищены несколько ампул морфина, а знать, где хранился препарат, мог только свой человек в отделении. Но нас вот что настораживает: Жермена Крике была хорошо знакома с господином Фаврулем. Даже очень хорошо. По словам некоторых медсестер, здесь мог иметь место злой умысел.

— О чем речь? Не понимаю, инспектор.

— Мадемуазель Крике никогда вам ничего не рассказывала о господине Фавруле?

— Нет. Она говорила со мной о святой Терезе из Лизье, о Франциске Ассизском, о Фоме Аквинском, и довольно часто, но о Жераре Фавруле — никогда.

— Они состояли в любовной связи.

Пфффф. Я опрокинула стаканчик тепловатого кофе себе на колени.

— Вас обманули, инспектор. Жермена Крике — девица.

— Я бы не был столь категоричен.

То, что сообщил мне инспектор Торань, казалось в высшей степени невероятным. Но по ходу его повествования мое враждебное недоверие сменилось изумлением, а потом подавленностью. Все это походило на правду. Увы, доказательства были налицо: за последние десять лет добрую тихую Жермену Крике внесли в завещание двенадцать пожилых господ. Со всеми она познакомилась в больнице, с некоторыми — в палате интенсивной терапии или в реанимации, а с большинством — в отделении паллиативной медицины. С половиной из этих страдальцев она вступала в интимную связь.

— Насколько позволял их измученный болезнью организм, — добавил инспектор.

Меня передернуло при мысли о том, что именно скрывалось за этим пикантным уточнением. Однако в случае с Фаврулем имела место настоящая интимная связь, она началась во время первой госпитализации отца пятерых детей. Факт засвидетельствовала Розелин Фавруль, супруга Жерара, — она застала любовников в рентгеновском кабинете и решила закрыть глаза на минутную слабость супруга, дабы спокойно, в торжественной обстановке отпраздновать сорокалетие их брачного союза. С тех пор Жермена якобы стала преследовать пожилого мужчину своими домогательствами. Было ли это любовью? Или желанием поживиться? Утверждать я бы не взялась. Друзья Жермены никогда не завещали ей крупных сумм, но ведь маленькие ручейки питают большие реки, и теперь она располагает неплохим капитальцем.

— Около трехсот тысяч евро, которые подозреваемая сумела очень выгодно разместить. Приличная добавка к средствам, скопленным этой бывшей содержательницей…

— Бывшей… что вы сказали?

— Жермена Крике держала заведение известного толка. На площади Пигаль. Вы и об этом ничего не знали, мадам Орман-Перрен?

Все, это уже перебор. Я простонала, что хочу уйти, и любезный инспектор проводил меня по лабиринтам комиссариата.

— Скажите, инспектор, что ей грозит?

— Двадцать лет, на круг. Но пока об этом рано говорить. Пока у нас нет улик, только очень серьезные подозрения.

— Я могу с ней поговорить?

— Нет. Она задержана, и с ней имеют право общаться только врач и адвокат.

Я представляла, как Жермена Крике, сидя в стальной клетке, печально перебирает четки, подаренные ей папой Павлом VI, и читает нараспев Библию. Мне вспомнилось самое любимое ее место (хотя в нынешней ситуации оно звучало странновато): «Не судите, да не судимы будете».

Вернувшись домой, я чувствовала себя существом двадцатидвухсантиметрового роста и двухметрового объема. Я осела, сдавилась, сплющилась под тяжестью всех свалившихся на меня катастроф, энергии во мне было не больше, чем в пустой банке из-под корма для пожилых собак, которую только что спрессовала мусороуборочная машина.

В прихожей меня ждала записка от Адели: «Мама, мы у ветеринара, приходи скорей, с Прутом беда».

Когда я закрывала за собой дверь, мой рост уменьшился еще на пять сантиметров.

— Я хорошо промыл псу желудок, но обещать ничего не могу. Честно говоря, если он выкарабкается, это будет чудо. — Ветеринар покачал головой: — В жизни не видел ничего подобного. Кома от алкогольного отравления — у таксы! Говорите, что нашли рядом с ним шприц и пустую бутылку из-под водки? Двадцать лет ветеринаром работаю, всякого насмотрелся, но чтобы такое…

Адель принялась подвывать псалом, в котором шла речь о Божьей каре и гневе Господнем. Поль прорычал, что убьет гаденыша собственными руками, прямо здесь и прямо сейчас; Адольфо побагровел и вжался лицом в мое пальто. Кажется, ему стало стыдно, а возможно, гомеопатия действует. Боже. Малыша необходимо лечить. Отдай я тогда его родителям нужный рецепт, возможно, риталин успел бы пригасить антипрутовские порывы? Глядя на обмякшее тельце нашего домашнего любимца, я забыла и о том, как он писал нам на постель, и о разодранной одежде, и об изнасилованных пуфиках, даже о том, что называла его про себя «вредителем», и разрыдалась.

Оставив несчастную собаку на попечение ветеринара, я вернулась домой. Справа от меня плелись малолетний преступник и истеричная фанатка группы «Вирджин Мэри», а по левую руку — ребенок-психопат. Я думала, что это самый ужасный день в моей жизни.

Как же я ошибалась.

День тридцать восьмой

Владеющий собой превосходит величием властелина мира.

Будда

Я совершила ошибку.

Пьер, узнав о последних «подвигах» нашего сына, за целые сутки не произнес ни единого слова, и к полуночи у меня сдали нервы. Первым моим побуждением было найти какой-нибудь тупой предмет и бить мужа по черепу, пока дар речи к нему не вернется, но я тут же спохватилась, что это заманчивое решение — отнюдь не лучшее из всех. Я бодрствовала две ночи подряд и должна была поспать.

Выпив три таблетки снотворного, я скормила ту же дозу Пьеру — он в кои веки даже не сопротивлялся, — и вскоре мы оба погрузились в сон без сновидений.

Супермегаляп.

Если бы мы просто поскандалили среди ночи, как это бывает у супругов во время рядовых кризисов, если бы выкрикивали несправедливые упреки и надуманные обвинения, то не только услышали бы, что происходит в доме, но и — как знать? — сумели бы этому помешать.

В 7 утра мы проснулись от ужасающего грохота. Из кухни доносились громкие вопли Поля и Адели. В принципе, в этом не было ничего особенного: старшенький мог доесть шоколадную пасту сестры, либо Адель поступила так же с медовыми хлопьями брата, либо семейный кодекс хорошего поведения был нарушен как-то иначе, но отношения выяснялись на повышенных тонах. Непривычным был только крик Афликао. Неужели наша няня-суперпофигистка взялась за дело в столь ранний час? Быть того не может. Мы переглянулись и, побив все рекорды синхронности, спрыгнули с кровати.

За дверью спальни нас ждал кошмар. Квартира напоминала поле, вытоптанное стадом диких кабанов: все было перевернуто вверх дном, сломано, разбито вдребезги, стулья валялись на полу, картины раскачивались на стенах, ковры сбились в кучу, книжные полки опустели. Сначала мне захотелось сразу вернуться в постель и спокойненько дожидаться смерти, но Пьер схватил меня за руку и потащил на кухню.

Вопли к этому времени смолкли. Поль и Адель сидели за столом, опустив головы на руки. Сын громко скрежетал зубами, Адель мурлыкала гимны, а Афликао металась как угорелая кошка. Увидев нас, она заголосила:

— Я ничего не могла поделать, Полин!

— Ты разгром устроила?

— Нет!! Консуэло. Я не могла спать этот ночь, меня мучить стыд. Я приходить и все ей рассказать по-инглиш. Рамон очень был против, но я сказала «заткнись, дерьмо». И знаешь что, Полин? Он был прав, она ужас какая ревнивая, Консуэло, сильно ревнивая. Я говорила — это только секс, а она как взорвется, бешеная, не представляешь, какая бешеная.

— Очень даже представляю. Афликао, я вижу, во что она превратила мою квартиру. Тут и богатого воображения не нужно. — Я грустно улыбнулась.

Пьер поднял глаза, пораженный моим спокойствием.

— С тобой все в порядке, Полин?

— Говорит! Он говорит! Чудо свершилось! — вскричала я, всплеснув руками, и громко разрыдалась.

— Где они? — сквозь зубы спросил Пьер, обращаясь к Афликао.

— Уехали. После скандала, в пять утра, собрали пожитки и — фьюить! Оставили вам записку.

— Это что еще за хрень? — высказался Пьер, открывая пухлый конверт, лежавший на полочке в прихожей и неведомо как избежавший удара урагана «Консуэло».

— Что там написано, папа? — спросила Адель, допев очередной куплет последнего хита «Вирджин Мэри», «Найти свет на своем пути», и тут же затянула следующий.

— Слов, прямо скажем, негусто. Одно только «Извините». Но в конверте еще что-то… Ух ты, черт!

— Что такое?

— Полин, иди сюда немедленно!

Я поплелась к мужу, непроизвольно пожимая плечами и рассеянно думая: «Ну вот, теперь у меня еще и нервный тик приключился».

Увидев, ЧТО Пьер держит в руках, я уронила плечи сантиметров на двадцать ниже их обычного положения, да там и забыла.

Евро. Куча евро. Возможно, сотни евро. Какие-то странные, фиолетового цвета купюры — такие обычно показывают в сериалах о русской мафии.

— Сколько там? — шепотом спросила я.

— Сейчас досчитаю. Тридцать. По пятьсот. Пятнадцать тысяч. Полин, очень достойные колумбийцы оставили нам пятнадцать тысяч евро в качестве извинения. Так я это понимаю.

— Мило. Будет на что отремонтировать прихожую. — Я успела хлопнуть в ладоши, прежде чем хлопнуться в обморок.

В себя я пришла, потому что мой мозг переварил информацию, и образы сложились в единую, четкую и ясную картину. Многочисленные чемоданы семейства Агилар. Костюм Консуэло, явно не от Zara. (Marni? Prada? Chloe?) Бесконечные походы «в префектуру», где она проводила дни напролет, в то время как ее муж даже не пробовал найти работу. Полное отсутствие информации о прошлом семьи. Неприятности Поля. Замкнутое лицо Жозефины во время разговора в ванной. Колумбия. Куча банкнот. Наркотики.

Только не это. Я открыла глаза и медленно произнесла четыре слова: «Eli, Eli! lama sabachtani».

Не прошло и двух минут, как в дверь позвонили.

Идя открывать, я знала, что сейчас будет.

Они вошли. Пятеро. Вежливые, безлико одетые. Они не удивились царившему в квартире разгрому. Они обыскали все углы и закоулки. Через десять минут они обнаружили пятнадцать тысяч евро и немножко травки у Поля под матрасом. В ответ на наши объяснения они вежливо улыбались. Так, так, понятно, мы едва знали семью Агилар. Шапочное знакомство? И те не были нашими друзьями? Мы «из гуманитарных» соображений согласились принять в дом семью из четырех человек? Всего на две недели? И мы понятия не имели, что скрывались они от одного из колумбийских наркокарателей? Порекомендовала нам их Жермена Крике, наша знакомая, которая сейчас… задержана полицией? Вот как? Очень интересно…

Потом они пошутили — мол, пытаться обмануть наркоторговцев так же опасно, как морочить голову французской полиции, — и забрали Пьера, как главу семьи, за пособничество. Больше всего их опечалило, что, приди они на пару часов раньше, не упустили бы саму Консуэло. Вот ведь непруха. Выслеживали ее неделю, а взять никак не получается.

Когда полчаса спустя у нас зазвонил телефон, я так и не смогла до него доползти. Трубку взяла Адель, и я с ужасом заметила, что дочка перестала весело подпрыгивать на ходу. На ее милой мордашке отразилось недоумение, и она, пожав плечами, передала трубку мне:

— Что-то про бабулю. С тобой хочет поговорить какой-то дяденька из Флери-Мерожи. Это ведь не сайт в Интернете?

Я закрыла глаза, надеясь, что они слипнутся навечно. Даже в самом страшном сне мне бы не приснилось то, что я услышала:

— Я говорю с мадам Орман-Перрен? Это Жан-Жозеф Гуа, заместитель начальника службы безопасности тюрьмы Флери-Мерожи. Вы можете срочно приехать в Эссон? Не беспокойтесь, это не по поводу мадемуазель Мари-Анж Леприор. После вашего столкновения у нее участились нервные припадки, и мы перевели ее в больничный блок. Дело в мадам Орман. Она ваша мать, не так ли? Эту даму только что задержали за владение холодным оружием. Мари-Анник Орман пыталась устроить побег заключенному.

День тридцать девятый

Рожденные вчера, мы ничего не знаем, и наша земная жизнь проходит, как тень.

Книга Пророка Иеремии

— Одно задержание угнетает, два задержания изматывают, три задержания разрушают нейроны, ля-ля-ля-ля-ля-ля, — пропела я в трубку.

На другом конце провода мэтр Фредерика Лакот-Деро, известная адвокатесса по уголовным делам, смущенно молчала. Может, потому, что я фальшиво пела? Или три звонка за сорок восемь часов от одной и той же клиентки по поводу трех разных дел — это перебор?

Прежде чем повесить трубку, она дала мне единственный совет:

— Не впадайте в панику, это еще больше запутает ситуацию, и без того не слишком ясную. Лучше проанализируйте все, что произошло с вами и вашими близкими за последние несколько недель. Запишите позитивное и негативное в две колонки.

Что я и сделала. За двадцать минут исчерпывающий список потерь был составлен. Я взяла лист формата А4 и провела вертикальную черту. Наверху левой колонки написала:

ОТРИЦАТЕЛЬНЫЕ МОМЕНТЫ

— Мама: задержана за пособничество заключенному при попытке побега из тюрьмы Флери-Мерожи.

— Пьер: задержан за пособничество наркоторговцам и хранение наркотиков.

— Жермена: задержана по подозрению в убийстве.

— Поль: может быть исключен из колледжа и выдан полиции как наркодилер.

— Адель: до самых косичек влипла в секту скаутов, фанатка религиозной рок-группы «Вирджин Мэри» (влюблена в певца-семинариста Жана-Батиста Ле Плуермека).

— Афликао: подавлена после разрыва с сорокалетним женатым наркоторговцем. Возможно, бросит работу, не дожидаясь окончания учебного года?

— Пиррус фон Зиттенштайн цу Уберхофф, он же Прут: находится в состоянии глубокой комы.

— Матильда: рассталась со своим трейдером-охотником. Даже не беременна. Не желает со мной общаться. Никогда в жизни. «Лучше сдохну» — так она выразилась.

— Двуглавое начальство: возможно, будет уволено из-за моей статьи. Говорят, что «удручены моим безответственным отношением к делу». И, что самое ужасное, «ты так нас огорчила, что и представить себе не можешь».

— Семья Перес Агилар: где-то в бегах, с бабками и/или наркотой. Их сын Адольфо потенциально опасен, но не проходит лечения, предписанного одним из лучших детских психиатров.

— Мари-Анж Леприор: отправлена в психушку, после того как я навестила ее в тюрьме.

— Я, ПОП: потеряла работу, довела семью до развала. Прямо или косвенно виновата в 90 % вышеупомянутых несчастий. Единственное, что никоим образом нельзя вменить мне в вину, — это убийство Жерара Фавруля, бывшего любовника Жермены Крике. С другой стороны, имей я здравомыслия хоть на два су, поняла бы: с этой женщиной не все в порядке. Самым жалким образом провалив миссию, возложенную на меня Богом/Карлом Лагерфельдом, собираюсь в ближайшее время составить компанию Иоанну Павлу II, а также Франсуазе Жиру, причем навечно.

В правой колонке, озаглавленной «ПОЛОЖИТЕЛЬНЫЕ МОМЕНТЫ», я записала:

— Там же навсегда воссоединюсь с отцом и уже никогда с ним не расстанусь. И с любимыми бабушками тоже. Ура.

Это было почти все?

Минут сорок я безуспешно пыталась припомнить еще что-нибудь положительное, не преуспела и отложила карандаш.

Помочь мне в этом состоянии мог только Моцарт. Я взяла шесть имевшихся у меня записей опуса № 626 и задумалась: кого выбрать? Интерпретацию Евгена Йохума, плавную и звучную? Мишеля Корбоза, у которого оркестр звучит нежно, даже женственно? Нет, только воинственный Караян способен вывести меня из апатии.

Я покрутила ручку настройки, зазвучали первые ноты Реквиема, и в мой кабинет ворвались немецкие танковые дивизии. На «Господи помилуй» мозги стали проясняться. На «Вспомни» я поняла, что есть одно неплохое решение. Слушая «Приношение даров», я обдумывала детали воплощения в жизнь своего плана. К концу «Благословен» все было бесповоротно решено.

В голове всплыло воспоминание об ужине с вегетарианским фондю. Адольфо как в воду глядел. Один из нас должен был умереть. Но не самый юный и не самый чистый душой. А я.

По моему списку дел выходило, что со мной все кончено. С поставленной задачей я не справилась и не позднее чем через сутки вернусь к Карлу. Навсегда. Но там я смогу попытаться кое-что сделать. Тридцать девять дней назад Всевышний предложил мне одну премерзкую работенку, от которой я имела глупость отвертеться. Почему бы теперь не попробовать сторговаться с Богом, согласившись возглавить журнал для покойников в обмен на спасение моих близких? Выкупить полное и моментальное спасение для всех. Пусть произойдет сразу несколько чудес, пусть всех задержанных немедленно выпустят из тюрем, подозрения отпадут, детей-психопатов вылечат, подростков вернут в колледж, собаки воскреснут, высохнут слезы, а рамки фотографий окажутся целыми и невредимыми. Да, именно так и следует поступить. Зачем покорно терпеть Божью кару, надо идти вперед, высоко подняв голову и выставив грудь, к занудной вечной жизни! И лучше не ждать, когда тебя позовут, а пойти самой, сегодня, прямо сейчас! От такого самоотречения к глазам подступили слезы. Ну и плевать, я ведь теперь даже ресницы не крашу.

Я написала длинное письмо, в котором все объяснила, попросила прощения у тех, кого любила, и сообщила о своих последних желаниях.

Достав свое старое завещание, составленное в июне 2005 года, я покачала головой, таким несерьезным оно мне показалось. Речь в нем шла только о драгоценностях и кожгалантерее. Бабушкино кольцо с бриллиантом я завещала Адели, кольцо «Помеллато» — Матильде, итальянские серьги — малышке Моник, бежевые сапожки от Кристиана Лубутена предназначались Мими, а винтажная сумочка от Баленсиага — Раф… Удручающая картина. Но самое ужасное — я просила разделить мой пепел и развеять половину на Вандомской площади, где я столько мечтала, разглядывая витрины, а другую — рядом с Институтом красоты, где я терпела муки эпиляции. В приписке я указала, что возможен дар в Фонд принцессы Дианы в размере тысячи пятисот евро.

Я разорвала этот документ. Мне очень хотелось составить нечто вроде «морального завещания» и изложить все, чему удалось научиться во время поисков смысла, но времени не было. Я лишь настоятельно попросила использовать все мое материальное достояние на стоящее дело, основать, например, фонд «Спасем гиперактивных детей», «Пересажаем всех торговцев наркотиками», «Обучим грамоте наших подростков» или «Поможем умирающим умереть без помощи помощников умирающих».

Я подготовилась: сняла свитер и спортивные брюки, надела свой чесучовый костюм от Марни — последнее напоминание о прежней жизни. Тридцать три дня назад я не нашла в себе сил выбросить наряд, в котором брала интервью у Брэда Питта. Эта слабость согрела мне душу в смертный час: слишком уж безрадостной казалась перспектива провести вечность в свитере мешком и штанцах с лампасами.

Я окинула взглядом квартиру, проверяя, так ли уж страшен кавардак, в котором я оставляю дом. Афликао и дети славно потрудились, устраняя разрушения, причиненные ураганом «Консуэло». Я могла уйти с миром. Или почти с миром.

От желания подняться и расцеловать Поля и Адель у меня перехватило дыхание. Но как найти в себе силы проститься, ощутить губами нежность бархатистых щечек, вдохнуть их аромат — запах сена и пряностей, знать, что делаешь это в последний раз, и не разрыдаться?

Нет, нужно уйти на заклание, как выбегают купить хлеба — легко и беспечно. Вытащив из двери свои ключи, я бесшумно покинула родное гнездо.

Я точно знала, куда следует идти. И что делать, тоже знала.

Я открыла дверь «Колетт» второй раз за время этого повествования. Еще один, а значит, третьего не будет.

Спустилась в water-bar.

Просто беда.

И месяца не прошло со дня стеклянного обвала, а в подвальчике успели все переделать. Теперь бутылки минеральной воды с маркированными этикетками располагались на стальных полках, прочно прикрепленных к стенам. Воспроизвести стартовые условия не удастся.

Рухнув на скамью, я заказала бокал «шабли» и попыталась придумать план. Как можно покончить с собой в «Колетт» в начале весны 2006 года? Может, броситься вниз головой с лестницы, ведущей на второй этаж, где продают готовую одежду? Нет. Слишком узко. Выхлебать всю косметическую продукцию «Kiel's», продающуюся на первом этаже? Не пойдет, в них нет ни красителей, ни консервантов, так что этим меня не убьешь. Попытаться войти в эротический контакт с одним из продавцов с подкрашенными глазами, надеясь, что он прикончит меня ударом острого каблука, оскорбленный ошибкой? Нет, не выйдет. Скорее уж у него самого случится инфаркт.

Я решила попробовать алкогольную колу: если меня отказались покарать потопом из минералки, пусть водопад белого вина сделает свое дело. Я заказала две бутылки «шардонне». Для начала.

Принимая заказ, бармен как-то странно на меня поглядывал.

— Извините, мадам, вы случайно не ПОП из журнала «Модель»?

— Да, это я, а в чем дело? Вы были здесь, когда со мной произошел несчастный случай? Лучше бы вы тогда дали мне умереть.

— Эй, вам, кажется, не слишком весело. Мужайтесь. Через два месяца начнутся распродажи, еще успеете сбросить вес. У меня для вас сообщение. Вы должны были встретиться с мсье Лагерфельдом? Он заходил пять минут назад и попросил передать, что не сможет дождаться. Оставил вам письмо.

Я схватила конверт. Руки дрожали. Налила себе вина, выпила залпом, и через двадцать минут обе бутылки опустели. Только после этого я осмелилась открыть конверт.

На кремовой визитке из бархатистой веленевой бумаги крупным, с небольшим наклоном вправо, почерком было написано:

Жду в Сен-Рош. Сейчас. Церковь, если не знаете, находится в двух шагах от бара, на противоположной стороне улицы, за магазином «Ла Перла». Между бутиками Регины Рубенс и Изабель Маран. Двадцать ступенек наверх. Вы найдете.

Я нашла.

Попав под своды храма, я решила, что церковь — место вовсе не мрачное и не холодное. Яркие краски, золото, дерево, ангелочки, голубой потолок, розовый мрамор в основании колонн. И пол с подогревом, потому-то в храме теплее, чем у «Колетт». Мне стало почти хорошо. Я воображала, как иду, застыв от скорби, к этакой статуе Командора, которая вперит в меня злобный взгляд, подняв указующий перст. Я ощущала если не покой, то решимость. Кроме того, я изрядно набралась: белое вино — штука коварная, и мне стоило труда держаться прямо.

В церкви не было ни души, но метрах в ста впереди, в самом центре хоров, я узнала фигуру Карла.

Одет он был с головы до ног в тряпки Хеди Шлимана для «Диора» и стоял на коленях на скамеечке, прикрыв глаза и слепив ладони. На каждом пальце красовались кольца.

Неужели молился? Кому, хотелось бы знать, адресовалась молитва? И правда, к кому можно апеллировать, если ты сам — последнее звено структуры? Может, у Бога, как у всех крупных предпринимателей, есть акционеры, к которым можно обращаться с просьбами или отчитываться о положении дел? Какой у Всевышнего «пенсионный фонд»? Верующие, конечно… Спросить я не решилась, подошла и встала рядом, затаив дыхание.

Он ощутил мое присутствие и улыбнулся.

— Здравствуйте, Полин. Вы заметили, под какой картиной мы с вами находимся? «Явление Христа Марии Магдалине» кисти Гийома Гийон-Летьера. Учитывая сложившиеся обстоятельства, довольно комично, не находите?

— Пожалуй, — пролепетала я.

Только теперь он открыл глаза и пронзил меня взглядом. Я почувствовала: он все понимает, все обо мне знает, даже то, о чем я сама не догадываюсь.

— Вам знакома эта церковь, Полин? Первый камень заложил Людовик XIV. Мне она очень нравится. Здесь часто бывают люди искусства, но и журналистов здесь тоже отпевают! Ха-ха-ха, я вас дразню. Ну, пойдемте, я хочу вам все показать. Заодно и побеседуем. Мне всегда нравилось разговаривать на ходу, а вам?

— Очень нравится.

— Лгунья! Вы же терпеть не можете ходить, и я прекрасно это знаю.

Я улыбнулась, поддавшись его обаянию. Возможно, мне показалось, но с момента нашей первой встречи Бог очень продвинулся в плане чувства юмора. Как бы там ни было, сейчас он явно пребывал в отличном расположении духа. Возможно, я смогу его уговорить.

— Посмотрите на эти картины Шассерио в крестильном приделе, Полин, они восхитительны. А вот святой Филипп крестит евнуха королевы Эфиопии — забавный сюжет; справа святой Франсуа-Ксавье в окружении народов, которые он обратил в христианство. Итак, как ваши дела?

— Плохо. Да вы ведь все знаете.

— Идемте в придел святой Сусанны. Обожаю памятник аббату де л'Эпе. Да, пожалуй, как ни жаль, ваши поиски смысла были не слишком продуктивными.

— Это еще мягко сказано. Все очень просто: по моей вине страдают те, кого я люблю, мсье… э-э, Господи, ваше преосвященство… ну как же мне вас называть?

— Зовите меня Карлом. Когда мы встречаемся, я похож именно на него, не так ли? Вот и хорошо. Мне нравится идея миллиардов разных имен. Я отведу вас в трансепт, хочу, чтобы вы непременно увидели статую Фальконе «Христос в масличной роще», это шедевр барочной скульптуры.

Я взглянула и, хотя меня разбирала досада на Карла, без конца менявшего тему, восхитилась.

Он продолжил мягким тоном:

— Как сильно вы изменились, Полин. Тридцать девять дней назад вы бы меня уже раз десять перебили, тарахтели бы не умолкая, поучали, ругались, вы на многое были способны. Я знаю, что вы хотите сказать мне что-то очень важное, но терпеливо ждете. Вопреки тому, что вы сами об этом думаете, всего за месяц вам удалось приобрести три главные добродетели.

Я была так ошеломлена, что протрезвела.

— Идемте к приделу Девы Марии, он прекрасен. Сейчас я вам все объясню. Как вам, разумеется, хорошо известно — у меня ни на миг не возникает сомнения в вашем высоком культурном уровне, — главными добродетелями являются справедливость, стойкость, воздержанность и благоразумие. Ваше поведение доказывает, что вы приобщились к трем последним. Что до первой…

— Простите, что перебиваю, но речь именно о справедливости, — быстро проговорила я. — Из-за меня все страдают, а это несправедливо, ведь во всем виновата только я. У меня есть предложение: я берусь за ваш журнал, а вы за это все уладите в моей семье и с моими друзьями. Идет?

Бог остановился как вкопанный.

— Полин Орман-Перрен, вы что, предлагаете мне сделку?

— О, нет, нет, нет, нет. Вовсе нет. Я просто…

И тут мои глаза наполнились слезами. Он сделал вид, что ничего не заметил.

— Если так, я готов усмотреть в этом доказательство того, что за последние несколько недель вы приобрели и некоторые теологические добродетели, а именно веру, надежду и милосердие. Вы готовы пожертвовать собой ради других, вы верите, что я помогу осуществить ваш замысел. Тридцать девять дней назад вы мне поверили, Полин. А очень многие, окажись они в вашем положении, предпочли бы сказать себе, что встреча с Создателем им просто приснилась и можно жить дальше как ни в чем не бывало. Вы, Полин, поступили иначе. Мне это нравится.

Я разинула рот.

— Не стоит так удивляться. Наслаждайтесь приделом Богородицы. Во времена Революции он был поврежден, но все равно прекрасен. Архитектор Ардуэн-Мансар, скульпторы Ангье и Фальконе, центральная часть почти не пострадала.

— Великолепно. Ничего, если я еще разок отступлю от темы? Значит… Карл, вы согласны помочь моей семье?

— Не торопитесь, дитя мое! Помните, при первой встрече я сказал, что решил оставить человеку свободу воли? Вы сами делаете выбор в пользу добра или зла. Я крайне редко вмешиваюсь в земные дела и не думаю, что мне следует…

— Не говорите так, умоляю! Вы не представляете, как я их люблю! Я не вынесу их страданий! Они все замечательные! Даже мои начальницы! Даже Жермена Крике! Даже Мари-Анж Леприор! Даже Прут! Это ваши творения, вы не можете их покинуть! Все беды случились из-за меня, если нужно, отправьте меня прямиком в ад, но помогите им.

Карл поднял глаза к сводчатому потолку храма, улыбнувшись с едва уловимым кокетством, что ничуть не умаляло его достоинства.

— Какое совпадение! Мы дошли до придела Двенадцати Апостолов, вот полотно «Поучение святого Павла», вашего небесного покровителя. Я подумал, Полин, и решил, что НЕ приму вашего предложения.

Я поднесла обе ладони ко рту.

— Не думаю, что будет уместно забирать вас сегодня. Вряд ли вы в вашем теперешнем состоянии сможете оказать мне в раю существенную помощь. Я внимательно за вами следил, ПОП, и от души посмеялся над вашей неловкостью. Потом догадался, что сам направил вас по ложному пути. Я тоже могу ошибаться, не смотрите на меня с таким недоумением…

— Быть того не может, Карл, кто угодно, только не вы! Лишь человеку свойственно ошибаться…

— Советую перечитать Библию, дитя мое. Не забывайте, я создал человека по образу и подобию своему, так что имею право промахнуться. Скажем так: мое окружение не слишком падко на всякие побрякушки, так что вначале я вообще плохо вас понимал. Когда вы прибыли — сама категоричность! — я решил, что вы не способны на добрые дела в земной жизни. Но шли дни, и мне стало ясно, что прежняя ПОП приносила пользу обществу… по-своему. Причем куда большую, чем новая Полин. Ваших читательниц вы развлекали, смешили, поддразнивали, заставляли по-иному смотреть на вещи. Это талант, редкий и очень нужный в далеко не идеальном мире. Что до вашего журнала, все эти звезды, мода, новые тенденции, красота и все такое… В последнее время я много читал «Модель» и, должен сознаться, очень развлекался. Признаю — сделано неплохо. Если подумать, вас не за что предавать анафеме: мечтать не греховно. Надо же, мы вернулись к первой картине. Взгляните на название, это знаменитая «Noli me tangere». Знаете, как это переводится?

— Еще бы, моя мама преподает латынь! Это значит «Не трогай меня», так Христос сказал Марии Магдалине, когда они встретились у гробницы. Красиво, — шепнула я.

— На этом осмотр заканчивается. Я верну вас в прежнюю жизнь, Полин, и не только потому, что интервью с Гвинет Пэлтроу нравится вашим читательницам, а статья… глупая статья о «Новых заповедях Блаженства» бесит. Не обижайтесь, но тут я преуспел больше вас. Честно говоря, я раздобыл и перечитал несколько старых номеров, и давайте начистоту: раньше вы писали намного интереснее! Мне жаль, что вы утратили вдохновение! Не могу себе простить, что стал тому виной. Меня очень тронуло ваше огорчение. В сердце, что бьется под этим твидовым пиджаком, живет любовь, истинная любовь.

— Это чесуча, Карл.

— Выглядит великолепно. Во всяком случае, лучше ваших спортивных костюмов. С чего это вы стали так ужасно одеваться в последнее время? Неужели думали, что, если станете похожи на кулек, я буду милосерднее? Какая глупость. Я никогда не любил уродство, примером тому эта церковь. Короче. Прежде чем расстаться, хочу, чтобы вы еще раз внимательно посмотрели на эту картину… — Усеянной перстнями рукой Карл указал на фигуру Марии Магдалины. — Вспомните, что Христос сказал об этой столь любимой им грешнице. «Прощаются грехи ее многие за то, что она возлюбила много»[46]. Это касается и вас, Полин Орман-Перрен. У вас удивительный дар окружать себя милейшими людьми: ваш муж — прекраснейший человек, а ваша мать — восхитительная женщина! Ваши дети очень в вас нуждаются, это несомненно. Итак, приговариваю вас к тому, чтобы вернуться к прежней жизни, какой она была до нашей встречи, и к тому, чтобы прожить ее до самого конца. А за близких не беспокойтесь: поскольку я чувствую себя чуточку виноватым в ваших злоключениях, обещаю помочь, в ближайшие же дни. Тихо и незаметно. Волшебства не ждите, я вам не Гарри Поттер. — Он от души рассмеялся этой своей шутке. — Так, одно-два небольших чуда. Не говорю вам «до скорого», Полин.

При мысли о том, что он сейчас уйдет, я почувствовала боль в груди.

— Не уходите, побудьте еще немного! — взмолилась я. — Вы… вы не хотите дать мне интервью? Я как раз ищу работу, сюжет всем на зависть: «Наедине с Ним».

Бог весело улыбнулся:

— Даже не мечтайте. Могли бы не спрашивать.

— Я… мне будет вас не хватать.

Я говорила правду. Карл это понял. Добродушно улыбнулся, погладил себя по хвостику на затылке.

— Ну-ну, Полин. Все хорошо. Благодаря нашей встрече вы познакомились с иным миром, он глубже и богаче вашего. Почему-то мне кажется, что вы еще не раз придете сюда, ко мне, даже если меня здесь не будет… во плоти. А меня вы научили, что в пустяках тоже есть свой смысл. Возможно, я подпишусь на «Модель»… Видите? Мы оба кое-чему научились.

Я не удержалась от попытки обнять Господа.

Карл Лагерфельд отступил назад со словами «Noli me tangere» и исчез за колонной из розового мрамора.

День сороковой

Что было, то и будет; и что делалось, то и будет делаться, и нет ничего нового под солнцем.

Книга Екклесиаста

Одно-два небольших чуда, говорите? Ну конечно.

Всевышний напрасно скромничает. Он куда могущественнее Гарри Поттера.

Ровно в семь утра солнечный луч проник в щель между шторами и пощекотал мне веки. Омерзительный мелкий дождь, моросивший сорок дней без перерыва, наконец прекратился.

В восемь утра Пьер вернулся домой в сопровождении двух сотрудников бригады по борьбе с распространением наркотиков. От имени Парижской префектуры и полиции они принесли мне нижайшие извинения. Произошла чудовищная ошибка. Колумбийцев задержали на бельгийской границе. При них не нашли ни грамма наркотика, ни одного фальшивого евро. Были отметены все подозрения касательно войны между картелями, отмывания денег и разного рода мошенничества; единственным виновником изгнания семьи Перес Агилар оказалась наркомафия. Консуэло клялась, что они так поспешно покинули дом после ночного визита двух соотечественников в масках. Именно эти люди разгромили квартиру, подложили наркотики под матрас спавшего Поля и подбросили фальшивые деньги. Семейство Агилар бежало на рассвете, чтобы оградить от дальнейших бед нашу семью. Так-то вот. «Католическое содействие», возмущенное безобразным отношением к политическим беженцам с незапятнанной репутацией, — а я подтвердила, что они просто очаровательные люди! — потребовало от французских властей возмещения убытков и сразу нашло семью, готовую приютить Агиларов. Мы договорились не предупреждать несчастных доброхотов о том риске, которому они себя подвергают, решившись приютить эту банду психов: в конце концов, каждый имеет право на милосердие, даже колумбийцы со столь малоприятными замашками. Но одно я все-таки сделала — отослала новым благодетелям юного Адольфо трехмесячную порцию риталина для его лечения. (Две недели спустя Жозефина позвонит Полю, чтобы извиниться и попрощаться. Она сообщит, что пилюли начали действовать и Адольфо отказался от мысли выпотрошить морскую свинку хозяев, что Рамон нашел работу в банке, а ее саму должны принять в оркестр редких инструментов. Вешая трубку, мой сын будет улыбаться.)

В половине десятого я позвонила в колледж Люк-Ферри, чтобы поговорить о назначенном на завтра заседании дисциплинарного совета. Совершенно смягчившийся Франсуа Брискар объявил, что готов все забыть и дать Полю еще один шанс. Почему? «Из человеколюбия: ни одно учебное заведение не согласится принять вашего сына. Я не суеверен, но сегодня во сне увидел его имя в списке допущенных к сдаче экзаменов на степень бакалавра. И решил проявить… как бы это сказать… снисходительность». В этот момент меня посетило озарение: Франсуа Брискар ошибается, в этот список мой сын не попадет. Он будет в числе тех, кто сдаст экзамен с хорошей оценкой. Мне видней. Я его мать.

В десять утра позвонила мама, и мне снова пришлось ущипнуть себя, чтобы поверить. Мари-Анник — отныне она была свободна — даже не заговорила со мной о Момо, зато рассыпалась в похвалах Жан-Жозефу Гуа (содиректор страхового общества Флери-Мерожи, пятьдесят лет, разведен), который «проявил редкостную благожелательность и даже — можешь себе представить? — собирается пригласить твою старушку мать на ужин!».

В одиннадцать утра пес Прут вышел из комы, сохранив в полном объеме умственные и двигательные способности. И не просто сохранив. Никогда больше до конца своей долгой по собачьим меркам жизни он не попытается обслюнявить или сгрызть кашемир и кожу, не сделает поползновения на пуфик и не описает подушки хозяев.

Ровно в полдень ожил мой мобильник. Марк Гран-Ромье хотел самолично сообщить великую новость: у них с Матильдой все возобновилось — «с чистого листа».

— Я обязан этим тебе, Полин. Без того жестокого разрыва Мат никогда бы не поняла, как сильно she loves me, она меня любит. Когда она объявила, что беременна, и увидела меня crying, увидела, что я плачу, то ужасно растрогалась. Я такой happy, такой счастливый, Полин!

«Само собой разумеется», — мысленно улыбнулась я, послав воздушный поцелуй небу.

— А Мат в порядке, Марк?

— Она рядом. Передать ей трубку?

— А… она разве хочет поговорить со мной?

— Ты совсем рехнулась или как? — заорала в трубку Матильда. — Разве можем мы долго дуться друг на друга? Берешь пример с Моник? Кстати, будь доброй феей-крестной, возьми ее на выходные. Марк везет меня в Венецию.

— Конечно, с радостью. Но, Мат… в Венеции не играют в. гольф и не охотятся на куропаток…

— I know[47], — прошептала она с торжествующей ноткой в голосе.

В 14.00 подпрыгивающая от возбуждения Адель объявила, что больше не будет смотреть канал «КТО», потому что увидела на Filles-TV «последний клип Робби Уильямса и наконец-то поняла, кто главный мужчина ее жизни».

В 15.00 Афликао торжественно возвестила, что с сегодняшнего дня навсегда отказывается от женатых мужчин.

— Конечно, до тех пор, пока в один прекрасный день сама не выйду замуж.

Сначала я не поняла, зачем наша португалка сделала подобное признание, но она продолжила железным тоном:

— Хочу, чтобы ты знать, Полин: я никогда — никогда! — не смотреть на Пьер с… гнусные намерения. Ты не думать, что я есть опасность для твоей семьи.

Я запретила себе вспоминать, что мой муж всегда называл Афликао троллем, мне удалось не рассмеяться, и я от всего сердца поблагодарила ее за то, что она остается с нами до конца учебного года.

В 16.00, когда я открыла дверь, на пороге стояла сияющая Жермена Крике.

— Полин, малышка, если бы ты только знала, что мне пришлось пережить! Это ужасно, ужасно, ужасно, я даже не осмеливаюсь рассказать, что на меня хотели навесить эти подлые легавые. Нет, все-таки расскажу… Семья одного паршивого старикашки, о котором я заботилась со всем возможным тщанием, обвинила меня в излишнем усердии! Меня! Господь свидетель — этот несчастный только и делал, что испытывал терпение персонала. Вообрази: в свои восемьдесят лет мерзавец так и норовил пощупать сестер за сиськи. — Она многозначительно поджала губы. — В конце концов они разобрались, что во всем, скорее всего, виновата испарившаяся неделю назад санитарка. К счастью, у меня большие связи в верхах добровольческой службы. Думаю, если бы не совместные усилия монсеньора Вентруа и Бертрана Деланоэ, я бы до сих пор томилась в сырых застенках. Ты и представить не можешь, с какой ревностью некоторые семьи относятся к моей работе. Эта история так меня потрясла, что я подумываю оставить помощь умирающим и заняться чем-нибудь еще. Например, «желтыми комнатами» госпожи Ширак, я ведь так люблю детей, — заключила она, хлопая ресницами.

Из осторожности я не рассказала Жермене о своей встрече с инспектором Торанем. Внутренний голос подсказывал, что, какой бы вопрос я ни задала, ответ мне точно не понравится. О визите в Сен-Рош я Жермене тоже не сообщила, ограничившись замечанием, что теперь все утряслось.

Сорокадневный срок истек, ничего катастрофического не случилось, как и предполагали врачи. Жермена выглядела разочарованной, когда я провожала ее до двери со словами «буду рада… при случае… узнать, как у вас дела».

На площадке она открыла рот, как будто хотела что-то сказать, терзаемая угрызениями совести. Я жестом остановила ее, прошептала: «Удачи, Жермена» — и тихонько закрыла дверь. Без обиды. Но и без сожаления.

В 17.00 последовал звонок от двуглавого руководства. Мими и Раф возбужденно тарахтели, перебивая друг друга, как в старые добрые времена.

— Помнишь старую поговорку насчет пророка в своем отечестве, ПОП? Ну так вот, ты не поверишь! Мы все утро получаем мейлы из Штатов. Очевидно, кто-то — не знаю кто — привез туда номер «Модели» за прошлую неделю, твою статью выложили в Интернет, и ее прочли повсюду — от Нью-Йорка до Лос-Анджелеса, via Лондон. Отзывы сугубо положительные, масса предложений об интервью. Ты сидишь? Если нет, лучше сядь! Хилари Клинтон, Шарон Стоун, Мадонна, Мелинда Гейтс, Камилла экс-Паркер-Боулз — все они хотят высказаться и поздравить тебя.

— С каких пор Хилари Клинтон читает по-французски? — улыбнулась я, бросив благодарный взгляд на стоявшую у меня на столе фотографию Карла Лагерфельда.

— Не будь брюзгой! Это же сплошь сливки! Вспомни, как долго и безнадежно мы добивались возможности взять у каждой интервью… А теперь отвечаем: «Сохраняйте спокойствие, дамы! Встаньте в очередь. Сначала ты, Джулия, потом Шарон. Мелинда, ты ничем не лучше остальных!» Откровенно говоря, мы не знаем, чем им так понравилась статья? Хотя, наверное, в Штатах любят проповеди… Не дуйся, мы только хотели сказать, что американцы иначе относятся к религии, к добру и злу, к необходимости осознать, сколь эгоистична западная цивилизация, и все такое прочее. Они слишком серьезны, слишком ангажированы и до ужаса «сьюзенсарандонированы»[48].

— Супер-дрюпер! Рада за вас. Матильда или Соня отлично справятся.

— Ты, надеюсь, шутишь?

— С чего бы мне шутить? Хочу напомнить — меня сослали в спортивный раздел. Не думаете же вы, что я стану спрашивать у герцогини Корнуэльской Камиллы ее мнение об отборщике «Синих»?

— Пре-кра-ти! Послезавтра летишь в Нью-Йорк. Надолго. Начинаешь с Хилари Клинтон. Само собой, мы даем тебе карт-бланш, ПОП.

В 18.00 никто не позвонил и не вошел в мою комнату, чтобы сделать сенсационное сообщение.

Зато произошла глупейшая вещь: я взглянула на свои руки и громогласно объявила, что мне необходим хороший маникюр. Пьер и дети дружно оставили свои дела и повернулись ко мне, затаив дыхание.

— И знаете что, мои дорогие? Мне совершенно нечего надеть. Завтра же отправляюсь на площадь Виктуар и потрачу там… ну просто неприличные деньги.

Гробовая тишина.

Потом по прекрасным лицам моих детей заструились слезы радости, а Пьер нежно обнял меня и произнес:

— Бог есть!

Примечания

1

Имя актрисы — Деми — по-французски означает «половина». — Здесь и далее примеч. перев.

2

Глава журнала «Elle».

3

Известная французская журналистка и писательница, в свое время возглавляла журнал «Elle».

4

Известная французская комик-труппа.

5

Английский киноактер.

6

Французский киноактер.

7

Французский певец и композитор.

8

Автогонщик, четырехкратный чемпион мира.

9

Известный винодельческий район Франции.

10

Мишель Онфре (р. 1959) — известный французский философ, интеллектуал, атеист.

11

По возрастающей (ит.).

12

Осторожно (фр.).

13

Персонаж рисованных мультфильмов студии «Paramount Pictures».

14

Амиши — наиболее консервативное крыло меннонитов, не приемлющее технической цивилизации.

15

Старейшая психиатрическая больница Парижа.

16

Американский дизайнер одежды. С 1998 г. работает в Париже. Создал коллекцию женской одежды для фирмы «Луи Вуитон».

17

Регион на западе Судана, где в 2003–2004 гг. произошли кровавые межэтнические столкновения.

18

Французский государственный и политический деятель. Министр обороны в 2002–2007 гг.

19

Британская актриса, живет в США.

20

Комплекс неписаных правил корпоративной культуры, мешающий продвижению женщины по служебной лестнице.

21

Сенатор от Социалистической партии Франции.

22

Ханна Арендт (1906–1975) — известный философ и историк.

23

Заглатывание избыточного количества воздуха.

24

Вычислительная техника.

25

Христианская мученица, отданная на съедение львам.

26

Snood 21 — карточная игра, очень популярная среди пользователей сотовыми телефонами Motorola.

27

Сеть бесплатных столовых, основанная актером-комиком Колюшем (настоящее имя Мишель Колюччи; 1944–1986).

28

Ядовитое средство для ликвидации засора в водопроводных трубах.

29

Гребаная сладкая болезнь.

30

Лидер французских антиглобалистов.

31

Игра слов: salade de la mer — морской салат, salade de, la mere — материнский, salade de l'amere — горький.

32

Южно-африканский религиозный деятель, лауреат Нобелевской премии мира (1984) за борьбу против апартеида в Южной Африке.

33

Вооруженный революционный фронт Колумбии.

34

Самый мощный колумбийский наркокартель был создан в начале 80-х гг.

35

Создан в 1999 г. Жозефом Бове, объединил фермеров-сыроваров, которые боролись с закусочными «Макдоналдс», называя их символом «гастрономического тоталитаризма». В ответ на решение Евросоюза запретить импорт американской говядины, выращенной на гормональных добавках, Вашингтон запретил ввоз в США ряда традиционных европейских продуктов, в том числе сыра рокфор.

36

Я могу? (исп.).

37

Ричард Бартон (британский актер), Элизабет Тейлор (голливудская актриса) — известная семейная пара, знаменитая бурными сценами.

38

Приор — настоятель монастыря.

39

Ты только посмотри, какая девушка! (англ.).

40

Гнев Господень.

41

Идите, все кончено (заключительные слова проповеди).

42

В православной традиции — апостол Петр.

43

Деяния святых апостолов, 2:16–17.

44

Евангелие от Матфея, 27:46.

45

Гребаная сука (англ.).

46

Евангелие от Луки, 7:47.

47

Я знаю (англ.).

48

Звезда американского кино Сьюзан Сарандон активно участвует в общественной жизни страны.

Content

Аликс Жиро де л'Эн
Бестолковая святая

Пролог

День первый

День второй

День третий

День четвертый

День пятый

День шестой

День седьмой

День восьмой

День девятый

День десятый

День одиннадцатый

День двенадцатый

День тринадцатый

День четырнадцатый

День пятнадцатый

День шестнадцатый

День семнадцатый

День восемнадцатый

День девятнадцатый

День двадцатый

День двадцать первый

День двадцать второй

День двадцать третий

День двадцать четвертый

День двадцать пятый

День двадцать шестой

День двадцать седьмой

День двадцать восьмой

День двадцать девятый

День тридцатый

День тридцать первый

День тридцать второй

День тридцать третий

День тридцать четвертый

День тридцать пятый

День тридцать шестой

День тридцать седьмой

День тридцать восьмой

День тридцать девятый

День сороковой

Примечания