Корсакова Татьяна Владимировна

Мужчины не плачут

Татьяна Корсакова

Мужчины не плачут

Громкий рев, такой, что закладывало уши, не давал сосредоточиться. Серебряный оторвался от изучения нехитрого ассортимента коммерческого ларька, огляделся в поисках источника звука и нахмурился. В пяти метрах от него щекастый младенец раскачивал хлипкую коляску и орал на чем свет стоит. Никого из взрослых поблизости не наблюдалось. Серебряный пожал плечами и отвернулся: если родная мать считает возможным оставлять ребенка без присмотра, то ему, постороннему, какое дело! Лучше уж подумать о сигаретах. Те, что он курил обычно, внезапно закончились, а те, что лежали в витрине ларька, не внушали никакого доверия. Конечно, можно было потерпеть до дома и не рисковать здоровьем, но курить хотелось невыносимо.

Эх, лучше бы он отправил за сигаретами Степана! Тот в «народных марках» разбирался намного лучше. Но последние два дня водитель находился в душевном раздрае из-за болезни жены Аннушки, и Серебряный решил его не тревожить. Решил, и сам удивился своему альтруизму. А уж как удивился Степан, когда босс, великий и ужасный, изъявил желание собственнолично сгонять за сигаретами! Серебряный спиной чувствовал недоуменный взгляд шофера.

«Мальборо», — решил он наконец и полез за бумажником.

Младенец продолжал орать.

Серебряный расплатился за сигареты, прочел предупреждение Минздрава о вреде курения и распечатал пачку. Сигарета была мерзкой. Он вдохнул едкий дым и закашлялся. Курить расхотелось.

Младенец продолжал орать.

Серебряный смял пачку, швырнул в урну, собрался уходить.

Младенец перестал орать и начал хрипеть.

Серебряный развернулся, скрипнул зубами и, дивясь собственному человеколюбию, направился к ребенку. При виде незнакомого хмурого дядьки младенец заинтересованно замолчал.

— Ты чего буянишь? — Наверное, он спросил что-то не то или не тем тоном, потому что младенец вдруг опять зашелся истошным воплем.

Угораздило же! Серебряный беспомощно огляделся, в надежде обнаружить поблизости беспутных родителей. Никого! Только удивленно таращащиеся прохожие.

— Тихо ты! — Он потряс коляску.

Младенец замолчал и улыбнулся щербатым ртом.

— Ну, все! — Рукавом пиджака Серебряный вытер вспотевший лоб. — Ты тут посиди, помолчи, а дядя пойдет…

За спиной послышался тихий рык, Серебряный обернулся и окаменел — в пяти метрах от него стоял огромный ротвейлер. Позвоночник сковало холодом. Он ненавидел и боялся собак. Это была его единственная, но неистребимая фобия. Он не выносил присутствия рядом с собой даже безобидных болонок и йоркширских терьеров. Он бросил любовницу, как только та решила завести собачку. Это четырехлапое чудовище не было безобидной болонкой. Оно в упор смотрело на Серебряного и недобро скалилось. Влип!

— Тише, собачка, тише…

Медленно, стараясь не делать резких движений, он начал пятиться.

Ротвейлер зарычал.

Серебряный замер, со свистом втянул в себя воздух.

Младенец радостно захихикал.

Пес внезапно сменил траекторию и направился к коляске.

Серебряный зажмурился. Он ненавидел себя за малодушие, но ничего не мог с собой поделать. Какое тут геройство, когда ноги от страха вросли в землю! Если бы он имел дело с человеком, а не с собакой… Против собаки он был бессилен, как этот бестолковый младенец.

И все-таки он решился, медленно, пересиливая страх, начал обходить ротвейлера. Нужно попытаться отвлечь псину на себя. Если все получится, он снова почувствует себя мужиком, а не тварью дрожащей… и месяца два не сможет спать из-за кошмаров.

Пес и младенец заинтересованно наблюдали за его маневрами.

— Ко мне, собачка, — прохрипел Серебряный.

Пес переступил с лапы на лапу, обнажил два ряда острых зубов.

— Ну, иди ж ты сюда, скотина! — Серебряный подобрал с земли камень, швырнул в собаку.

Ротвейлер зарычал, но с места не сдвинулся.

— …Что вы делаете?! — послышался за спиной возмущенный голос.

Стараясь не выпускать пса из поля зрения, Серебряный обернулся. Растрепанная девица в безразмерном джинсовом комбинезоне сверлила его гневным взглядом.

— Уйди! — отмахнулся он и поднял с земли еще один камень.

— Да прекратите же! — взвизгнула девица и метнулась к коляске.

— Куда?! — Серебряный поймал сумасшедшую за руку, попытался оттащить в сторону. — Жить надоело?

— Пустите! А ну, пустите немедленно! — Девица больно лягнулась, зыркнула зелеными глазищами.

Псина вскочила и, тихо порыкивая, начала приближаться.

— Да успокойся ты, дура! — зашипел Серебряный. — Видишь, собака!

— Сам ты дурак! — Острый локоть больно уперся в ребра. — Тайсон, сидеть! Я кому сказала — сидеть?!

Пес послушно замер, но продолжал буравить Серебряного недобрым взглядом.

— Так это твоя собака? — Возбуждение ушло, уступая место просто невероятной усталости.

— Конечно, моя! Чья же еще? — Девица высвободилась из его объятий.

— А ребенок?

— И ребенок тоже мой! А вам что нужно?

Серебряный в сердцах сплюнул. Вот идиот! В героя решил поиграть, ребенка спасти от твари четырехлапой. А никого спасать, оказывается, не надо! И псина, и ребенок принадлежат вот этой растрепанной дурынде!

От пережитого, а еще больше оттого, что все его волнения оказались напрасными, Серебряный почувствовал себя сквернее некуда, снова захотелось курить. Девица не сводила с него удивленно-настороженного взгляда, псина недовольно ворчала и пускала слюни.

— Мужчина, вам нехорошо?

— Отстань! — Серебряный раздраженно отмахнулся, достал из урны измятую пачку «Мальборо», выбил сигарету, нашарил в кармане зажигалку. На сей раз сигарета показалась ему восхитительной. Девица неодобрительно покачала головой, отошла к коляске.

— Какого хрена ты ребенка одного оставила?! — неожиданно для самого себя рявкнул он.

— Что? — она обернулась.

— Твой ребенок орал как резаный, — уже спокойнее сказал Серебряный и затянулся глубоко, до рези в легких.

— Я не оставляла его одного. С Ванькой был Тайсон.

— Да что ты говоришь?! С Ванькой был Тайсон! Не было с Ванькой Тайсона! И мамки не было! Мамка и Тайсон где-то шастали, а Ванька орал!

— О господи! — Девица сгребла ребенка в охапку, осуждающе посмотрела на пса. — Тай! Ты где был, паршивец? Я тебе что велела?

Серебряный тяжело вздохнул и направился прочь. Глаза б не видели ни Ваньки, ни Тая, ни этой чокнутой.

— Мужчина!

Он не стал оборачиваться.

— Эй, мужчина!!! — Девица не отставала.

— Ну? — Он нехотя остановился.

У нее было нескладное скуластое лицо, слишком большой рот, чересчур бледная кожа и волосы, похожие на паклю. Если бы не глаза, ярко-зеленые, с золотистыми крапинками, ее смело можно было бы назвать дурнушкой. Глаза определенно спасали положение.

— Ради бога, простите. Тай обычно никогда не отходит от Ваньки. Он вас очень сильно напугал?

— Слушай, шла бы ты со своим Таем…

Девица осеклась, обиженно заморгала.

— Я только хотела извиниться…

— Извинилась? — рявкнул он. — Тогда топай отсюда!

Серебряный сам не до конца понимал причину своего раздражения, У него был тяжелый характер, он знал это как никто другой, но он никогда не позволял себе грубить женщинам. Он их использовал, принимал на работу, увольнял, он спал с ними, но никогда не повышал на них голос. А сейчас вот сорвался…

Девица обиженно фыркнула, младенец заревел, псина зарычала…

— Сумасшедший дом! — Серебряный отшвырнул недокуренную сигарету, ускорил шаг.

— …Что так долго, босс? — спросил Степан с фамильярностью, свойственной всем личным водителям без исключения.

— Сигареты выбирал, — буркнул Серебряный, тяжело опускаясь на пассажирское сиденье.

Смятая пачка «Мальборо» огнем жгла вспотевшую ладонь.

— Теперь домой? — спросил Степан.

— На кладбище.

Определенно это был день неожиданных решений — идея ехать на кладбище возникла внезапно…

Серебряный купил темно-бордовые розы, не глядя по сторонам, прошел к знакомой могиле, положил цветы на черный мрамор надгробия, устало опустился на маленькую скамейку, сказал:

— Ну, привет, Стриж.

Ему никто не ответил, но березы зашумели как-то по-особенному, и солнце выглянуло из-за туч.

…Стриж был славным парнем. Серебряный всегда завидовал его способности видеть в окружающем мире только хорошее. Вместе они пережили столько, что хватило бы на десять человеческих жизней. У них не было детства. Их юность оказалась сплошным кошмаром. Воспоминания о ней до сих пор, спустя годы, вызывали боль. Серебряный стал тем, кем стал: холодным, расчетливым сорокалетним мужиком, а Стриж умудрился остаться мальчишкой: веселым и бесшабашным. Даже умереть умудрился молодым. Сукин сын…

В глазах защипало. Нет, он не плачет. Еще в четырнадцать они договорились, что не будут плакать никогда. Мужчины не плачут, а они не просто мужчины, они гладиаторы. Уже в четырнадцать они плевать хотели на боль и смерть…

Серебряный не плакал даже на похоронах Стрижа, даже после похорон, когда заперся в своем кабинете и в одиночку выжрал два литра водки. Окажись Стриж на его месте, он бы тоже не плакал…

Запиликал мобильный. Серебряный встрепенулся, виновато посмотрел на черное надгробие.

— Прости, старик, мне пора.

Березы опять зашумели как-то по-особенному…

* * *

Ее разбудил Ванькин плач. Маша, еще до конца не проснувшись, села, нашарила тапки, пошатываясь спросонья, подошла к детской кроватке, по пути наткнувшись на недовольно заворчавшего Тая.

— Соня, — буркнула она, обходя развалившегося у детской кроватки пса.

Ванька хныкал во сне, одеяльце сползло, в темноте белели босые ножки. Маша потрогала простыню — мокрая. Придется перестилать, переодевать Ваньку. Как плохо, что подгузники закончились. Все-таки подгузники — величайшее изобретение человечества. Жаль только, что оно ей не по карману. Денег осталось только на детское питание для Ваньки и на корм Тайсону.

— Ничего, Вань, — приговаривала Маша, переодевая сына, — вот мамка сделает заказ, получит денежки и накупит тебе памперсов. Потерпи чуть-чуть, уже скоро.

Вообще-то, Ваньке и без памперсов было неплохо. Просто ей самой приходилось чаще просыпаться, а это тяжело. Для нее оказалось намного легче недоесть, чем недоспать, а Ванька спать не давал.

Маша знала, что к малышам нужно вставать по ночам, но она не была готова к тому, что придется делать это так часто. Ваньке шел уже второй год, а она по-прежнему вставала к нему по десять-двенадцать раз за ночь. Спокойный и даже немного флегматичный днем Ванька ночью становился тревожным и капризным.

«А что ж ты, Машка, хочешь?! Дите грудью не кормила совсем, все смеси да смеси! Откуда ж ему быть спокойным?» — зазвенел в голове сварливый голос бабы Тони.

Скорее бы уже баба Тоня вернулась! Баба Тоня на несколько дней уехала в провинцию к родственникам. Оставалось продержаться без нее совсем чуть-чуть. С ней и Маше было легче, и Ванька становился спокойнее. Господи, какое счастье, что она появилась в их с Ванькой жизни!

Маша переодела сына, сбросила тапки, с головой укрылась одеялом. Сон, такой долгожданный и дорогой, как ветром сдуло. Вспомнился дневной инцидент. Высокий мужчина, еще не старый, но уже почти полностью седой, злые глаза, сигарета в дрожащих пальцах, обидные слова…

Чего он завелся? И вообще, нечего вмешиваться не в свое дело, если такой впечатлительный! Ваньку напугал, Тая разозлил, ее оскорбил… Маша раздраженно заворочалась, прогоняя желчного незнакомца на задворки памяти. У нее своих проблем достаточно. Вот, к примеру, нужно что-то срочно делать с волосами…

После родов с ее волосами, волнистыми и послушными, случилось что-то страшное. Они потеряли яркость и стали вдруг виться «мелким бесом». С копной этакого безобразия на голове Маша чувствовала себя полнейшей уродиной. Вчера она решила покраситься, сэкономила на парикмахерской, купила дешевую краску, и вот результат — волосы окрасились неравномерно, стали жуткого грязно-рыжего цвета. Хоть на улицу не выходи…

Маша тяжело вздохнула, повернулась на другой бок. Наверное, придется принять предложение Лики и сходить к ее стилисту. Может, еще не все потеряно и ее бедная шевелюра подлежит реставрации? А когда-то давно, еще в прошлой жизни, Антон говорил, что у нее чудесные волосы.

Сердце болезненно заныло. Маша запрещала себе думать об Антоне, и обычно у нее это получалось. Обычно, но не этой ночью…

Они учились на одном курсе: Антон Погорелов — красавец, дамский любимчик, душа компании, и она, Маша Литвинова — тихая, невзрачная, никакая. Они были с разных планет. Их орбиты не могли пересечься никогда, но однажды они все-таки пересеклись…

У Маши была своя квартира, оставшаяся после смерти бабушки «сталинка» почти в центре. Когда однажды перед одногруппниками встал вопрос, где встречать Новый год, Маша, не задумываясь, пригласила всех к себе. Она знала, что это будет очень хлопотно, что придется полдня стоять у плиты, а потом прислуживать гостям «на правах хозяйки», а гости обязательно что-нибудь разобьют или сломают, замызгают ванную и туалет, и утром придется мыть горы посуды, делать уборку и выслушивать нотации от потревоженных соседей. Но ее день рождения случался как раз в канун Нового года, и ей так не хотелось отмечать его в одиночестве.

И еще, Маша даже себе не хотела в этом признаваться, была надежда, что кто-нибудь вспомнит про ее день рождения, и хоть на минуточку на нее обратят внимание. Она не ждала подарков, внимание — вот единственное, чего ей хотелось.

Первые гости явились в начале десятого. В десять веселье было уже в разгаре. Маша радостно улыбалась и пыталась убедить себя, что ей тоже весело.

Ей плохо давался самообман. Дурочкой она не была и прекрасно понимала: никому до нее нет дела. Однокурсникам нужна ее квартира, приготовленная ею еда, а сама она не нужна. А ведь она так старательно выбирала наряд для Нового года, укладывала волосы в затейливую прическу и даже сделала макияж по такому случаю. Ее стараний никто не оценил, их даже не заметили…

В одиннадцать, когда Маша уже была на пороге тихой истерики, в дверь позвонили. В прихожую ввалилась смеющаяся, пахнущая морозом и шампанским компания. Среди вновь прибывших оказался Антон Погорелов.

— Привет! — Антон протянул ей бутылку шампанского, поцеловал в щеку как старую знакомую. — Маш, извини, что без приглашения. Надеюсь, не прогонишь!

Оказывается, он знает, как ее зовут! И пахнет от него чудесно. И губы у него холодные и мягкие…

Маша стояла дура дурой, улыбалась и не знала, что ответить.

— Да не прогонит! — Динка Кирюшкина, Машина одногруппница, прижалась к Антону пышной грудью. — Кто ж прогонит такого красавчика!

Все засмеялись. Антон заговорщицки подмигнул Маше. Она залилась краской, сбежала на кухню.

На кухне самозабвенно целовались Васька Горевой и Танька Тишко, Маша пробормотала извинения, проскользнула на балкон. Двадцатиградусный мороз привел ее в чувство. Она стояла, вцепившись в ледяные перила, и смотрела на ночной город. Сердце подсказывало ей, что этот Новый год станет особенным, надо только найти в себе силы и выйти к гостям.

Силы вернулись к Маше лишь в полночь, когда настенные часы пробили двенадцать. Подвыпившие гости радостно загалдели, зазвенели бабушкины хрустальные бокалы.

— С Новым годом! — Кто-то обнял ее за плечи.

Маша обернулась — ей улыбался Антон Погорелов.

— Выпьем? — Он протянул ей шампанское. — На брудершафт!

Это было похоже на сон: озорные искры в его глазах, шампанское, поцелуй…

— Ну, хватит уж! — Машу кто-то дернул за рукав. Динка Кирюшкина сверлила ее недобрым взглядом. — Получила свою порцию счастья — дай другим получить! — Она оплела шею Антона руками, замурлыкала, точно сытая кошка.

Наблюдать за тем, как Антон целует другую, стало испытанием не из легких. Маша ушла на кухню. Благо там уже никого не было.

А праздник набирал обороты. Маша устала не столько от шумной компании, сколько от себя самой. Не готова она оказалась к тому, что творилось в ее глупом сердце. Она улыбалась гостям, изображала веселье, но при первом же удобном случае сбегала на кухню, отдышаться, успокоиться…

В самый разгар веселья кто-то все-таки вспомнил про Машин день рождения. Ее вытащили из кухни, усадили во главу стола, заставили выпить полный бокал шампанского. А потом про нее снова забыли. К тому, что именно так все и случится, Маша была готова. Она оказалась не готова к тому, что Антон уйдет. А он ушел, не попрощавшись, даже не сказав дежурных слов благодарности. Ей хотелось плакать, но она держалась, ждала, когда все разойдутся по домам.

Последний гость ушел в четыре утра. Точнее, не последний, а предпоследний. Васька Горевой напился так, что было решено оставить его у Маши. Теперь он спал на Машином диване, укрытый любимым Машиным пледом, в то время как сама она, заливаясь горькими слезами, мыла посуду…

В дверь позвонили. Маша вздрогнула, кухонным полотенцем вытерла зареванное лицо. Наверное, вернулась Танька, не смогла оставить своего ненаглядного в обществе посторонней девицы.

…Это была не Танька. За дверью стоял Антон.

— С днем рождения! — Он сунул ей в руки огромного плюшевого зайца, перевязанного розовой лентой. — Это тебе! Извини, цветов не нашел.

Цветов не нашел! Он искал цветы для нее, дуры! Цветов не нашел, зато где-то нашел это пушистое чудо! В новогоднюю ночь!

— Пустишь меня? — В его голосе слышался смех.

— А все уже ушли. — Маша прижала подарок к груди.

— А мне все и не нужны. Пустишь? — Он забрал зайца, которым Mania заслонялась, как щитом, заглянул ей в глаза.

— Пущу, наверное… Нет, конечно, пущу!

Антон засмеялся, сгреб Машу в охапку.

— Ты такая забавная и очень красивая!

Никто и никогда раньше не говорил Маше Литвиновой, что она красивая. А если бы даже и сказал, она бы не поверила, никому… А Антону поверила и даже почувствовала себя красивой.

Это была удивительная ночь. Они занимались любовью. Старая кровать ужасно скрипела, и Маша боялась, что спящий в гостиной Васька непременно проснется. Васька не проснулся, и свидетелем Машиного безумства стал только плюшевый заяц, которого она зачем-то приволокла с собой в спальню…

Больше всего на свете Маша боялась, что наступит утро и Антон уйдет. Утром сказки обычно заканчиваются, принцессы превращаются в лягушек, а прекрасные принцы начищают доспехи и седлают белых коней.

Наступило утро. Антон ушел, но спустя несколько часов вернулся с переброшенной через плечо потрепанной спортивной сумкой.

— Хочу жить с тобой. Не прогонишь?

Новогодняя сказка продолжилась…

Проспавшийся Васька с удивлением наблюдал, как Антон выкладывает свои бритвенные принадлежности на полочку в ванной. Маша пряталась на кухне.

— Погорелов, ты это че, серьезно? — услышала девушка голос Васьки.

— Серьезнее не бывает.

— С Машкой?! — В Васькином голосе было столько пренебрежения, что Маша, затаившаяся на кухне, до крови закусила губу.

— С Машей, а не с Машкой, — тихо, но с угрозой сказал Антон. — У тебя есть возражения?

— Да нет. Я просто…

— Вот и заткнись, если просто!

* * *

Их неожиданный роман взбудоражил весь институт. Народ делал ставки, гадал, как долго это продлится. Такой мезальянс! Он красивый, перспективный, всеми обожаемый. Она некрасивая, бесперспективная, никому не нужная. Маше пришлось выслушать немало гадостей, сальностей и насмешек. Она научилась игнорировать острые, как пики, взгляды и всеобщее осуждение. Все это было ничтожно малой платой за любовь Антона. Ради него она согласилась бы на куда более серьезные страдания.

Вопреки прогнозам, они прожили вместе два с половиной года. После окончания института Антон поступил в аспирантуру. Маша устроилась в небольшую компьютерную фирму. Он продолжал учиться, она обеспечивала нормальный быт. У них была настоящая семья, неважно, что без штампа в паспорте. Разве штамп имеет какое-то значение, когда двое любят друг друга?! Иногда Маше казалось, что за эти несколько лет она узнала Антона лучше, чем саму себя, но он не переставал ее удивлять…

Однажды Антон пришел домой поздно, он был немного навеселе. Маша, успевшая известись за вечер ожидания, бросилась ему на шею.

— Тише-тише, малыш! — Антон отстранился и загадочно улыбнулся. — А у меня для тебя сюрприз!

Маша замерла в предвосхищении. Ее Антон был мастером сюрпризов: розы в феврале, билеты в кино на ночной сеанс, ужин в ресторане на последние деньги…

— Вот, познакомьтесь! — С видом фокусника Антон вытащил из-за пазухи что-то, что Маша сначала приняла за меховую игрушку. — Это Тайсон. Вообще-то у него другое имя, длинное и труднопроизносимое, но я решил, что он будет Тайсоном.

— Что это?

Маша потянулась к игрушке. Раздался заливистый лай. Она ойкнула. Антон засмеялся.

— Не бойся, малыш, пока еще Тайсон маленький и безобидный, но очень скоро он станет настоящим бойцовским псом. Ты представить себе не можешь, какая у него родословная! Даже у английской королевы родословная проще!

Маша осторожно взяла щенка на руки. Щенок перестал лаять и уткнулся влажным носом ей в шею.

— Откуда он?

— Из питомника, очень крутого питомника, радость моя. — Антон устало опустился на стул, сбросил ботинки. — Тайсон очень дорогой пес, так что обращайся с ним с должным почтением.

Ей было неловко спрашивать, но она все-таки спросила:

— А где ты взял деньги?

— Как — где? В коробке из-под кофе, разумеется. — Он выглядел удивленным.

Маша закусила губу: в коробке из-под кофе хранились все их сбережения, целых две тысячи долларов. Она собирала деньги на летний отдых и на новый компьютер. Они ведь программисты, им никак не обойтись без приличного компа. Антон знал о ее планах с самого первого доллара. Знал — и купил Тайсона…

— А сколько там осталось? — спросила она с надеждой.

— Где? — Антон прошел на кухню, загремел кастрюлями. — Малыш, а покушать что? Очень кушать хочется!

Маша посадила Тайсона на коврик и, гоня прочь недобрые предчувствия, прошла на кухню вслед за Антоном.

— В банке из-под кофе что-нибудь осталось?

— Ну, осталась там какая-то мелочь, баксов сто пятьдесят. Но ты их не трогай. Тайсону нужно купить ошейник, поводок, корм и прочие витамины.

— А как же комп? — спросила Маша упавшим голосом.

— Какой комп? — Антон чмокнул се в щеку. — А, комп! Машка, да купим мы тебе комп! Ты посмотри, какая прелесть!

— Антон…

— Что — Антон? — сказал он неожиданно резко. — Ты что, денег пожалела?

— Компьютер нам нужен для работы. Старый все время ломается…

— А Тайсон нужен мне для души. — Антон обиженно отвернулся. — Я с детства мечтал о собаке…

Маша хотела сказать, что вовсе не обязательно было платить за собаку такие деньги, но испугалась, что он обидится еще сильнее.

Антон молча съел ужин, вышел с сигаретой на балкон. Тайсон тихо заскулил. На полу в прихожей растекалась лужа.

— Горе ты мое. — Маша вытерла лужу, взяла щенка на руки. За спиной послышались раздраженные шаги. Антон, не глядя в ее сторону, прошел в гостиную.

— Постелешь мне на диване.

Маша вздрогнула: никогда раньше, даже когда у них случались ссоры, он не просил постелить ему на диване. Она вошла в гостиную, робко присела рядом с Антоном, потерлась подбородком о его плечо.

— Что еще? — спросил он хмуро.

— Прости. — Она уже едва не плакала. — К черту деньги! Мне очень нравится Тай.

— Не Тай, а Тайсон! Попрошу запомнить, — проворчал он. — И чтобы никаких мне телячьих нежностей! Тайсон — ротвейлер, а не болонка. Уяснила?

— Уяснила! — Маша счастливо улыбнулась. Гроза миновала! Антон не умел долго злиться, она это точно знала.

— Я пошла стелить постель…

— Иди уж, жадина-говядина! — Он привлек ее к себе, поцеловал в губы.

На душе сразу стало легко и радостно. Какая же она все-таки эгоистка! Ведь, если разобраться, новый комп нужен именно ей, а не Антону. У Антона — аспирантура, научная деятельность…

Маше не спалось. Рядом похрапывал Антон, а на прикроватном коврике жалобно скулил щенок.

— И чтобы никаких там телячьих нежностей, — прошептала она, нашарила в темноте пушистый комочек и сунула его к себе под одеяло.

Тай перестал скулить, прижался к ней горячим боком.

— Утром пойдешь обратно на коврик, — сказала Маша строго.

Как-то так получилось, что забота о Тайсоне легла исключительно на Машины плечи. Две недели Антон выгуливал и кормил щенка, а потом самоустранился. «Малыш, устал, как собака. Погуляй с Тайсоном сама».

Маша послушно брала поводок и шла гулять. Нельзя сказать, что общение с Тайсоном было ей в тягость. Просто теперь требовалось чуть раньше вставать и чуть позже ложиться. А еще пришлось стать чуть более экономной, чтобы у щенка было все необходимое. Это все мелочи! Тай был таким милым, таким смешным! Настоящий ребенок!

Сначала Антон смотрел на Машино увлечение очень даже благосклонно, но скоро стал все чаще раздражаться. «Ты проводишь с этой псиной больше времени, чем со мной. Ты окончательно его разбаловала». Антон ревновал. Маша отмалчивалась и в душе посмеивалась. До поры до времени…

Лифт, как обычно, не работал. Маша поднималась по лестнице, когда услышала лай Тая. К тому моменту, как она распахнула дверь, лай перешел в жалобный вой.

— Что случилось? — Она обвела недоуменным взглядом Антона и незнакомого мужчину. В руках у незнакомца был поводок Тая.

— Малыш, ты только не волнуйся, так будет лучше, — сказал Антон и улыбнулся.

— Что будет лучше? — Она погладила испуганно поскуливающего, жмущегося к ее ногам Тая.

— Тайсон… Я решил, что ему требуется другой хозяин.

— Как? — Маша вцепилась в ошейник Тая.

— Тайсон — не то, что нам нужно. Хорошо, что я вовремя это понял. Вот, Сергей Иванович согласился его забрать.

— Не отдам, — Маша затрясла головой. — Это мой пес!

Как можно? Как можно вот так запросто сказать — не то, что нам нужно!

— Вообще-то это я его купил. — Улыбка Антона поблекла.

— За мои деньги! — отрезала она, Возможно, впервые за время, что они жили вместе, Маша посмела выразить свое мнение в такой категоричной форме.

— Ну что ж, Антоша, накрылся твой новый мобильник, — вмешался в их перепалку мужчина.

— Мобильник? — переспросила Маша.

— Я ему — мобильник, он мне — пса. Нормальный такой обмен, принимая во внимание тот факт, что пес у вас совершенно необученный, что работать с ним еще и работать. Ладно, ребятки, вы тут договаривайтесь, а я пошел. Если вдруг передумаете, звоните…

Стоило только двери захлопнуться за незнакомцем, как Антон пошел в наступление:

— Что ты себе позволяешь?!

— Тайсона я не отдам! — Маша погладила пса по голове.

— Это мы еще посмотрим!

— Посмотрим…

Антон ушел. Маша знала, что он ушел надолго, может быть, даже навсегда. Она устало опустилась на пол прямо в прихожей. Тай лег рядом, положил морду ей на колени, преданно посмотрел в глаза.

— Не бойся, я тебя никому не отдам, — прошептала она и расплакалась.

Антон вернулся во втором часу ночи. Дома его ждал разогретый ужин и расстеленный диван…

* * *

Рано или поздно это должно было случиться. Маша завороженно рассматривала тест на беременность. Тест был положительным…

Подросший, уже совсем взрослый Тай застыл на пороге в ванную и не сводил с нее внимательного взгляда. Маша отложила тест, погладила себя по плоскому пока еще животу, мечтательно улыбнулась. Теперь нужно беречься. Не просиживать дни и ночи перед компьютером, а побольше гулять на свежем воздухе, пить витамины, ходить в картинные галереи, приобщаться к прекрасному. И еще нужно решить, как сообщить эту чудесную новость Антону.

Маша мучилась целую неделю, но так и не придумала ничего оригинальнее, чем романтический ужин при свечах. Она выбрала субботу, в последнее время Антон часто работал и по выходным. Полдня простояла у плиты, готовя его любимые блюда, купила шампанское, фрукты и шоколадные конфеты. К семи вечера стол был накрыт.

Антон пришел в половине десятого.

— Извини, малыш, дела! — Он поцеловал Машу в щеку.

— Я понимаю. — В такой день она не могла злиться. — Мой руки, ужин — на столе.

— Вообще-то, я перекусил на работе.

— Перекусы не считаются. Давай-давай! — Маша подтолкнула Антона к ванной.

— Тогда я заодно и душ приму.

— Только не задерживайся.

— А что так?

— Сюрприз.

— Ого! Люблю сюрпризы! — Он еще раз чмокнул ее в щеку.

…Маша так толком и не поняла, удался сюрприз или нет. Сначала Антон вообще никак не отреагировал на ее сообщение о ребенке. Он сидел с бокалом недопитого шампанского в руке и молча смотрел куда-то поверх Машиной головы.

— Ты не рад? — спросила она.

— Что? — Антон встрепенулся, взял в свою руку влажную от волнения Машину ладошку.

— Рад? — Она потерлась щекой о его подбородок.

— Угу. А ты абсолютно уверена?

— Да, я делала тест. Дважды…

— Большая задержка?

— Десять дней.

— Малыш, а мы готовы?

— К чему? Стать родителями?

— Ну, ты понимаешь: пеленки, распашонки, памперсы, сопли…

— Я как-то иначе себе это представляла.

— А как? Думаешь, будет по-другому? Машка, — Антон притянул ее к себе, заглянул в глаза, — давай сделаем аборт, а? Ну, подумай сама, зачем нам этот геморрой? Нам же и так хорошо.

— Геморрой?..

— Ну хорошо, я неверно выразился, но ведь суть от этого не меняется!

— Ты же сказал, что рад.

— Рад, но посуди здраво. Как мы его потянем? Я — аспирант. Ты получаешь гроши.

— У Васьки с Танькой уже двое, — прошептала Маша.

— И что хорошего? Наплодили нищеты! — Антон брезгливо поморщился. — Я еще пожить хочу. Для себя! Понимаешь?! Мне пока не хочется ярмо на шею вешать!

— Ребенок — это не ярмо!

— Для меня — ярмо! В общем, так! — Антон порывисто встал из-за стола, отошел к окну. — Или ты делаешь аборт…

— Или? — Маша вцепилась в край скатерти.

— Или я ухожу, — сказал он совершенно спокойным, будничным тоном.

— Уходишь?..

— У тебя есть выбор. — Антон не смотрел в ее сторону. — Срок еще очень маленький. Все можно уладить с минимальными потерями.

— Я не буду ничего улаживать. — Маша оставила в покое скатерть, сложила руки на коленях.

— Не понял… — Все-таки он на нее посмотрел — удивленно, словно видел впервые в жизни.

— Я оставлю ребенка.

— То есть ты хочешь сказать, что какой-то ребенок тебе дороже любимого человека?!

Маша молчала. Оказывается, можно прожить с мужчиной почти три года и так ничего о нем не узнать…

— Что ты молчишь? — От недавнего спокойствия Антона не осталось и следа. — Скажи, я тебе совсем безразличен? Ты меня ни во что не ставишь?

Теперь он пытался во всем обвинить ее. Он и раньше так делал, а она не замечала или не хотела замечать…

— Машка, ты хоть понимаешь, какой это шок для меня? — Антон изменил тактику. Она ведь понимающая, жалостливая, она его любит больше жизни и обязательно одумается. Она не сможет отказаться от него, не сможет жить без него. Для нее он центр мироздания…

— Я понимаю. — Маша встала из-за стола, успокаивающе погладила по голове нервничающего Тая.

— Вот и умница! — Антон кивнул. — У одного моего приятеля есть знакомый гинеколог. Все будет просто замечательно! — Он обнял ее за плечи. — А знаешь, что? Мы с тобой поедем этим летом в Прагу. Ты же всегда хотела в Прагу.

— Уже поздно, — сказала она, высвобождаясь из его объятий, — я разрешаю тебе уйти завтра.

— Что? — Антон смотрел на нее своими необыкновенными, потрясающе красивыми глазами. Длинные ресницы обиженно трепетали.

— Я сделала выбор, ты можешь уходить.

Он не верил. Он просто не мог поверить, что такое может произойти. Наверное, Антон думал, что Маша будет любить его вечно…

А она и любила. Но своего ребенка она любила не меньше. И этот ребенок не требовал, чтобы она совершила убийство в доказательство своей любви к нему, а Антон требовал…

Они стояли друг напротив друга и молчали.

— Ты идиотка! — наконец сказал он. — Ты на себя в зеркало давно смотрела? Ты же уродина! Кому ты будешь нужна брюхатая?! Ни-ко-му!

— Никому, кроме тебя? — спросила Маша, придерживая за ошейник рычащего Тайсона.

— Да ты и мне не нужна, — процедил Антон. — Мне жить было негде. Меня из общаги поперли, а тут такая дура! — Его лицо, такое красивое, такое родное, до неузнаваемости изменила недобрая усмешка. — Жрать готовишь, курсовые за меня пишешь, деньги на пиво даешь, да еще и в постели ублажаешь. В постели, кстати, ты ничего, если глаза закрыть.

Это было слишком. Даже для такой терпеливой дуры, как Маша Литвинова. Наверное, пощечина выглядела бы эффектнее, чем то, что сделала она…

Удар кулаком пришелся в челюсть. Антон взвыл, схватился руками за лицо.

— Ах ты, сука!

Если бы не Тайсон, он бы ее избил, по глазам было видно, но предупреждающий рык Тайсона привел Антона в чувство.

— Убери эту тварь! — прошипел он, пятясь к двери.

— Тише, мальчик, тише. — Маша обхватила пса за шею. — Он сейчас уйдет и никогда больше не вернется.

— Я уйду! — Антон сдернул с вешалки свою куртку. — Только вот смотри, сука, не пожалей!

— Раньше ты называл меня по-другому. — Маша горько усмехнулась. Внутри было пусто, ни боли, ни обиды — ничего.

— Раньше ты была послушной дурой.

— И не била тебя по морде.

— Я приду за вещами завтра! — Он хлопнул дверью.

— Я тебе их даже упакую. — Маша села за стол, задумчиво посмотрела на пламя горящей свечи.

Подошел Тай, положил голову ей на колени.

— Все будет хорошо, — сказала она не то себе, не то Тайсону.

* * *

Ей повезло, что это случилось не дома, а на приеме у гинеколога. Кажется, только что Маша жаловалась врачу на головную боль и отеки, и вот — она уже куда-то проваливается…

…Она пришла в себя на жесткой кушетке. В кабинете царил странный полумрак.

— Что-то случилось? — Говорить было тяжело, каждое слово отдавалось в голове набатным звоном.

— У тебя, девонька, преэклампсия. «Скорую» мы уже вызвали, поедешь в стационар, от греха подальше. — В голосе медсестры слышалась озабоченность пополам с раздражением. — Допрыгалась…

Маша молчала. Из сказанного она поняла лишь то, что ей нужно срочно ехать в стационар, что специально для нее вызвали «Скорую помощь». Но что означает это загадочное слово «преэклампсия»? И почему она допрыгалась? Она следовала всем рекомендациям: пила витамины, делала разгрузочные дни, дважды лежала на сохранении. Разве ее вина, что, несмотря на все старания и разгрузочные дни, ноги все равно отекают так, что ходить она может только в шлепанцах? Разве может она что-то сделать с высоким давлением, которое в последнее время ничем не сбивается?

Впрочем, вина, может быть, и ее. Зарекалась ведь не подходить к компьютеру во время беременности, но как программист может жить без компьютера? Ей необходимо зарабатывать деньги для себя и для ребенка. А есть еще Тай, которого нужно кормить и хоть изредка баловать витаминами.

— Ну, как самочувствие? — В кабинет вошла гинеколог, немолодая улыбчивая женщина, ловко приладила к Машиной руке манжету тонометра.

— Голова болит. — Маша виновато улыбнулась.

— Голова болит потому, что давление у тебя высокое. — Врач не сводила взгляда со стрелки тонометра. — Сто шестьдесят на сто десять, и это после укола. Ну, вот что, красавица, — она успокаивающе погладила Машу по руке, — в больницу тебе надо. И быстренько…

— Я не могу в больницу. — Маша попыталась сесть, в голове тут же что-то взорвалось. Девушка зажмурилась и со стоном опустилась обратно на кушетку.

— Это даже не обсуждается, моя хорошая, — сказала врач с нажимом. — Положение очень серьезное. Тут дело такое — сейчас ты козочкой скачешь, а через мгновение уже в коме лежишь. Вот так-то…

— У меня дома собака…

— А в животе у тебя — ребенок! И в первую очередь ты должна думать о нем. О собаке соседи позаботятся, позвонишь им из больницы. — Врач бросила быстрый взгляд, на наручные часы, сказала успокаивающе: — «Скорая» вот-вот приедет, ты не волнуйся.

Маша лежала одна в полутемной палате. Сквозь щель в неплотно задернутых шторах просачивался мутный свет.

— Темнота нужна, чтобы не спровоцировать повторный приступ, — объяснила молоденькая медсестра, плотнее задергивая шторы.

Маша устало прикрыла глаза, свободной от капельницы рукой погладила себя по животу. Ребенок вел себя беспокойно: пинался и без конца ворочался.

— Брыкается? — спросила медсестра.

— Брыкается.

— Что ж ты хочешь? Тебе плохо, и ему плохо…

— А что с нами будут делать? — отважилась спросить Маша.

— Сохранять вас будут, давление держать.

— А если не получится?

— Да получится все, что за мысли?!

— А все-таки…

— Ну, если не получится, придется тебе рожать по-быстрому.

— Еще рано ведь! — всполошилась Маша. — Срок не подошел.

— Рано — не рано, это не нам с тобой решать, на это у нас врачи имеются. — Медсестра проверила капельницу и, аккуратно притворив за собой дверь, вышла из палаты.

К вечеру Маше стало лучше, но вставать ей все равно строго-настрого запретили. Пришлось просить все ту же медсестру, чтобы позвонила соседям, пристроила беспризорного Тайсона.

К обеду следующего дня в палате у Маши появилась соседка, высокая брюнетка, невероятно красивая, даже несмотря на болезненную бледность и огромный живот. Соседку звали Ликой. Они как-то сразу сблизились. Может, оттого, что они были одного возраста и у них обеих оказались схожие диагнозы.

В отличие от Маши, Лика не являлась одинокой. У нее был муж, собственный дом за городом, спокойная и сытая жизнь. Маша стеснялась спросить, почему соседку не навещает муж и почему она, такая обеспеченная, вместо того чтобы обратиться в частную клинику, выбрала обычный роддом.

Лика сама ответила на ее невысказанные вопросы: муж в командировке за границей, а частным клиникам она не доверяет, и вообще слишком скучно лежать в одиночестве в VIP-палате, когда можно пообщаться с нормальными людьми.

Схватки у Лики начались вечером, а ближе к полуночи ее забрали в родзал. Маше не спалось. Она бесцельно бродила по пустой палате, вглядывалась в черный прямоугольник окна, беспокоилась. У Лики было такое лицо… Все боятся родов — это нормально, но в Ликиных глазах стоял не просто страх, а какая-то обреченность.

Маша вышла в коридор, прислушалась — отголоски, женский крик… Лика?..

Сердце вдруг болезненно сжалось, перед глазами поплыл серый туман. Пошатываясь, придерживаясь за стены, Маша побрела по коридору. Она потеряла сознание, не дойдя нескольких шагов до сестринского поста…

— …Как тебя зовут? — Настойчивый мужской голос прорывался в ее безмятежное забытье, не давал покоя, заставлял жить.

— Маша…

— Фамилия?

— Литвинова…

— Сколько тебе лет?

— Двадцать три…

— Сколько видишь пальцев?

Она с трудом приподняла налитые свинцом веки — все тот же серый туман, только не однородный, а рваный. В прорехах тумана что-то маячило…

— Ну, Маша Литвинова, сколько пальцев? — снова спросил голос.

Она попыталась сосредоточиться.

— Три… Нет, четыре!

— Правильно — четыре.

— Что со мной? — Язык был сухим и таким большим, что, казалось, с трудом помещался во рту.

— Теперь уже ничего страшного. — Над ней склонился мужчина в синей хирургической шапочке и с болтающейся под подбородком стерильной маской. — Сделали мы тебе, Маша Литвинова, экстренное кесарево сечение.

Она прикрыла глаза. В мозгу занозой засела какая-то мысль, очень важная мысль… Если бы не туман… Ей обязательно нужно о чем-то спросить этого мужчину…

— Поздравляю, у тебя сын! — В поле зрения появилась та самая, уже знакомая медсестра. — Три семьсот, сорок девять сантиметров. Настоящий богатырь!

— Покажите! — Туман засветился золотым…

— Ишь, шустрая какая! Покажем, только попозже. Сейчас отдыхай, а утром принесут тебе твоего пацана.

Она думала, что никогда и ни за что не уснет. Теперь у нее есть сын, и она будет думать о нем до самого утра, до тех пор, пока не увидит. Какие у него глазки? Какие волосики? Какие ручки?

Она уснула. Золотистый туман растворился в умиротворяющей темноте.

Это было настоящее чудо! Дрожащими руками Маша прижимала к груди крошечный сверток. Малыш не плакал, только забавно гримасничал. Маше казалось, что он ей улыбается.

Их первое свидание было коротким.

— Все, мамка отдыхает, ребенок спит! — Крупная круглолицая медсестра забрала малыша, положила на смешную, похожую на сервировочный столик, тележку. — Молоко-то хоть есть?

Маша покачала головой.

— Ну, ничего! Ты молодая, здоровая — все будет!

— Скажите, — Маша погладила сына по щечке, — а моя соседка уже родила?

Медсестра нахмурилась.

— Родила.

— И как они с ребенком?

— Роженица хорошо, а ребеночек умер… Уж как наши врачи ни старались, а не спасли…

Не спасли… Маша вцепилась в край тележки, не в силах расстаться с сыном.

— Спокойно, мамаша, — беззлобно проворчала медсестра, откатывая от Машиной кровати тележку с ребенком. — Тебе волноваться нельзя. Молоко совсем пропадет. Вон о нем думай, — она посмотрела на младенца. — Всех не оплачешь.

Да, всех не оплачешь, но за те несколько дней, что Маша провела с Ликой, они как-то вдруг стали «нечужими»…

Они встретились на следующий день. Лика пришла к ней сама. Без своего огромного живота она казалась непривычно худой. Маша заревела первой. Лика села рядом, уткнулась лбом ей в плечо.

— Не плачь, Маш, — сказала сдавленным шепотом. — Я не плачу, и ты тоже не плачь.

— Не буду, — Маша погладила ее по голове, тихо всхлипнула.

Они сидели обнявшись. Маша ни о чем не спрашивала, Лика ни о чем не рассказывала. Привезли сына на кормление. Маша с виноватой улыбкой взяла ребенка на руки. Даже сейчас, когда у подруги случилась трагедия, она чувствовала себя безмерно счастливой. Чувствовала и винила себя за неспособность проникнуться чужим горем.

— Чудесный малыш. — Лика перестала плакать, погладила ребенка по крошечной ладошке. — Можно мне его подержать? — спросила с робкой улыбкой. — Пожалуйста, чуть-чуть…

Сердце кольнуло. Ревность?! Маше не хотелось расставаться с сыном, не хотелось отдавать его в чужие руки, даже Ликины…

— Прости. — Наверное, Лика все поняла.

Маше стало стыдно.

— Конечно, можно. — Она протянула подруге ребенка.

— Такой маленький, такой славный. — Лика прижала малыша к груди, рукавом больничного халата вытерла навернувшиеся слезы. — Как ты его назовешь?

— Иваном.

— Иван. Красивое имя. Мне очень нравится. Привет, Ванюша!

Малыш поморщился и заревел.

— Кушать хочет. — Маша взяла сына на руки, расстегнула халат.

Ванька тут же замолчал, сосредоточенно зачмокал.

— Молока мало, — пожаловалась она.

— А у меня наоборот, — Лика улыбнулась. Улыбка получилась такой грустной, что у Маши защемило сердце. — Ребенка нет, а молоко есть. Несправедливо, правда?

Маша не знала, что ответить. Да, несправедливо, да, горько и страшно. И господи, какое счастье, что ее ребенок жив!

— Знаешь, Лика, — Маша накрыла ладонь подруги своей ладонью, — ты хорошая. Нет, ты замечательная. Может, рано об этом говорить, но если вдруг ты захочешь… — Она замолчала, подбирая правильные слова. — У Ваньки есть только я и теперь вот ты. И если ты захочешь стать его крестной…

— Я захочу! — Лика улыбалась сквозь слезы. — Ты даже представить себе не можешь, как мне этого хочется!

Они снова расплакались. Через мгновение к ним присоединился Ванька.

Лику выписали раньше. В день выписки Маша впервые увидела ее мужа. Высокий, импозантный мужчина чуть за сорок. Дорогой костюм, дорогой парфюм, стильная стрижка, очки без оправы, в руках огромный, совершенно неуместный букет роз. Мужчина холодно кивнул Маше, обнял жену за плечи:

— Поехали, дорогая.

Лика, бледная и притихшая, просительно посмотрела на новую подругу.

— Не пропадай, — шепнула Маша.

— Никогда, — Лика всхлипнула.

— Дорогая! — Ее муж выразительно посмотрел на часы.

— Я приеду.

— Мы с Ванькой будем тебя ждать.

— Поцелуй его за меня…

* * *

Тай встретил их радостным лаем. Несколько минут он настороженно разглядывал и обнюхивал спящего Ваньку.

— Это наш мальчик, — шепотом сказала Маша и погладила пса по голове. — Ты теперь за старшего. Не обижай его.

Тай посмотрел на нее умными, почти человеческими глазами, лизнул Ванькину ручку.

— Лизать его не надо, всполошилась Маша. — Мы будем его купать.

Тай с виноватым видом положил голову на лапы.

— Не обижайся. Если хочешь, можешь его охранять.

Наверное, Тай воспринял ее слова слишком буквально, потому что до самого вечера не отходил от Ваньки ни на шаг. А вечером приехала Лика. Вслед за ней в квартиру ввалились два мужика в синих комбинезонах.

— Ну что, хозяйка, заносить? — спросил один из них.

— Заносите! — скомандовала Лика.

За тот короткий срок, который понадобился Маше, чтобы закрыть в ванной растревоженного Тая и успокоить ревущего Ваньку, ее квартира стала похожа на отдел детского магазина. Роскошная немецкая коляска, такая, о которой она даже не смела мечтать. Кроватка с голубым балдахином. Похожие на луноход ходунки. Манеж, ворох детской одежды и несколько огромных упаковок подгузников, В отдельном пакете лежали игрушки, бутылочки, поильнички, пустышки и еще десяток разных необходимых мелочей.

— Лика, — сказала она растерянно. — Ну, зачем ты? Это же очень дорого…

— Я покупала все это еще во время беременности. — Подруга баюкала на руках притихшего Ваньку. — Мне не пригодилось. Видно, правду говорят, нельзя готовить детское приданое заранее. Я вот приготовила — и мне не пригодилось… — Она грустно улыбнулась. — Зато вам с Ванюшкой пригодится.

Они пили чай. Ванька спал в своей новой суперколяске. Тай развалился кверху брюхом посреди кухни.

— Молоко есть? — спросила Лика.

— Почти нет. — Маша покачала головой. — Делаю все возможное и невозможное, а его все равно нет. Придется, наверное, переходить на смеси.

Лика покивала каким-то своим мыслям, а потом сказала:

— Маш, ты только не обижайся. Можно я буду покупать Ванюшке смеси? На правах крестной…

— Ты и без того очень много для нас сделала. Этого, — Маша обвела взглядом многочисленные подарки, — более чем достаточно.

— Ерунда! — Лика взмахнула рукой, на тонких пальцах сверкнули бриллианты. — У меня есть деньги, но мне не на кого их тратить. Позволь помочь вам с Ванюшкой.

— Не надо, Лика.

— Только детское питание. Для меня мелочь, а тебе уже легче. Я же знаю, сколько оно стоит. Ну, пожалуйста, лишь первое время, пока ты не сможешь работать!

— Только первое время, пока я не смогу работать, — повторила Маша, сдаваясь.

Антона первым заметил Тай.

Маша гуляла с Ванькой в парке, когда пес вдруг ощерился и зарычал.

— Ты что это? — удивленно спросила она.

— …Ну, привет, — послышался за спиной до боли знакомый голос.

Маша вздрогнула, оглянулась. Антон выглядел хорошо: дорогая одежда, модный парфюм, лицо довольного жизнью человека. Похоже, после расставания с ней его дела пошли в гору.

— Гуляете? — Антон окинул многозначительным взглядом ее джинсовый комбинезон, оставшийся еще с беременности, удивленно посмотрел на дорогую коляску, цыкнул на Тайсона.

— Что тебе нужно? — спросила Маша, стараясь, чтобы голос не выдавал обуревающих ее чувств.

— Да так! — Он широко улыбнулся. — Вот прогуливался с любимой девушкой, увидел старую знакомую, решил подойти.

Старая знакомая — это, по всей вероятности, она, а любимая девушка?..

Любимая девушка Антона, неземной красоты барышня, нервно гарцевала неподалеку и бросала на Машу негодующие взгляды. Маша усмехнулась, помахала барышне рукой. В ответ та пожала точеными плечами и демонстративно отвернулась.

— Видала? — Антон самодовольно усмехнулся. — Скажи — шикарная! И вообще, у меня все тип-топ. Работу вот хорошую в Питере предлагают. Наверное, соглашусь.

— Рада, что все у тебя тип-топ. — Маша вежливо улыбнулась. Не то чтобы она была так уж рада, но и переполнявшей ее раньше обиды больше не испытывала. — Чего ты от меня-то хочешь?

На мгновение самодовольное лицо Антона стало по-детски растерянным, точно он и сам не слишком хорошо понимал, чего хочет.

— А я так… Поздороваться подошел. Сколько мы не виделись? А, Маш?

— Я не считала. — Она пожала плечами, покачала коляску с проснувшимся Ванькой. — Ты не хочешь на него взглянуть? — спросила неожиданно для самой себя.

— На кого? На этого? — Антон поморщился. — А зачем? — спросил растерянно. — Зачем мне на него смотреть, Машуль? У меня все тип-топ, мне твои проблемы без надобности.

Ванька не был проблемой ни тогда, когда Маша только узнала о том, что беременна, ни уж тем более сейчас, когда он вошел в ее жизнь и раскрасил эту самую жизнь яркими красками. Ванька не был обузой. Ванька был ее мальчиком, ее любимым и долгожданным ребенком!

— Убирайся! — Маша сжала кулаки. — Уходи! Нам ничего от тебя не нужно! — Сердце колотилось зло и бешено. Проснувшийся Ванька захныкал. Тай угрожающе зарычал.

— А даже если бы и нужно было. — Антон опасливо косился на Тая, но уходить не спешил. — Даже если бы попросила, ничего не получила. Потому что я тебя предупреждал, я сразу тебе честно сказал, что не нужен мне этот твой ублюдок.

— Убирайся! — Маша уже с трудом удерживала рвущегося с поводка Тая. — Уходи, а то я за себя не ручаюсь!

— Спокойно, истеричка! — Антон попятился, развернулся и почти бегом бросился к своей спутнице. — Ненормальная! — крикнул уже с безопасного расстояния.

Маша закусила губу, обвела невидящим взглядом свидетелей этой унизительной сцены, решительно покатила коляску к выходу из парка.

* * *

Маша только-только уложила Ваньку спать, когда в дверь позвонили. Часы показывали половину десятого вечера — не самое подходящее время для визитов. Да и некому было наносить ей визиты. Все друзья и близкие знали — промежуток с девяти до десяти вечера для нее святое, в это время она укладывает Ваньку спать. Она даже телефон отключала, чтобы им никто не мешал.

В дверь продолжали звонить. Маша посмотрела на только что уснувшего сына — Ванька недовольно заворочался, но не проснулся. Она облегченно вздохнула, на цыпочках подошла к двери, заглянула в «глазок». Рассмотреть что-нибудь в полумраке лестничной площадки было трудно — лишь смутный силуэт, кажется, женский…

— Кто там?

— Открывай уж! Сколько можно гостя на пороге держать?! — послышался из-за двери скрипучий голос.

Маша понятия не имела, кому может принадлежать этот голос, но дверь все-таки приоткрыла.

— Ну, наконец-то! — Щуплая, верткая старушка, не дожидаясь приглашения, прошмыгнула в квартиру. — Я смотрю, негостеприимные вы тут, в Москве. Зажрались! — Странная гостья сердито расправила складки на крепдешиновом, лет сто назад вышедшем из моды платье, бережно положила на полку маленькую дамскую сумочку, сняла с головы соломенную шляпку, пригладила редкие волосы, полюбовалась своим отражением в зеркале и только после этого посмотрела на вконец растерявшуюся Машу. — Вот, значит, какая ты! — Блеклые голубые глаза сощурились, тонкие губы изогнулись в насмешливой улыбке.

Маша удивленно вскинула бровь.

— Вы вообще кто? — спросила она не слишком любезно.

— И красотой не одарена, и манерам не обучена. — Игнорируя вопрос, непрошеная гостья сбросила лакированные туфли, потерла деформированные артритом ступни, проворчала: — Чего стоишь? Хоть бы стул принесла. Замаялась я совсем по вашей Москве мотаться.

— А вы кто? — ошалело переспросила Маша.

— Конь в пальто! — беззлобно проворчала незнакомка. — Стул принесешь?

Отчаявшись получить ответ, Маша раздраженно пожала плечами, принесла из кухни табурет, поставила перед гостьей.

— Вот так-то лучше. Хотя воспитанная девица пригласила бы гостя за стол, а не держала бы его на пороге.

Из спальни, зевая во всю пасть, вышел Тай. «Вот тебе и бойцовская собака, — подумала Маша, наблюдая, как Тай щурится от яркого электрического света, — все на свете проспит, лодырь».

— Ой, батюшки! Ой, спасите! — Гостья с неожиданным для ее возраста проворством вскочила на табурет. — Ой, сатана! Ой, чудовище! Караул!

Тай удивленно моргнул, вопросительно посмотрел на Машу.

— Да не кричите вы, — прошипела она, — ребенка разбудите!

— Ребенок! Как же я про ребеночка-то забыла?! — незнакомка всплеснула руками. — А где он, ребеночек-то?

— Какой ребеночек?

— Да, умом тебя, похоже, боженька обделил. А тот ребеночек, которого ты от моего внука непутевого родила! — Вмиг забыв о Тайсоне, бабулька спрыгнула с табуретки, схватила сухонькой ручкой Машу за запястье.

— Вы кто? — в который уже раз спросила та.

— Нет, ну точно дура! — Старушка печально покачала головой. — Я Антонина Артамоновна, бабушка Антона и, стало быть, прабабушка твоего ребеночка. Теперь поняла?

Маша покачала головой, растерянно присела на освободившийся табурет.

— Чего расселась? Хватит сидеть-то! Давай показывай мне его!

— Кого?

— Да правнука! У тебя кто, сын или дочка?

— Сын.

— Это хорошо, что сын. Сын — это продолжатель рода.

— Какого рода?

— Тьфу ты! Да нашего рода, Погореловых!

— У Ваньки моя фамилия.

— Да неважно! Псину убери, хочу с правнуком поздороваться! — Не обращая внимания на Машу и Тайсона, старушка направилась в спальню.

Тай угрожающе зарычал.

— Псину, говорю, убери!

— Тихо, Тай, — пробормотала Маша, придерживая Тайсона за ошейник.

Происходящее никак не укладывалось в голове. Она пыталась забыть Антона как страшный сон. Ей понадобился почти год, чтобы вернуть душевное равновесие после той встречи в парке. Она уже почти забыла. И тут является эта сумасшедшая старуха и требует познакомить ее с правнуком! Неожиданно в душе поднялась мутная волна злости. Решительно встав с табурета. Маша прошла в спальню.

После электрического света темнота в комнате показалась кромешной. Со стороны Ванькиной кроватки доносились странные звуки: не то хихиканье, не то всхлипывание.

— Антонина Артамоновна, — позвала она, на ощупь двигаясь к источнику звуков и на ходу включая ночник.

— Ангелочек! Ну точно Антошка в детстве! — Гостья стояла перед кроваткой и не сводила взгляда со спящего Ваньки. — Грудью кормишь? — спросила, не оборачиваясь.

— Молока нет.

— Плохо. Я своего до двух лет кормила. Иваном, говоришь, мальчонку назвала? Хорошее имя, правильное. — Антонина Артамоновна всхлипнула, — А саму-то как звать?

— Маша.

— Тоже хорошо. Чаю-то хоть нальешь с дороги?..

Они сидели на кухне друг напротив друга и в полном молчании пили свежезаваренный чай.

— Ну вот что, — заговорила наконец гостья, — если ждешь, что я за Антошку стану извиняться, не жди! — Ока нетерпеливо взмахнула рукой, пресекая Машины возражения. — Что у вас там с ним было, не мое дело. Сами разберетесь. У меня за мальца душа болит. Одна его растишь?

Маша кивнула.

— Значит, так, — Антонина Артамоновна сделала большой глоток чаю, — если ты в обиде, если прогонишь, уйду. Без лишних слов уеду. Да вот прямо сейчас… — Она вопросительно посмотрела на Машу.

— Не прогоню, — сказала та устало. — Я рада, что вы… что у Ваньки появилась бабушка. Давайте, Антонина Артамоновна, я вам диван расстелю. Время позднее.

— Какая я тебе Антонина Артамоновна?! — Гостья улыбнулась, испещренное морщинами лицо сразу помолодело. — Я тебе теперь баба Тоня. Поняла? Я, конечно, девушка еще молодая, — она кокетливо поправила крашенные хной волосы, — но для тебя и Ванюшки я баба Тоня. Ты только это… при мужчинах меня бабой не называй. Тогда лучше по отчеству, Артамоновна.

Маша понимающе улыбнулась.

— Хорошо, Антонина Артамоновна.

— Баба Тоня.

— Хорошо, баба Тоня.

* * *

Первую неделю баба Тоня просто гостила: знакомилась с Машей, с правнуком, с Машиными соседями, с Москвой, с московскими порядками. На десятый день она уехала в Питер, в гости к Антону, но вернулась неожиданно быстро, всего через сутки. Хмурая, подозрительно молчаливая, она бросила испытующий взгляд на Машу, прошла в спальню к Ваньке. Маша затаилась на кухне, понимала — Антон ее не пощадил, наверняка сказал бабушке, что Ванька не от него. И кому поверит баба Тоня? Ей, девице, которую видит второй раз в жизни, или своему любимому внуку? Маша невесело усмехнулась, с непонятным ожесточением принялась тереть морковку для салата.

Ну и пусть не верит! Жили они сто лет без этой бабы Тони и еще столько же проживут! Она терла морковку и вытирала непрошеные слезы.

— Чего носом шмыгаешь? — послышался за спиной скрипучий голос.

— Ничего, соринка в глаз попала, — сказала она, не оборачиваясь.

— Знаю я, какая соринка тебе в глаз попала. Чай, не первый год на земле живу. — Баба Тоня с Ванькой на руках обошла стол, села напротив Маши. — Ишь, как глазищами зыркает, — сказала старуха беззлобно.

Ванька радостно залепетал, ухватил бабу Тоню за крашеные кудри.

— Я своего мнения не изменю. — Она погладила мальчика по голове. — Нашей породы малец, погореловской. А то, что его папашка непутевый говорит, — она тяжело вздохнула, — наплюй! Наплюй и разотри. Мужики, они такие. Кобели неразумные. — Баба Тоня легонько пнула разлегшегося у ее ног Тайсона. Пес посмотрел на нее с недоумением, обиженно рыкнул. — Молчи, уж! И ты такой же. Все вы одинаковые. — Баба Тоня перевела взгляд с Тайсона на Машу. — Ну что, внучка, давай думать, как дальше жить.

— Как? — спросила она.

— А вот так! Ванюшку надо растить, учить, женить. Одна потянешь?

— До сих пор тянула.

— Так то до сих пор. Пацаненок растет. В общем, слушай, не перебивай…

Баба Тоня говорила, а Маша не верила своим ушам: баба Тоня собиралась растить, учить и женить Ваньку вместе с ней.

— За няньку с дитем посижу, кушать сготовлю, по магазинам побегаю. Пенсия у меня небольшая, зато кое-что на черный день отложено. Ты, Машка, можешь на работу пойти, когда Ванюшка малость подрастет. Лишняя копейка нам не помешает. А если замуж выйти надумаешь, ну что ж… Захочешь — останусь с вами, не захочешь — уеду.

Баба Тоня закончила свой монолог, выжидающе посмотрела на Машу.

— Спасибо! — Маша не удержалась, обняла ее за плечи. — Мы с Ванькой будем вам очень признательны.

На урегулирование организационных моментов ушел месяц, а потом баба Тоня прочно воцарилась в Машиной квартире и Машином сердце.

Временами им было тяжело вместе. Очень часто их взгляды на мир оказывались диаметрально противоположными. С периодичностью раз в неделю они ссорились. Примерно один раз в месяц баба Тоня «смертельно обижалась» и принималась паковать чемодан. Но всякий раз дело заканчивалось тем, что Маша с покаянным видом просила прощения, баба Тоня выслушивала ее извинения, дулась еще минут сорок для проформы, и все становилось на свои места. До следующей ссоры…

* * *

Маша закрыла холодильник, тяжело вздохнула. Стратегические запасы практически закончились. Денег осталось на три дня максимум. Детские она получит только через неделю, но это смешные деньги, что на них рассчитывать! Вся надежда на пенсию бабы Тони…

От мысли, что ей, молодой и здоровой, приходится рассчитывать не на собственные силы, а на пенсию пожилого человека. Маша покраснела. Теперь, когда Ванька, кажется, выкарабкался из бесконечных простуд, самое время подумать о работе.

Она и думала. Даже во сне думала…

Фирма, в которой Маша работала до родов, разорилась, и она пополнила ряды безработных. Да, она перебивалась случайными заработками. Но одно дело — случайные заказы, и совсем другое — постоянная работа.

Поиск работы оказался проблемой, масштабы которой Маша осознала в первый же день поисков, как только получила отказ сразу в нескольких фирмах. Работодатели не были заинтересованы в молодом специалисте, обремененном полуторагодовалым ребенком. Машины клятвенные заверения, что с ребенком проблем не возникнет, никого не трогали. Ей улыбались, сочувственно качали головами, но на работу не брали.

Пошла уже третья неделя Машиных мытарств. В сто первый раз услышав «в ваших услугах не нуждаемся», она почти потеряла надежду и теперь, стоя перед пустым холодильником, лютой ненавистью ненавидела себя за несостоятельность.

Скрипнула входная дверь. В кухню, поскуливая от избытка чувств, ввалился Тай, закружился у Машиных ног, заглянул в пустое нутро холодильника.

— Куда с грязными лапами?! — прикрикнула на него Маша. — Ну-ка, в ванную, мыться!

— Не кричи на него, Машка! — послышалось из прихожей. — Он теперь у нас кормилец! — В кухню, волоча на буксире упирающегося Ваньку, вошла баба Тоня.

За несколько месяцев жизни в Москве она стала настоящей столичной штучкой. Крепдешиновое платье, лаковые туфли и пахнущая нафталином соломенная шляпка канули в Лету. Нынче баба Тоня щеголяла в простеньком, но элегантном брючном костюме и туфлях на каблуке. После долгих уговоров она даже согласилась сменить цвет волос с неуместного для ее почтенного возраста рыжего на благородный платиновый.

— С каких это пор Тай у нас стал кормильцем? — поинтересовалась Маша, закрывая холодильник.

— Да вот с этих самых пор и стал. — Баба Тоня подтащила Ваньку к раковине, поставила на табурет, открыла воду. — Хоть на что-то их кобелиная порода годится.

— На что годится? — Маша подошла к раковине, проверила, теплая ли вода, принялась умывать сына.

— Да на это самое и годится! — Баба Тоня загадочно улыбнулась. — Я ему сегодня подругу сосватала для любовных утех, так сказать. В соседнем дворе живет сучка.

— Какая сучка?

— Да эта самая, для утех. У нее хозяин из этих, — баба Тоня сосредоточенно наморщила лоб, — из новых русских. Ему кобель для псины нужен. Вот я им нашего Тайсона и сосватала. А что?! Он у нас парень хоть куда! С родословной! Новый русский, как про родословную услышал, сразу загорелся. «Одолжите, — говорит, — мне вашего пса на время». Понимаешь?

Маша покачала головой. Сегодня был определенно не ее день, уж больно медленно она соображала.

— Значит, объясняю еще раз! Новому русскому — щенки от нашего Тайсона. Тайсону и сучке — удовольствие. А нам с тобой — денежки. И не лишь бы какие, а самые настоящие, американские. За триста долларов сторговалась.

— За сколько? — Маша присвистнула от удивления.

— Что? Продешевила? — всполошилась баба Тоня. — Вообще-то он мне щенка предлагал, который от любви Тайсона и евонной сучки получится. Говорил, что щенка можно дорого продать. Дороже чем за три сотни. Но я подумала, когда еще этот щенок родится. А вдруг вообще ничего не получится?! Решила — пусть триста долларов, зато сразу. Я таких деньжищ отродясь не видела. Этот новый русский мне и задаток уже дал, ровнехонько сотню. Вот просто взял и достал из кошелька. Представляешь, какие деньжищи люди при себе носят?!

Маша опустила умытого Ваньку на пол, потрясение посмотрела сначала на бабу Тоню, потом на развалившегося посреди кухни Тайсона.

— Тут они, денежки-то. — Баба Тоня уселась на табурет, выудила из-за пазухи стодолларовую купюру, помахала ею перед Машиным носом. — А остальное завтра, сказал, отдаст, после того, как у Тайсона и евонной сучки все сладится.

Тай поднял голову, с интересом посмотрел на бабу Тоню, тихо рыкнул.

— Вишь, понимает! Даром, что на четырех лапах. Лучше иного мужика соображает. — В голосе бабы Тони послышались уважительные нотки. — Пойдем с тобой завтра, Тай, бизнес делать. А ты чего молчишь? — она посмотрела на Машу. — Язык проглотила или не рада?

— Рада.

— Что-то по тебе не видно.

— Мне сегодня в шести местах отказали.

Баба Тоня покачала головой, сказала преувеличенно бодро:

— В шести отказали, в седьмом возьмут.

— Боюсь, в седьмом тоже откажут. Я тут подумала, — Маша тяжело вздохнула, погладила сына по белокурой головке, — надо планку снижать.

— Это как?

— Буду искать работу не по специальности, продавцом на рынке или уборщицей.

— С ума сошла! — ахнула баба Тоня. — Куда ж тебе в уборщицы с высшим-то образованием?! Зря, что ли, пять лет в институте корячилась?!

Маша пожала плечами. Конечно, идея пойти работать уборщицей, нравилась ей не больше, чем бабе Тоне. Конечно, у нее было высшее образование, и гонор, и чувство собственного достоинства. Но еще у нее был сын, баба Тоня и Тайсон… и она чувствовала себя ответственной за них.

— Еще месяц поищешь нормальную работу, а потом, если не найдешь, можешь уборщицей устраиваться, — прервала ее размышления баба Тоня. — Я вот тут подумала, может, мы будем нашего Тайсона напрокат сдавать? За деньги или за щеночков? Хороший бизнес получится.

Маша хотела было возразить, что не всякий согласится платить такие же большие деньги за «услуги» Тайсона, но окрыленная новой идеей баба Тоня уже вышла из кухни. Маша невесело улыбнулась, налила Ваньке молока, высыпала в миску Тая остатки собачьего корма, потянулась за туркой, но вспомнила, что кофе кончился еще вчера утром.

— Баба Тоня! — позвала она.

— Чего тебе? — послышалось из недр квартиры.

— Можно деньги тратить, которые вы с Таем заработали? Продукты на исходе.

— Да трать ты! Что я, для себя, что ли, старалась? Ваньке фруктов купи, Таю чего-нибудь вкусненького, заслужил. И кофе купи. Знаю, что ты уже весь кофе попила.

Маша снова улыбнулась, на сей раз почти счастливой улыбкой. Все-таки хорошо, что у них есть баба Тоня. Как они вообще без нее раньше жили?! Повинуясь внезапному порыву, Маша подошла к сидящей перед телевизором женщине, обняла ее, поцеловала в щеку.

— Это что еще за щенячьи нежности? — баба Тоня сердито посмотрела на нее поверх очков.

— Это я так. — Маша смутилась. — Спасибо вам.

— Спасибо на хлеб не намажешь. Бери деньги и ступай, — баба Тоня на мгновение задумалась, махнула рукой: — И чего уж там, купи-ка ты нам граммов двести шоколадных конфет. Страсть как хочется чайку с шоколадными конфетами…

Они пили чай с конфетами, когда в дверь позвонили.

— Небось Анжелка твоя, — недовольно проворчала баба Тоня.

Она невзлюбила Лику с самой первой встречи, и Маша никак не могла понять причину этой странной неприязни. «Вот не нравится мне эта Анжелка, и все тут, — упрямо повторяла баба Тоня, — не нашего она поля ягода. Ванюшку зря балует, к роскоши с младенчества приучает. Ну и что, что она его любит?! Пусть своего родит и любит!»

Объяснять, что «своего» у Лики после тех трагических родов никогда не будет, что что-то там нарушилось в ее организме, и теперь она бесплодна, не имело смысла. Баба Тоня упрямо качала головой и доводов Маши не слушала. Наверное, причина этой странной неприязни — банальная ревность, нежелание делить своего «драгоценного Ванюшку» с «какой-то там богачкой», но все равно неприятно и перед Ликой неудобно. К счастью, подруга проявляла чудеса терпимости, к «заскокам» бабы Тони относилась с пониманием, была с ней вежлива и предупредительна. Даже колкости в свой адрес выслушивала с улыбкой.

Маша немного завидовала умению Лики «держать лицо». У нее самой «держать лицо» получалось не всегда. Да что там, чаще не получалось, чем получалось. Наверное, дело тут в чувстве собственного достоинства или в чем-то еще, что дается или не дается от рождения. У Лики это «что-то» было, а сама она всякий раз срывалась на глупые бабьи слезы, теряла лицо…

— Чего сидишь? — проворчала баба Тоня. — Иди дверь открой богачке своей.

Маша бросила на нее укоризненный взгляд, встала из-за стола.

Баба Тоня оказалась права — на пороге действительно стояла Лика.

— Привет! Ничего, что так поздно? Ванюшка еще не спит? — спросила она, целуя Машу в щеку.

— Привет. Ты не поздно. Ванька еще не спит, — улыбнулась Маша.

— Ика! Ика! — Из кухни донесся радостный Ванькин визг, послышалось топанье маленьких ножек, и в прихожей появился Ванька собственной персоной.

— Ах, ты мой зайчик! — Лика подхватила малыша на руки, принялась целовать перемазанную кашей мордашку.

— Испачкаешься, — предупредила Маша.

— А, ерунда! — отмахнулась подруга. — Ну, как вы тут, мои хорошие?

— Все хорошо.

— А я с новостями! — Не спуская довольного Ваньку с рук, Лика прошла на кухню. — Здравствуйте, Антонина Артамоновна.

— Ну, здравствуй, раз пришла, — отозвалась баба Тоня.

— Баба Тоня… — зашипела Маша.

— А что — баба Тоня?! Время-то позднее, чего на ночь глядя по гостям шляться?

— Антонина Артамоновна права. — Лика невозмутимо улыбнулась, присела за стол, пристроила Ваньку у себя на коленях.

— Чай будешь? — Маша пыталась загладить бестактность бабы Тони.

— Буду, — Лика снова улыбнулась. — А вы, Антонина Артамоновна, не переживайте. Я по делу зашла, всего на пару минут.

— Какие у тебя могут быть дела? — пренебрежительно фыркнула баба Тоня.

— А я не по своим, я по Машиным делам зашла. — Лика потянулась за чашкой с чаем.

— Куда?! — сорвалась с места баба Тоня. — С дитем на руках собралась кипяток пить?! Ну-ка, давай Ваньку сюда, бестолковая! Еще ошпаришь пацаненка! — Она подхватила на руки протестующего Ваньку, отошла к окошку.

Лика бросила быстрый взгляд на Машу. В ответ та лишь виновато пожала плечами. Иногда баба Тоня становилась до ужаса вредной, и в такие моменты спорить с ней было бесполезно.

— Пей чай, — сказала Маша примирительно. — Есть конфеты. Будешь?

— Спасибо, я только чай. — Лика улыбнулась, но по глазам было видно, что выходка бабы Тони ее расстроила. Похоже, и в ее броне есть бреши. — Как дела с работой? — спросила она после небольшой паузы. — Есть новости?

— Мать-одиночка с маленьким ребенком на руках никого не интересует. Пойду работать на рынок или дворником, если по профилю устроиться не удастся. А может, в дворники матерей-одиночек тоже не берут?

Баба Тоня выразительно хмыкнула, но промолчала.

— Я тебе работу нашла, — сказала Лика, — по профилю и с приличной зарплатой. Хочешь?

Конечно, Маша хотела! В ее положении было грех отказываться от какого бы то ни было предложения.

— Спасибо, Лика. А что за фирма?

— Там не то чтобы фирма, там целый холдинг. Называется «Трио». Может, слышала?

Еще бы она не слышала! Реклама этого самого «Трио» не сходила с экранов телевизоров. Растяжками и щитами с его логотипом пестрила вся Москва. Но вот вспомнить, чем конкретно занимается холдинг с незатейливым и каким-то непрезентабельным названием «Трио», Маша не смогла, как ни старалась.

— У них широкий круг интересов. — Лика, казалось, читала ее мысли. — Сырье, строительство, перевозки, благотворительность.

— И чем скромный программист вроде меня может заинтересовать такого монстра, как холдинг «Трио»?

— Своими профессиональными качествами. Чем же еще?

— Не темни, Лика. До сих пор мои профессиональные качества никого не заинтересовали. У тебя в этом «Трио» кто-то знакомый работает? Наверное, в компьютерном отделе, да?

— Ну, в общем, да, — сказала Лика как-то не слишком уверенно. — Только не тяни с решением. Сама понимаешь, свято место пусто не бывает.

— А чего это ты так стараешься? — встряла в разговор баба Тоня. — Работу-то хоть законную Машке предлагаешь? А то мало ли что!

— Баба Тоня! — не удержалась Маша.

— Молчи уж! Большие деньги сейчас только за криминал платят. Порядочные люди много не зарабатывают.

— Сами же сегодня триста долларов заработали, — напомнила Маша.

— Так то ж я! Меня не проведешь! А ты дуреха доверчивая. Тебя любой облапошит.

— Лика не любой, она моя лучшая подруга! Да и сама я не такая уж и доверчивая. Лика, когда мне нужно на собеседование подойти?

— Не позднее следующей недели, а лучше уже на этой. Только, — подруга замялась, виновато посмотрела на Машу, — давай сначала сходим к моему стилисту. Ты не обижайся, пожалуйста, но с твоими волосами надо что-то делать.

У окна снова многозначительно фыркнула баба Тоня. Маша вздохнула. С волосами действительно надо что-то делать. Вопрос лишь в том, сколько это будет стоить.

— О деньгах не беспокойся. Я тебе дам взаймы, в счет будущей зарплаты.

— Не надо ей ничего занимать! — приосанилась баба Тоня. — Есть у нас деньги на твоего стилиста, чай, не бедствуем!

Маша вспомнила пустое нутро холодильника, но промолчала.

— Сто долларов тебе на марафет хватит? — спросила баба Тоня тоном доброй феи.

Маша хотела было поинтересоваться, где она возьмет эти сто долларов, когда в разговор вмешалась Лика.

— Сто долларов определенно хватит. Еще и сдача останется, — заверила она бабу Тоню.

— А хоть и не останется! Нам-то что? Нам без разницы, — проворчала та.

— Вот и хорошо! — Лика улыбнулась бабе Тоне, сделала «козу рогатую» Ваньке. — Значит, завтра в десять утра мы идем к стилисту, а послезавтра — знакомимся с работодателем.

— Ох, не нравится мне эта твоя подруга! Нахлебаешься ты с ней! — проворчала баба Тоня, когда за Ликой закрылась дверь.

— Глупости! — отмахнулась Маша.

— А я говорю — нахлебаешься! — упрямо повторила баба Тоня. — И чего она, такая богатенькая и красивенькая, к тебе таскается?! Какая она тебе подружка?! Деньги к деньгам плывут. А с тебя, Машка, чего взять?

Спорить с бабой Тоней не хотелось, тем более в свете предстоящих перемен. Неужели фортуна повернулась к Маше лицом и у нее наконец появится нормальная работа?! Вполуха слушая ворчание бабы Тони, Маша расстелила постель, переодела ко сну Ваньку. Поняв, что ее обличительные речи никто всерьез не воспринимает, старушка замолчала и вышла из спальни. Обиделась.

Обычно Маша спешила извиниться, сгладить острые углы, потому что по опыту знала — с бабой Тоней мириться нужно как можно быстрее. В противном случае та будет дуться, ходить с оскорбленным видом и изводить ее гробовым молчанием. Но взбудораженный приходом Лики Ванька капризничал, не хотел укладываться спать. Маша вышла из спальни только в одиннадцатом часу, на цыпочках прокралась в гостиную, в темноте, почти на ощупь, добралась до дивана, на котором спала или делала вид, что спит, баба Тоня.

— Баба Тоня, — позвала шепотом. Ответом ей стала тишина. Маша пожала плечами, направилась к двери.

— Там на комоде деньги, — послышалось за спиной. — Только выбери самую лучшую парикмахершу. Не вздумай к неумехе какой пойти. Только самую лучшую, за такие-то деньжищи…

— Спасибо, — шепотом сказала Маша.

— Иди уж, непутевая… — Пружины старого дивана сердито скрипнули.

«Вот и помирились», — подумала Маша с облегчением.

* * *

— Все, приехали. — Лика остановила машину напротив старинного или стилизованного под старину трехэтажного особняка.

Маша с неохотой выбралась из уютного, вкусно пахнущего Ликиными духами салона, украдкой вытерла о юбку вспотевшие ладони, со страхом посмотрела на особняк, служащий холдингу «Трио» центральным офисом.

— Не волнуйся, все будет хорошо. — Лика ободряюще, улыбнулась.

— Я не волнуюсь. — Маша тряхнула головой, почувствовала, как по шее пробежал ветерок, осторожно коснулась кончиками пальцев своего коротко стриженного затылка. Ощущение было, мягко говоря, неожиданное: гладкий шелк волос вместо привычной жеваной пакли. Ликин стилист не подвел, сотворил с ее бедной головой почти невозможное. Он колдовал долго, Маше показалось — больше двух часов. Стрижка короткая, почти мальчишеская. Цвет — благородный коньяк. Мейк-ап с максимальным акцентом на глаза. Маша не стала в одночасье красавицей, но в ней появилось нечто. Стилист называл это сексапильностью. Лика назвала это шармом. А Маша так до сих пор и не определилась, что же это такое.

Привыкать к новому имиджу, дерзкой, немного легкомысленной стрижке, глазищам вполлица, беззащитно открытым и по-детски розовым ушам, было тяжело. Точно и не ее это вовсе — волосы, глаза, уши. Странное ощущение, будоражащее. Словно она влезла в чужую шкуру: красивую, модную, но чужую. А тут еще это собеседование…

Маша убеждала себя, что бояться не нужно, что все будет хорошо, что Лика обо всем договорилась, но все равно боялась. Безумно, до дрожи в коленках. Вот оно — ее неумение «сохранять лицо».

— Ну, пошли! — Лика щелкнула брелком сигнализации, потянула Машу к крыльцу, на котором в расслабленной позе стоял парень, несмотря на жару, одетый в строгий костюм. Наверное, охранник. Парень проводил их цепким, изучающим взглядом.

— Не обращай внимания, — шепнула Лика, удостоив охранника едва заметным кивком.

— Я и не обращаю. — Маша из всех сил старалась выглядеть независимой. Такой, как Лика.

В просторном холле царила кондиционированная прохлада.

— Нам туда! — Не замедляя шаг, Лика направилась к лифту то ли хорошо отреставрированному, то ли удачно стилизованному под старину. Всего три этажа — и лифт!

Они вошли в кабину, отделанную полированными деревянными панелями. Лифт тронулся с тихим, совершенно не раздражающим дребезжанием. Наверное, он мог бы работать абсолютно бесшумно. Наверное, дребезжание тоже стилизовано под старину. Интересно, каким должен быть хозяин всей этой красоты?

Воображение тут же нарисовало мужчину, еще молодого, но с налетом искусственной старины, этакой благородной патины, высокого, с серебром в волосах…

Впрочем, что ей до хозяина? Нет, не так, что хозяину до нее, рядовой компьютерщицы? Он даже не подозревает о существовании какой-то там Маши Литвиновой. Не царское это дело! Ей предстоит собеседование с кем-нибудь, кто рангом значительно ниже, максимум, с начальником отдела.

Лифт остановился, с мелодичным треньканьем открылся. Маша ступила на желто-коричневый, цветом похожий на мокрый пляжный песок ковер и едва поборола желание разуться, чтобы не запачкать эту «пляжную красоту». Ей всегда казалось, что ковры в присутственных местах — это непрактично и неуместно.

— Не волнуйся. — Лика слегка коснулась ее локтя.

Маша кивнула, сделала шаг — каблуки тут же утонули в ворсе.

Ковер цвета мокрого песка вывел их к просторной, залитой солнечным светом приемной.

Рабочий стол с выключенным компьютером, коммуникатором и ровными стопками пластиковых папок. Офисный стул, небрежно задвинутый в угол. Пасторальные картины на стене, прямо над кожаным диваном для посетителей. Живые цветы в вазе богемского стекла на изящном столике. Все дорого, уютно, стильно. Вот только хозяйки этого стильного великолепия нигде не видно. Наверное, отлучилась выполнять поручения Большого босса.

От мысли, что за массивной дверью находится кабинет не какой-то там мелкой сошки, а именно Большого босса, желудок свело судорогой, ладони опять взмокли.

— К кому ты меня привела? — Маша бросила на подругу беспомощно-осуждающий взгляд.

— К хозяину этой конторы. — Лика беззаботно пожала плечами. — Точнее, к одному из хозяев.

— А сколько их всего?

— Три. — По безмятежному Ликиному лицу пробежала тень. — Раньше было три, а сейчас только два. Один из них мой хороший знакомый, он с радостью предоставит тебе работу.

— Так уж прямо и с радостью?! — Маша скептически хмыкнула.

— Успокойся.

— Я спокойна. Только, знаешь, я к встрече с финальным боссом не готовилась. Ну не рассчитывала я, что мне будет оказана такая высокая честь! — Маша выразительно посмотрела на закрытую дверь. — Мне бы с кем-нибудь не столь представительным пообщаться.

— Тебе работа нужна? — Лика едва заметно нахмурилась.

— Нужна.

— Тогда доверься мне. Иван нас уже ждет.

— Иван? — То, что Большого босса зовут так же, как и ее сына, показалось Маше добрым знаком. Да и вообще, ну не съест же он ее, в самом деле!

— Готова? — спросила Лика.

Вопрос прозвучал так, словно Маша собиралась войти не в кабинет добросердечного олигарха Ивана, из чистого альтруизма согласного облагодетельствовать неизвестную деваху, а в клетку с диким зверем. Ей вдруг стало смешно. Скорее всего, это было нервное — нестандартная реакция на стрессовую ситуацию.

— Тогда вперед! — Лика распахнула перед ней дверь.

Маша сделала глубокий вдох, улыбнулась отчаянной улыбкой и переступила порог.

После светлой приемной глаза не сразу привыкли к полумраку, царящему в кабинете. Стало неуютно, словно с залитого солнцем пляжа она шагнула прямиком в склеп. Маша моргнула, привыкая к резкой смене освещения.

— Здравствуйте, дамы! — Вежливо-холодный и, как ей с перепугу показалось, не слишком приветливый голос доносился из самых недр склепа.

Перестав наконец моргать, Маша посмотрела на вставшего из-за стола мужчину. Сначала это был просто силуэт, серая тень на стене. А потом она разглядела своего будущего работодателя…

Знакомый Лики, добросердечный олигарх Иван, альтруист и меценат, оказался тем самым желчным мужиком со злыми глазами и дребезжащим от раздражения голосом, который совсем недавно обозвал Машу дурой. Судьба-злодейка снова сыграла с ней злую шутку, забросила не в кабинет к сердобольному дяденьке, а в клетку к зверю. Может, и не дикому, судя по интерьеру клетки, но достаточно опасному.

Только бы не узнал! Кто она такая? Пыль на его ботинках ручной работы. Не узнает…

Самовнушение, или самообман, подействовали. Маша взяла себя в руки и перестала наконец улыбаться, как воспитанница садика для умственно отсталых.

* * *

Без Аннушки было тяжело. Не в том смысле, что некому было варить ему кофе по утрам, отвечать на телефонные звонки и ополаскивать пепельницу каждые полчаса. Последнее, кстати, его больше бесило, чем умиляло, но в этом была вся Аннушка, с ее пониманием своих служебных обязанностей. Теперь, когда Аннушку положили в НИИ онкологии, в его рабочем пространстве образовался вакуум, который раньше заполняла не слишком организованная и чрезмерно заботливая секретарша.

Серебряный понимал, что рак груди для тридцатилетней женщины — это почти приговор. Даже если ей удастся сохранить жизнь, то грудь ей не сохранить — это факт. Женщины — странные существа. Им кажется, что в восприятии мужиков они состоят исключительно из бюста и ног. Лишиться одной из составляющих для них хуже смерти. И Аннушка не исключение.

Она держалась, ни о чем не рассказывала, ни на что не жаловалась. О ее страхах и глупых бабьих комплексах по поводу утраты сексуальной привлекательности в глазах всех мужчин и любимого мужа в частности рассказал Серебряному Степан, его бессменный водитель и муж Аннушки.

Вообще-то, Серебряный не терпел панибратских отношений, с подчиненными всегда соблюдал дистанцию, но горе Степана было таким безысходным, едва ли не большим, чем горе самой Аннушки, что на сей раз он сделал исключение — после трудового дня велел ехать не домой, а в кабак. Там Серебряный потратил два часа на то, чтобы напоить ошалевшего Степана водкой и выяснить, в чем тот видит корень зла.

Проблема сводилась к одному: Аннушка переживает за свою привлекательность, а Степан переживает за Аннушку, потому что рак — это не хухры-мухры, а они еще только жить начали, о детях только задумались…

Серебряный внимательно выслушал все доводы, отвез пьяно всхлипывающего Степана домой, сделал несколько звонков в НИИ онкологии, оставил рядом с бесчувственным телом водителя бутылку водки на опохмел и отправился колесить по ночному городу… Ему всегда хотелось уравновесить совершенно доброе дело чем-нибудь менее благородным, иногда даже вовсе неблагородным. Это происходило не из-за космической черноты бессмертной души Ивана, а от стремления к равновесию, этакой вселенской гармонии. Хорошего и плохого должно быть поровну. А иначе все — кирдык!

Наверное, восстанавливая вселенскую гармонию, он немного перестарался, потому что впервые за последние пять лет не смог вспомнить, как именно он эту гармонию восстанавливал. Судя по колоколом гудящей голове, без экспериментов с алкоголем не обошлось. Судя по перепачканной губной помадой рубашке, без женщины не обошлось. Судя по измятым простыням, без секса тоже не обошлось. Судя по отсутствию посторонних личностей в его квартире, повел он себя не как джентльмен и среди ночи выставил прекрасную незнакомку за дверь. Пожалуй, последний поступок снова сдвинул равновесие в сторону зла, но голова болела так сильно, что Серебряный решил не заморачиваться. Обычно он не был груб с дамами и наверняка хорошо заплатил ночной гостье за причиненные неудобства. В итоге после недавнего загула Серебряного тревожила лишь головная боль, да и та после двух таблеток аспирина стала терпимой и почти родной.

Аннушки на рабочем месте не было. Да и с чего бы ей там находиться, если он собственнолично вчера хлопотал за нее в НИИ онкологии? Аннушка теперь под присмотром самых лучших врачей, и к исполнению своих профессиональных обязанностей наверняка вернется еще не скоро. Серебряный сложил разбросанные по Аннушкиному рабочему столу папки в аккуратные стопки, сварил себе кофе и с головой ушел в трудовой процесс.

Нет, все-таки без секретарши тяжело! Уже к одиннадцати он замучился отвечать на бесконечные телефонные звонки, в двенадцать твердо решил, что Аннушку срочно необходимо кем-нибудь заменить, а в час дня пришла Лика и приволокла свою протеже.

Он узнал ее не сразу. И не из-за короткой стрижки и строгого костюма, а из-за этой ее дебильной улыбки вполлица.

Разве можно так улыбаться?! Или теперь так принято — с первой минуты знакомства косить под дурочку? Серебряный порылся в памяти — определенно, такое поведение во все времена считалось идиотским. А чего можно ждать от дурынды, бросающей маленького ребенка на попечение бешеного ротвейлера?! Неприятные воспоминания усилили почти исчезнувшую было головную боль. Серебряный поморщился.

— Здравствуйте, дамы, — сказал он, пожалуй, чуть суше, чем того требовал этикет.

— Добрый день, князь Серебряный. — Лика ослепительно улыбнулась, поцеловала его в щеку.

От нее пахло французскими духами и отчаянием. Серебряный накрыл ее ладонь своей, заглянул в глаза. Он знал причину этого отчаяния. Знал и ничем не мог помочь.

Лика вздрогнула, слегка отстранилась. Ее улыбка поблекла.

— Ты же не забыл о моей просьбе?

— Ну что ты?! Как я мог забыть!

Серебряный врал. Конечно, он забыл. Без Аннушки, которая была его «говорящим ежедневником», Серебряный мог помнить только о самом важном. Трудоустройство дуры, в нерешительности топчущейся сейчас на пороге его кабинета, к разряду «самое важное» не относилось. Если бы не Лика, он бы, не раздумывая, выставил претендентку за дверь.

Но Лика… Лике Серебряный отказать не мог.

Девица перестала улыбаться, испуганно захлопала ресницами.

«Вот и свиделись!» — злорадно подумал Серебряный и сам удивился своему злорадству. Можно подумать, с этой перепуганной гусыней его связывает не мимолетная, не стоящая воспоминаний встреча, а долгие и сложные отношения. Это казалось по меньшей мере странным. Серебряный был скуп на эмоции и редко делился ими даже с близкими людьми. Посторонние же для него оставались — просто фоном. Разве можно испытывать к фону какие-то чувства?

Оказывается, можно. Девица определенно его раздражала. Скорее всего, дело даже не в ней самой, а в тех болезненных воспоминаниях, которые породила их предыдущая встреча. Серебряный пытался их похоронить, а эта улыбающаяся дурочка, сама того не ведая, выдернула их на свет божий. С мясом, с кровью выдернула… За такие вещи не говорят спасибо.

Усилием воли он подавил растущее раздражение и улыбнулся девице. Наверное, улыбка получилась так себе, потому что в ответ та поежилась, словно от холода. Серебряный удовлетворенно кивнул.

— Присаживайтесь, дамы, — сказал он официальным тоном.

— Спасибо. — Лика выразительно посмотрела на свою протеже. — Маша, ну иди же сюда! Он совсем не страшный. Я вас сейчас познакомлю.

Похоже, в то, что он совсем не страшный, девица не поверила. Несколько мгновений Серебряному казалось, что она не сдвинется с места никогда, так и останется стоять живой статуей на пороге его кабинета. Он многозначительно усмехнулся и переключил внимание на Лику. Этого хватило, чтобы девица обрела наконец способность двигаться. Краем глаза Серебряный видел, как она осторожно, точно по топи, подходит к его столу.

— Познакомься, Маша, это Иван Матвеевич Серебряный, мой хороший друг и твой будущий шеф.

— Здравствуйте, — У нее оказался низкий, с хрипотцой голос. При их первой встрече никакой хрипотцы не было и в помине.

Волнуется. И есть с чего. Серебряный задумчиво посмотрел на протянутую ладошку. На длинных пальцах никаких колец, ногти коротко подстрижены, покрыты бесцветным лаком. Интересно, она действительно думает, что он станет жать руку первому встречному?

Наверное, девица прочла его мысли, потому что залилась краской не то стыда, не то злости, спрятала руку за спину.

— Меня зовут Мария Андреевна Литвинова. — В ее голосе прибавилось хрипотцы. От этого он стал весьма чувственным. С таким голосом работать бы ей диктором на радио или, на худой конец, промышлять сексом по телефону. От клиентов не было бы отбоя.

— Ну, вот и познакомились! — сказала Лика преувеличенно бодрым голосом, бросив на Серебряного удивленно-неодобрительный взгляд. — Может, угостишь нас кофе? Или сразу к делу?

— Лучше сразу к делу, с кофе у меня напряженка. — Он виновато улыбнулся. Улыбка предназначалась только Лике. — Остался без секретарши.

— Незадача. — Лика усмехнулась, грациозно присела на стул, потянув за собой Марию Андреевну Литвинову. Та тяжело, точно не молоденькая девушка, а столетняя старуха, плюхнулась на соседний стул, метнула в Серебряного острый, как лезвие, взгляд. Ишь, злится…

…Она не сумела удержать лицо — потеряла его, как только переступила порог этого проклятого, похожего на склеп кабинета. Большой босс ее узнал, Маша почувствовала это по его насмешливо-брезгливому взгляду. Как его назвала Лика? Князь Серебряный?

Точно князь! Надменный, спесивый средневековый феодалишка. Не князь даже, а князек. Наверное, полжизни тренировался смотреть на людей вот так, как сейчас смотрит на нее, — точно она пустое место, никто. Впрочем, для него Маша действительно никто. И то, что за нее просит Лика, ничего не изменит. Она чуть не умерла от стыда и унижения, когда он отказался пожать протянутую руку. Стоять с протянутой, точно за милостыней, рукой…

Она бы, наверное, и умерла, если бы Лика не отвлекла князя светской беседой, давая ей возможность поднять с пола «уроненное лицо», отряхнуть его от пыли и кое-как приладить на место. Ничего уже не исправишь! Важно первое впечатление, а свое первое впечатление этот надменный князек составил о ней еще тогда, когда, сжимая в дрожащих губах сигарету, обозвал дурой.

Странно, но эти малоприятные воспоминания придали Маше сил. Она вдруг с отчетливой ясностью поняла, что тогда, при их первой встрече, господин Серебряный тоже потерял лицо, и теперь просто отыгрывается на ней, свидетельнице его мимолетной слабости. На работу он ее теперь точно не возьмет. Зачем ему? Получается, из потенциального работодателя, из великого князя Серебряного для нее, Маши Литвиновой, он автоматически превращается в обычного гражданина. Можно сказать, теперь он для нее тоже никто. Значит, можно расслабиться…

— Не возражаете, если я закурю?

Маша недоуменно посмотрела на сидящего напротив мужчину. Не возражает ли она?! Можно подумать, его волнует ее ответ.

— Тогда я тоже, за компанию!

Лика достала из сумочки сигареты. Серебряный предупредительно щелкнул зажигалкой. Она благодарно кивнула в ответ, глубоко затянулась. По кабинету поплыл сизый табачный дым. Маша почувствовала себя лишней на этом никотиновом междусобойчике, но не расстроилась. После того как Его Княжество был мысленно послан ко всем чертям, жить стало легче, жить стало веселее. И сохранять лицо тоже оказалось намного проще.

Она огляделась. Кабинет у Князя был ничего, стильный такой кабинет. Чувствовалась кропотливая работа хорошего дизайнера. Вот только присутствия хозяина не чувствовалось — не кабинет, а гостиничный номер, дорогой, но безликий. Впрочем, не совсем безликий. Опущенные жалюзи, например, настораживают. На улице благодать, лето, солнце, а тут — полумрак. Может, Его Княжество состоит в отдаленном родстве с графом Дракулой? То, что попить человеческой кровушки он не дурак, видно невооруженным глазом. Не в буквальном смысле, конечно, а в фигуральном. Хотя чем черт не шутит…

— Я сказал что-то веселое? — Он смотрел на нее в упор и даже не пытался скрыть раздражение.

— Простите, — Маша вежливо улыбнулась, — я потеряла нить разговора.

На лице несостоявшегося работодателя отразилось такое изумление, что за собственное уроненное лицо теперь можно было не переживать.

— Хотите, чтобы я повторил?

— Если вас не затруднит.

…Контролировать себя становилось все труднее. Метаморфоза, внезапно произошедшая с этой безмозглой курицей, бесила Серебряного все сильнее и сильнее. Сначала она вела себя как готовящаяся к первой брачной ночи девственница, краснела, бледнела, собиралась упасть в обморок, и вот вам, пожалуйста, — сидит с невозмутимым видом, крутит башкой по сторонам и совсем его не слушает. А от него, между прочим, зависит ее будущее… Нет, ну точно клиническая дура! А зачем ему, скажите на милость, дуры в компьютерном отделе?!

— Мы тут рассматривали варианты вашего трудоустройства, Мария Алексеевна, — процедил он сквозь стиснутые зубы.

— Андреевна, — поправила она и закинула ногу за ногу.

— Не понял?

— Меня зовут Мария Андреевна.

— Не суть важно.

— Ну, это как посмотреть.

— Давайте посмотрим на это с моей позиции, с позиции работодателя.

— Хорошо, давайте! — Девица кивнула и провела кончиками пальцев по своим коротко стриженным волосам.

Да что же это такое! Раздражение, которое она в нем вызывала, медленно, но неуклонно трансформировалось в бешенство. Давно забытое ощущение будоражило, электрическими импульсами пробегало по нервам. Даже немногочисленным врагам, даже многочисленным конкурентам Серебряного не удавалось привести его в бешенство, а этой пигалице удалось. Ну, почти удалось…

— В нашей компании очень высокие требования к персоналу. Чтобы попасть к нам на работу, нужно соответствовать ряду критериев. Вы меня понимаете, Мария э… Андреевна?

Девица вежливо улыбнулась в ответ.

— Замечательно, — Серебряный тоже улыбнулся. — Обычно я советуюсь с начальником отдела кадров, но в вашем случае рискну принять решение самостоятельно.

Ее взгляд стал чуть более заинтересованным, мочки ужей порозовели. Зацепил!

— Я, знаете ли, склонен доверять своему жизненному опыту и интуиции, и они говорят, что, принимая вас на работу, я совершаю большую ошибку.

Она ничего не ответила, лишь кивнула каким-то своим мыслям. Серебряный поймал изумленный взгляд Лики, достал еще одну сигарету, закурил.

— На сегодняшний день на рынке труда полно квалифицированных кадров. Согласитесь, у меня нет никакого резона брать на работу молодую, неопытную барышню, когда к моим услугам…

— …Пожилые, опытные джентльмены, — закончила она за него, отмахиваясь от возмущенно-потрясенного шипения Лики.

— Рад, что мы с вами так хорошо понимаем друг друга. — Серебряный откинулся на спинку кресла, посмотрел на свою визави почти отеческим взглядом.

— Иван, — тихо сказала Лика, — ты же обещал.

— Обещал, — легко согласился он. — И я привык держать свои обещания. Я обещал трудоустроить э… Марию Андреевну, и я ее трудоустрою.

Вот теперь на ее нескладной мордашке появилось удивление. Все ее напускное равнодушие как ветром сдуло.

— Программисты мне не нужны, — продолжил Серебряный, — на данном этапе я нуждаюсь в услугах… секретарши.

Наблюдать, как меняется выражение ее лица, было сплошным удовольствием. Даже головная боль прошла.

— Секретаршей?! — Лика пришла в себя первой. — Иван, но Маша программист!

— Вот и хорошо! — Он скрестил руки на груди. — Значит, при работе с компьютером у нее не возникнет никаких проблем, а все остальное — дело техники. Моя прежняя секретарша не имела высшего образования, и ничего, прекрасно справлялась. Ну, так что, Мария Андреевна, вы согласны?

— Этот вариант меня не устраивает.

Серебряный едва не поперхнулся дымом. Не устраивает ее этот вариант, понимаешь!

— Сожалею, — он развел руками, — но замы у меня уже есть, и они меня полностью устраивают. Возможно, вы измените свое решение, после того, как мы обсудим условия оплаты.

Серебряный и сам не понимал, зачем начал эту игру. По здравом размышлении такая секретарша ему на хрен не нужна. Это не секретарша, а хроническая головная боль, постоянный раздражитель на рабочем месте. А на рабочем месте раздражаться никак нельзя. На рабочем месте надо заниматься исключительно работой…

— Вряд ли зарплата секретаря соизмерима с зарплатой программиста.

Все-таки зацепило! Она уже торгуется.

— Это зависит от того, на кого работать.

— Извините, что отняла ваше время…

— Две тысячи долларов, плюс премиальные!

Вот теперь на нее точно стоило посмотреть. Она даже похорошела от происходящей в ней внутренней борьбы. Боролись гордость и жадность. Серебряный почти наверняка знал, чем закончится эта борьба. За свою жизнь он не раз становился свидетелем таких вот поединков. Иногда он оставался сторонним наблюдателем, иногда сам оказывался перед выбором.

Тишина, царящая в кабинете, сделалась почти осязаемой. Серебряный ждал.

— Хорошо! — сказала Мария Андреевна Литвинова.

Вот, что и требовалось доказать! Он купил эту дуреху с потрохами. Всего за две штуки баксов. Конечно, она не стоит таких денег и наверняка никогда их не отработает, но это неважно. Важно, что уже давно он не получал такого удовлетворения от покупки. Даже, когда в прошлом году покупал яхту, а в позапрошлом — скромный особняк в центре Лондона. Наверное, дело в том, что Мария Андреевна Литвинова прекрасно осознает, что он ее купил. Наверное, дело в том, что продалась она сама, по собственному, так сказать, желанию.

— Вот видите, Мария Андреевна, а вы утверждали, что этот вариант вас не устраивает. — Серебряный усмехнулся. — Давайте-ка я очерчу круг ваших будущих обязанностей. — Он встал из-за стола, подошел к окну, поднял жалюзи. В кабинет ворвался солнечный свет. Теперь, когда головная боль прошла, свет Ивана больше не раздражал, а вот новая сотрудница тут же зажмурилась. — Ничего сложного в вашей будущей работе нет. Вам не нужно быть семи пядей во лбу, единственное, что от вас требуется, это исполнительность.

Мария Андреевна Литвинова перестала щуриться, посмотрела на него очень внимательно. Серебряный хищно улыбнулся.

— Конечно, определенные неудобства присутствуют.

Он выпустил аккуратное колечко дыма. Лика неодобрительно поморщилась, ей явно не нравился сценарий, по которому разворачиваются события. Может, Иван перегнул палку? Эта маленькая моль, его новая секретарша, не стоила того, чтобы ссориться из-за нее с Ликой. Серебряный вернулся за стол, погасил сигарету.

— Рабочий день у вас будет ненормированный, как, впрочем, и у меня. Иногда мне приходится уезжать в командировки, вы будете сопровождать меня в этих поездках. Надеюсь, здесь не возникнет никаких проблем?

— Не возникнет.

— Это хорошо, потому что я не люблю неожиданностей. Если вы понимаете, о чем я.

Она все прекрасно понимала — его новая секретарша. Это не могло не радовать. Возможно, она даже поддается дрессировке.

— Когда мне приступать?

А голос у нее, черт возьми, красивый! Особенно, когда она нервничает.

— Завтра ровно в семь вы должны быть на рабочем месте. К сожалению, ваша предшественница сейчас в больнице и не сможет передать вам дела, но вы же девушка сообразительная, с высшим образованием, сами со всем разберетесь! — Серебряный выразительно посмотрел на часы.

— Я могу идти? — спросила его новая секретарша.

— Идите, — разрешил он.

Она молча кивнула, вопросительно посмотрела на Лику.

— Маш, ты иди. Я через минуту тебя догоню.

Также молча, забыв попрощаться, Мария Андреевна Литвинова вышла из кабинета. А она немногословна, его новая секретарша. Несомненно, это плюс.

— Серебряный! Да что на тебя нашло?! — набросилась на него Лика, едва за ее протеже захлопнулась дверь. — Что это за номер с секретаршей?!

— Прости, девочка. У меня сейчас действительно нет мест в компьютерном отделе.

Лика расстроенно покачала головой.

— Я часто тебя о чем-нибудь просила? — ее голос дрогнул.

Серебряный почувствовал запоздалый укол раскаяния.

— Я сделаю так, как ты хочешь. Обещаю. Только не расстраивайся, пожалуйста.

— Ты повел себя как… — Лика замолчала.

— Как скотина? — предположил он.

— Да! Нельзя так относиться к людям. Маша — хороший человек. Она не заслужила, чтобы ты вел себя с ней так по-хамски. Секретарша! — Лика фыркнула.

— Но ведь твоя Маша согласилась, — возразил Серебряный.

— Согласилась! А что ей оставалось делать?

— Она могла отказаться.

— И остаться без средств к существованию с маленьким ребенком на руках? Ты хоть представляешь, что значат для нее две тысячи долларов? Для нее это запредельная сумма, Серебряный!

— Тогда я не понимаю, в чем проблема. Твоей протеже нужны были работа и деньги, я их ей предоставил.

— Ты ее унизил.

— Знаешь что, — Серебряный снова ощутил уже улегшееся было раздражение, — Аннушка работала моим секретарем больше пяти лет и не считала эту работу унижением.

— Ты ничего не понял, — Лика с досадой покачала головой. — Дело не в том, какую работу ты предложил. Дело в том, как ты это сделал. Не знала, что тебе нравится унижать людей. До свидания, князь Серебряный.

— Подожди! — Он поймал ее за руку, развернул лицом к себе. — Ну, хочешь, я введу новую ставку специально для этой твоей Маши? Хочешь, я повышу ей зарплату вдвое? Ты только скажи.

Лика грустно улыбнулась, погладила его по щеке.

— Она не согласится.

— А мы просто поставим ее перед фактом.

— Ты уже поставил ее перед фактом.

— Но ведь второй факт гораздо приятнее первого.

— Чем?

— Деньги, социальный статус, — он коснулся губами ее пальцев.

— Я спрошу.

— Если спросишь, она точно откажется.

— Откуда тебе знать?

Он растерянно пожал плечами. И действительно, откуда ему знать, что Мария Андреевна Литвинова откажется от четырех тысяч баксов, если от двух тысяч не отказалась. В его уверенности было что-то иррациональное, не укладывающееся в строгие рамки логики, но от этого уверенность не становилась меньше.

— Ладно, бог с ней, с этой твоей Машей, — он решил сменить тему. — Как ты?

— А как я? — К тонкому аромату французских духов снова примешался запах безысходности. — Я живу, как видишь…

— Да, — он потер подбородок.

Разговоры «по душам», особенно с женщинами, особенно с Ликой, ему никогда не удавались. Каждому — свой крест. И то, что у хрупкой Лики этот крест тяжелее, чем у него, не исправишь, и крепкое мужское плечо не подставишь, как ни старайся…

— Не обижай ее, — шепнула Лика на прощание.

— Не буду.

Он готов был пообещать что угодно, только бы она улыбнулась…

* * *

Маша стояла у Ликиной машины и с ненавистью смотрела на стилизованный под старину особняк, свое новое место работы. Где-то в глубине души она сознавала, что ненависть — это не совсем то чувство, которое можно испытывать в данный момент. Она наконец получила работу, пусть не по профилю, пусть не слишком престижную, зато очень хорошо оплачиваемую. Она не смела даже надеяться на такую оплату. Две тысячи долларов плюс премиальные! Космическая сумма! За такие деньги да в ее положении можно душу продать…

Впрочем, она так и поступила — продала душу этому надменному, стилизованному под старину олигарху. «Продалась с потрохами», — как сказала бы баба Тоня.

А каким легким все казалось, когда она решила было, что ей ничего не светит, и их с олигархом дорожки никогда больше не пересекутся, что можно не волноваться и не бояться потерять лицо! А потом олигарх предложил «космические деньги», и она не смогла отказаться. Лицо, которое она так старалась сохранить, не просто упало в грязь, но еще и разбилось на мелкие осколки.

Маша повернулась спиной к особняку.

Самое ужасное даже не то, что она продалась. Нет тут ничего страшного, обычные товарно-денежные отношения. Ужасно, что новый босс так легко и так безошибочно нащупал ее слабое место. И нет смысла объяснять человеку, который носит костюм от Армани и туфли ручной работы, что у нее есть обязательства: перед своим ребенком, перед бабой Тоней и даже перед Тайсоном. Что ей нужно заботиться о них, кормить, одевать, хоть иногда баловать. А для этого нужны деньги.

И ее гордость играет здесь даже не второстепенную роль.

— Маш, ты прости меня, — послышался за спиной голос Лики.

Она обернулась, посмотрела на подошедшую подругу.

— Не говори глупости. Я тебе очень благодарна.

— Не знаю, что на него нашло, — Лика, казалось, ничего не слышала.

— Да брось ты, все хорошо, — Маша улыбнулась. — Это на меня что-то нашло, а не на твоего князя Серебряного. Он мне такие деньги предложил, а я еще ерепенюсь.

Подруга посмотрела на нее недоверчиво, открыла дверцу машины.

— Правда, правда! Я вам очень благодарна.

— Он сказал, что переведет тебя в компьютерный отдел, очень скоро.

— Замечательно.

— Нет, честно, — Лика робко улыбнулась. — Они планируют расширяться. Ты мне веришь?

— Конечно, верю.

Она не верила. Этому олигарху, этому князю Серебряному она не нужна ни в качестве программиста, ни в качестве секретарши. Ему даже смотреть на нее неприятно. Остается загадкой, почему он оставил ее при себе. Уж наверняка не из-за Ликиной протекции. Если бы он хотел оказать Лике услугу, то в компьютерном отделе нашлась бы вакансия.

— Вообще-то, он неплохой человек, — сказала Лика, когда они уселись в машину.

— Не сомневаюсь.

— Да, да, у него сложный характер, все это знают, но он не плохой.

— Лика, что ты оправдываешься? Все ведь в порядке. К сложным людям мне не привыкать. Одна баба Тоня с ее выкрутасами чего стоит.

— Тут другое. Я бы тебе рассказала, но это очень личное. У Ивана была трудная жизнь.

— Угу. Он жил на псарне, — проворчала Маша.

— Почему на псарне? — удивилась подруга.

Маша пожала плечами.

— Твой князь Серебряный ненавидит собак. Вот я и подумала…

— Откуда ты знаешь про собак? — перебила ее Лика.

— А мы с ним знакомы. Ну, то есть не знакомы, а встречались.

От удивления подруга выпустила руль, растерянно посмотрела на Машу.

— Встречались?!

— Ну, это громко сказано. Просто столкнулись однажды на улице и нахамили друг другу. Вернее, он мне нахамил.

— А что он делал на улице? — Лика выровняла машину, бросила на Машу недоверчивый взгляд.

— Покупал сигареты в ларьке.

— Покупал сигареты?! Нет, ты что-то путаешь. Серебряный никогда не покупает сигареты в ларьках.

— Ничего я не путаю. Купил сигареты, наорал на меня и на Ваньку.

— Не может быть. Ну, ладно сигареты…

— Он их, кстати, сначала в урну выбросил, а потом обратно достал, — злорадно ввернула Маша. — А что тебя, собственно говоря, удивляет?

— Серебряный ни на кого не орет. Никогда. Не его стиль. У него другие рычаги давления, — убежденно сказала Лика.

— Не знаю, какие у него рычаги, но на нас с Ванькой он орал как резаный.

— Из-за чего?

— Не «из-за чего», а «из-за кого», — поправила Маша. — Ему не понравилось, что я оставила Ваньку на попечение Тая. А ты же знаешь Тая — он с Ваньки глаз не спускает. Этот твой князь крутился рядом с коляской, вот Тайсон на него и рыкнул.

— А зачем Ивану крутиться рядом с коляской? — удивилась Лика.

— Ну не знаю я! Но если бы у него был пистолет, он бы точно Тая пристрелил. И меня заодно. Маньяк какой-то, честное слово.

— Серебряный не любит собак.

— Ну и пусть себе не любит! Это не дает ему права приставать к моему псу!

— Вообще-то, на него не похоже, чтобы он первый…

— Ну, может, и не первый, — Маша провела рукой по стриженому затылку. — Начало я пропустила, — она задумалась. — Может, он хотел нас с Ванькой спасти от Тая?

— Это вряд ли, — Лика покачала головой.

— Вот и я думаю, что вряд ли. Просто он собако-, дето- и женоненавистник.

— Зато теперь понятно, почему он так на тебя отреагировал.

— Как «так»?

— Как бык на красную тряпку.

— Быки дальтоники, они не различают цвета.

— Зато Серебряный различает, и очень даже хорошо.

— Теперь я в черном списке. Черный цвет он тоже хорошо различает?

Лика предпочла не отвечать. Минут пятнадцать они ехали молча.

— Маша, — заговорила наконец подруга, — если ты не хочешь работать у Серебряного, я поищу тебе другую работу.

— Не надо. Меня все устраивает, — отмахнулась она.

«Кроме работодателя», — добавила мысленно.

— Тогда, может, отметим? — робко предложила Лика.

— Денег нет.

— Я угощаю.

— Нет, так не годится.

— Тогда давай я тебе одолжу, а ты вернешь с первой зарплаты?

Они немного попрепирались, но в конце концов по дороге домой заехали в супермаркет и накупили всяких вкусностей и излишеств.

— Что вы так долго? — баба Тоня встретила их недовольным ворчанием. — Взяли на работу-то?

— Взяли, — Маша осторожно поставила на пол шуршащий пакет, к которому тут же, едва не сбив с ног бабу Тоню, метнулся Тайсон. Он с вожделением обнюхал торчащий из пакета хвост сыровяленой колбасы, жалобно тявкнул, заискивающе посмотрел на Машу.

— Фу, Тай! — Она попыталась оттащить пса от пакета. — Колбаса не для тебя! Колбаса для нас!

Тай обиженно заскулил, плюхнулся на пол, положил морду на лапы.

— Про тебя мы тоже не забыли. Ну где же это? — Она поискала в пакете купленные специально для Тая собачьи деликатесы.

— Да что вы топчетесь на пороге?! — сказала баба Тоня. — А ты, ирод, иди отсюда! — она легонько пнула Тайсона в бок.

Пес не двинулся с места, лишь бросил на бабу Тоню обиженный взгляд.

— А где Ванюшка? — спросила Лика, сбрасывая босоножки.

— Где ж ему быть? Тут он. Ванька! Ванька, иди сюда, оголец!

Из кухни донесся звук падения, металлическое дребезжание и топот детских ножек. В прихожую вышел Ванька, с ног до головы перемазанный манной кашей. В одной руке он держал ложку, в другой — половник.

— Ах ты, негодник! — всполошилась баба Тоня и краем девственно-белого передника принялась вытирать Ванькину мордашку.

— Ика! Мама! — Ванька, извиваясь как уж, выскользнул из объятий бабы Тони.

— Привет, сынок!

— Здравствуй, малыш!

Ванька растерянно посмотрел на две пары протянутых к нему рук и после секундного раздумья принял соломоново решение — переполз через развалившегося поперек прихожей Тая и, минуя маму и крестную, направился к пакету. Лика и Маша переглянулись. Ванька всегда знал, где искать подарки. Деловито отпихнув в сторону палку колбасы, он с головой нырнул в пакет и уже через пару мгновений вынырнул обратно, сжимая в руках игрушечного Винни Пуха.

— Нашел, — сказала Маша с гордостью, точно ее ребенок нашел не плюшевого медведя, а как минимум золотоносную жилу.

— А то! — восхищенно улыбнулась Лика.

— Да что же вы мальца распускаете? — проворчала баба Тоня.

— Мы не распускаем, — в один голос ответили они и рассмеялись.

— Медведя притащили, — баба Тоня осуждающе посмотрела на Лику. — Зачем, спрашивается? Полон дом этих медведей! Только пылюку собирают!

— Для гармоничного развития ребенку нужны игрушки, — начала оправдываться Лика.

— А сладости? — баба Тоня кивнула на выпавшее из пакета печенье. — Сладости тоже нужны для гармоничного развития?

— Это не сладости, — заступилась за подругу Маша.

— А что это такое? Самые что ни на есть сладости!

— Это печенье. Специальное детское печенье. С витаминами и минералами.

— С витаминами и минералами! — баба Тоня презрительно поджала тонкие губы. — Все необходимые дитю витамины и минералы есть в манной каше, а это ваше печенье — химия! Хи-ми-я! Вот так! — Не говоря больше ни слова, она скрылась за кухонной дверью.

Лика сочувственно посмотрела на Машу.

— Не обращай внимания, — шепотом сказала та. — С ней такое бывает.

— Особенно, когда я прихожу.

— И без тебя тоже.

— Что вы там шушукаетесь? — подозрительно спросила баба Тоня из-за закрытой двери. — Небось косточки мои перемываете?

— Ничего мы не перемываем! — Маша подхватила сына на руки, перешагнула через Тая и вошла на кухню. За ее спиной зашуршала пакетом Лика.

Баба Тоня с обиженным лицом стояла посреди кухни. Маша тяжело вздохнула — иногда на вновь обретенную родственницу находило. Она уже привыкла к приступам подозрительности и мнительности, случавшимися с бабой Тоней с удивительной регулярностью, просто ей было страшно неловко перед Ликой. Как точно подметила подруга, эти приступы совпадали с ее визитами. Счастье еще, что Лика не страдает повышенной обидчивостью. Любая другая на ее месте давно бы высказала едкой старушке все, что о ней думает, и тогда случилась бы беда. А у Лики просто ангельское терпение…

— Баба Тоня… — Маша обошла растекшуюся по полу лужу из манной каши, дело Ванькиных шкодливых ручек, поцеловала старушку в сухую щеку.

— Ну что — баба Тоня?! Как что, так сразу баба Тоня! — проворчала та. — А баба Тоня, между прочим, жизнь получше вашего знает и опыт кой-какой имеет. Жаль только, что нынешняя молодежь, — она бросила на Машу укоризненный взгляд, — не приучена стариков уважать.

— Мы приучены, — сказала та с максимально возможным смирением.

— Я вижу! Не слепая! — Баба Тоня не спешила идти на мировую.

— Ну простите нас!

Обычно после волшебного слова «простите» баба Тоня оттаивала и сменяла гнев на милость. Было в этом слове что-то магическое.

— Да ладно уж. — Старушка позволила себе сдержанно улыбнуться. — Сегодня прощаю вас, непутевых, — она посмотрела на нерешительно топчущуюся в дверях Лику. — Ты-то что на пороге мнешься? Заноси сюда ваши деликатесы. Небось всякой ерунды понакупили?!

— Так ведь повод есть, — улыбнулась Маша.

— Повод — это хорошо. — Баба Тоня посмотрела сначала на застывающую на полу манку, потом на перепачканного все той же манкой Ваньку.

— Значит, кутить будем? — спросила неожиданно озорным тоном.

— Будем. — Лика и Маша согласно закивали.

— Тогда чего стали как принцессы? Машка, давай мне мальца, я его переодену. Сама пока кухню в порядок приведи. А ты, — она с сомнением посмотрела на Ликин костюм из натурального шелка, — ишь, вырядилась, — проворчала уже беззлобно, — мечи на стол свои деликатесы. Гулять так гулять.

* * *

Маша была на работе без двадцати семь. Конечно, можно было прийти к семи, как велено, но она решила перестраховаться, чтобы освоиться до прихода Его Княжества, поэтому проснулась ни свет ни заря, торопливо выпила чашку кофе, выгуляла Тайсона.

— Да что они, с ума посходили в этой твоей конторе?! — бурчала баба Тоня, пока Маша металась по квартире в поисках запропастившейся куда-то туфли. — Все начинают работать в девять, ну самое раннее — в восемь, а ты — в семь! Можно подумать, что этот твой компьютерный отдел — стратегический объект! Можно подумать, там необходимо круглосуточное дежурство! Что за блажь?! Да сядь ты, Машка, поешь нормально! Я тебе яичницу пожарю.

— Некогда. — Маша выудила туфлю из-под дивана.

— Странная какая-то работа, — не унималась баба Тоня.

В ответ Маша лишь виновато пожала плечами, сняла с вешалки поводок Тая. У нее так и не хватило духу рассказать бабе Тоне, что она никакая не сотрудница компьютерного отдела, а всего лишь секретарша. В рейтинге ужасных профессий «целомудренной девушки» бабы Тони, профессия секретарши стояла рядом с профессией проститутки. Непонятно, что именно послужило причиной этой твердой убежденности, но факт оставался фактом. Секретарша — значит проститутка, продажная женщина, исполняющая все прихоти своего начальника. Переубеждать бабу Тоню, которая предавала анафеме даже платья с короткими рукавами, было себе дороже, и Маша решилась на обман, вполне невинный, но все равно легший на ее плечи тяжким грузом.

Ввиду ограниченного времени прогулка с Таем была сокращена до минимума. Пес обиженно скулил, терся о подол Машиной юбки, заглядывал в глаза. К чувству стыда теперь добавилось еще и чувство вины. За то, что Тай не догулял своих положенных двадцати минут, за то, что Ванька проснется, а мамы нет…

Вчерашний охранник проводил ее равнодушным взглядом. Похоже, ранний приход на работу в этой конторе был нормой и никого не удивлял. Маша не стала вызывать лифт — не старушка же она, в самом деле. Пусть олигарх с его искусственной патиной ездит на лифте.

Дверь в приемную была распахнута настежь. Маша переступила порог, огляделась. Со вчерашнего дня ничего не изменилось. Разве что цветы в вазе богемского стекла слегка поникли. Интересно, цветы в приемной Его Княжества — это система или случайность? И если все-таки система, то где их брать, эти цветы?

Маша села за компьютер, задумалась. Его Княжество желал, чтобы она была исполнительной. Слишком расплывчатое определение. Что именно она должна исполнять? Менять цветы в вазе богемского стекла, отвечать на телефонные звонки, регистрировать входящую и исходящую документацию, варить шефу кофе, смахивать пыль с его рабочего стола?

Надо признать, ее познания в этой области весьма ограниченны. Причем, из всего вышеперечисленного она умеет лишь менять цветы (при условии, что их ей кто-нибудь принесет), стирать пыль и варить кофе. С телефонными звонками, входящей и исходящей документацией могли возникнуть определенные трудности.

Маша посмотрела на часы — до начала рабочего дня оставалось еще пятнадцать минут. Этого должно хватить, чтобы смахнуть пыль с рабочего стола Его Княжества и заодно осмотреться в логове врага. Воровато оглядываясь, Маша подошла к двери, ведущей в княжеский кабинет. Она была почти уверена, что дверь окажется запертой, но та неожиданно легко открылась.

В кабинете царил полумрак — жалюзи снова оказались опущены, — пахло дорогим парфюмом и сигаретами. Помещение явно нуждалось в проветривании, но Его Княжество, уходя домой, не удосужился открыть окно. Наверное, следить за микроклиматом в кабинете должна секретарша, то бишь, она, Маша Литвинова. Маша мысленно прикинула, сможет ли справиться с еврозапорами на окнах. Можно было бы включить кондиционер, знать бы как. Нет, пожалуй, с окнами разобраться проще. В распахнутое настежь окно ворвался прохладный утренний воздух. Ну вот, одна проблема благополучно решена. Осталось смахнуть пыль с княжеского стола и убраться восвояси. Только чем это сделать? Не рукавом же?

Тряпочки для пыли не нашлось. Да и откуда в этом роскошном кабинете взяться скромной тряпочке для пыли?

Маша окинула критическим взглядом стол — идеальный порядок, никакой пыли нет и в помине. Картину портит лишь пепельница, доверху заполненная окурками. Если Его Княжество и дальше будет так много курить, то, возможно, очень скоро Маше придется искать новую работу из-за скоропостижной кончины нынешнего работодателя. Курение — это вам не шутки, так и до рака легких недалеко.

Маша злорадно хмыкнула. Вообще-то она не была кровожадной, но этот спесивый Князь, ее новый босс, не нравился ей так активно, что представить его скоропостижную смерть особого труда не составило.

Она уже собиралась уходить, когда взгляд упал на княжеское кресло. Не кресло даже, а настоящий трон в стиле модерн. Сидя в таком кресле, ничего другого не остается, кроме как вершить людские судьбы. Ей вдруг невыносимо остро захотелось присесть на этот трон, на самый краешек, всего на секундочку. Почувствовать то, что чувствует он, понять, что же это за чувство такое.

Соблазн был велик. Маша выскользнула из кабинета, промчалась через приемную, выглянула в коридор — никого. Она непременно услышит дребезжание лифта, если что…

Вернувшись в кабинет, Литвинова с лету плюхнулась на княжеский трон, блаженно прикрыла глаза. Удобно! Глупость, конечно, несусветная, но как все-таки удобно! Сразу захотелось «вершить судьбы». Хотя бы одну…

Маша приоткрыла один глаз, свирепо наморщила лоб, сказала голосом холодным и надменным:

— А ну-ка, подайте мне голову холопа Ваньки Серебряного!

— …Не дождетесь, Мария Андреевна, — послышалось откуда-то из-за спины.

Она зажмурилась, вжалась в кресло, которое враз из княжьего трона превратилось в электрический стул.

Попалась!

Как же она так попалась? И почему голос слышится сзади, если сзади — глухая стена?

…Еще никто и никогда не посягал на его рабочее кресло. Даже немногочисленные друзья, даже многочисленные любовницы. Его кресло было неотъемлемой частью его внутреннего пространства, а в свое внутреннее пространство он не пускал никого: ни друзей, ни врагов.

И вот сейчас в его любимом кресле расселось существо, которое вообще никакой классификации не поддается.

Секретарша! Широкоротое, большеглазое нечто, которое сострадательная Лика подобрала на улице, а он, дурак такой, принял на работу. И мало того что расселось — оно еще и голову его требует!

Этот поступок был такой безрассудный, такой самоубийственный, что Серебряный даже не мог на него как следует разозлиться. Он смотрел на пунцовые уши своей секретарши, на ее короткие волосы, вздыбившиеся на загривке, на тонкую, по-детски беззащитную шею и подрагивающие от страха, он надеялся, что от страха, плечи. Ему хотелось смеяться.

Серебряный бы и рассмеялся, но вовремя вспомнил, что эта маленькая проходимка назвала его холопом Ванькой. Это уже перебор. Самое время объяснить ей, кто тут холоп, а кто хозяин…

Вчерашний день выдался напряженным. После ухода Лики и этой вот негодяйки Серебряный засел за работу. День незаметно перешел в вечер, а вечер — в ночь. Он встал из-за стола в первом часу. Можно бы ехать домой, но зачем? Чтобы через каких-нибудь пять-шесть часов вернуться обратно? Серебряный решил остаться. Тем более что все необходимое у него было прямо здесь, в офисе.

Еще когда этот старинный особняк реставрировали, Иван потребовал, чтобы архитектор сделал нечто вроде «комнаты отдыха», сообщающейся с рабочим кабинетом.

Диван, телевизор, стереосистема, микроволновка, холодильник, заполненный продуктами, шкаф с костюмами и свежими сорочками, туалет, душ. При желании можно неделями не уходить домой.

После смерти Стрижа он так и делал — сутками просиживал в своей «комнате отдыха», в то время превратившейся для него в индивидуальную «камеру пыток». Он пытал себя алкоголем, он пытал себя сигаретами, он пытался добить себя воспоминаниями…

У него ничего не вышло. И «камера пыток» медленно, день за днем, превращалась обратно в «комнату отдыха». Жизнь налаживалась. Даже без Стрижа она все равно налаживалась…

Сегодня, когда Серебряный брился, пил ледяную минералку, надевал свежую рубашку, завязывал галстук, он и думать не думал про свою новую секретаршу, это большеротое, зеленоглазое нечто.

Он не думал о ней, когда приводил в действие идеально отлаженный, абсолютно бесшумный механизм, превращающий панель на задней стене его кабинета в раздвижную дверь.

Он ее сразу даже не заметил.

А потом он услышал голос:

— А ну-ка, подайте мне голову холопа Ваньки Серебряного…

Маше было страшно. Так страшно, что не оставалось сил выдернуть свое ставшее вдруг по-ватному мягким тело из княжеского кресла. Нужно было что-то делать, а не сидеть вот так, дура дурой, вжав голову в плечи. Нужно хоть что-нибудь сказать.

От страха язык прилип к нёбу, стал сухим и неповоротливым, но она все-таки попробовала. Ее робкое «извините» получилось неубедительным. Маша даже не была уверена, что Его Княжество ее расслышал.

Он расслышал. Обошел кресло, присел на край своего рабочего стола, уставился на нее холодными, равнодушными глазами.

— Лихо начинаете, э… Мария Андреевна. Первый день на работе — и уже такие запросы. — Его голос был отстраненно-равнодушным, таким же равнодушным, как и его глаза, но Маша вдруг поняла — он не сердится. Нет, сердится, конечно, но лишь самую малость. Той испепеляющей ярости, с которой она столкнулась при их первой встрече, не было и в помине. Это радовало, это вселяло надежду, что босс не убьет ее на месте и, может, даже не уволит.

— Прошу прощения, — покаянно пробормотала она.

Князь Серебряный отмахнулся от ее покаяний, как от назойливой мухи.

— Что вы тут делаете?

— Где? — Дурацкий вопрос, глупее вопроса она и придумать не могла.

— Что вы делаете в моем кабинете? — Сегодня ее новый босс был сверхтерпелив.

— Стираю пыль.

— Стираете пыль своим задом с моего кресла?

— Нет, своим рукавом с вашего стола. — От пережитого стресса она вдруг стала наглой и легкомысленной.

С ней так бывало — в ситуациях, когда нужно раскаяться, посыпать голову пеплом и молчать в тряпочку, на нее что-то находило. Какая-то неподдающаяся логическому объяснению безрассудность. Маша считала, что это из-за ее ярко выраженной трусости. В критической ситуации она отпускала вожжи и предоставляла темной лошадке Судьбе возможность нести себя куда угодно, лишь бы подальше от этой самой критической ситуации. А когда ты больше не держишь вожжи, уже не твоя проблема, куда именно тебя вынесет. Можно резать правду-матку, говорить глупости, дерзить и не заботиться о сохранении лица. Это уже потом, оказавшись где-нибудь на обочине или в сточной канаве, можно начать убиваться из-за своего безрассудства, а пока… Эх» залетные!..

К слову, отпускала вожжи она не так уж часто, да и темная лошадка была до сих пор к ней снисходительна.

— А что помешало вам взять тряпку? — В голосе князя Серебряного послышалась легкая заинтересованность.

— Я ее не нашла.

— И решила воспользоваться своим рукавом?

— Это я фигурально выразилась.

— Ясно.

В кабинете повисла тишина.

— Я пойду? — Маша сделала робкую попытку извлечь свое непослушное тело из княжеского кресла. Со второй попытки ей это удалось.

Она слишком поздно поняла, в какую ловушку попала. Позади — кресло, массивное, с места не сдвинуть. Спереди — Его Княжество…

Он и не подумал посторониться, так и остался сидеть на столе, в упор разглядывая ее своими холодными, равнодушными глазами.

Ну, может, не совсем равнодушными…

Недосуг Маше разбираться в тонкостях его взгляда. Ей бы побыстрее ноги унести.

— Вы уже закончили? — спросил князь Серебряный.

— Что? — вздрогнула она.

— Стирать пыль.

— Кажется, да.

Его Княжество был слишком близко, чтобы она могла нормально соображать. Как можно нормально соображать, когда их разделяют какие-то пара сантиметров, когда она чувствует запах его лосьона после бритья, когда их дыхание смешивается и ей приходится вдыхать воздух, одуряющее пахнущий мятой?.. Не то чтобы Маше было все это неприятно: его дыхание и его близость. Просто стало бы намного лучше, если бы он наконец дал ей пройти.

— Пыль вытирает уборщица. — Запах мяты усилился.

Чтобы не смотреть ему в глаза, Маша сосредоточилась на узле галстука — идеальный узел, ничего не скажешь.

— Я нанимал вас на должность уборщицы? А, Мария э… Андреевна?

— Нет, вы нанимали меня на должность секретаря. — Узел больше не казался ей таким уж идеальным, а от запаха мяты начала кружиться голова.

— Тогда мне непонятно ваше рвение.

Она никак не могла взять в толк, издевается он или говорит серьезно.

— Круг моих должностных обязанностей был недостаточно четко очерчен. Вот я и решила…

— Вам не надо ничего решать. За вас буду решать я. И я повторяю: пыль — не ваша забота.

— А что моя забота? — Узел разонравился Маше окончательно, и она наконец решилась поднять глаза выше.

Ее ждало неожиданное открытие. Чего она никак не ожидала увидеть, так это наивной ямочки на волевом, гладко выбритом подбородке. У такого мерзкого типа, как ее новый босс, не должно быть ямочки на подбородке, от него не должно пахнуть мятой, и вообще… Он жено-, собако— и детоненавистник. Вот!

— На что вы там уставились? — Теперь в его голосе отчетливо слышалась насмешка.

— Ни на что.

— Тогда извольте выслушать вводный инструктаж.

Ну наконец-то! И до вводного инструктажа добрались! Маша приготовилась слушать. Пялиться на княжеский галстук или тем паче на ямочку на его подбородке ей не хотелось. Смотреть ему в глаза не хотелось еще больше. Выпускать из-за стола ее он не собирался. Впрочем, увольнять, кажется, тоже. Ну что же…

С самым независимым видом Маша уселась обратно в кресло. У нее даже хватило наглости закинуть ногу на ногу и выдавить из себя:

— Я вас внимательно слушаю.

Судя по последовавшей после этого заявления драматической паузе, она, кажется, перестаралась.

— Значит, во-первых. — Князь Серебряный довольно быстро взял себя в руки. — Мне не нравится, когда подчиненные в моем присутствии сидят. Тем более сидят в моем кресле, — он сделал ударение на слове «моем».

— Мне встать? — шепотом спросила Маша.

— Да уж потрудитесь.

— Тогда и вы потрудитесь пропустить меня.

Князь Серебряный молча отошел в сторону, застыл в ожидании.

Маша выбралась из кресла, не слишком грациозно, зато быстро, отошла на безопасное расстояние от гневающегося босса. Теперь их разделял письменный стол. Запах мяты уже не забивался в ноздри, и дышать стало намного легче.

— Во-вторых, пыль вытирает уборщица.

— Вы повторяетесь…

— А вы дерзите! — С него мгновенно слетел весь светский лоск. Черты лица, и без того угловатые, заострились еще больше. Глаза потемнели от злости. — В-третьих, мне не нравится, когда в мое отсутствие по моему кабинету шастает кто ни попадя. В-четвертых, в семь часов утра я привык пить кофе, черный, без сахара. Вы умеете варить кофе?

— Умею.

— Хорошо. В-пятых, пепельница всегда должна быть чистой.

Маша хотела возразить, что коль уж уборщица вытирает пыль, пусть она заодно моет и пепельницу, но вовремя прикусила язык. Сама помоет, корона не упадет.

Она стояла потупив очи и ждала, когда босс скажет «в-шестых».

«В-шестых» не последовало. Кажется, на сегодня инструктаж закончен. Не слишком информативно, зато теперь она знает, чего ей нельзя делать. Нельзя вытирать пыль в княжеском кабинете. Нельзя «шастать» в отсутствие босса. Нельзя перечить. Скорее всего, этот список далеко не полный, но на сегодня ей и так хватило. Маша потянулась за пепельницей.

— И вот еще что, Мария Андреевна, у вас юбка в собачьей шерсти. — Теперь в его голосе послышались брезгливые нотки. — Потрудитесь привести себя в порядок. И впредь старайтесь соответствовать.

Маша посмотрела на свою юбку, смахнула несколько шерстинок.

— Хорошо, я постараюсь. — Тяжелая хрустальная пепельница жгла пальцы, — Я могу идти?

— Идите и не забудьте про кофе. — Его Княжество выразительно посмотрел на часы. Было без двух минут семь.

Маша кивнула и выскользнула за дверь.

На то, чтобы выбросить окурки и ополоснуть пепельницу, много времени не ушло. Ровно через полторы минуты Литвинова снова была в ненавистном кабинете. Его Княжество сидел за столом и задумчиво смотрел в монитор. Маша тенью застыла на пороге.

— Ну, что еще? — спросил босс, не поворачивая головы.

— Кофе.

— Что — кофе?

— Где я могу сварить кофе? — Она старалась, чтобы голос не дрожал.

— Там, — он махнул куда-то за спину.

— Где? — Она не увидела за спиной босса ничего, кроме стены.

— О господи! — князь Серебряный тяжело вздохнул, встал из-за стола, провел рукой по одной из панелей, и стена бесшумно отъехала в сторону. — Все там, — сказал он нетерпеливо. — Ну, идите же, не стойте столбом.

Маша аккуратно поставила пепельницу на стол, проскользнула в открывшийся проход.

За фальшивой стеной кабинета была еще одна комната. Даже не комната, а полноценная квартира. Зона, отведенная для отдыха, — диван, кресло, ковер на полу, картины на стенах, телевизор, стереосистема. Техническая зона — барная стойка, встроенная бытовая техника. За неплотно прикрытой дверью — ванная комната.

На «кухне» Маша сориентировалась довольно быстро. В одном из шкафчиков нашла кофе и турку, включила плиту. Ее несколько смутила кофеварка. При наличии кофеварки и турки неизбежно вставал вопрос, каким именно способом готовить кофе. Сама она предпочитала варить кофе в турке. Не факт, что Его Княжество придерживается того же мнения. Можно было спросить, но она не стала. Насыпала кофе в турку, залила водой…

Запах кофе мешал сосредоточиться. Серебряный раздраженно откинулся на спинку кресла. Все-таки зря он взял в секретарши эту нахалку. Не видать теперь покоя. Вот и сейчас, вместо того чтобы думать о работе, он думает о том, какой у нее скверный характер, о том, какой у нее волнующий голос, о том, какой у нее дурацкий костюм: глухой пиджак, длинная юбка, унылый серый цвет. Интересно, она и дальше собирается приходить на работу в таком виде? Может, у этой гражданки своеобразное представление о деловом стиле. Наверняка в ее гардеробчике имеется парочка черных юбок и белых блузок. Белый верх, черный низ — классика.

А вот пахнет от нее хорошо. Кофе и ваниль. Ей идет этот запах, легкий и незатейливый. Ему нравились незатейливые запахи, а его любовницы предпочитали вычурно-изысканные ароматы от кутюр. От этих ароматов начинало ломить в висках и пропадало желание общаться. В запахе кофе и ванили не было ничего вычурного. Наверное, духи копеечные, но…

Ему хотелось, чтобы новая секретарша находилась где-нибудь поблизости, чтобы можно было услаждать свое неприхотливое обоняние. При этом неплохо бы не видеть ее саму, перепуганную и отчаянно наглую одновременно. Ему достаточно только запаха.

Аромат кофе усилился, задвигая ванильные ноты на второй план.

— Вот, — на столе перед Серебряным появилась крошечная фарфоровая чашка.

— Что это? — он изумленно посмотрел на свою новую секретаршу.

— Кофе.

— Вижу, что не чай. Почему его так мало?

— Вы хотите больше?

— Да. Раз этак в десять. Я не привык пить кофе из наперстков.

— А из чего вы привыкли пить кофе?

— Там, в шкафчике, есть чашка, — он старался быть терпеливым.

Пол-литровую чашку с надписью «BOSS» ему подарила Аннушка. Он пил кофе исключительно из нее.

— Хорошо. Этот кофе уносить? — Его новая секретарша тоже старалась быть терпеливой.

Серебряный покосился на крошечную чашку.

— Оставьте и сварите еще.

Дождавшись, когда ходячее недоразумение скроется за раздвижной дверью, Серебряный потянулся за чашкой. Кофе оказался вкусным, просто изумительным. Как раз таким должен быть настоящий кофе. Хоть какая-то польза от этой нахалки. Аннушка никогда не умела варить хороший кофе. Он сам, кстати, тоже, поэтому безропотно пил ту бурду, которую подавала секретарша.

Кофе хватило ровно на два глотка. Серебряный отодвинул пустую чашку, закурил и приготовился ждать. Что-то она там долго…

— Ваш кофе. — Теперь перед ним стояла его любимая пол-литровая кружка. Пахло от нее так же изумительно, как и от ее миниатюрной предшественницы.

— Спасибо.

— Пожалуйста.

Она даже не спросила, доволен ли он. Аннушка всегда спрашивала, а эта… То не в меру болтлива, то не в меру молчалива.

Его новая секретарша вышла из кабинета, оставив Серебряного наедине с кофе и сигаретой.

* * *

Маша вернулась домой лишь в седьмом часу вечера, уставшая, выжатая как лимон. Она догадывалась, что на новой работе поначалу будет тяжело, но не предполагала, что настолько. Наивная, она думала, что утренний инцидент с боссом — это ее главная и единственная проблема.

Она ошибалась. Ох, как она ошибалась…

После пол-литра кофе Его Княжество успокоился и перестал обращать на Машу внимание. В восемь утра в приемную ввалился молоденький паренек в нежно-зеленой униформе с букетом лилий, сунул ей под нос какую-то писульку, улыбнулся заученной улыбкой. Маша расписалась в графе «Получатель», забрала цветы. Паренек еще раз улыбнулся, теперь уже более человечно, и исчез за дверью. Маша с легким сожалением выбросила старый букет, поставила свежие цветы в вазу богемского стекла, вернулась к компьютеру. До девяти часов ничего не происходило, и Маша изнывала от безделья, а после девяти началось…

Телефон, как выяснилось многоканальный, внезапно раскалился от звонков. Незнакомые голоса — мужские, женские — наперебой требовали «соединить с Самим». Невидимые собеседники были нетерпеливы и настойчивы. У каждого из них имелось «очень важное дело, не терпящее отлагательств».

Беда в том, что Маша понятия не имела, кто такой Иван Иванович из финансового отдела и кто такая госпожа Степанова из ОАО «Компаньон», и, соответственно, не представляла, снизойдет ли Большой босс до разговора с ними или переадресует их кому-нибудь из замов. Поэтому на всякий случай она соединяла с Его Княжеством всех желающих.

Ей удалось продержаться до половины одиннадцатого, а потом дверь с грохотом распахнулась и в приемную, изрыгая пламя, ворвался сам Большой босс.

— Какого черта?! — заорал он. — Я плачу вам зарплату не за то, чтобы вы отравляли мне жизнь.

— Чем? — испуганно уточнила она.

— Ненужной болтовней с ненужными людьми!

— А я не знаю, кто из них нужный, а кто ненужный, — огрызнулась Маша. — На этот счет вводного инструктажа не было.

— Что? — Князь Серебряный растерянно потер подбородок.

— Я не медиум, чтобы по одному лишь голосу угадывать, нужен вам звонящий или нет.

— Они же представляются.

— Представляются. Только мне их фамилии ни о чем не говорят. Во всяком случае, пока.

С минуту он просто смотрел на нее, а потом, ни слова не говоря, скрылся в своем кабинете. Маша обиженно пожала плечами, уткнулась в компьютер.

Через пятнадцать минут в приемную вплыла девушка неземной красоты: модельный рост, длиннющие ноги, отработанная походка, тщательно накрашенное хорошенькое личико, волосы цвета спелой пшеницы, французский маникюр, французские духи. Тонкими ухоженными пальчиками девушка сжимала тонкую папочку. Добрых две минуты она стояла посреди приемной — изучала интерьер, скользила по Маше равнодушным взглядом. Наверное, одушевленные объекты ее интересовали намного меньше. Маша терпеливо ждала, когда юное создание насладится созерцанием лилий в вазе богемского стекла. Наконец осмотр достопримечательностей был закончен, и девушка сфокусировалась на Маше.

— Вы новая секретарша Ивана Матвеевича? — спросила она капризным голосом.

— Да. — Маша изобразила на лице приветливую улыбку.

В ответ юное создание брезгливо наморщило идеальный носик.

— Иван Матвеевич попросил меня, — она сделала ударение на слове «попросил», — подготовить вот этот список, — девушка взмахнула папкой.

Маша молча кивнула, вежливо посмотрела на девушку. Та переступила с ноги на ногу, явно не торопясь расставаться с загадочным списком, составить который ее попросил сам Иван Матвеевич.

— Как вам это удалось? — спросила она после долгой паузы.

— Что именно?

— Пристроиться на Анькино место. — В голосе барышни слышалась такая неприкрытая зависть, что Маше стало немного жаль красавицу. Наверняка девочка тоже секретарь. Только босс у нее рангом пониже, какой-нибудь Иван Иванович, начальник финансового отдела. А ей хочется быть личным секретарем Самого. Она бы идеально смотрелась в этой элегантной приемной. И рядом с Большим боссом она бы тоже идеально смотрелась. Молодая, красивая, умелая. Наверняка она спала и видела, как воцарится в этой приемной, станет здесь единоличной хозяйкой, решающей, кого можно допустить к Самому, а кого нельзя. Может, она даже планировала получить особый пропуск к Самому. Ведь она чертовски хороша. Только слепой не увидит, как она хороша. А может, Большой босс уже заметил, и особый пропуск она уже получила, поэтому и рассчитывала на место его личного секретаря. И вот вам, пожалуйста, — появляется никому не известная деваха и путает все карты. И ведь, что самое обидное, деваха-то так себе — ни кожи, ни рожи. Все это слышалось в голосе визитерши. Все это читалось на ее хорошеньком личике.

— Вы, кажется, что-то говорили про список, который Иван Матвеевич велел вам передать мне. — Маша словно невзначай сделала ударение на слове «велел». Надо же как-то ставить на место таких вот красивых, юных, идеальных.

Девушка обиженно фыркнула, швырнула папку на стол. Маша бегло просмотрела два листочка — несмелый детский почерк, завитушечки, загогулинки. Может, юное создание не умеет печатать?

Списков было целых два — черный и белый. Нетрудно догадаться, что людей из черного списка соединять с Его Княжеством запрещалось категорически, а людей из белого, стало быть, категорически разрешалось. Маша задумалась, как поступить, если фамилии звонящего не обнаружится ни в одном из списков, но решила не заморачиваться. Интересно только, согласовывало ли юное создание эти списки с Большим боссом или сочиняло их само. Лучше бы перестраховаться.

Маша сложила листочки обратно в папку и, не сказав ни слова, встала из-за стола. На секунду она замерла у закрытой двери, раздумывая, стоит ли стучаться. Решила, что стоит. Постучалась.

Приглашения войти не последовало, но это неважно. Главное — предупредить о своем намерении войти.

Начальство сидело за рабочим столом с сигаретой в зубах и с задумчивым видом смотрело в окно.

— Ну? — спросило оно и затянулось сигаретой.

Машу так и подмывало сказать: «Баранки гну», но она сдержалась.

— Тут списки. Посмотрите, пожалуйста, все ли в них верно. — Она положила папку на стол.

Открывать папку Его Княжество не спешил — разглядывал Машу пристальным взглядом. Наверное, искал, к чему бы придраться.

— Сварите мне кофе, — сказал наконец.

…Когда Маша вернулась в кабинет с чашкой свежесваренного кофе, он сидел все в той же расслабленной позе. Папка была закрыта.

— Ваш кофе, — сказала Маша тоном вышколенной официантки.

— Спасибо. — Его Княжество погасил сигарету, выразительно посмотрел на пепельницу, в которой сиротливо лежали два окурка.

— Помыть? — спросила она.

— Помыть, — сказал он.

— А списки?

— Забирайте, — Его Княжество подвинул к ней папку.

— Вы их просмотрели?

— Не задавайте глупых вопросов. Конечно, просмотрел, коль возвращаю обратно.

— Какие еще будут пожелания?

— Помойте пепельницу.

Девица, как и предполагала Маша, никуда не ушла — стояла с обиженным лицом у окна, нервно покусывала чувственные губы.

— Как вас зовут? — спросила Маша, усаживаясь на свое место.

Она не знала, существует ли в секретарской среде иерархия, но подозревала, что ее статус намного выше, чем статус этого юного создания с корявым почерком и непомерным гонором. Не стоит терпеть пренебрежительное к себе отношение. Ей вполне хватает княжеских капризов и претензий.

— Альбина… Денисовна, — отрекомендовалась девица и поморщилась. То ли ей так не нравилось собственное имя, то ли Машин вопрос.

— А я Мария Андреевна, — Маша холодно улыбнулась. — Все, Альбина Денисовна.

— Что — все?

— Вы можете идти.

Наверное, ее предположение о сложных иерархических взаимоотношениях в холдинге «Трио» оказалось верно, потому что Альбина Денисовна как-то сразу сникла и поблекла. От давешнего ослепительного сияния остались одни воспоминания. Она хотела было что-то сказать, даже рот открыла, но промолчала, только чуть слышно хмыкнула и вышла из приемной. Это невнятное хмыканье Маша проигнорировала, отвернулась к окну. Любопытно, что увидел за окном князь Серебряный. Лично она видела лишь верхушки каштанов и кусок грязно-серого неба.

* * *

Время подходило к обеду, Маша отвечала на телефонные звонки, в промежутках общалась с особо любопытными сослуживцами, которым не терпелось «засвидетельствовать почтение» новой секретарше Большого босса, и украдкой посматривала на часы.

С утра она легкомысленно ограничилась одним лишь кофе и теперь страшно хотела есть. Пустой желудок сварливо урчал, и ей казалось, что это урчание слышат все, кто находится в приемной. Наверняка ей положен обеденный перерыв. Вопрос лишь в том, когда этот перерыв случится. Как и обещал князь Серебряный, Машин рабочий день оказался ненормированным.

В половине второго Маша уже собралась испросить разрешение на обед у начальства, когда в приемную вошел посетитель. Высокий мужчина с холеным, красивым лицом мазнул по ней равнодушным взглядом и, не говоря ни слова, скрылся за дверью княжеского кабинета.

Маша перевела дух — однажды она уже видела этого мужчину. Тридцатисекундной встречи оказалось достаточно, чтобы запомнить его лицо. Человек, который по-свойски, без стука вошел к Его Княжеству, был Ликиным мужем.

Интересно, узнал ли он в скромной секретарше лучшую подругу своей жены? Вряд ли. Во-первых, прошло уже довольно много времени, целых полтора года, а во-вторых, кто она такая, чтобы он ее запоминал? Они не просто стоят на разных ступенях социальной лестницы. Кажется, они даже принадлежат к разным видам. Хотя, если следовать той же логике, и с Ликой. и с князем Серебряным у Маши так же мало общего, но Лика с ней дружит, а Серебряный, при всей скверности характера, помнит об их первой встрече.

Маша потерла переносицу, задумчиво посмотрела на пыльные кроны каштанов. Нет ничего удивительного в том, что ее новый босс и Ликин муж знакомы. У них много общего: деньги, власть, социальный статус, Лика. Возможно, они деловые партнеры, но почему в таком случае подруга не обмолвилась об этом ни словом? Впрочем, Лика вообще мало рассказывала о своей личной жизни. Маша знала лишь, что ее мужа зовут Егор, что он директор какой-то фирмы, что он очень любит Лику, но у него сложный характер. Наверное, из-за этого сложного характера подруга никогда не приглашала Машу к себе в гости. Они встречались либо у Маши, либо на нейтральной территории. Машу это не слишком смущало — у каждого есть свои секреты, в каждой семье есть свой «скелет в шкафу»…

Ее размышления прервал звук открывающейся двери: князь Серебряный и его гость вышли из кабинета.

— Мы обедать, — обронил Серебряный, не глядя на Машу.

— Надолго? — робко поинтересовалась она.

— Как получится.

Хорошенькое дело — как получится! А ей-то что делать? Можно ли ей отлучаться или нужно сиднем сидеть в приемной, пока начальство не вернется.

— У вас есть полчаса личного времени, — милостиво изрекло начальство.

Полчаса. И на том спасибо.

— Закройте кабинет, если будете уходить. Ключи возьмете у охраны, я велел сделать вам дубликат.

Пока Его Княжество давало ЦУ своей секретарше, Ликин муж с отсутствующим видом рассматривал носки своих до блеска начищенных туфель. Он вообще производил впечатление человека, привыкшего заботиться о себе: тренажерный зал три раза в неделю, парикмахер один раз в две недели, курс массажа раз в квартал, медосмотр раз в полгода, отдых за границей ежегодно. Наверное, список был далеко не полным, но Машины познания в этой сфере являлись ограниченными, да и не ее это дело, в конце концов…

Желудок возмущенно взвыл, Маша испуганно вздрогнула. Скорее бы эти двое ушли!

Через пару мгновений немые мольбы были услышаны — она осталась одна.

Итак, в ее распоряжении тридцать минут. Если поторопиться, то можно успеть перекусить в какой-нибудь кафешке. Не теряя драгоценного времени, Маша выключила компьютер, закрыла приемную и вышла из офиса.

Ближайшее кафе обнаружилось в трех минутах ходьбы от офиса. Снаружи кофейня производила самое благоприятное впечатление. Впрочем, как и любое другое заведение, расположенное почти в самом центре города.

Маша толкнула дверь — мелодично звякнул колокольчик. Несмотря на разгар дня, в кофейне царил мягкий расслабляющий полумрак, вкусно пахло свежемолотым кофе и свежеиспеченной сдобой. Желудок заурчал.

Посетителей было немного. Два парня в вытянутых свитерах и линялых джинсах у стойки неспешно потягивали что-то из высоких бокалов и лениво перебрасывались фразами с молоденькой официанткой. За столиком в глубине кафе чинно восседала пожилая семейная пара. Рядом — мужчина неопределенного возраста в деловом костюме и при галстуке читал газету и неторопливо попивал кофе. Вот и все. Свободных мест, несмотря на обеденную пору, было предостаточно.

На появление Маши никто не отреагировал. Ну разве что официантка на секунду отвлеклась от разговора с молодыми людьми, да и то лишь затем, чтобы смерить посетительницу оценивающим взглядом. Под этим взглядом Маша почувствовала себя так, словно зашла не в обычное кафе, которых тысячи, а в какой-нибудь супердорогой и супермодный ресторан. В который уже раз за этот бесконечный день ее пытаются если не унизить, то задеть вот такими оценивающими взглядами. Или это паранойя и ей все мерещится? Если так, то нужно срочно что-то делать со своей самооценкой, вот прямо сейчас!

Маша гордо вздернула подбородок, подошла к стойке. Но от одного только взгляда на цены вся ее решимость куда-то испарилась. Цены были не просто высокими, они оказались запредельными. Крошечное пирожное с шоколадной розочкой стоило столько же, сколько полноценный комплексный обед в какой-нибудь не самой захудалой столовой.

— Я вас слушаю, — сказала официантка и одарила Машу дежурной улыбкой.

Отступать было поздно. Маша достала из сумочки кошелек, лихорадочно вспоминая, сколько наличности в нем осталось. Открыть кошелек и пересчитать деньги под пристальным взором официантки казалось немыслимым. Ладно, на кофе в любом случае должно хватить.

— Черный кофе без сахара, пожалуйста, — сказала она.

— И? — официантка вопросительно выгнула подведенную черным карандашом бровь.

— И вон то пирожное, — Маша указала на пирожное с розочкой.

— Еще что-нибудь? — не унималась официантка.

— Этого достаточно, — Маша открыла наконец кошелек. От сердца отлегло — денег хватит не только на кофе с пирожным, но и на стакан минералки, если она вдруг надумает заказать эту самую минералку.

Маша отсчитала деньги, положила их на стойку и, не дожидаясь, когда сварится кофе, прошла к столику у окна. Это была ее маленькая месть. В конце концов, официантка для того и нужна, чтобы приносить заказ клиенту.

Девушка возилась с кофе целую вечность. Возможно, это была ее ответная маленькая месть. А возможно, ей действительно мерещится то, чего нет.

Несмотря на кажущуюся или реальную неприязнь официантки, кофе был отменным. Сама Маша не сварила бы лучше. Впрочем, за такие-то деньги он и должен быть отменным. Пирожное тоже являло собой кондитерский шедевр. Маша откусила шоколадную розочку; блаженно зажмурилась. Вкусно. Жаль только, что так мало. Колокольчик на входе звякнул. Маша открыла глаза.

Посетительницу она узнала сразу. От неземной красоты Альбины Денисовны кофейня неуловимо изменилась. Даже интимный полумрак наполнился особым, не менее интимным сиянием. С немногочисленными мужчинами тоже произошли необычные, но вполне объяснимые метаморфозы. Молодые люди, напрочь забыв об официантке, развернулись на сто восемьдесят градусов, вперили в посетительницу восхищенные взгляды. Мужчина неопределенного возраста отложил газету. Даже пожилой джентльмен косился на девушку весьма заинтересованно.

Альбина, которой, по всему видать, к мужскому вниманию было не привыкать, окинула присутствующих равнодушным взглядом, грациозно покачивая бедрами, подошла к стойке, голосом усталым и томным одновременно заказала капучино, пирожное и минеральную воду без газа. Машу она намеренно игнорировала, что после их недавнего разговора было вполне объяснимо.

С появлением в кофейне Альбины мирное течение жизни в ней как-то разладилось. Мужчины, от мала до велика, никак не могли сосредоточиться на прерванных занятиях. Дамы заметно нервничали, особенно официантка. Девочка еще не научилась контролировать эмоции и весьма болезненно воспринимала присутствие на своей территории конкурентки. Она даже на Машу стала смотреть куда как благосклоннее. Это было похоже на немой призыв объединиться против более удачливой и опасной соперницы. Сама же виновница волнений с рассеянно-усталым видом помешивала кофе и покуривала тоненькую сигаретку. Что ей простые смертные? Она устала от трудов праведных, хочет отдохнуть, а тут эти назойливые взгляды. Ну нигде не найти покоя красивой девушке…

Маша допила кофе, с легким сожалением отправила в рот последний кусок пирожного и несколько секунд размышляла, а не купить ли еще одно, в счет будущей немалой зарплаты, так сказать.

В борьбе желудка с благоразумием уже в который раз победило последнее. Когда она еще будет, эта немалая зарплата? И будет ли вообще? Может, Его Княжество уволит ее завтра за профнепригодность или за несвоевременно вымытую пепельницу…

Она вернулась в офис аж на пять минут раньше срока, проскользнула в кабинет начальства, осмотрелась в поисках пепельницы. Пепельница стояла на подоконнике, наверное, Его Княжество курил и любовался каштанами. Что он в них нашел, в этих пыльных каштанах?

Серебряный вернулся в полтретьего, прошел мимо замершей на боевом посту Маши, через пару минут попросил сварить кофе. Можно подумать, там, где он обедал, кофе не подавали. А может, и не подавали, ей-то что?

Маша выполнила поручение, удостоилась рассеянного кивка, в знак благодарности, надо думать, и вышла из кабинета.

До пяти вечера ничего особенного не происходило, Его Княжество погрузился в работу, Маша откровенно скучала. Бездействие тяготило намного сильнее, чем напряженный труд. В начале шестого в приемную вошел мужчина. Высокий, широкоплечий и угрюмый, он чем-то напоминал охранника на входе. Под его левой подмышкой что-то подозрительно бугрилось — пистолет?

— У себя? — он хмуро посмотрел на Машу.

— Здравствуйте! — сказала она, лучезарно улыбаясь и недвусмысленно намекая, что элементарную вежливость еще никто не отменял.

— Здрасьте, — буркнул мужчина. — Ну, так у себя?

— У себя.

— Хорошо. — Он сел на диванчик, принялся сосредоточенно разглядывать вазу богемского стекла.

Маша едва заметно пожала плечами, отвернулась от неприятного типа — пусть босс сам разбирается со своими хамоватыми посетителями.

Громко хлопнула дверь кабинета — Маша даже вздрогнула от неожиданности. При появлении Его Княжества мужчина вскочил на ноги, вытянулся по струнке, разве что каблуками не щелкнул в порыве служебного энтузиазма.

— Как там Аннушка? — спросил Серебряный неожиданно участливо.

Маша даже удивилась этой поразительной метаморфозе.

— Сегодня прооперировали, Иван Матвеевич. — Мужчина едва заметно вздохнул. Краем глаза Маша заметила, как нервно дергается его щека.

— Ну и?

— Врачи обещают, что все будет хорошо.

— А я тебе что говорил? — Его Княжество улыбнулся.

— Босс, спасибо вам… — Голос мужчины подозрительно дрогнул.

— Пустое, Степан. Поехали, что ли?

— Сегодня домой?

— Нет, сегодня на Кутузовский.

— А завтра забирать вас…

— …с Кутузовского.

— Как скажете, босс.

Маша уткнулась в компьютер и старательно делала вид, что не слышит ни слова из этого странного диалога про какую-то Аннушку, которую сегодня прооперировали, про то, что Его Княжество собирается ночевать не у себя дома, а на Кутузовском. Ей-то что?

— На сегодня вы свободны, Мария э… Андреевна. — О ней наконец вспомнили. — До завтра, и закройте кабинет, когда будете уходить.

— До свидания. — Она так и не решилась назвать босса по имени-отчеству, она вообще не знала, как к нему обращаться.

Задребезжал антикварный лифт, уносящий вниз князя Серебряного и его неприветливого водителя. Маша торопливо встала из-за стола. Все-таки интересно, кто такая Аннушка и к кому отправился Большой босс на Кутузовский.

* * *

— Можно я музыку включу? — спросил Степан, когда они уселись в машину.

— Включай. — Серебряный устало потер виски, посмотрел сквозь тонированное стекло на каштановый скверик.

Еще один разговор. Он уже не ждал ничего нового от этих почти еженедельных разговоров с Людмилой. Сколько их уже было? Он сбился со счету. Все без толку!

Ни ее всесильная контора, ни люди Щирого, одного из крупнейших криминальных авторитетов города, не могли найти убийцу Стрижа. Со дня его смерти прошло уже больше года, а расследование так и не сдвинулось с мертвой точки.

Его влияние, его деньги, его связи — все было пущено в ход, и что?! Во время их последней встречи Щирый, опасный и всемогущий, расписался в своем бессилии:

— Прости, Иван. Я сделал все, что мог, нажал на все рычаги. Ничего…

Сегодня его ждал разговор с Людмилой и, честно говоря, он уже почти не надеялся на хорошие новости…

…Стрижа нашли мертвым в его собственном автомобиле, с аккуратной раной в области печени. Машина стояла на проселочной дороге, всего в каком-то километре от дачного поселка, в котором Стриж строил загородный дом. Его обнаружил лесник всего спустя несколько часов после убийства. Приехавшие опера обшарили каждый сантиметр дороги, чуть не по винтикам разобрали автомобиль. Ничего! Никаких следов, никаких отпечатков, никаких свидетелей. Идеальное убийство, мать его… А мотив?

У Стрижа не было врагов. Такой уж он был человек.

Врагов хватало у Серебряного. Убийство его лучшего друга, практически брата, было актом устрашения. Во всяком случае, так считало следствие. Кто-то невидимый и очень осторожный объявил ему войну и начал со Стрижа. Серебряный закрыл глаза, погружаясь в воспоминания…

…Их было тринадцать. Они называли себя чертовой дюжиной. Самому младшему — десять, самому старшему — семнадцать.

Они называли себя гладиаторами. Маленький отряд злых, полуголодных, отчаянных мальчишек, готовых на все, чтобы выжить. Выжить — это был единственный смысл их ужасного существования. Чтобы остаться в живых, им приходилось сражаться и убивать…

Иногда друг друга…

Это было самым страшным — убить собрата по несчастью. Почти брата… Но у них не оставалось выбора — или ты убьешь, или тебя убьют. И хорошо, если сразу…

Серый на собственной шкуре знал, как это бывает.

Он должен был драться со Стрижом. Они надеялись, что бой будет «до первой крови», но Хозяин сказал — насмерть. Приближался Новый год, Хозяин хотел порадовать Гостей…

Это нельзя было назвать честным поединком. Стриж был моложе и слабее Серого. У него не было ни единого шанса. Они оба это понимали. Последнюю ночь перед боем они провели без сна, лежа спиной друг к другу на узкой койке Серого. Стриж ни о чем не просил. Он знал правила. Он готовился умереть. Серый умирать не хотел. И убивать Стрижа он тоже не хотел…

Стриж был самый молодой, самый светлый из их отряда. Чувствовалось, что он попал на Базу не с Зоны, как большинство из них, а из нормальной, давно позабытой остальными человеческой жизни. Это было странно. Хозяин не любил рисковать. На Базу привозили лишь пропащих, никому не нужных пацанов. Тех, кого никто не станет искать. Таких, как Серый…

Свою биографию Серый помнил смутно. Она состояла из четырех этапов.

Первый, самый светлый, больше похожий на сон, чем на реальность. Семья: отец, мама, старшая сестра. Серому было пять лет, когда все они погибли в автокатастрофе, и как-то вдруг оказалось, что у него никого нет и он никому не нужен.

Начался второй этап. Детский дом. Усталые воспитатели, злые няньки, серые, вечно влажные простыни, невкусная еда, убогие игрушки и активное, целенаправленное подавление любых проявлений индивидуальности. Серый взбунтовался в двенадцать лет. Хотя вряд ли это можно было назвать бунтом. Так, слабые попытки… Он стал прогуливать уроки, дерзить учителям. Ему очень хотелось выделиться из общей массы, но он не знал как. А однажды понял. Нашел на территории детского дома оброненный кем-то из персонала стольник…

На всю оставшуюся жизнь он запомнил запах своей первой сигареты, дешевой отсыревшей «Примы», и вкус «Жигулевского пива»…

Выкурив две сигареты подряд, прикончив «Жигулевское», прибалдевший, полуоглушенный, он решил — вот какой она должна быть, его жизнь! Свобода, сигареты, выпивка. Может быть, женщины. Женщин он еще не пробовал.

Это будет здорово, по-мужски…

Осталось решить, где взять деньги.

* * *

Воровать оказалось легко: немного ловкости, немного осторожности, немного ума.

Сначала он тырил по мелочам: пару сигарет у физрука, несколько конфет из сумочки математички.

Конфеты он не любил, но украл из любви к искусству и из нелюбви к математичке, толстой, потной бабище, с тяжелым взглядом подслеповатых глаз и большими, совсем не женскими руками. Этими своими ручищами она раздавала затрещины налево и направо, и Серому доставалось чаще всех. Конфеты он отдал шестилеткам, мелюзге.

Потом была мелочь из старого дерматинового кошелька дворничихи тети Люси, тихой, безобидной пьянчужки. Серый сначала взял деньги, а потом устыдился — вернул. Тетя Люся была доброй, добрее многих. Даром что пьяница. А он, Серый, добро помнил. И то, как дворничиха шуганула своей длинной метлой Ваську Зайцева и Вовку Петренко из 8-го «Б», когда они как раз собирались «намылить ему рожу», тоже помнил. А то, что попытался ее ограбить… Бес попутал.

Но он все исправил: деньги вернул и даже сунул в хозяйственную сумку тети Люси полную бутылку «Жигулевского» в качестве компенсации морального ущерба. Можно сказать, от сердца оторвал.

Потом он стянул у завхоза нутриевую шапку и загнал ее по дешевке на барахолке. Вырученных денег хватило, чтобы шиковать целую неделю. Серый даже прикупил себе не пролетарскую «Приму», а дорогой «Космос». А еще мелюзге купил двести граммов почти шоколадных конфет «Арахисовый аромат». Мелюзга пищала от радости, а он, по-взрослому затягиваясь сигаретой, снисходительно улыбался и чувствовал себя настоящим Робин Гудом, сильным, справедливым, неуловимым.

Вера в собственную неуязвимость его и подвела. Серый, за полгода безнаказанных вылазок осмелевший и утративший бдительность, замахнулся на святое — кошелек директрисы. Операция прошла без сучка, без задоринки. Директорский кабинет — на первом этаже, решеток на окнах нет. Только и дел-то — подгадать, когда директриса уйдет, а окошко не закроет.

Улов оказался знатным — целых двести рублей. Часть он потратил сразу же: накупил жратвы себе и заварных пирожных — мелюзге, каждому из шестерых аж по три штуки.

А вечером нагрянули менты… Детдом перевернули вверх дном. Серый был спокоен — оставшиеся деньги он спрятал в салу, в дупле старой яблони, жратву давно приговорил. Приходите — ищите!

Кто же мог подумать, что обыскивать станут не только старших, но и малышей…

Малые не успели съесть все пирожные, а может, просто хотели растянуть удовольствие на несколько дней. Что с них взять, с шестилеток? Их и запугивать особо не нужно, чтобы раскололись. Им достаточно увидеть человека в форме…

Серого увозили из детдома в наручниках, как настоящего преступника. Он шел в сопровождении двух ментов по усыпанной каштанами аллейке. Старался казаться взрослым, насвистывал что-то веселое, с беззаботным видом футболил носком ботинка попадавшиеся под ноги каштаны.

Его провожали всем детским домом. На улицу высыпали все, от мала до велика. Он видел зареванные, виноватые мордашки малых, напряженные, испуганные лица старших. Директриса стояла на крыльце, скрестив руки на груди, нахмурив брови, поджав тонкие губы. Воспитатели, учителя молча толпились за ее спиной — от этих сочувствия не жди.

Оказалось, он ошибался. До милицейского «уазика» оставалось всего пару шагов, когда на крыльце произошло какое-то движение. Серый обернулся — к нему шла, почти бежала, размахивая дерматиновой сумкой, математичка.

— Иван! — Она оттерла могучими плечами одного из ментов, принялась рыться в своей сумке. — Вот тебе… неизвестно, когда еще покормят. — Она сунула за пазуху Серому завернутый в тетрадный лист бутерброд. — Ваня, ты держись. И вот еще что… конфеты, с чаем попьешь…

Три карамельки казались до смешного маленькими на ее большой ладони. Серый вдруг почувствовал, что еще чуть-чуть — и он разревется.

— Спасибо, — выдавил он из себя, — большое спасибо.

— Господи, спаси и сохрани. — Математичка сунула карамельки в карман его рубашки и вдруг размашисто его перекрестила. — Иди, Ваня, — ее голос дрогнул.

Серый разревелся уже в «уазике». И не потому, что ему было страшно — нет. Просто, оказывается, не все люди плохие. Оказывается, ничего-то он в жизни не понимает…

Третьим этапом стала колония для несовершеннолетних преступников. После детдома в колонии было не так уж и плохо. Серый быстро освоился. Он вообще легко приспосабливался к новым условиям.

Жизнь шла своим чередом. Два раза он получал передачи: пряники, карамельки, сало, написанные корявым детским почерком письма от малых, записки от математички, книги. Ему особенно понравилось про графа Монте-Кристо. Сравнивать себя с узником замка Иф было легко и даже приятно…

А потом начался переходный этап: от третьего к четвертому.

Переход ознаменовался болями в животе и рвотой. Серый промаялся сутки, потом другие. На третий день он потерял сознание. Очнулся в лазарете: холод, белый кафель, все та же, ставшая уже привычной тошнота, и голоса…

— Что у него?

— Гангренозный аппендицит. Перитонит. Я прооперировал.

— Жить будет?

— При очень хорошем уходе шансы есть.

— А при обычном?

— Это значит при нашем? — послышался сдавленный смех. — При нашем уходе мальчишка уже покойник.

— Я его забираю. Списывайте.

— Перевозки он может не вынести.

— Не ваши заботы.

— Действительно, ведь он и так уже покойник, — смех повторился.

— Я бы на вашем месте попридержал язык.

— Понимаю. Оплата?

— Как обычно.

— Ценю наше со…

Серый дослушать не успел, провалился в забытье.

Сколько длился промежуточный период, Серый не помнил. Кажется, ему было очень плохо. Кажется, его оперировали повторно. Кажется, у него случилась клиническая смерть. Во всяком случае, он слышал это странное, красивое словосочетание — «клиническая смерть».

А потом он пошел на поправку. Через месяц о болезни напоминал лишь рубец на животе. Начался четвертый этап, самый страшный, гораздо страшнее всех предыдущих.

* * *

Во время болезни Серый жил в маленькой комнате, похожей на больничную палату. Только окно этой палаты было забрано решеткой, а медперсонал, пожилой врач и звероподобный санитар, были уж больно неразговорчивы. Но ухаживали за Серым хорошо. И кормили от пуза. Это было замечательно. Плохо другое — безделье. Ни тебе книг, ни газет, ни общения. Поневоле волком взвоешь.

Кстати, о волках. Серому часто чудился волчий вой, пронзительный и безысходный. Из окна его комнаты-камеры был виден лишь глухой забор, обвитый колючей проволокой. Вдоль забора туда-сюда прохаживался охранник с «калашом», одетый не в форму, а в обычную телогрейку. Странная какая-то зона. Холят его, никому не нужного Серого, лелеют, кормят как на убой. Жаль только, на прогулку не выпускают. А так ничего, терпимо.

К волчьему вою, лаю собак по ночам и одиночным выстрелам он привык. Прислушиваться к доносящимся снаружи звукам стало его единственным развлечением. Он даже научился различать эти звуки. Довольно часто слышался стрекот вертолета, рев грузовиков. Пару раз до него доносился звук голосов и, странное дело, аплодисменты. А однажды ночью в полной тишине раздался утробный рык. И не волчий, и не собачий, потому что в ответ на него тут же залаяли псы, завыл волк. Серый несколько дней гадал, кто может издавать такой рык. В голову приходили фантазии одна страшнее другой.

Действительность оказалась намного страшнее самой безумной его фантазии. Утро началось не так, как обычно. К Серому никто не зашел: ни санитар, ни доктор. Его даже не покормили. Желудок, привыкший к обильной еде, возмущенно урчал. Серый погладил себя по животу, прижался лбом к зарешеченному окну, пытаясь высмотреть хоть что-нибудь снаружи.

До самого обеда ничего не происходило. А потом послышался стрекот вертолета. Через полчаса дверь его камеры открылась, но вместо привычного санитара в комнату вошел незнакомый мужчина, невысокий, совершенно лысый очкарик. Он был одет в штатское, но по выправке чувствовалось — военный. Посетитель молча сел на единственный стул, скрестил руки на груди. Серый ждал. Мужчина тоже чего-то ждал. Время шло. Серый первым не выдержал этой игры в молчанку.

— Вы кто? — спросил он.

— Я хозяин. — Голос у мужчины был тихий, бесцветный.

— Чей хозяин?

— Твой.

— Я сам себе хозяин, — огрызнулся Серый. Происходящее не нравилось ему все больше и больше. Инстинкт подсказывал, что от этого бесцветного мужичка добра не жди.

— Теперь уже нет. Теперь я твой хозяин, — прошелестел посетитель. — Теперь я буду приказывать, а ты подчиняться.

— Что вы хотите?

— Узнаешь. Драться умеешь?

Странный вопрос.

— Умею, — набычился Серый.

— Сейчас проверим, — мужчина встал, в камеру тут же вошли двое с «калашами».

— Ведите, — бросил мужчина и вышел.

— Ну, че стал?! Двигай! — Один из охранников пнул Серого стволом в бок. — Слышал, что хозяин велел?

Впервые за несколько месяцев Серый оказался на свежем воздухе. С непривычки закружилась голова. Борясь с головокружением, подталкиваемый охранниками, он быстро шел по двору, обнесенному каменным забором высотой в два человеческих роста. Позади осталось одноэтажное здание с забранными решетками окнами — место его заточения. По узкой цементной дорожке его вели мимо бревенчатого барака, окна которого также были зарешечены. Они обошли барак, миновали будку, похожую на сторожку дорожного смотрителя, небольшой кирпичный дом, прошли еще метров триста, обогнули вертолетную площадку со стоящим на ней военным вертолетом, вышли к строению, похожему на ангар.

— Нам туда, — охранник толкнул парня в проем открытой двери.

В ангаре было холодно, кажется, еще холоднее, чем снаружи, и темно. Освещена оказалась лишь огороженная решеткой площадка, размерами похожая на баскетбольную. Пол площадки устилали опилки. В воздухе остро пахло древесиной.

— Давайте его на арену, — послышался из полумрака бесцветный голос.

Глаза привыкли к темноте, и Серый смог разглядеть в нескольких метрах от площадки конструкцию, похожую на спортивную трибуну.

— Че стал?! Иди давай! — В бок уперлось дуло «калаша».

Серый вошел в маленькую дверцу, ноги по щиколотки утонули в опилках. Запах усилился. Серый принюхался — был еще один запах, довольно отчетливый. Пахло кровью. Голова снова закружилась. За спиной лязгнул запор. Он оглянулся — один из охранников запер дверь на засов. Серый в нерешительности переступил с ноги на ногу, под ложечкой неприятно засосало.

— Снимай обувь, раздевайся до пояса, — послышалось с трибуны.

— Зачем? — насторожился он.

— Раздевайся!

По прутьям убедительно лязгнуло дуло «калаша».

Серый медленно снял ботинки, через ворот стянул робу, остался в одних штанах, как и было велено. По голой спине поползли мурашки. Только сейчас он заметил, что при дыхании изо рта вырывается облачко пара. Зубы начали выбивать частую дробь.

— Запускайте Гориллу! — донеслось из темноты.

Дверца в противоположной стороне площадки распахнулась, жалобно скрипнули плохо смазанные петли.

Серый снова присел на корточки, обхватил себя руками, чтобы хоть как-то согреться. На площадку вышло существо, лишь отдаленно напоминающее человека. Широченные плечи, кривые ноги, непропорционально длинные руки, низкий лоб с кустиками редких волос, массивная челюсть, маленькие бессмысленные глазки. Существо тоже было почти голым, но холод его, похоже, не тревожил. Оно нерешительно остановилось у решетки, тупо уставилось на Серого.

— Сейчас вы с Гориллой будете драться, — послышалось из темноты. — Начнете по свистку. Не волнуйся, убить тебя мы ему не позволим. Разве что покалечить.

Радостно заржали охранники.

— Так что, если хочешь остаться невредимым, — дерись!

Серому совсем не хотелось драться, особенно с этим дебильным увальнем, один кулак которого был больше, чем его собственная голова.

Раздался свисток.

— Начали! — сказал Хозяин.

Серый вскочил на ноги, настороженно посмотрел на противника. Тот задумчиво почесал поросшую шерстью грудь, безмятежно улыбнулся. От этой улыбки веяло таким ужасом, что Серого замутило. Продолжая улыбаться, Горилла начал приближаться мелкими, семенящими, ну точно обезьяньими, шажками. Серый отступил, прижался спиной к решетке, застыл в ожидании.

В голове набатом звучали слова: «Хочешь остаться невредимым — дерись». Странная какая-то зона, беспредельная. Ему очень хотелось жить и очень не хотелось драться. Особенно с этим кривоногим уродом.

Урод тем временем приблизился на опасное расстояние, вытянул навстречу Серому длинные лапищи, точно собирался обниматься. Инстинкт подсказал: еще чуть-чуть — и чудовищных объятий не миновать. Надо уносить ноги!

Серый поднырнул под правую руку Гориллы, оказался за его спиной. Вот сейчас бы врезать уроду кулаком по хребту, а потом — по почкам…

Он бы и врезал, но в душе теплилась надежда, что все происходящее не взаправду, что это просто глупый розыгрыш…

Горилла начал медленно разворачиваться. Идиотская улыбка исчезла. В маленьких глазках светилась детская обида на слишком прыткого соперника.

— У-у-у, — сказал Горилла и двинулся на Серого. — У-убью…

В голосе, хриплом и каком-то ломаном, звучала обида.

Серый опять отступил, примерился, как бы половчее врезать уроду под дых. Не успел…

От давешней медлительности Гориллы не осталось и следа. Правая рука молнией метнулась вперед, со свистом рассекая воздух. Если бы Серый не отклонился, с таким же свистом раскололась бы его голова. Удар не достиг цели, по инерции Гориллу развернуло.

— У-у-у! — взревел он и бросился вперед.

На сей раз Серый не зевал — в два прыжка оказался на относительно безопасном расстоянии. Если не терять бдительности, если вовремя уходить от ударов…

Тишину разорвал резкий звук свистка.

— Я сказал — драться, а не танцевать! — донеслось из темноты.

Горилла испуганно присел, втянул в плечи шишковатую голову. Один из охранников врезал прикладом по прутьям решетки. Горилла взвыл, бросился на Серого. Переход от испуганного бездействия к атаке был настолько стремительным, что Серый не успел увернуться от мощного толчка, рухнул в опилки. Сверху тут же навалилась пахнущая потом и мочой туша, на шее сомкнулись толстые пальцы. Серый захрипел, перед глазами поплыли радужные круги. Было больно, воздуха не хватало катастрофически. Еще чуть-чуть — и Серый отключится. Он попытался спихнуть с себя рычащую тушу. Безуспешно. Слабеющие пальцы беспомощно царапали волосатую спину Гориллы. Собрав остатки сил, сосредоточившись и прогнав из поля зрения радужный пузырь, Серый врезал ребрами ладоней по шее противника. По рукам, от кистей до локтя, побежала судорога боли. Горилла взвыл. Хватка ослабла. Уже почти теряя сознание, Серый ударил Гориллу в пах. Вой перешел в жалобный визг.

Парень выполз из-под корчащегося тела, встал на четвереньки, потряс головой. Воздух врывался в легкие со свистом. За каждым вдохом следовала вспышка боли. Грудь словно сдавило стальным обручем. Парень отполз подальше от поверженного соперника, осторожно ощупал грудную клетку, застонал от боли. Кажется, ребро сломано…

Лязгнул засов, в клетку вошли охранники, не обращая внимания на Серого, направились к Горилле.

— Эй, дебил! — Один из охранников носком сапога пнул урода в бок. — Хватит валяться! Вставай!

— Бо… — заскулил тот.

— Бо-бо?! — охранники заржали. — Сам виноват. Надо было этому заморышу сразу шею свернуть. Тогда бы не было бо-бо. А так терпи. И конфет теперь хрен получишь, не заслужил.

Горилла сел, прижимая к промежности обе ладони, тихо заскулил.

— Бо… больно.

— Слышали уже, — проворчал охранник. — Вставай, а то будет еще больнее, — он замахнулся прикладом.

Горилла жалобно взвизгнул, прикрыл голову руками…

Серый, пошатываясь, встал на ноги. Постоял, привыкая к тошноте и боли, побрел к открытой двери.

— Куда? — Его грубо схватили за плечо, развернули на сто восемьдесят градусов. — Далеко собрался? — спросил охранник и осклабился.

— От тебя подальше, — огрызнулся Серый.

Удар прикладом сбил его с ног. Снова стало нечем дышать, по лицу потекло что-то горячее, в ноздри и рот набились опилки. Он сплюнул колючий, пахнущий кровью ком, провел рукой по лицу, языком пробежался по зубам — передние шатались, но были на месте, а вот нос, кажется, сломан…

— Это тебе наука на будущее, гаденыш, — послышалось над ухом.

Серый сел, улыбнулся охраннику разбитыми губами.

— Ишь, он еще и улыбается?! Тебе мало, что ли? Сейчас добавлю!

Приклад взлетел в воздух. Серый зажмурился. Послышался свист.

Охранник замер с занесенным для удара «калашом». Серый осторожно приоткрыл один глаз.

— Прекратить! — донеслось из темноты. — Гориллу — в загон. Новенького — в лазарет…

Он лежал на узкой койке в полной темноте и прислушивался к звукам, доносящимся снаружи. Снова выл волк. В вое чувствовались отчаяние и безысходность. Друг по несчастью, такой же пленник, как и он сам…

Серый облизал сухие губы. От уколов, сделанных врачом, боль в груди немного стихла. Вот только солоноватый привкус крови во рту не проходил, и все время хотелось пить.

У него оказались сломаны два ребра. Нос, как ни странно, остался цел, только распух.

— До свадьбы заживет, — сказал врач и как-то криво усмехнулся.

Серый попытался расспросить его о Хозяине, но в ответ тот лишь неопределенно махнул рукой:

— Скоро все узнаешь.

Серого до дрожи в ногах страшила неизвестность. После боя с Гориллой надежда на то, что его перевели в другую колонию, испарилась. В обычной зоне заключенных не заставляют драться до первой крови. В обычной зоне заключенных не кормят как на убой.

А кстати, где они, заключенные? Горилла — заключенный?

И волчий вой…

И стрекот вертолета…

И охранники без униформы…

И некогда услышанный разговор, который до сих пор Серый считал горячечным бредом. Про то, что он уже покойник. Про то, что его можно списывать…

Его списали с обычной зоны?

Куда? Для чего?

От вопросов и догадок голова шла кругом. Серый не заметил, как провалился в сон.

* * *

Еще целый месяц в его жизни ровным счетом ничего не происходило. От неизвестности и страха он стал подвывать невидимому волку, заочно ставшему ему почти другом.

Все изменилось первого мая. Серый давно потерял счет дням, просто утром услышал, как охранник поздравляет санитара с Первомаем. А еще он услышал, что прилетает Хозяин, чтобы собственнолично проверить, как идут приготовления к бою. При упоминании Хозяина сердце Серого бешено заколотилось. Что-то должно случиться…

Хозяин пришел ближе к вечеру в сопровождении двух охранников. Окинув Серого равнодушным взглядом, коротко бросил:

— Выводите.

Его вели тем же путем, что и месяц назад. Зона — мысленно он продолжал называть это странное место зоной — изменилась. По краям бетонной дорожки робко зеленела трава, он даже заметил желтые головки одуванчиков. Здания, заново оштукатуренные, украшали флаги. Наверное, по случаю Первомая. Если бы не забор с колючей проволокой и часовые на вышке, зона сошла бы за пионерский лагерь.

Серого вели к ангару, правда, на сей раз не к центральным воротам. Они вошли в неприметную дверцу, по деревянной лестнице поднялись на второй ярус и оказались на небольшом балконе, забранном стальными прутьями.

— Садись, — Серого подтолкнули к одиноко стоящему стулу. — Сегодня ты у нас почетный гость. Будешь смотреть представление из королевской ложи.

Охранники заржали. Серый обернулся, встретился взглядом с тем, кто ударил его прикладом по лицу. Мужик осклабился, подмигнул как старому знакомому. Серый презрительно улыбнулся, уселся на стул.

Ему было страшно. Но животный страх перед неизвестностью разбавляло жгучее любопытство. В глубине души он знал, какое именно представление увидит, но глупое сердце все равно замирало от нетерпения. Может, оттого, что сегодня он всего лишь зритель…

На сей раз и клетка внизу, и трибуна были ярко освещены. Клетка пока пустовала, зато на трибуне сидели люди: не много, человек двадцать. Солидные мужчины в строгих костюмах, с бумажными гвоздиками в петлицах. Серый разглядел даже нескольких женщин, немолодых, хорошо одетых, все с теми же бумажными гвоздиками. Публика вела себя сдержанно, но в воздухе витал дух нетерпения. Это чувствовалось по напряженным лицам, по быстрым взглядам, бросаемым в сторону пустой пока еще клетки. Только один человек смотрел не на клетку, а вверх, прямо на Серого.

Хозяин.

По спине потекла струйка пота, рот наполнился горечью. Серый сплюнул на бетонный пол. Охранники проворчали что-то неодобрительное, но бить не стали.

Тем временем внизу произошло какое-то движение, Серый прильнул к решетке. Под возбужденный гул публики на сцену вышли голые по пояс пацаны. Серый насчитал тринадцать человек. По свистку пацаны разделились на две группы, разошлись по разным сторонам арены. Серый, затаив дыхание, всматривался в их лица — его ровесники, ну, почти ровесники. Были чуть старше и чуть младше. Коротко стриженные головы, сжатые челюсти, настороженные глаза… Он не сразу заметил, что тринадцатый, высокий мальчишка с лицом обреченного на смерть, так и остался стоять у железной двери.

Под сдержанные аплодисменты началось представление. Это было похоже на спортивное соревнование. В центр арены по свистку выходили по двое. Дрались до первой крови, голыми руками. Дрались остервенело, с криками, со звериным рычанием. Очень скоро на желтых опилках появились алые пятна.

Бой прекращался также по свистку. Пацаны, со сбившимся дыханием, с перепачканными кровью лицами, с мокрыми от пота спинами, расходились по разным сторонам арены. На их место выходила следующая пара, и все начиналось сначала.

Пальцы, сжимавшие решетку, побелели и затекли, но Серый этого даже не заметил, он не мог оторваться от происходящего внизу. Публика начала заводиться: женщины нервно поправляли прически, мужчины поснимали пиджаки, закатали рукава рубашек, точно сами готовились ринуться в бой.

Пацану из последней, шестой, пары не повезло — схватка закончилась для него поломанной рукой. Серый видел, как он с громким криком упал в опилки, прижимая к груди руку. На застывшем лице его соперника не отражалось абсолютно никаких эмоций.

Под аплодисменты и улюлюканье публики охранники уволокли зеленого от боли пацана с поля боя. В представлении наступил антракт.

Пока арену посыпали свежими опилками, зрители возбужденно обменивались впечатлениями, запивая водкой бутерброды с красной икрой.

— Ну как, нравится? — послышался за спиной насмешливый голос.

Серый ничего не ответил, лишь крепче вцепился в прутья решетки.

— Вижу, что понравилось, — не унимался охранник. — Подожди. Дальше еще интереснее будет. Ты такого кина никогда не видал.

Серый его не слушал, он смотрел, как на арену выходит тот самый тринадцатый пацан. Парень выглядел совсем плохо: белое от страха лицо, лоб и щеки блестят не то от слез, не то от пота, руки свисают плетьми. Он никак не походил на бойца.

По трибуне прокатился нетерпеливый рокот. Недоеденные бутерброды и недопитая водка были позабыты. Все смотрели на нескладную долговязую фигуру в центре арены.

Раздался свисток. Серый вздрогнул. Парень втянул голову в плечи, затравленно оглянулся по сторонам. Лязгнул засов. На арену шагнул Горилла. Он скалился улыбкой идиота, из уголка рта стекала тонкая струйка слюны. Зрители встретили его появление аплодисментами. Горилла неуклюже поклонился. Аплодисменты стали громче. Раздался еще один свисток, и в ангаре воцарилась звенящая тишина. Серый совершенно отчетливо слышал удары своего сердца.

Горилла, не переставая улыбаться и широко раскинув длинные руки, стал медленно приближаться к долговязому. А тот, казалось, не мог пошевелиться от страха. Он стоял посреди арены и завороженно смотрел на надвигающегося врага.

— Дурак, — прошептал Серый, — двигайся!

Точно услышав его немой крик, пацан встрепенулся, в самый последний момент вывернулся из объятий Гориллы, отпрыгнул в сторону и снова застыл.

Он так и стоял столбом, давая противнику возможность перестроиться. А ведь у него был прекрасный шанс! Урода можно было подсечь, повалить на землю…

Эх, сам бы Серый никогда не упустил такую возможность. Он уже знал, что слабое место Гориллы — не тело, а мозги. Он слишком медленно соображает. И если подловить момент, а потом врезать как следует…

Долговязый снова повторил свой старый маневр. Горилла обиженно заревел, замотал башкой, во все стороны полетели брызги слюны. Долговязый попятился…

Серый застонал — этот дурак двигался как лунатик. Если так пойдет и дальше — долго ему не продержаться. Вполне возможно, что одним сломанным ребром не обойдется.

Он как в воду глядел…

Горилла медленно, но неуклонно загонял противника в угол клетки. Вполне реальным шансом вывернуться, уйти из ловушки долговязый не воспользовался. Прижался спиной к прутьям решетки и зажмурился.

Серый до крови прикусил губу. В душе теплилась слабая надежда, что вот сейчас раздастся свисток, и охранники отгонят Гориллу от его жертвы. Ведь совершенно очевидно, что это неравный бой. Разве это честно?!

Он ждал напрасно. Вместо свистка раздался оглушительный рев. Трудно было представить, что каких-то два десятка глоток способны издать такой звук.

Подбадриваемый зрителями, Горилла сгреб долговязого в охапку, легко, словно пушинку, поднял над головой на вытянутых руках, вышел на середину арены, обвел публику счастливо-вопрошающим взглядом.

Публика неистовствовала. Еще час назад такие степенные дядьки и тетки повскакивали со своих мест, орали, махали руками. И только один человек сохранял невозмутимость. Хозяин.

Поймав взгляд Гориллы, он ободряюще улыбнулся и вытянул перед собой кулак с опущенным вниз большим пальцем.

Серый перестал дышать. Он знал, что поднятый вверх большой палец означает «все хорошо», а опущенный вниз?..

Горилла счастливо улыбнулся, поудобнее перехватил свою беспомощную жертву, опустился на одно колено…

…Хруст ломающегося позвоночника показался оглушительным во внезапно наступившей тишине.

Горилла с победным кличем отбросил в сторону поверженного противника. Тело тряпичной куклой упало на арену, поднимая в воздух фонтан опилок. Тишину вспороли аплодисменты. На арену посыпались конфеты. Спотыкаясь о мертвого врага, Горилла бросился их собирать.

Серый этого уже не видел. Его рвало…

* * *

Этим вечером его не повели в лазарет. Этим вечером его, предварительно избив за изгаженный пол, потащили в сторону барака.

— Принимайте тринадцатого!

Серого втолкнули в полутемное помещение. За спиной послышался лязг запоров. Несколько секунд глаза привыкали к темноте, а потом он увидел два ряда железных коек. На койках сидели и лежали пацаны. Те самые, которые сегодня бились на арене. Не хватало только двоих: того, что с переломанной рукой и долговязого. Первый сейчас, наверное, в лазарете. А второй не вернется никогда…

Пацаны молчали, смотрели неприветливо. Серый уселся на одну из двух пустующих кроватей, в душе надеясь, что это не койка долговязого, обвел присутствующих испытующим взглядом. После увиденного у него до сих пор дрожали колени, в горле стоял ком. Но шестое чувство нашептывало, что в этой компании нельзя выказывать слабость. В волчьей стае слабым не место…

— Ну, что уставились? — спросил он.

— Это Ключа койка, — сказал один из пацанов, смуглолицый, коренастый, с раскосыми глазами.

— И что с того?

— Ключ из лазарета вернется…

На душе полегчало — значит, он занял койку не долговязого, а того, второго, с поломанной рукой.

— Пусть возвращается. Мне-то что?

— Ты занял его койку, — упрямо повторил смуглолицый.

— Отвали! — Еще в колонии он усвоил, лучшая защита — это нападение.

— А ты у нас крутой, да? — в разговор вмешался белобрысый паренек с голубыми глазами и белесыми ресницами.

— И ты отвали, — посоветовал ему Серый.

— Значит, крутой, — констатировал белобрысый. — А ты видел, что у нас тут с крутыми бывает?

Серый равнодушно хмыкнул. Ком в горле ощетинился сотнями колючих игл. Сердце, казалось, вот-вот выпрыгнет из груди.

— Хлопцы! Этого урода не проняло! — прошипел белобрысый. — Темную ему!

Серый стремительно вскочил на ноги, сжал кулаки, мысленно прикидывая свои шансы. Шансы были невелики, даже если принять во внимание тот факт, что противники ослаблены боем. Впрочем, он и сам после встречи с кулаками охранников не в лучшей форме. Вряд ли он отобьется от одиннадцати человек. По всему выходит — придется снова отправляться в лазарет. И это при самом благополучном раскладе. Конечно, можно попробовать разбить окно, позвать охрану, но он ни за что не станет этого делать. И не из-за страха перед наказанием. Впервые, что ли! Просто он по-другому устроен. Он привык решать свои проблемы самостоятельно. Противники окружили Серого плотным кольцом. Драка казалась неминуемой…

— Оставьте его! — послышался вдруг тихий, но требовательный голос.

Серый осторожно скосил глаза — оказывается, один из пацанов не принимал участия в боевых действиях, тот самый, что накануне сломал руку Ключу.

— Вам мало крови? Мало Ключа и Степки? — В голосе послышались усталые нотки. — Он теперь один из нас. Ему и без того мало не покажется. Как тебя зовут, новенький? — Парень смотрел прямо на него.

— Серый.

— Ну, Серый, теперь ты член чертовой дюжины. Ты вместо Степки, — парень подошел к нему, протянул руку: — Я Егор.

Серый ответил на рукопожатие.

— С остальными познакомишься завтра. А теперь все, отсыпаться!

Не обращая больше внимания на окружающих, Егор прямо в одежде рухнул на свою койку.

— Ладно, Серый, будь здоров! — Белобрысый хлопнул его по плечу и последовал примеру товарища.

Остальные разомкнули цепь, которой загоняли его в угол, и стали расходиться по своим местам. Так он и стал членом стаи, тринадцатым в чертовой дюжине…

…Ему снился детский дом, математичка и смеющаяся малышня. Давно он не видел таких хороших снов. Впечатление немного портил тоскливый волчий вой, непонятно как прокравшийся в его сон…

* * *

…Серый осторожно погладил спящего Стрижа по влажному лбу. Бедный Стриж. Так устал бояться предстоящего дня, что в поисках спасения от безысходности и липкого ужаса провалился в сон. Но даже во сне он продолжал метаться и стонать. Серый перебрался на свободную койку, закинул руки за голову, невидящим взглядом уставился в потолок…

…Он был на базе уже больше года. Достаточно долго, чтобы понять, куда он попал и что его в конце концов ждет.

Их свозили в этот затерянный в тайге медвежий угол со всей страны. Большинство из них было малолетними преступниками, «списанными» с зоны. Таких никто не станет искать, такие никому не нужны. Официально все они умерли. У каждого имелась своя могилка с кособокой табличкой на казенном кладбище. Они уже были мертвы, и их пребывание на этом свете теперь целиком и полностью зависело от большого пальца Хозяина. От того вверх или вниз он указывает. Если вверх — тебе повезло, живи. Если вниз — не обессудь, ты ведь и так уже труп. Твоя задача — хорошо драться и зрелищно умереть. А все остальное не твоего ума дело. Ты гладиатор, расходный материал.

Они погибали один за другим. Хозяин называл это текучестью кадров. Серый уже давно перешел из разряда новичков в разряд стариков.

За полгода погибли пятеро. Двоих загрыз медведь.

Бой с голодным медведем был любимой забавой гостей. Четыре пацана с рогатинами — против разъяренного зверя. У пацанов почти не было шансов. Хозяин считал «медвежьи бои» хлопотной и очень дорогой забавой — слишком большой расход «рабочего материала». Поэтому медведя на арену выпускали не чаще двух раз в год и отправляли на бой самых слабых, ненужных. Лучший способ утилизации «отработанного материала»…

Калмыка, того самого, коренастого и смуглолицего, до смерти забили охранники при попытке к бегству. Хозяин тогда очень разозлился. Охранников наказали, но Калмыка уже не вернешь…

Белобрысого Саньку завалил Горилла. Несколько раз ударил головой о стальные прутья клетки — и все… Саньку осмотрел доктор, беспомощно развел руками. По всему получалось, что выхаживать его слишком дорого и хлопотно. Значит — в расход. Его пристрелили прямо там, в ангаре, на глазах у пацанов. Многие плакали — Саньку любили. Он был задиристым, но не злым…

Серый не плакал. Он просто убил Гориллу…

Это было нелегко — добраться до его бычьей шеи, но Серый добрался, вцепился мертвой хваткой, крутанул башку, зажмурился от пронзительного хруста…

Гости были довольны. Серый стал героем, фаворитом. Глядя в удивленно распахнутые глаза Гориллы, он ничего не чувствовал…

Он считался на базе везунчиком. Ни одного проигранного боя, ни существенных травм и ранений. Он и сам так думал. До тех пор, пока им со Стрижом не приказали биться насмерть…

Серый знал, что для Стрижа это означает верную смерть. Он, Серый, намного опытнее и сильнее. У Стрижа нет ни единого шанса. Если только…

Стриж, худенький, похожий на ангелочка со своими белокурыми кудряшками и удивленно распахнутыми голубыми глазами, появился на базе всего месяц назад. Самый младший из них, он не должен был здесь оказаться.

Он не был малолетним преступником, беспризорником или детдомовцем. У него имелась семья, пусть неполная, пусть только одна бабушка, но бабушка Стрижа любила…

Он играл у дороги, когда рядом остановилась машина. Из машины вышли двое. Он почувствовал опасность, попытался убежать, но его догнали, прижали к лицу пахнущую чем-то едким тряпку…

За месяц пребывания на базе Стрижа ни разу не заставляли драться. Даже во время еженедельных «маленьких боев» для местного начальства Стриж оставался лишь наблюдателем. Он следил за происходящим на арене широко распахнутыми, круглыми от ужаса глазами.

Серый его понимал. Если бы он сам попал на базу в десять лет, да еще не с зоны, а из-под крыла любящей бабки… Может, поэтому он взял над Стрижом шефство, стал ему и старшим братом, и отцом, и учителем. Да, он учил Стрижа драться. Он хотел, чтобы у мальчишки был хоть какой-то шанс. Кто же мог подумать, что Хозяин сделает такой выбор?..

Если бы до первой крови… Тогда ничего, тогда он расквасил бы Стрижу нос, пустил кровянку, и все — конец боя. Но Хозяин распорядился иначе. Наверное, решил, что боец из Стрижа никудышный, лучше сразу пустить его в расход. А еще лучше, если в расход его пустит друг и брат Серый. Хозяин любил ставить всякие психологические опыты над своими подопечными. Он любил, когда бой превращался в драму. Скотина…

Серый скрипнул зубами, перевернулся со спины на живот. Скоро утро, нужно хоть немного поспать.

* * *

Их бой был последним в программе дня. Как сказал Хозяин: все самое вкусное — на десерт. Стриж от страха едва стоял на ногах, но пытался улыбаться. Смелый пацан, настоящий мужик.

— Дерись в полную силу, — успел шепнуть ему Серый. — Я что-нибудь придумаю.

— Я боюсь. — В глазах Стрижа не было надежды.

— Делай, что говорю. — Серый отвернулся. Ему самому было страшно от решения, принятого накануне ночью.

Гости встретили их восторженным ревом. Серый поудобнее перехватил рукоять тупого тесака, ободряюще кивнул Стрижу. Тот в ответ растянул побелевшие губы в подобии улыбки. Смелый мальчик.

Начался бой. Серый не спешил, нападал медленно и вяло, давая Стрижу возможность отбить удар. Публика поняла, что он водит ее за нос, недовольно зароптала. Резкий свисток остановил бой. По знаку Хозяина они подошли к решетке.

— Ты, ублюдок! — Хозяин ткнул Серого в грудь. — Тебе жить надоело?! Поигрался немного, гостей раззадорил, и хватит! Прикончи его, ясно?!

Серый молча кивнул. Бой продолжился.

— Нападай на меня! — рявкнул Серый, когда оказался на расстоянии удара от Стрижа. — Вспомни, чему я тебя учил! Нападай!

— А ты?

— Нападай!!!

Стриж сжал зубы и напал. Его выпад, был таким неожиданным и стремительным, что Серый не успел увернуться — левый бок обожгло огнем. Он охнул, зажал рану рукой.

На Стрижа было страшно смотреть. Он побледнел еще сильнее, губы дрожали, в глазах стояли слезы.

— Прости, Серый, родненький! Я не хотел!

— Все нормально, малой! Дерись!

— Тебе очень больно?

— Дерись, я сказал!

Их диалог оборвал свисток.

Боль в боку усиливалась при малейшем движении. Кровь из раны стекала по животу, капала на опилки. Бой затягивался. Они оба изо всех сил старались, чтобы бой выглядел зрелищно и натурально. Серому пришлось задеть Стрижа, совсем чуть-чуть, кончиком тесака, чтобы не искалечить, но пустить кровь. Он надеялся, что гости удовлетворятся тем, что есть, что им со Стрижом не придется идти до конца, что бой остановят…

Наивный… Давно пора было усвоить, что гостям, этим разодетым упырям, всегда мало крови. Им неинтересен честный бой. Им хочется увидеть убийство.

Стриж выдохся, оступился, упал на спину. Все, пришло время делать выбор. Серый с надеждой посмотрел на Хозяина. Большой палец показывал вниз…

В висках набатом стучала кровь, заглушая вопли озверевших от предвосхищения зрителей. Он видел, как беззвучно шевелятся тонкие губы Хозяина — убей, убей! Стриж сдался, он даже не пытался встать.

— Серый, родненький, ты можешь убить меня не больно?

Глупый мальчик. Как можно убить «не больно»?!

— Можешь, Серый? Ну скажи, что можешь!!!

Наверное, если нацелиться прямо в сердце, если сделать все быстро, то Стриж ничего не почувствует. Может, только секундную боль. Серый посмотрел на свой тесак. Но что будет потом с ним самим? Как он сможет с этим жить?

К черту! Много ли ему осталось этой сраной жизни?! Месяц? Два? Так какая разница, когда умирать, сегодня или завтра?! Конечно, разница была, чтобы он там себе ни думал. Но для Стрижа эта разница оказалась намного принципиальнее…

— Не дрейфь, малой.

Серый отшвырнул тесак, сел рядом со Стрижом. По трибуне пробежал недовольный ропот. Серый повернул голову, встретился взглядом с Хозяином. Хозяин что-то говорил, но он не слышал. После сделанного наконец выбора он чувствовал неимоверное облегчение. Интересно, его убьют прямо сейчас? Пустят пулю в висок как Саньке?..

Серый сидел в карцере. Было на базе и такое славное место. Без хлеба, без воды, на холодном бетонном полу, в тусклом свете полудохлой, мигающей лампы. К нему никто не приходил. Он потерял счет часам и дням.

Рана на боку загноилась. Кажется, на третий день у него начался жар. Есть больше не хотелось, зато невыносимо хотелось пить. Он слизывал капли конденсата с бетонных стен, но этого было мало. Наверное, если бы ему дали ведро воды, он бы сразу выпил его до дна.

Когда Серый окончательно уверился в том, что его просто решили заморить без еды и воды, лязгнул замок. В каменный мешок карцера ворвался яркий свет. Парень прикрыл глаза рукой, отполз в дальний угол.

— Ну что, ублюдок? Ты еще не подох? — послышалось довольное ржание.

Серый молча оскалил зубы.

— Ишь, волчара! Скалится еще! Ну ничего, на всякого волка найдутся свои волкодавы. Вставай! — Его рывком поставили на ноги. — Представление продолжается. Ты у нас сегодня гвоздь программы. Гости в нетерпении.

— Пить дайте, — прохрипел Серый.

— Пить хочешь? Сейчас организуем. — Один из охранников вышел из камеры, через минуту вернулся с полным ведром. — Сейчас, сейчас…

На голову Серому полилась вода. Он ловил прохладные струи ртом, собирал в сложенные ковшиком ладони. Если бы ему позволили, он бы выпил даже растекающуюся по грязному полу лужу. Да только кто же ему позволит?..

— Ну все, последняя воля умирающего выполнена. Теперь пошли.

Самому идти было тяжело. Если бы не охранники, подхватившие его с двух сторон, Серый бы упал. В голове было пусто и звонко. Он попытался собраться и сфокусироваться на происходящем. Сначала это было сложно, но как только его вывели на улицу, под пронизывающий ветер, в мозгах прояснилось. Теперь, клацая зубами, и подгоняемый лютым холодом, он готов был бежать впереди охранников. Только бы в тепло, только бы подальше от ветра… Когда они наконец вошли в ангар, штаны покрылись ледяной коркой.

— Замерз? — охранник, одетый в ушанку и ватник, осклабился. — Ничего, скоро тебе станет жарко.

Когда Серого вели вдоль выстроенных в ряд пацанов, он попытался улыбнуться испуганному, несчастному Стрижу, скользнул взглядом по напряженному лицу Егора. Он хотел сказать им что-нибудь ободряющее, но ему не дали, вытолкали на арену.

В ярком свете прожекторов опилки казались золотыми. Серый вдохнул их терпкий аромат, посмотрел на трибуну. Все та же публика. За полтора года он успел выучить эти сытые рожи. Впрочем, нет — вот одно новое лицо. Молодая женщина в меховой шубке… Красивая… Наверное, любовница одного из гостей… Иногда они приходили с любовницами… Правда, нечасто, только на обычные бои, те, что «до первой крови». Да и тогда некоторые, особо впечатлительные дамы, закатывали истерику…

Хозяин сидел в первом ряду, скрестив руки на груди. Его лицо было спокойно, даже безмятежно. Вот до кого бы добраться. Вот кого бы прихватить с собой на тот свет. Серый презрительно сплюнул и отвернулся.

Ну, что они для него придумали? Какую такую смерть?..

* * *

Его смерть оказалась о двух головах. У нее были горящие глаза и огромные клыки. И еще, она была голодная…

Охранник не шутил про волкодавов…

Два здоровенных лохматых пса щерили на него свои черные пасти, нетерпеливо перебирали лапами и чего-то ждали.

Команды?

Серый ничего не услышал, но один из псов вдруг сорвался с места.

«Вот и все», — мелькнула мысль, когда на его запястье сомкнулись стальные челюсти…

…Его рвали на куски. Господи, как же это было больно! У него был выход. Единственный способ избавиться от мучений — подставить шею под разверстую смрадную пасть. Но он, дурак, продолжал трепыхаться. Хоть одну из этих лохматых тварей он должен завалить.

У него есть — пока еще — руки и ноги. У него тоже есть зубы. Он не умрет просто так!

Пока один из псов терзал его ногу, Серый с мрачной сосредоточенностью пытался дотянуться до шеи другого. В ушах шумело. Перед глазами плавали клочья кровавого тумана. Он не заметил, когда все изменилось.

Кажется, были выстрелы…

Кажется, кто-то кричал…

Кажется, он убил-таки одного из псов… Или его убил кто-то другой…

Он уже ничего не понимал. Он просто лежал на спине и смотрел в потолок. Ему было жарко, как и обещали охранники…

А потом у него начались видения…

Женщина, молодая и красивая — кажется, он уже видел ее раньше, — гладила его по волосам и что-то говорила. Он напрягся — очень хотелось услышать, какой у нее голос…

— …ты мой Серебряный… ты только не умирай, хорошо?..

Он хотел сказать, что теперь, после того, как она погладила его по волосам и назвала так чудно и красиво, он ни за что не умрет, но у него ничего не получилось. Он почему-то не мог говорить…

А потом видение исчезло, над ним склонились люди в камуфляже. Рассматривать их каменные лица было неинтересно, и он отключился…

Серый пришел в себя в лазарете: кафельные стены, белый умывальник, железная кружка на прикроватной тумбочке.

Захотелось пить. Он привстал на локте, потянулся за кружкой, не удержал — она с грохотом упала на пол. С каким-то вялым удивлением он посмотрел на свою левую руку — забинтованное запястье, непослушные пальцы. Что это с ней?

Дверь скрипнула, приоткрылась. Охранники. Сейчас будут бить за разлитую воду. Тело ощущалось сгустком боли, дополнительных страданий не хотелось…

Вместо охранников в палату заглянуло его недавнее — или уже давнее? — прекрасное видение.

— Привет, Серебряный, — сказало видение и присело на табурет рядом с койкой.

— Почему Серебряный? — спросил он без особого любопытства.

Видение улыбнулось:

— Потому, что у тебя серебряные волосы.

— Черные…

— Были черные, стали серебряные. Теперь ты Серебряный. Или не нравится?

— Да мне как-то без разницы. — Он попытался пожать плечами и застонал от боли.

— Ты не шевелись, — посоветовало видение. — У тебя на спине двадцать швов и еще бог знает сколько на руках и ногах.

— Я теперь красавчик, — усмехнулся он.

— Не то слово, — видение опять улыбнулось. — Хочешь пить?

— Хочу.

Она подняла с пола кружку, ополоснула под краном, налила воды из стеклянного графина, протянула Серому. Из-под белого халата выглянула униформа.

— Ты здесь работаешь? — спросил он неприязненно. Обидно, что такая красивая женщина работает на Хозяина. — Ты медсестра?

— Нет, я не медсестра. И я работаю в другом месте, — усмехнулась она.

Серый вспомнил — он ведь видел ее раньше. Перед боем… Она сидела в первом ряду в обнимку с одним из гостей. Любовница… Он разочарованно поморщился.

— Что случилось?

— Ничего, — он отвернулся к стене.

— Серебряный?

— Я не Серебряный.

— Хорошо, как скажешь. Знаешь, зачем я пришла?

Он проигнорировал вопрос.

— Тут кое-кто очень хочет тебя видеть. — Она совсем не обиделась. — Я позову?

Серый снова промолчал. Какое ему дело до каких-то там посетителей? У него спина огнем горит и бок, и рука не слушается, и голова кружится. И вообще, шла бы эта… любовница куда подальше!

— Ребята, заходите! Он очнулся!

Серый увлеченно рассматривал белый кафель и старался не смотреть на вошедших.

— Серенький! Родненький! — раздался радостный визг. На его койку осторожно, на самый краешек, присел Стриж! Живой и невредимый, сияющий от счастья. — Серенький, дай я тебя…

Он поморщился от боли, здоровой рукой попытался придержать распоясавшегося от счастья малого.

— Ой, прости. — Стриж соскочил с кровати, пристроился на полу, преданно посмотрел снизу вверх, — А мы с Егором четыре дня возле твоей палаты дежурим.

— Привет, герой! — к койке Серого подошел Егор. — Ну, ты как?

— Кажется, живой. — Серый неуверенно улыбнулся. Происходящее казалось странным сном: и эта женщина, и то, что Стрижу и Егору разрешили дежурить у дверей лазарета, и то, что одеты они были странно, в смешные полосатые пижамы, и то, что он до сих пор еще жив. От попытки осознать и оценить происходящее голова стала ватной, в ушах зашумело.

— Все, ребята, на сегодня аудиенция закончена, — словно сквозь туман донесся до него женский голос. — Спи, Серебряный.

— Я не Серебряный, — пробормотал он и провалился в пустоту…

* * *

Новый день принес новые потрясения. Оказалось, что он уже не на базе. Оказалось, что базы больше нет. Что выстрелы ему не примерещились и люди в камуфляже тоже не примерещились. Оказалось, что пока гости наслаждались кровавой бойней, происходящей на арене, базу штурмовал отряд спецназа. Оказалось, что его чудесное видение зовут Людмила, и что никакая она не «любовница», а самый настоящий спецагент. Это ей он обязан своим спасением. Это она пристрелила волкодавов, когда начался штурм. Все было так неожиданно, так похоже на сказку, что Серый не стал задавать никаких вопросов.

Он жив. Он не на базе. И больше ему ничего не нужно. Его все устраивает. Кроме одного — Хозяин убит при попытке к бегству. Жаль, что убит, он бы его сам…

Серый быстро шел на поправку. Врачи говорили, что на нем все заживает как на собаке, а он при слове «собака» покрывался испариной. Почти каждую ночь его терзали волкодавы. Каждое утро он просыпался от боли в раненой ноге. И даже, несмотря на это, он был самым счастливым человеком на земле. Он жив! Ему не нужно больше сражаться за собственную жизнь. С ним его друзья. И самое главное — почти каждый день его навещает Людмила.

Серый сразу понял, что это любовь. Он именно так ее себе и представлял. Теперь у него появилась цель. Он с головой погрузился в это новое, неизведанное чувство, и его совершенно не волновало, что будет дальше. А между тем его личное дело с грифом «Секретно» кочевало из одного «высокого» кабинета в другой, и, пока он пребывал в блаженном неведении, в этих самых кабинетах решалась его судьба.

Уже спустя годы Серый узнал, что жизнь его тогда висела на волоске. И не только его, но и остальных пацанов из чертовой дюжины. С одной стороны они были жертвами, марионетками в руках Хозяина. Но с другой — почти все они являлись малолетними преступниками с неустойчивой, травмированной психикой. Так где их место? На свободе? В колонии? В сумасшедшем доме?

Второй и третий варианты рассматривались особенно пристально. Их бы никто не стал искать, а обществу было бы намного спокойнее.

А еще они были опасными свидетелями, они видели лица гостей. Далеко не все гости загремели на нары, многие вышли сухими из воды, остались на прежних должностях. Лишь некоторые из них стали послушными марионетками в руках спецслужб. Это была политика, она выше понимания Серого…

Даже в зрелом возрасте Серебряному так и не удалось узнать, что заставило этот беспощадный и отлаженный механизм под названием «система» пощадить их, никому не нужных пацанов. А тогда, много лет назад, его это вообще не волновало. Тогда его волновало совсем другое.

Их собирались разлучить, разбросать по разным детдомам. Даже Стрижу светил детдом, потому что его бабушка умерла. Но это не казалось самым страшным. Страшно было другое — их собирались разлучить навсегда. Информация о том, кто в какой детдом попадет, тоже шла под грифом «Секретно».

Это являлось единственным условием сохранения их свободы, а возможно, и жизней. Поодиночке они не должны были представлять угрозы. Никто не поверит россказням подростка с не совсем здоровой психикой. Кто станет сопоставлять и анализировать рассказы тринадцати пацанов, живущих в разных уголках страны?

Вот так… С ними побеседовали сначала люди из компетентных органов, потом психиатры. Их слегка подлечили какими-то странными лекарствами, от которых тянуло в сон и совсем не хотелось думать. Им сделали новые документы и, не дав возможности попрощаться, увезли в разные стороны…

Серый попал в Подмосковье. Теперь его звали Иван Матвеевич Серебряный, наверное, с легкой руки Людмилы. Она осталась единственным человеком из прошлого, с которым у Серого, нет, теперь уже Серебряного, сохранилась связь. Людмилу перевели в Москву и повысили по службе. Серебряный никогда не спрашивал, но подозревал, что это именно она выхлопотала для него этот образцово-показательный детский дом в Подмосковье. Он провел в детдоме чуть больше года и все это время изо дня в день боялся, что Людмила о нем забудет.

Она не забыла, она навещала его почти каждую неделю. В день, когда Серебряному исполнилось восемнадцать и перед ним распахнулись ворота во взрослую жизнь, у ворот этих его ждала Людмила.

Это был самый лучший день рождения в его жизни. В этот день сбылись все его самые заветные мечты. Он хоть и стал совершеннолетним, но по-прежнему оставался глупым и наивным. Он сделал Людмиле предложение в ту, их самую первую, ночь.

— Серебряный, Серебряный… — Людмила приподнялась на локте, нежно погладила его по щеке, — какой же ты еще мальчишка.

— Я не мальчишка.

— Нет, мальчишка, смешной и глупый, несмотря на седину. Тебе хорошо со мной?

— Хорошо. Зачем ты спрашиваешь?

— Мне тоже с тобой хорошо, — она проигнорировала вопрос.

— Тогда в чем дело? В том, что у меня нет работы и образования? Я пойду учиться, я буду работать. Я смогу нас обеспечить. Веришь?

— Верю. — Она положила голову ему на грудь, заглянула в глаза. — Скажи, Серебряный, я у тебя первая женщина?

— Да, а это что-то значит? Тебе не понравилось?

— Мне все понравилось, я уже говорила. Я сейчас о другом.

— Не понимаю…

— Я о том, что ты только начинаешь жить. Перед тобой — весь мир. У тебя еще будет много других женщин.

— Не будет у меня никаких женщин. — Молодой и без памяти влюбленный он даже мысли такой не допускал.

— Будет, можешь не сомневаться. — Людмила грустно улыбнулась, потянулась за сигаретой. — Когда-нибудь, я думаю, очень скоро, у тебя появится возможность сравнивать и выбирать.

— Я уже сделал свой выбор. — Серебряный перехватил ее запястье, затянулся сигаретой, — не понимаю, к чему ты клонишь.

— Так не годится. — Она покачала головой. — Ты слишком молод, чтобы понять…

— Что я должен понять? Ты скажи, я попробую.

— Хорошо. — Людмила поцеловала его в губы и только потом жадно затянулась сигаретой. Ее поцелуй получился горьким и сладким одновременно. — Мне скоро тридцать, — сказала она с какой-то совершенно непонятной обреченностью. — Я не смогу вечно оставаться тридцатилетней. Вокруг тысячи молодых и привлекательных женщин…

— Ты об этом? — Серебряный даже рассмеялся от облегчения. — Глупая! Я люблю только тебя.

— Я не глупая. Я мудрая. — Она тоже засмеялась. — И потому я решила, что все должно оставаться как есть.

— Людмила…

— Все! — Она погасила недокуренную сигарету. — Нам есть чем заняться помимо глупых споров…

* * *

Его взрослая жизнь началась с проблем. Пусть не смертельных, но достаточно серьезных. Ему нужно есть, во что-то одеваться, платить за комнату в коммуналке. Людмила предлагала свою помощь, но Серебряный отказался. Брать деньги у любимой женщины, даже в долг, это как-то не по-мужски. И он решил найти работу. Пусть тяжелую, но обязательно хорошо оплачиваемую, чтобы хватало на жизнь и оставалось на подарки Людмиле.

К реализации своих планов Серебряный и приступил на третий день своей взрослой жизни. Оказалось, что он относится к неквалифицированным кадрам. Оказалось, что ему прямая дорога на стройку. Ну и пусть. Только бы хорошо платили.

Платили неплохо. А если работать сверхурочно, то получалось очень даже хорошо. Конечно, Серебряный страшно уставал, но в целом был доволен своей жизнью. Печалило лишь одно — они виделись с Людмилой не так часто, как ему того хотелось бы. У Людмилы тоже была работа, намного тяжелее и опаснее, чем его собственная. Он ни на секунду не забывал, что его любимая женщина работает в очень серьезной организации. Он за нее боялся. Он ее ревновал. Он слишком хорошо помнил — для того, чтобы попасть на базу, ей пришлось стать любовницей одного из гостей.

Вот такие жертвы во имя любимого отечества!

А сколько их еще будет, этих жертв?

Будучи молодым, влюбленным и эгоистичным, он совершенно не задумывался над тем, чем рискует Людмила, встречаясь с ним, человеком, на которого имелось досье в деле под кодовым названием «База», и чего ей стоило сделать так, чтобы это досье больше никогда не открывалось. Уже потом, спустя годы, Серебряный понял, как много она для него сделала и чем рисковала. Единственное, чего он ей так и не смог простить, это аборта. У них мог быть ребенок, но она все решила сама, за них обоих. У нее была карьера, блестящие перспективы. Ребенок не входил в ее планы…

Жизнь текла спокойно и размеренно. Работа, редкие встречи с Людмилой, иногда бокал пива с друзьями. В этот стройный раз, учеба не вписывалась. Может, Серебряный так и остался бы на стройке. Может, даже дорос бы до прораба, не вмешайся Людмила.

— Ты доволен, Серебряный? — спросила она в одну из их нечастых встреч.

— Угу. — Он положил голову ей на колени, блаженно прикрыл глаза.

— Плохо.

— Почему? — Он приоткрыл один глаз.

— Потому что тебе слишком мало нужно для счастья.

— Да, вот такой я неприхотливый.

— Когда-то ты собирался поступать в институт…

— И поступлю.

— Когда?

— Ну, может, в следующем голу. Может, годика через два-три. Мила, ты же знаешь, как я работаю.

— Таскать кирпичи на стройке — это все, что тебе нужно? — В ее голосе слышалось разочарование.

— Ну, почему же? Мне еще кое-что нужно. Вот прямо сейчас. — Серебряный открыл второй глаз, улыбнулся.

Они больше не разговаривали на эту тему. Но в их отношениях что-то неуловимо изменилось. Серебряный всегда остро чувствовал такие вещи. Он чем-то разочаровал Людмилу, очень сильно разочаровал.

Заниматься самоанализом было непривычно, но Серебряный все-таки занялся. Спустя месяцы самокопаний он пришел к неутешительным выводам. Получалось, что он никто. Получалось, что стройка — его потолок. Получалось, что Людмиле с ним неинтересно.

На осуществление задуманного оставалось пять месяцев. Теперь Серебряный старался брать ночные смены, а днем корпел над учебниками. Теперь он спал только пару часов в сутки, но это было даже хорошо. Короткий, мертвецкий сон оставлял меньше шансов его ночным кошмарам. Да, его по-прежнему почти каждую ночь рвали на куски волкодавы. Иногда ему снилась база, иногда — Стриж, Егор и остальные пацаны из чертовой дюжины, но в основном по ночам приходили псы…

В институт он поступил. Нельзя сказать, что сделать это было легче легкого, но он все-таки сделал. И факультет выбрал не лишь бы какой, а самый злободневный — финансово-экономический. О своих успехах он рассказал Людмиле лишь в конце сентября. Раньше все никак не представлялось подходящего случая. Да и виделись они теперь совсем редко.

Они сидели в маленькой кофейне рядом с его новоиспеченной alma mater. Эту кофейню Серебряный выбрал не без тайного умысла — здесь постоянно паслась студенческая братия. Вот и сейчас половина столиков были заняты будущими финансовыми гениями. Они с Людмилой болтали ни о чем, пили невкусный кофе, курили, а его то и дело окликали, с ним здоровались.

— Твои новые друзья? — спросила наконец Людмила.

— Да нет, мои новые однокурсники, — сказал он как можно небрежнее и равнодушнее.

Это было здорово — смотреть, как меняется выражение ее лица. Серебряный наблюдал бы за этими чудесными метаморфозами вечность.

— Ну вот, — сказала Людмила после долгого молчания, — наконец-то у тебя появился выбор.

Она, как всегда, оказалась права. У Серебряного действительно появился выбор. Его жизнь изменилась. И его взгляды на жизнь изменились. Оказалось, вокруг столько всего интересного. Оказалось, что лекции и семинары — это не всегда скучно, а часто очень даже увлекательно. Оказалось, что в мире есть тысячи книг, которые он еще не читал, и тысячи девочек, которых он еще не целовал.

Людмила была права. Мудрая женщина.

Их отношения как-то плавно и безболезненно перешли из разряда романтических в разряд дружеских. Пока еще их дороги шли параллельно, но очень скоро должны были разойтись. Серебряный заканчивал институт. Впереди маячило распределение и новая жизнь. А еще у него был план, и ему нужна была помощь.

Они ужинали в дорогом ресторане. Серебряный откладывал деньги на этот ужин два месяца. У них был повод. Даже два повода: Людмиле дали погоны подполковника, а Серебряный окончил институт с красным дипломом. Оба они были довольны жизнью и полны планов на будущее. От выпитого вина чуть кружилась голова.

— Как распределение? — спросила Людмила. — Если нужна помощь, могу похлопотать.

— Похлопочи. — Никогда раньше Серебряный не просил ее о помощи.

— Хочешь остаться в Москве? — Людмила смотрела на него через тонкое стекло бокала.

— Нет, — Серебряный отрицательно покачал головой. — Хочу уехать.

— Куда?

— В Сибирь.

— Зачем тебе это, Серебряный? — Она нахмурилась, поставила на стол бокал с недопитым вином.

— Да так, — он пожал плечами. — Хочу испытать свои силы. Буду поднимать целину.

— Целину и без тебя уже подняли. Не темни, Серебряный. — Мила перешла на тревожный шепот. — Все еще не можешь забыть?

— Не могу, — согласился он с очевидным.

— Будешь метить? Не надо. Поверь, все кто заслужил, свое уже получили сполна… не ввязывайся…

— А я и не собираюсь. — Серебряный успокаивающе улыбнулся.

— Обещай! — Она подалась вперед, сжала холодными пальцами его ладонь.

— Хорошо, но мне нужна твоя помощь.

— Все, что в моих силах.

— Мне нужны адреса остальных.

— Нет.

— Да.

— Это закрытая информация.

— Хорошо, достань мне только адрес Стрижа.

— Нет, — Людмила откинулась на спинку стула.

— Мне до сих пор снятся волкодавы. Каждую ночь они рвут меня на части, — тихо сказал Серебряный. — Я, взрослый мужик, просыпаюсь в холодном поту. А что все эти годы снилось Стрижу? Ты знаешь?..

Она побледнела, покачала головой.

— Я был для него семьей. И я его предал, оставил одного. Мила, я должен его найти.

— И никакой мести? — она все еще колебалась.

— Обещаю.

— Поклянись.

— Честное пионерское! — Он вскинул руку в шутливом салюте.

— Я подумаю. — Она устало прикрыла глаза.

— Ты самая лучшая. — Серебряный нежно поцеловал ее в холодные пальцы.

* * *

Серебряный щурился от яркого солнца, курил сигарету за сигаретой, нетерпеливо поглядывая на унылое двухэтажное здание. Сколько еще? Он приехал в этот маленький белорусский городок двое суток назад. Он очень боялся опоздать.

Не опоздал. Теперь он, как когда-то Людмила, дежурил у ворот чужой судьбы. Пришло его время отдавать долги.

Конечно, можно было обойтись без эффектных сцен. Просто подойти к директору, сказать, что хочет видеть воспитанника Стрижевского Илью Петровича, но Серебряному не хотелось, чтобы при их встрече присутствовал кто-то третий. Еще неизвестно, как встретит его Стриж. Они ведь не виделись больше семи лет. Они расстались не прощаясь. Может, он не простит.

А может, он все забыл. Ему тогда было только десять. Над ними всеми поработали психиатры…

Стриж появился спустя два часа. В этом высоком парне в вытертых джинсах и линялой футболке мало осталось от прежнего краснощекого, кудрявого, похожего на херувима мальчика, но Серебряный его сразу узнал. Стриж по сторонам не смотрел — шел, с задумчивым видом пиная жестянку из-под «Пепси».

— Стриж! — От волнения голос охрип.

Парень замер, медленно обернулся. Несколько долгих мгновений они молча стояли друг напротив друга. Серебряный всматривался в резкие, утратившие детскую округлость черты. Прежними остались только глаза — яркие, удивленно распахнутые.

— Серый? — спросил Стриж недоверчиво.

— Да, это я. — Он кивнул, отшвырнул догоревшую сигарету.

Они еще немного помолчали, а потом Стриж с радостным, совершенно детским воплем бросился ему на шею.

— Серый! Волчара! Где ты был? Я думал, ты больше никогда не появишься. — Он вдруг всхлипнул, ладонью потер покрасневшие глаза.

— Я появился, — сказал Серебряный. — Ну, здравствуй, что ли?

Они снова обнялись, теперь уже сдержанно, по-мужски.

— Что ты тут делаешь? — спросил Стриж равнодушно. Серебряный знал цену этому показному равнодушию.

— Я за тобой, — сказал он просто.

— В смысле? — Стриж растерянно моргнул.

— Ты поедешь со мной?

— Поеду! — Он не колебался. Он даже не спросил, куда они поедут и что будут там делать.

— Пойдем, посидим где-нибудь, поговорим. — Серебряный выбил сигарету, закурил.

— Дай и мне, — попросил Стриж.

— Ты куришь?

— Только когда волнуюсь.

— А ты волнуешься?

— Не то слово, — Стриж широко улыбнулся, заграбастал протянутую сигарету…

Они сидели в кафе. Серебряный курил и наблюдал, как Стриж уплетает вторую порцию пельменей.

— Какие у тебя планы на будущее? — спросил он.

— А какие у меня могут быть планы? — Стриж забросил в рот последний пельмень, погладил себя по тощему животу. — Пока ты не объявился, собирался пойти работать, а теперь уже и сам не знаю. Теперь мне, наверное, свои планы надо с твоими согласовывать. Я правильно понимаю?

— Ну, в общих чертах.

— А куда мы хоть едем-то?

— В Сибирь.

— Куда? — Стриж побледнел. — Серый, зачем тебе это?

— Да так, — он неопределенно пожал плечами. — Есть одна задумка. Не волнуйся, я тебя ни во что впутывать не собираюсь.

— А хоть бы и впутал! — задиристо сказал Стриж. Смелый мальчик. Серебряный улыбнулся. — Я этим гадам тоже отомстить хочу. Особенно Хозяину.

— Хозяина больше нет. Его убили еще тогда, на базе.

— Откуда ты знаешь?

— Знаю.

— Ясно. Тогда кому мы будем мстить? — Стриж перешел на шепот.

— Никому, — отрезал Серебряный.

— Да? — Стриж вздохнул с явным облегчением. — А что мы тогда станем там делать?

— Я буду работать, а ты учиться.

— А учиться и работать нужно обязательно на краю земли?

— В нашем с тобой случае — да.

— Ну, тогда ладно. Доверяюсь тебе целиком и полностью. Дай сигаретку.

Серебряный неодобрительно покачал головой.

— Что, жалко? — усмехнулся Стриж.

— Жалко. Тебя, дурака, жалко.

— А сам куришь.

Крыть было нечем, но он все-таки попробовал:

— Мне можно. Я уже старый. А у тебя молодой, растущий организм.

— Мой молодой и растущий организм курит с одиннадцати лет, — сказал Стриж, жадно затягиваясь сигаретой.

— Все равно с этим нужно что-то делать, — проворчал Серебряный.

— Обязательно будем с этим что-нибудь делать. Только потом, хорошо? Серый, я сегодня самый счастливый человек, не ломай кайф, а?

Они покурили, многозначительно помолчали и приступили к обсуждению планов на будущее.

* * *

Людмила сдержала свое слово: похлопотала, чтобы Серебряный попал именно туда, куда стремился, на один из крупнейших металлургических заводов страны. Их поселили в общагу. Со Стрижом возникли некоторые трудности. Пришлось дать коменданту взятку, чтобы тот закрыл глаза на то, что парень не заводской, а со стороны. Впрочем, очень скоро все уладилось само собой.

Стриж провалил вступительные экзамены в институт и, чтобы не болтаться без дела, устроился на завод, автоматически перейдя из разряда «чужих» в разряд «своих». А у Серебряного вдруг начался неожиданно стремительный карьерный рост. Меньше чем за год он из рядового сотрудника вырос до начальника отдела, и было ясно как божий день, что это не предел.

Поговаривали разное. Что «этот московский выскочка» — внебрачный сын директора. Что теперь любящий папик стремится пристроить его на место потеплее. Что через полгода, когда зам директора по внешней торговле уйдет на пенсию, Серебряный займет его место. Что главная профсоюзная дама завода Инна Альбертовна Грушновская, редкая красавица и редкая стерва, имеет на него свои виды. Неспроста же ему, без году неделю проработавшему на заводе, выделили двухкомнатную квартиру в центре. В общем, много чего говорили. В чем-то даже были близки к истине. Но далеко не во всем…

Да, Инна Альбертовна имела на Серебряного виды. Да, он в некотором роде шел ей навстречу, но делал это отнюдь не из корыстных побуждений, как считали многие. Он был здоровым молодым мужиком. Она — очень привлекательной женщиной. Они оба были свободны и могли позволить себе необременительный служебный роман. Но при всей близости их отношений, помощи от любовницы Серебряный не ждал. Собственно говоря, в помощи он и не нуждался. У него был куда более влиятельный покровитель. Тут молва не врала.

Эдуард Владимирович Воронов, бессменный руководитель завода проникся к новому сотруднику невиданным участием, ну точно отец родной. Причину этого участия знали только они двое. Даже Стриж, который наверняка видел Воронова в числе гостей на базе, ничего не заподозрил. Скорее всего, Стриж просто его не узнал. За истекшие годы Воронов постарел и изменился. Признать в этом обрюзгшем, заплывшем жиром типе пышущего здоровьем, красномордого мужика, бывшего некогда постоянным посетителем базы, было практически невозможно. Без дополнительной информации.

У Серебряного такая информация имелась. Когда-то, очень давно, Людмила рассказала, чьей любовницей ей пришлось стать, чтобы попасть на базу. Уже в те годы Воронов имел огромное влияние в регионе. Он один из немногих обладал привилегией брать с собой на базу личных гостей. А еще он был страшным бабником. Больше Людмила ничего не рассказала, лишь вскользь упомянула, что Воронова оставили на свободе.

Серебряный не забыл тот разговор. Сначала, будучи молодым и глупым, он хотел отомстить, не столько даже за себя, сколько за Людмилу. Это уже потом он понял, что Воронов может быть ему полезен. Пришло время собирать долги.

Самым сложным было добиться личной встречи с Вороновым. До общения с рядовыми сотрудниками тот не снисходил, но Серебряному повезло. Помогло увлечение спортом. Его взяли в заводскую баскетбольную команду. Теперь, на волне постперестроечных перемен, спорту уделялось повышенное внимание. Теперь заводское начальство во главе с Вороновым лично присутствовало на любой мало-мальски серьезной игре.

Тот памятный день не стал исключением. В тот день команда завода победила, и особенно отличился молодой сотрудник финансового отдела Иван Серебряный. За хорошую игру он удостоился высочайшего рукопожатия.

— Ай, молодец! Орел! — Воронов похлопал его по плечу, скользнул взглядом по шрамам на левой руке. — Чувствуется школа!

— Да, — Серебряный широко улыбнулся. — На базе мне повезло с учителями. Может, помните, Эдуард Владимирович, было такое учебное заведение восемь лет назад? Тут, неподалеку…

Еще бы тот не помнил! По испуганному взгляду, по смертельной бледности, по дрожи в руке было видно — Воронов тоже ничего не забыл. Может, ему тоже снятся по ночам волкодавы?..

— Что-то такое припоминаю. — Надо отдать ему должное, он быстро взял себя в руки.

— А у меня остались неизгладимые воспоминания. — Серебряный многозначительно покосился на свои шрамы.

— Молодой человек… к сожалению, не знаю, как вас зовут…

— Иван.

— Знаете что, Иван? А давайте-ка мы с вами побеседуем в более приватной обстановке. — Воронов вымученно улыбнулся. — Расскажите старику, чем сейчас живет молодежь. Данилыч! — Он кивнул директору спорткомплекса. — Проводи-ка нас в свой кабинет и проследи, чтобы никто не беспокоил…

— Что тебе нужно? — спросил Воронов, как только они остались одни.

— Компенсация. — Серебряный вежливо улыбнулся.

— Что именно: деньги, власть?

— Все: и деньги, и власть.

— А если я не соглашусь? Что тогда? — Дрожащей рукой Воронов плеснул себе водки.

— Если не согласитесь? — Серебряный равнодушно пожал плечами. — Даже не знаю, что вам ответить. Вы помните Гориллу?

Воронов так и не донес стопку до рта, зашелся нервным кашлем, пролил водку на пиджак.

— Да не волнуйтесь вы так, Эдуард Владимирович, — усмехнулся Серебряный. — Это я так, на самый крайний случай. Есть ведь еще досье на вас, увесистая такая папочка. Досье можно обнародовать. — Он блефовал, но блефовал талантливо. Мила могла бы им гордиться.

— Не надо так шутить, юноша, — прохрипел Воронов.

— А я и не шучу.

— Десять тысяч.

— Нет.

— Двадцать. Ты же сказал, что тебе нужны деньги.

— Мне нужна возможность зарабатывать деньги. Большие деньги, — уточнил Серебряный.

— В нашей стране заработать большие деньги невозможно.

— Все меняется….

Серебряный как в воду глядел, когда говорил, что все меняется. После 1992-го страна изменилась, и, когда эти перемены начались, он оказался в нужное время и в нужном месте. Он сделал первый шаг по пути от бесправного сироты к олигарху…

Стриж был с ним. Пока Серебряный строил свою империю, он получал образование. Когда Серебряному стало тесно в Сибири и он обратил свой взгляд на Москву, Стриж уже был дипломированным юристом, по мнению Серебряного, достаточно грамотным, чтобы возглавить его юридический отдел. В 2007 году на Лондонской выставке технических достижений России они встретили Егора.

Он тоже проделал немалый путь. Ему хватило силы воли не сломаться, не утонуть в бурлящем потоке перемен. К моменту их встречи Егор был коммерческим директором небольшой, но перспективной строительной компании. И еще, он единственный из них оказался женат. Его жену звали Ликой. Она была трогательно молода и потрясающе красива. В 2007 году после череды переговоров и бессонных ночей родился холдинг «Трио».

* * *

Маша вернулась домой полумертвая от усталости.

— Ну как? — с порога спросила баба Тоня.

— Все хорошо, — она сбросила туфли, потерла отекшие за день лодыжки.

— Мама! — В прихожую выбежал Ванька. Следом, зевая, вышел Тайсон.

— Привет, цветочек! — она поцеловала сына в щечку. — Ты слушался бабушку?

— Слушался, как же! — проворчала баба Тоня. — Неслух! Ладно, Машка, нечего на пороге стоять. Иди на кухню, я картошки нажарила, ужинать будем.

— Я сейчас. — Маша переоделась, вымыла руки. Все это время Ванька и Тай ходили за ней хвостом.

— Ну, рассказывай! — велела баба Тоня, ставя перед ней тарелку.

— Да особо и рассказывать-то нечего, — Маша с вожделением посмотрела на картошку, в животе заурчало.

— Как это? Первый день на работе — и никаких впечатлений?! — не унималась баба Тоня.

— Устала с непривычки, — пожаловалась Маша. — Слишком много новой информации, и босс этот…

— А что босс? Обижает?

— Я пока не поняла. Может, у него манера такая…

— Ишь, манера такая! — возмутилась баба Тоня. — Где он манер-то таких набрался? Капиталист хренов! А хочешь, Машка, я завтра к нему схожу? Я ему покажу манеры, козлу бородатому!

Маша представила бабу Тоню в кабинете князя Серебряного и покачала головой.

— Что, не хочешь? — огорчилась старушка.

— Как-нибудь в другой раз.

— Ну смотри, а то я ему роги быстро пообломаю, козлу этому бородатому!

— Да не похож он на козла, и бороды у него нет, — улыбнулась Маша.

— Неважно! — Баба Тоня вошла в раж. — Что ж он тебя, ирод, каждый день теперь туркать будет?!

— Да не туркает он меня. Все хорошо. Просто устала я с непривычки и есть хочу.

— Ну так ешь! Чего сидишь — лясы точишь?! Картошка вон остыла совсем.

Пряча улыбку, Маша приступила наконец к ужину. Смешная она, баба Тоня. Смешная и непоследовательная. Сама же отвлекала расспросами…

— Иди дите спать укладывай, — сказала после ужина баба Тоня, — Тайсона я сама выгуляю. Отдыхай уж, горемычная.

Укладывая Ваньку спать, Маша и не заметила, как уснула. Прямо в одежде, даже душ не успев принять.

Утро началось с надрывного дребезжания будильника. Маша вскочила на ноги, сонно потрясла головой, побрела в ванную. Пять минут она нежилась под горячими струями, потом, собрав волю в кулак, открыла холодную воду. Ничто не тонизирует лучше холодной воды!

Из ванной Маша вышла бодрой и окончательно проснувшейся. На кухне ее уже ждал готовый завтрак и, как всегда, энергичная баба Тоня. Есть не хотелось, но, вспомнив вчерашние завывания своего голодного желудка, Маша себя заставила. Она через силу проглотила овсянку, запила ее кофе и сорвалась с места.

— Тай, гулять!

Тайсона не нужно было звать дважды — он уже сидел у двери с поводком в зубах.

— Извини, друг, утренний моцион у нас теперь будет проходить по сокращенной программе, — сказала она виновато.

Тай жалобно тявкнул.

— А в субботу пойдем в парк, — поспешила она загладить свою вину. — Я тебе палку побросаю… и вообще, будешь гулять сколько захочешь.

Тай опять тявкнул, на сей раз удовлетворенно.

Хороший ей достался пес, настоящая умница.

Перед самым выходом Маша старательно отряхнула юбку от собачьей шерсти, поцеловала спящего Ваньку, чмокнула в щеку бабу Тоню.

— На вот. — Баба Тоня сунула ей в руки сверток. — Это бутерброды, нечего голодать.

Когда Маша пришла на работу, босс уже был на месте. Может, не остался на ночь на Кутузовском? Может, снова ночевал в кабинете?

— Здравствуйте, — вежливо поздоровалась она.

Его Княжество молча кивнул в ответ. Вид у него был раздраженный.

— Сварить вам кофе?

— Давно пора! — рявкнул он. — И пепельница полная!

Далась ему эта пепельница! Маша поморщилась, многозначительно посмотрела на часы — до начала ее рабочего дня оставалось еще целых семь минут. Треклятую пепельницу она помыла вчера вечером перед самым уходом, и если теперь та полна окурков — это не Машина проблема. А что касается кофе, пусть наймет себе буфетчицу, это не входит в ее…

— Что вы все время смотрите на часы? — процедил Серебряный, — Я, кажется, предупреждал, что у вас ненормированный рабочий день. Такой же, как у меня. А я уже полчаса вынужден обходиться без секретарши. Какой у вас номер мобильного?

— Никакой, — Маша растерянно моргнула. Вообще-то, мобильный у нее был, но она его потеряла во время недавней прогулки с Тайсоном. С аванса она собиралась купить новый, но рассказывать об этом боссу…

— Не понял?

— У меня нет мобильного телефона.

— Нет мобильного? — недоверчиво переспросил Серебряный.

— Нет.

— Каменный век! — Он раздраженно щелкнул зажигалкой, закурил. — Ладно, сварите наконец мне кофе и вымойте пепельницу.

Одно из двух, либо минувшая ночь у босса выдалась не слишком приятной, либо причина в его скверном характере. А может, тут замешано и то и другое. Вот только ей от этого, увы, не легче. Маша украдкой вздохнула, забрала со стола пепельницу — всего-то три окурка, — скрылась за раздвижной панелью.

— Уволю к хренам! — послышался вдогонку раздраженное брюзжание.

— Сам дурак, — буркнула она, ополаскивая пепельницу.

В душе закипали злость и обида, кофе едва не убежал…

— Вот, — Маша поставила кофе и пепельницу перед мрачным, как туча, боссом. — Я могу идти?

— Нет. Хотел еще вчера вам сказать… — Он глубоко затянулся, окинул ее критическим взглядом. — Мария Андреевна, в любой уважающей себя компании есть дресс-код. Вы второй день подряд приходите в одном и том же костюме. У вас что, нет приличной одежды? Если нет, то настоятельно советую вам ее приобрести. Вы теперь в некотором роде лицо компании. Ясно вам это?

— Ясно. Теперь я могу идти? — Если бы в этот момент пепельница была у Маши в руке, а не стояла перед Серебряным, девушка бы, наверное, запустила ее ему в голову, так сильно она его ненавидела…

— Не смею задерживать. — Босс погрузился в изучение документов.

* * *

Серебряный докуривал вторую подряд сигарету и пытался взять себя в руки. Разговор с Людмилой ничего не дал. Все, кто мог ему помочь, расписались в своем бессилии. Он не знал, что еще предпринять, и от этого злился. Вот и устроил разнос своей секретарше ни с того ни с сего.

А она расстроилась.

Серебряный сделал большой глоток кофе, потер гладко выбритый подбородок, задумчиво посмотрел на закрытую дверь. Что это с ним? Нашел, на ком срывать зло. На девчонке. Можно подумать, это ее вина, что у него все идет кувырком? Еще и дресс-код какой-то приплел. Она небось с копейки на копейку перебивается, а он про лицо компании. Совсем нервы ни к черту стали…

А девчонка молодец. Аннушка на ее месте уже давно рыдала бы в три ручья, а эта зубы сцепила и держится. Серебряный сделал еще один глоток, откинулся на спинку кресла. И кофе она готовит очень вкусный. Что есть, то есть.

День прошел в хлопотах и суете, Серебряный ее больше не трогал. Только один раз попросил сварить еще кофе. В обеденный перерыв он снова куда-то уехал, и Маша смогла спокойно съесть свой бутерброд.

Всю вторую половину дня ее никто не беспокоил. Шефа где-то черти носили, и весь офис пребывал в расслабленно-блаженном настроении. Маша понемногу осваивалась, знакомилась с коллективом. От ребят из финансового отдела она узнала, что Большой босс «мужик, в общем-то, неплохой, только больно уж принципиальный». Девочки из бухгалтерии сообщили, что хозяин — роковой мужчина, сердцеед и вообще душка, что его прежняя секретарша Аннушка жила припеваючи и горя с ним никакого не знала — покладист и неприхотлив…

Да уж, покладист и неприхотлив. Видела она, как он покладист. До сих пор на сердце — камень. Маше все больше казалось, что человек, о котором ей рассказывают, не имеет ничего общего с ее боссом. Или все дело в личной неприязни? Просто она его раздражает с первой минуты знакомства. Просто он не смог отказать Лике и теперь срывает раздражение на Маше.

Его Княжество появился в шестом часу. Маша сосредоточенно стучала по клавиатуре, отрабатывала зарплату. Она вздрогнула, когда над ухом послышалось деликатное покашливание. Большой босс смотрел на нее задумчиво и молчал. Маша собрала волю в кулак, вежливо-вопросительно улыбнулась.

— Вот, — он положил перед ней мобильный телефон, — это вам для связи. Привыкайте к тому, что можете понадобиться мне в любое время суток. И советую телефон не выключать.

— Спасибо. — Она все не решалась взять мобильный в руки.

— Там в записной книжке номера моих телефонов, на всякий случай.

Серебряный был уже у дверей своего кабинета, когда вдруг остановился и добавил:

— Подойдите в бухгалтерию, получите аванс и деньги… — он запнулся, — и деньги на представительские нужды. Сегодня можете быть свободны, — не прощаясь, он скрылся за дверью.

Маша еще несколько минут посидела в задумчивости, потом смахнула мобильный в сумочку и направилась в бухгалтерию. Там ее ждало новое потрясение. На «представительские нужды» ей полагалось шестьдесят тысяч рублей. Она поверила не сразу, несколько раз пересчитала нули в ведомости.

— Да, детка, вот такая у нас солидная компания, — сказала пожилая бухгалтер таким тоном, словно это ее собственная фирма и ее личные деньги. — Вот поэтому к нам и не попасть. Карту вам оформить мы еще не успели, так что деньги получите в кассе. Только поторопитесь, кассир работает до шести.

* * *

Маша вышла из офиса ровно в шесть вечера. Нежданно-негаданно свалившиеся на нее шестьдесят тысяч аккуратной стопкой лежали у нее в кошельке. Деньги на представительские нужды… Знать бы еще, что подразумевал великий и ужасный князь Серебряный под этими нуждами. Если не сбрасывать со счетов его утренний пассаж про дресс-код, то, выходит, деньги ей выделены на новый гардероб. Наверное, стоит позвонить Лике, попросить составить ей компанию в походе по магазинам.

После недолгих раздумий Маша набрала номер подруги, а спустя пятнадцать минут машина Лики остановилась у офиса.

Лика знала толк в шопинге. Мало того, Лика, не стесненная в средствах, знала места, где пусть и не брендовые, но, на Машин неискушенный взгляд, совершенно прекрасные вещи, можно было купить по вполне гуманным ценам.

— Мы, Маш, к маститым кутюрье обращаться не будем, мы к молодым, но талантливым обратимся. Они пока не признаны, поэтому стоят их шедевры еще не как авианосцы. Только на обувь придется раскошелиться, обувь — это визитная карточка женщины. — Лика окинула ее внимательным взглядом. — Обувь, сумочка, прическа и маникюр. Прическа и маникюр уже при тебе, остальное мы сейчас добудем.

После посещения маленького магазинчика на окраине — у молодых и талантливых не было еще денег на бутик в центре — Маша стала счастливой обладательницей таких прекрасных вещей, о которых раньше и мечтать не могла.

— На первое время должно хватить! — сказала Лика, с удовлетворением поглядывая на лежащие на заднем сиденье ее машинки многочисленные пакеты, пакетики и коробки. — И на гостинцы Ванюшке кое-что осталось. — Она радостно улыбнулась Маше. — Едем за гостинцами?

— Едем! — Маша украдкой погладила лежащую у нее на коленях новую, вкусно пахнущую кожей сумку.

Гостинцы выбрали быстро: Ваньке — чудесную машинку на батарейках, Тайсону — его любимые собачьи консервы, бабе Тоне — шоколадные конфеты. День катился к закату, на душе у Маши было легко и радостно. Даже Серебряный больше не казался ей деспотом и самодуром. Интуиция подсказывала: мобильник и деньги «на представительские нужды» — это такой своеобразный способ попросить прощения за утреннее хамство. Во всяком случае, ей хотелось думать именно так. Хотелось верить, что Серебряный не безнадежен.

— Как тебе работается? — спросила Лика, когда они уже подъезжали к Машиному дому.

— Нормально.

— Нормально — это как?

— Нормально — это нормально и есть. Терпимо вполне. — Маша улыбнулась, но, наверное, улыбка получилась не слишком искренней, потому что Лика посмотрела на подругу очень уж пристально.

— А про дресс-код ты рассказывала…

— Наверное, он просто сорвался. С кем не бывает…

— С Серебряным не бывает. — Лика покачала головой, а потом вдруг спросила: — И часто он так срывается?

Маша пожала плечами:

— Мы знакомы с ним слишком короткий срок, чтобы делать выводы. С ним не просто, но я надеюсь, что привыкну. Ты мне лучше скажи, твой муж тоже работает в «Трио»? Он приходил вчера к Серебряному.

— Работает. — Лика, казалось, смутилась.

— А почему ты мне не сказала?

— Как-то не придала этому значения. Это ведь не важно, правда?

Вообще-то, это было важно. Маша никак не могла взять в толк, почему за помощью Лика обратилась к Серебряному, а не к родному мужу. А может, мужу не нравится, что она водит дружбу с сомнительными личностями вроде Маши Литвиновой.

— Лика, у тебя точно не будет из-за меня проблем? — спросила она осторожно.

— Ты о чем?

— Мне кажется, я не слишком нравлюсь твоему мужу?

— Глупости. — Лика покачала головой. — Дело не в тебе. Просто Егор такой человек. Сложный, понимаешь? Он хороший, но с ним иногда тяжело. Для него существует только его работа. Нет, ты не думай, раньше он таким не был. Это только последнее время…

— Ты его любишь? — спросила Маша.

— Не знаю, — Лика вздохнула. — У нас не все гладко. У него непростой характер, но по-своему он меня любит, а я… Давай отложим этот разговор, а? — она вымученно улыбнулась.

— Извини, я не должна была спрашивать.

— Да ладно, я ведь тоже пристаю к тебе с расспросами про Серебряного.

— Сравнила! — усмехнулась Маша. — Они же совсем разные.

— Они одного поля ягоды, — сказала Лика неожиданно серьезно. Что-то было в этой серьезности, что-то такое, отчего Маше стало не по себе.

Этот вечер стал особенным. Теперь Маша понимала, что чувствует отец семейства в день получки. Теперь она сама была «отцом семейства», кормилицей и добытчицей, и она чувствовала смесь удовлетворения и гордости. А еще невероятное облегчение от мысли, что ее родные будут сыты, обуты и одеты, и что она может их даже чем-нибудь побаловать. Особенно Ваньку.

Подарок удался. Несколько долгих мгновений мальчик смотрел на игрушку широко распахнутыми глазами, а потом, когда первый шок сменился радостью обладания, с благоговейным трепетом взял машинку в руки и больше с ней не расставался. Так и сидел на ковре в гостиной, завороженно рассматривая мигающие фары, открывая и закрывая дверцы. Он даже от конфет отказался. Неслыханное дело!

Тай, от пуза наевшийся собачьего корма, развалился в гостиной, прямо у Машиных ног. Она сбросила тапки, подсунула ступни под горячий собачий бок. Потревоженный Тай недовольно завозился и затих.

Даже непредсказуемая баба Тоня вела себя на удивление корректно: не ворчала, не придиралась к Лике, не изводила Машу бесчисленными вопросами. Конфеты, что ли, на нее так благотворно подействовали?

— Ну, отдохнула? — баба Тоня положила в рот очередную конфету, вопросительно посмотрела на Машу. — Если отдохнула, так давай уж наряды примеряй! Сколько ждать-то можно?

Маша тяжело вздохнула, неохотно встала с дивана. Все-таки шопинг, хоть и успокаивает расшатанные нервы, но остается довольно утомительным мероприятием.

— Может, завтра? — спросила она без особой надежды.

— Сегодня! — сказали Лика и баба Тоня в один голос.

Примерка и обсуждение нарядов заняли почти час. Ее новый гардероб понравился даже взыскательной бабе Тоне. Ну, почти понравился. Спор возник лишь однажды.

Это было классическое «маленькое черное платье», и пуританку бабу Тоню категорически не устраивала его длина.

— Коротко, — безапелляционно заявила она.

— Да как же коротко! Всего на два пальца выше колена, — возразила Лика.

— Вот если бы на два пальца ниже…

— Так ведь модель такая!

— Все равно коротко!

— А мне нравится. И вовсе оно не короткое, — положила Маша конец начинающемуся спору.

Баба Тоня тут же надулась и целых десять минут участия в обсуждении покупок не принимала, но чисто женское любопытство и интерес к дамским безделушкам взял верх над обидой, и элегантный брючный костюм цвета топленого молока баба Тоня одобрила. Они улеглись спать только в двенадцатом часу. Ванька так и уснул в обнимку со своей новой машинкой. Маша несколько раз пыталась ее забрать, но он тут же просыпался и начинал хныкать, и она решила оставить все, как есть.

* * *

Серебряный выходил из машины, когда мимо продефилировала его новая секретарша. Точнее, она как раз и не дефилировала, а резво так выстукивала каблучками по тротуару, это его мозг воспринимал увиденное как замедленную киносъемку.

На его секретарше было темно-зеленое платье, по-пуритански наглухо застегнутое, но при этом очень даже соблазнительно обтягивающее фигуру. И фигура, к слову сказать, оказалась очень соблазнительная, и ноги длинные, и лодыжки узкие. В женских ногах ему всегда нравились именно узкие лодыжки, а если еще в сочетании с высокими каблуками…

Серебряный пришел в себя, лишь когда за его секретаршей захлопнулась дверь офиса. Что это на него нашло? Женских ножек он мало, что ли, видел? Да у него каждая вторая любовница — модель, а каждая первая — фотомодель. Да у них ноги — загляденье, и попы, и бюсты. А у этой пигалицы только и достоинств, что узкие лодыжки…

Серебряный достал сигареты, задумчиво закурил. Обычно он никогда не курил перед офисом, только у себя в кабинете, но сегодня вдруг решил сделать исключение. В конце концов, до начала рабочего дня еще целых двадцать минут.

— Пойду, пройдусь, — сказал он Степану.

— А что мне делать? — спросил тот.

Серебряный легкомысленно пожал плечами:

— До обеда ты мне не понадобишься. Если хочешь, навести Аннушку.

— Спасибо, Иван Матвеевич! — Степан нырнул обратно в машину, «Лексус» утробно зарычал и рванул с места.

Несколько секунд Серебряный постоял в раздумье и вместо офиса направился к скверу. Узкая аллейка была усыпана созревшими каштанами. Наступила каштановая пора, самый любимый его сезон. Он и осень-то любил исключительно за эту пору. Еще с самого детства все его карманы были забиты каштанами. Только спустя годы, когда его статус вырос до заоблачных высот, Серебряный как-то позабыл об этой своей детской привычке. А теперь вдруг вспомнил.

Оглядевшись, чтобы, не дай бог, кто-нибудь не заметил, он присел на корточки, собрал пригоршню прохладных, маслянисто блестящих каштанов, рассовал по карманам пиджака. Карманы тут же непрезентабельно оттопырились, но он почему-то почувствовал себя почти счастливым, как в самом раннем детстве. Чувство это было таким непривычным, практически забытым, что по спине побежали мурашки. Серебряный недоуменно улыбнулся, выбросил в урну недокуренную сигарету, подобрал с земли еще несколько каштанов и направился к офису.

Ей наконец-то удалось прийти на работу раньше Большого босса — маленькая, но приятная победа. Маша прошла в его кабинет, включила кондиционер, сполоснула и насухо вытерла пепельницу. Она едва успела управиться и чинно усесться за свой стол, когда в коридоре послышались шаги.

— Доброе утро, Мария Андреевна!

— Здравствуйте.

Это было нечто — Большой босс улыбался. Улыбка, широкая, по-мальчишески беззаботная, до неузнаваемости изменила его худое желчное лицо. Теперь, увидев, как он улыбается, Маша смогла поверить девочкам из бухгалтерии, утверждавшим, что Серебряный — душка.

— Вы сегодня прекрасно выглядите. — Кажется, этим утром он решил добить ее окончательно.

— Спасибо. — Маша почувствовала, что краснеет.

— Вам очень идут платья…

Она уставилась на оттопыренные карманы его пиджака и потрясенно молчала. Наверное, нужно было сказать что-нибудь остроумное, что-нибудь про дресс-код, но у нее от удивления язык прилип к нёбу.

— Если бы это было в моих силах, я бы приказал вам приходить на службу исключительно в юбках.

— Ничего не получится, я уже купила два брючных костюма. — Она наконец обрела дар речи.

— Оперативно. — Серебряный продолжал улыбаться, перекатывая в левой руке два каштана.

— Я стараюсь.

— Что стараетесь — угодить начальству?

Маша никак не могла понять, издевается он или говорит серьезно.

— Соблюсти дресс-код.

— Дался вам этот дресс-код. — Он рассеянно посмотрел на каштаны в своей руке.

— Вы же сами велели.

— Я погорячился.

— Это извинение?

— Это констатация факта. Послушайте, Мария Андреевна, — Серебряный сунул каштаны в карман, уперся руками в ее стол, посмотрел внимательно и насмешливо одновременно, — а почему я обращаюсь к вам по имени-отчеству, а вы ко мне никак не обращаетесь? Не помните, как меня зовут?

— Помню, — сказала она осторожно.

— Тогда в чем дело?

— Хорошо.

— Что хорошо?

— Хорошо, Иван Матвеевич, я буду обращаться к вам по имени-отчеству.

Серебряный радостно улыбнулся, точно решилась одна из его самых насущных проблем.

— А как насчет юбок? — спросил вдруг.

— Я постараюсь.

— Что постараетесь?

— Постараюсь соответствовать вашим представлениям о том, как должна выглядеть секретарша.

— Уж вы постарайтесь, Мария Андреевна!

— Всенепременно!

— Кофе сварите?

— Сварю.

— У вас очень вкусный кофе. Я такой еще никогда не пил, — сообщил он доверительным шепотом.

Маша вежливо улыбнулась в ответ. Определенно, с ее шефом — беда. Может, он головой повредился? А иначе с чего бы ему так меняться? Она встала из-за стола, протиснулась мимо Серебряного, который, как обычно, не подумал посторониться, и вышла из приемной, кожей чувствуя на себе изучающий взгляд босса.

Собранные в сквере каштаны оттягивали карманы пиджака. Чувствовать их тяжесть отчего-то было приятно. Серебряный нахмурился.

Что это с ним такое? Хорошо хоть, никто не видит, как он тут флиртует со своей секретаршей.

А она хорошенькая. Особенно когда смущается. И уши у нее такие… маленькие и розовые… и пахнет от нее кофе с ванилью…

Серебряный тряхнул головой, прогоняя наваждение. «У нее есть собака, огромная, злобная псина, — напомнил он себе. — Эта женщина любит собак. Уже только поэтому у вас с ней не может быть ничего общего».

«А еще у нее есть ребенок, а у ребенка есть отец», — шепнул внутренний голос.

К тому моменту, когда кофе был сварен, князь Серебряный стал прежним. Он больше не улыбался, с сосредоточенным видом смотрел в монитор.

— Спасибо, — сказал босс, не отрываясь от работы, — мне бы пепельницу…

Она осмотрелась — до краев заполненная каштанами пепельница стояла прямо под его носом.

— Каштаны выбросить? — спросила она.

— Я вам выброшу! — Серебряный оторвался от компьютера.

— А что мне с этим делать?

— Пересыпьте куда-нибудь.

«Вот отчего топорщились его карманы, — подумала Маша, пересыпая каштаны в вазочку из-под конфет, — он набил карманы каштанами. С ума сойти!»

* * *

С того самого «каштанового» дня на работе у Маши все наладилось. Даже отношения с Его Княжеством выправились. Она проработала в фирме три месяца, освоилась, приловчилась, даже стала получать от своей работы некоторое моральное удовлетворение.

Примерно месяц Большой босс к ней присматривался, а потом стал поручать более ответственные задания, чем мытье пепельницы и приготовление кофе. Довольно быстро Маша погрузилась в пучину бумажной работы, как-то незаметно стала да шефа не просто секретаршей, но и помощником. Ей хотелось думать, толковым помощником.

С некоторых пор Машина должность стала именоваться «секретарь-референт», а ее оклад увеличился в полтора раза. Теперь ей уже не нужно было прятаться по углам с принесенным из дома бутербродом. Теперь она со спокойным сердцем и гордо поднятой головой обедала в том самом кафе. И девочка-бармен улыбалась ей как старой знакомой. И на пирожных Маша могла не экономить, ну разве только в интересах фигуры. И даже распрекрасная Альбина больше не бросала на нее презрительных взглядов, только раздраженные. Теперь у Марии вполне приличный гардероб, и в маленьком магазинчике от начинающих кутюрье она стала постоянной клиенткой.

Это была чудесная пора. Маша про себя называла ее Каштановой. Она даже стянула один из каштанов Серебряного и постоянно носила его в сумочке, на удачу. Все складывалось, все получалось. Она чувствовала себя востребованной и довольной жизнью.

…Ванька заболел внезапно. Еще утром он был веселым и резвым, а к обеду сник. Термометр показывал тридцать девять с половиной.

— Что делать? — Машу охватила паника.

Наверное, такое чувство испытывает любая мать, ребенок которой заболел. Гадкое чувство, когда дрожат руки, а в голову лезут всякие страшные мысли.

— Будем сбивать температуру, — сказала баба Тоня решительно.

— Я уже давала ему парацетамол.

— Вот именно, уже давала. Не помогла твоя химия. Надо пробовать народные средства. Неси теплую волу, водку и уксус. Будем растирать.

Маша сбегала на кухню, перечисленные ингредиенты нашла со второй попытки.

— Раздевай ребенка, — скомандовала баба Тоня, смешивая водку с водой.

Ванька горел, но ручки и ножки его оставались ледяными. Как только с него сняли одежду, он задрожал и расплакался.

— Ванечка, солнышко, не плачь. Сейчас мы тебя полечим. — Маша прижимала сына к груди и сама готова была разрыдаться.

— Дай-ка сюда! — Баба Тоня забрал Ваньку, быстро и профессионально натерла его приготовленной смесью.

Ванька закричал. Маша расплакалась.

Прошло больше часа, а температура и не думала падать, даже после второй дозы парацетамола. Ванька больше не кричал, тихо лежал на руках у Маши и дышал часто-часто. А еще он дрожал, так сильно, что его дрожь передавалась и ей.

— Не переживай, ну, подумаешь — температура! У детей часто поднимается температура, — успокаивала баба Тоня, но выражение лица у нее было тревожным.

К девяти вечера термометр показывал сорок. Ванька забылся тяжелым сном.

— Все, я вызываю «Скорую»! — Дрожащей от волнения рукой Маша потянулась к телефону.

«Скорая» приехала на удивление быстро, минут через двадцать.

— Ну, что тут у нас? — спросила врач, немолодая женщина с равнодушно-уставшим взглядом.

— Температура сорок и не сбивается. — Маша из последних сил боролась со слезами.

— Спокойно, мамочка. Давайте-ка для начала мы вашего мальчика послушаем, а потом укольчик сделаем.

— Не дам дите колоть! — зашипела баба Тоня.

— И вы, бабуля, без паники. — Врач подошла к лежащему на кровати Ваньке, сказала ласково: — Ну-ка, зайчик, дай тетя тебя послушает.

Обычно Ванька не шел на руки к незнакомым людям, но теперь так намаялся, что к посторонней тете отнесся с полным равнодушием.

Врач слушала его долго, хмурилась, бросала на затаившую дыхание Машу быстрые взгляды, а потом покачала головой:

— Похоже на пневмонию. Надо ехать в больницу.

— Какая еще пневмония?! — Баба Тоня бросилась к Ваньке. — Он ведь почти не кашляет.

— А в легких у него — влажные хрипы. — Врач обращалась только к Маше. — Сейчас мы ему литическую уколем и поедем. Вы пока собирайтесь.

— Что собирать? — шепотом спросила Маша, баюкая Ваньку.

— Паспорт возьмите, халат, сменную обувь, ребенку одежки, может, игрушку какую. Только сначала подержите его, пока я колоть буду, — врач раскрыла свой саквояж.

Она сделала укол быстро и ловко. Ванька даже не сразу среагировал, только спустя секунд десять расплакался, вцепился в Машину шею холодными ручками.

— Поедешь в больницу? — спросила ее баба Тоня.

— Поеду.

— Глупости все это! Только дите мучить. Ладно, успокой Ванюшку, а я вещи пока соберу.

— Придется капать, — сказал дежурный врач, осмотрев Ваньку.

— Как капать? — не поняла Маша.

— Положим вашего мальчика в отделение интенсивной терапии, поставим ему капельницу…

— Отделение интенсивной терапии… Это же реанимация, да?..

— У ребенка сильнейшая интоксикация, поэтому температура не сбивается. — Врач был терпелив, смотрел на Машу с жалостью. — Нужно капать. Поверьте, после капельницы ему станет намного легче.

— А можно мне с ним?

— В реанимацию посторонним нельзя. Такие правила.

— Он без меня не сможет, он без меня еще ни разу не оставался. Ну пожалуйста, я вас очень прошу! А может, нужно заплатить? — Маша потянулась за сумочкой. — Вы только скажите…

— Прекратите. — Врач устало потер глаза. — Нельзя, значит, нельзя.

Маша себя больше не контролировала, прижимала Ваньку к груди и заливалась слезами.

— Не нужно так переживать. — К Маше подошла медсестра, тронула ее за плечо, погладила Ванюшу по голове. — Вашего малыша «загрузят», он всю ночь проспит. Ему не будет страшно.

Наверное, она обманывала. Даже наверняка обманывала. Вот такая ложь во спасение. Но от слов, ласковых и успокаивающих, Маше стало чуть легче.

— А утром вы меня к нему пустите?

— Утром будет видно. Может, утром его вообще переведут в обычное отделение. Тогда вы сможете быть с ним.

Расстаться с Ванькой не было сил, но она заставила себя разжать онемевшие руки. Дверь в реанимационное отделение захлопнулась, отсекая голоса врачей и Ванькин плач.

Маша рухнула в стоящее в коридоре кресло, закрыла лицо руками. Из-за закрытой двери не доносилось ни звука, но ей все равно казалось, что она слышит, как плачет ее ребенок. Она ждала больше часа, с надеждой всматриваясь в лица входящих и выходящих из заветной двери людей. Наконец вышла уже знакомая ей медсестра.

— С вашим мальчиком все будет хорошо. Ему уже поставили капельницу.

— Можно мне к нему? — спросила Маша в который уже раз.

— Вы же знаете, что нельзя. — Медсестра покачала головой. — Да и зачем? Он уже спит. Идите лучше домой, отдохните, а утром придете.

Маша замотала головой, вцепилась в подлокотники кресла.

— Можно я здесь, в коридоре, посижу?

— Это неразумно, ваше присутствие здесь ничего не изменит.

— Все равно, если можно, я останусь…

Ночь тянулась мучительно медленно. Маша то забывалась тревожным сном, то просыпалась. От сидения в неудобном кресле затекли спина и ноги. Утро она встретила полностью разбитой: и морально, и физически. В восьмом часу в коридор вышла все та же, знакомая уже, медсестра. Маша бросилась к ней.

— Ну как? — спросила шепотом.

— Проснулся. Температура тридцать семь и четыре.

— Спасибо! Можно мне к нему?

— Снова здорово! — Медсестра устало улыбнулась. — Зайдите лучше в ординаторскую, поговорите с лечащим врачом.

— Тем, который нас вчера принимал?

— Да, это заведующий. Его зовут Олег Анатольевич.

— Ну что? Так домой и не уезжали? — спросил Олег Анатольевич, как только Маша переступила порог ординаторской.

— Не уезжала.

— Ох уж мне эти мамаши! Ну, присаживайтесь, — он жестом указал на продавленный диван, — побеседуем. Самочувствие вашего мальчика удовлетворительное. Мы проводим дезинтоксикационную терапию, вводим антибиотики.

— Так, может…

— Нет. — Он махнул рукой, заранее предвидя Машин вопрос. — Анализ крови плохой. Мы понаблюдаем его до вечера.

— А вечером?

— А вечером вы придете, и мы поговорим. Сейчас езжайте домой, поспите немного. С вашим ребенком все будет хорошо, обещаю.

* * *

Маша выходила из ворот больницы, когда ожил ее мобильный.

— Мария Андреевна, где вас носит? — Голос Серебряного звенел от раздражения.

Господи, она совсем забыла про работу…

— Иван Матвеевич, простите. У меня ребенок заболел.

— И что?..

— Я сейчас приеду.

— Уж будьте так любезны… — В трубке послышались короткие гудки.

Ожидая маршрутку, Маша успела сделать звонок бабе Тоне — успокоить, подбодрить.

— Когда домой придешь? — спросила баба Тоня. — Я завтрак сготовила, ты ж там не ела ничего, в этой больнице.

— После работы. — Маша поспешила к подъезжающей маршрутке. — Я опаздываю… мне надо… Шеф звонил.

— У нее дите болеет, а она про работу думает! — послышалось в трубке. — На бюллетень иди, непутевая!

— Моя маршрутка… Я вам потом позвоню. — Маша зашвырнула телефон в сумочку.

Рядом, тонко взвизгнув тормозами, замер оранжевый бусик, приглашающе распахнулись двери. Маша сделала глубокий вдох, нырнула в его сумрачное нутро.

Серебряный смотрел в окно и хмурился. За стеклом было слякотно и мерзко. Его собственное настроение было под стать погоде. День начался «не с дуги».

Его новую свежекупленную и свежеотремонтировалную квартиру затопили соседи сверху. И в шесть утра Серебряному пришлось выяснять отношения с виновниками. Сосед, молодой еще совсем пацан, каялся и клялся все исправить в кратчайшие сроки. Только известны эти кратчайшие сроки. Придется переселяться в загородный дом, а это у черта на рогах, времени на дорогу туда и обратно будет уходить хрен знает сколько. Наверное, лучше поселиться в отеле, где-нибудь поближе к офису. Вот только Иллария Федоровна, домоправительница, расстроится. Не любит она, когда хозяин мыкается по казенным углам…

Серебряный приехал на работу раздраженный, не выспавшийся, с головной болью. Он жаждал кофе, а его секретарша посмела опоздать на работу. На часах уже половина десятого…

Скрипнула дверь. Серебряный отвернулся от окна — на пороге стояла его блудная секретарша.

— Извините… — Вид у нее был помятый и какой-то пришибленный.

Серебряный нашарил сигареты.

— Что — извините? — Он щелкнул зажигалкой, прикурил. — Мне кажется, я достаточно четко очертил круг ваших профессиональных обязанностей.

За облачком дыма ее лицо казалось размытым, нечетким, ненакрашенные губы подрагивали.

— Я уже говорила по телефону, у меня заболел ребенок…

— И что? Хорошо, у вашего ребенка случился насморк. Понятно, все дети болеют, но вы могли хотя бы позвонить! Или вы считаете, что работа — это такое место, куда можно ходить от случая к случаю?

Маша слушала Серебряного и почти ничего не слышала. В висках шумело, к горлу подкатывал колючий ком.

— Что вы молчите? Я с вами разговариваю!

Последнее время она стала считать его хорошим человеком. Он даже начал ей нравиться…

Нет, не умеет она разбираться в людях, совсем не умеет.

— Не кричите на меня, — сказала Маша.

— Что?

— Я виновата. Я обязана была вас предупредить. Вы можете меня наказать, но вы не смеете на меня орать, не имеете права.

Так, стоп. Нужно взять себя в руки. От ее выдержки зависит их с Ванькой дальнейшая жизнь. Маша не должна потерять эту работу.

— Значит, я не имею права. — Серебряный глядел на нее с недобрым прищуром, сигарета в его руке медленно тлела, роняя пепел ему на брюки.

— Иван Матвеевич, простите меня. — Чтобы не упасть, Маша вцепилась в дверной косяк. — Простите, этого больше не повторится.

Он молчал, наверное, целую вечность, разглядывал ее задумчиво и молчал, а когда заговорил, голос его был холоден и вежлив:

— Сварите мне кофе, будьте так любезны.

Баба Тоня позвонила в третьем часу.

— Машка, звонили из больницы, — сказала она трагическим шепотом.

— Что? — Маша без сил опустилась в кресло, приготовилась к дурным новостям. — Что-то случилось? Что-то с Ванюшей?

— Я не знаю, они спросили, где тебя можно найти. Они хотят с тобой поговорить.

— О чем? — Ноги сделались вдруг ватными, если бы Маша стояла, то обязательно упала бы.

— Не знаю… Я не поняла ничего…

— Я сейчас приеду. — Маша уронила трубку, сделала несколько глубоких вдохов, чтобы собраться с силами.

Серебряный курил сигарету за сигаретой. День продолжился так же неудачно и бестолково, как и начался. Несмотря на все усилия, его и Егора, срывался очень выгодный контракт с немцами. Они обрабатывали этих чертовых капиталистов несколько месяцев, и вот, когда казалось, что все уже на мази, контракт ушел к конкурентам.

В дверь постучали.

— Да! — рявкнул Серебряный, сминая в пепельнице недокуренную сигарету.

— Иван Матвеевич, мне нужно уйти, — с порога заявила его секретарша. — Очень нужно. Пожалуйста.

Наверное, если бы все это происходило в какой-нибудь другой день, менее мерзкий, более удачный, Серебряный бы отпустил ее без разговоров, а сегодня…

— Что на сей раз? — спросил он.

— Все то же, — тихо сказала она.

— Мария Андреевна, вы решили испытать мое терпение? Я плачу вам приличные деньги. За эти деньги вы можете нанять квалифицированную сиделку своему ребенку и не дергать меня по пустякам.

Она стояла на пороге и смотрела на него так странно, со смесью мольбы и решительности.

— Мне можно уйти? — Ее голос звучал глухо.

— Нет, черт подери! Ты останешься до конца рабочего дня! — Серебряный потянулся за сигаретами. Что угодно, только чтобы не видеть выражения ее глаз. С него довольно…

— Я ухожу. — Ее голос обрел силу и решительность.

Серебряный отложил сигареты.

— Что, простите?..

— Я ухожу, — повторила она, пятясь к двери.

— Я вас уволю.

— Увольняйте.

Дверь захлопнулась. Серебряный остался один на один с этим сумасшедшим, неправильным днем.

* * *

— Да успокойтесь вы, мамаша! Ничего страшного с вашим ребенком не случилось, — Олег Анатольевич снял очки, устало потер переносицу. — Даже наоборот, ему сейчас намного лучше. Собственно говоря, вам поэтому и звонили. Мы переводим вас в пульмонологическое отделение. Можете забрать свое сокровище из реанимации.

От неимоверного облегчения Маша снова едва не расплакалась. Что она только не передумала, пока ехала в больницу! Вспоминать страшно. А тут — такая чудесная новость!

— Я могу его увидеть прямо сейчас?

— Да, вы можете увидеть его прямо сейчас, — улыбнулся доктор. — Но, я надеюсь, вы меня правильно поняли. Из больницы вас никто не отпускает. Вас переводят из одного отделения в другое. Недельку-другую придется полечиться.

Она закивала. Сейчас самое главное — поскорее увидеть Ваньку, а потом они будут вместе, и все наладится…

Маша стояла перед заветной дверью, ведущей в отделение интенсивной терапии. Она не сводила глаз с этой двери. Скорее бы! Что они так долго?!

Наконец дверь открылась.

Ваньку вывела молоденькая, незнакомая ей медсестра. Свободной ручкой ее мальчик прижимал к груди игрушечного Винни Пуха и часто-часто моргал.

— Ванька, Ванечка! — Маша бросилась к сыну.

Ванька вцепился в нее мертвой хваткой — не оторвать. А она и не хотела его никуда отпускать, она прижимала своего ребенка к груди и боролась с подступающими слезами. Нельзя плакать, ни в коем случае, только не при Ваньке. Ему и без того хватило…

В маленькой трехместной палате они с Ванькой были первыми и пока единственными пациентами. Маша присела на кровать, усадила сына к себе на колени.

— Ну, вы пока устраивайтесь, — сказала медсестра. — А потом вот… измерьте ребенку температуру. — Она положила на прикроватную тумбочку электронный градусник. — Вечером будет обход, дежурный врач вас посмотрит.

Маша молча кивнула.

— И вы бы переоделись. У нас — режим. Без сменной обуви нельзя. — Медсестра выразительно посмотрела на Машины сапоги. — Если кто увидит, попадет и вам, и мне.

— Да, да, я переоденусь, вы не волнуйтесь…

Только сейчас Маша поняла, что не взяла с собой ни халата, ни тапок, ни зубной щетки. Надо звонить Лике.

Подруга выслушала ее рассказ молча, только однажды, при упоминании реанимации, тихо всхлипнула.

— Маша, почему ты мне сразу не позвонила? — спросила с упреком.

— Мне не до звонков было, прости.

— Через час буду, — Лика отключила телефон.

Ровно через час в палату заглянула все та же медсестра.

— А к вам посетитель, — сообщила она. — Только вы по-быстрому тут, до обхода осталось мало времени.

Вслед за медсестрой в палату вошла Лика. В каждой руке у нее было по огромному и, по всей видимости, неподъемному пакету.

— Спасибо, мы хотели бы побыть наедине. — Лика аккуратно поставила пакеты на пол, что-то сунула медсестре в карман халата.

— Я на посту, — девушка улыбнулась и скрылась за дверью.

— Ну, как вы тут? — Лика присела на кровать, обняла сразу и Машу, и Ваньку. — Как ты, мое солнышко?

Ванька ничего не ответил, закрыл личико ладошками.

— О господи, — вздохнула она. — Ванюшка, это же я, Лика. А смотри-ка, маленький, что я тебе принесла, — она достала из пакета гоночную машинку. — Смотри — нравится?

Ванька убрал от лица ладошки, посмотрел на машинку.

— Ну, Ванюшка, бери, — Лика протянула ему игрушку.

Ванька шмыгнул носом, обеими руками взял подарок.

Маша невесело улыбнулась. Раньше при появлении новой игрушки никакая сила в мире не удержала бы Ваньку у нее на коленях, а теперь он просто вертел машинку в руках и не предпринимал попыток проверить, как она работает.

— Что врачи говорят? — почему-то шепотом спросила Лика.

— Говорят — воспаление легких. Подруга ахнула, погладила Ваньку по ручке.

— Может, лекарства какие нужны? Антибиотики, витамины? Маш, ты у врача спрашивала?

— Не спрашивала, как-то не подумала.

— Надо обязательно спросить.

— Спрошу.

— Вот, я тут вам принесла на первое время, — встрепенулась Лика. — Заехала к тебе домой, сказала бабе Тоне все, как ты велела. Она мне сумку упаковала, — подруга кивнула на один из пакетов. — А во втором — еда для вас с Ванюшкой, фрукты, соки. Для тебя пару детективов. Только, Маш, еда не домашняя, ты уж прости. Самой готовить времени не оставалось, я в ресторане заказала.

— Лика, мне сейчас никакая еда в горло не полезет. Давай лучше Ваньку покормим. Ванюшка, хочешь йогурта?

— Нет.

— А булочку?

— Нет.

— А сока?

— Не кочу…

— Может, хочешь курочку?

— Кочу курочку.

Маша и Лика счастливо переглянулись.

Ванька не согласился перейти за стол. Так и сидел у Маши на коленях с куриной ножкой в одной руке и машинкой — в другой. Лика и Маша смотрели на него и умилялись. Лика тихо всхлипнула.

— Ты чего? — спросила Маша.

— Ничего, это я так. Следующий раз, если что-то случится с тобой или Ванюшей, звони мне сразу. Поняла? В конце концов, я его крестная.

— Хорошо, буду звонить.

В палату заглянула медсестра.

— Все, красавицы, закругляйтесь.

— Сейчас, сейчас, — Лика замахала на нее руками, посмотрела на Машу. — На работе-то как? — спросила торопливо. — Серебряный в курсе?

— На работе все хорошо. Серебряный в курсе.

— Надо будет из него дополнительную материальную помощь выжать.

— Не надо.

— Почему?

Маша рассеянно погладила Ваньку по голове.

— Он меня уволил.

— Как уволил? Когда?..

Маша пожала плечами.

— Сегодня.

— За что?

— За строптивость и профнепригодность. Я на работу с утра опоздала, потом в обед пришла отпрашиваться…

— А что, ты еще и на работу сегодня ходила?!

— Ходила.

— Маш, я не могу в это поверить. А ты ему сказала, что v тебя ребенок болеет?

— Сказала.

— А он?

— А он ответил, что платит мне достаточно денег, чтобы я могла нанять для Ваньки сиделку…

— Погоди. — Лика замотала головой. — Серебряный не мог так поступить…

Маша промолчала, до недавнего времени ей тоже так казалось.

— Нужно разобраться.

— Не нужно ни в чем разбираться.

— Гордая, да? — Лика встала, посмотрела на нее сверху вниз. — А про него ты подумала? — она кивнула на Ваньку. — Чем ты его кормить будешь, если Серебряный тебя уволит?

— Серебряный уже меня уволил…

— Я с ним поговорю. Все уладится.

— Не уладится. — Маша прижала к себе сына.

— Маш, я не понимаю, у вас же все было хорошо… ну, в смысле, тебя же все устраивало. — Лика снова присела рядом, погладила Ваньку по голове. — Или не все?

— Меня устраивало, а его, выходит, нет.

— Это так на него не похоже.

— Ты его просто плохо знаешь.

— Я его хорошо знаю. Очень хорошо. У него много недостатков, не спорю, но никогда раньше он не вышвыривал на улицу одинокую женщину с ребенком.

— Когда-то ведь надо начинать…

— Девочки, миленькие, сейчас обход начнется. Меня врач убьет. — В палату снова заглянула медсестра.

— Все ухожу, не надо волноваться. — Лика торопливо поцеловала Машу и Ваньку.

— Не проси за меня Серебряного, — сказала Маша.

— Ладно, разберемся. Завтра утром я вас навешу. Выздоравливай, цветочек! — она помахала Ваньке рукой.

— Пока, Ика, — сказал он в ответ.

* * *

Серебряному не спалось. Огромная гостиничная кровать казалась твердой и неудобной. Он то и дело вставал, выходил покурить. Он убеждал себя, что бессонница вызвана сменой места. Казенный номер, пусть даже и люкс, казенная еда. Где ж тут уснуть? Но в глубине души он знал — гостиничный номер здесь ни при чем. Можно подумать, он мало мотался по командировкам и никогда не спал в казенных номерах? Спал, еще как спал. Можно сказать, мертвецким сном спал.

Дело в его секретарше… в его бывшей секретарше. Вот утром он проснется — если еще удастся уснуть, — примет душ, побреется, позавтракает в ресторане, приедет в офис, а там — никого…

Кофе нет. Пепельница забита каштанами вперемешку со вчерашними окурками. Документы не разложены по степени важности в аккуратные папки, а разбросаны по всему столу. И запаха кофе с ванилью нет. И в приемной пусто…

Что на него нашло?!

Что вообще на него находит, когда дело касается его секретарши… его бывшей секретарши?.. Почему она для него как красная тряпка для быка? Ну что в этой пигалице такого… раздражающего?..

Может, ему следует завести любовницу? Почитай, три месяца совсем один. Может, это от воздержания он такой нетерпимый?..

Уже засыпая, Серебряный принял сразу два знаковых решения: завести любовницу и завтра же утром позвонить Лике. Если с пунктом первым все было более или менее понятно, то с пунктом вторым никакой ясности и в помине не было. Он так и не смог объяснить самому себе, почему нужно позвонить Лике и зачем нужно делать это непременно утром…

Разговора с Ликой не получилось.

— Серебряный, это ты? — Ее голос в телефонной трубке звучал вежливо и холодно.

— Я… Лика, я хотел поговорить…

— Знаешь, я тоже. — Все так же вежливо и холодно, без души. Значит, уже в курсе.

— Позавтракаем вместе?

— Позавтракаем.

— Я заеду за тобой в половине девятого.

— Жду. — В трубке послышались гудки отбоя.

Они сидели в ресторане. Аппетита не было ни у одного из них, ограничились кофе.

— О чем ты хотела со мной поговорить? — Серебряный закурил, посмотрел на Лику сквозь облачко дыма.

— А ты о чем?

— Я первый спросил.

— О господи! — Лика вздохнула. — Ты как ребенок.

— Все мужчины — большие дети, — усмехнулся он.

— Только вот решения вы принимаете совсем не детские.

— Ты о ней?.. О своей разлюбезной подруге?

— Да, я о Маше.

— Так я и знал. — Он затянулся так глубоко, что заболело внутри.

— Что ты знал?

— Что она первым делом побежит к тебе, жаловаться.

Что-то он не то сказал… Уже в который раз. Лика побледнела, резко отодвинулась, словно даже сидеть с ним рядом для нее было в тягость.

— Она ко мне не побежала. После того, как ты ее уволил, она побежала в детскую больницу, в реанимационное отделение. Серебряный, ты знал, что ее ребенок в реанимации?

— Не знал… — Сигаретный дым, такой необходимый, такой привычный, превращался в яд, растекался по жилам, холодил губы и кончики пальцев.

— Конечно, ты не знал…

— Она мне ничего не говорила про реанимацию.

— А ты спрашивал?! Ты вообще дал ей возможность объяснить?! Что с тобой случилось, Серебряный? Я тебя не узнаю, — Лика разочарованно покачала головой, отодвинула чашку с так и не допитым кофе. — Когда ты успел стать таким… таким… — Она не смогла подобрать нужного слова.

— Подлецом? — помог ей Серебряный.

— Не знаю. — Лика пожала плечами.

— Что я должен сделать? — спросил он. — Я ее не уволил, никаких бумаг не подписывал. Пусть работает.

— А она не хочет. Она вообще запретила мне с тобой об этом разговаривать.

Серебряный загасил сигарету, достал новую, повертел в руках, спрятал обратно.

— Что мне сделать? — повторил он.

— Сам решай. Если тебе с ней так тяжело, если вы не можете ужиться…

— К черту! — Серебряный хлопнул ладонями по столу.

Немногочисленные посетители удивленно посмотрели в их сторону.

— Это твое заявление что-то значит? — вежливо поинтересовалась Лика.

— Что-то значит, — буркнул он.

— А можно узнать, что именно?

— Узнаешь.

Она улыбнулась, погладила его по руке.

— Ты же не такой зверь, каким кажешься, Серебряный.

— Да, я не такой зверь. На самом деле я гораздо страшнее, — сказал он без тени улыбки.

Но Лика почему-то не испугалась, заулыбалась еще лучезарнее. Против воли он тоже улыбнулся.

— О чем ты хотел со мной поговорить? — спросила она.

— Теперь это уже не имеет значения.

Лика кивнула, точно поняла про него что-то очень важное.

— Как ее ребенок? — проговорил Серебряный, не глядя на собеседницу.

— Ванюшке уже намного лучше.

— Его зовут Иваном.

— Да, Машиного сына зовут Иваном. Как тебя.

* * *

Цветы принесли ближе к обеду — огромный букет белых роз. Маша повертела его и так и этак, но сопроводительной карточки не нашла.

— Это точно мне? — на всякий случай спросила она у медсестры.

— Точно вам.

— А от кого?

— Ну, вам виднее, — медсестра улыбнулась.

— Ничего мне не виднее. — Маша пристроила розы в литровую банку.

На следующий день ей принесли новый букет. На сей раз не розы, а орхидеи. Завтра придет черед лилий…

Ее босс… ее бывший босс не оригинален. Маша очень хорошо знала этот порядок: розы, орхидеи, лилии. Именно в такой последовательности доставляли цветы в офис. Она сама ежедневно за них расписывалась. Наверное, это те самые «офисные» цветы…

На душе творилось бог весть что. С одной стороны — ежедневные букеты могли означать раскаяние. Это отрадно. Но с другой стороны — «офисные» цветы… Есть в этом что-то унизительное. Впрочем, кто она такая, чтобы ей вообще дарить цветы? Секретарша?! Да еще бывшая, да еще не самая хорошая…

На третий день в «цветочном графике» произошел сбой. Маша ждала лилии, а доставили ирисы, красивые, темно-лиловые… В офисе, в вазе богемского стекла, никогда не стояли ирисы. Наверное, это слишком простой букет для такой непростой конторы.

— Хороший у вас кавалер. — Медсестра, принесшая букет, многозначительно улыбнулась.

— Это не кавалер. — Маша осторожно понюхала ирисы.

— Да бог с вами! Кто же, как не поклонник, станет дарить женщине такую красоту?

— Понятия не имею. — Маша поймала ползающего с машинкой по полу Ваньку, усадила на кровать.

— Тогда откуда вам знать, что это не поклонник? — резонно спросила медсестра.

— Нет у меня никакого поклонника. — Она тщетно пыталась удержать рвущегося обратно на пол Ваньку.

Мальчик оживал на глазах. Днем он был уже почти прежним. Только по ночам вскрикивал во сне, цеплялся за Машину руку. Они так и спали — взявшись за руки…

— Ладно, есть — нет, не мое дело, — усмехнулась медсестра. — Только знаете что, цветы лучше домой передайте, хотя бы половину. А то ваша палата скоро превратится в оранжерею.

— Может, вы себе возьмете? — предложила Маша.

— Давайте на посту поставлю. Не выбрасывать же такую красоту. Какие забирать?

— Все, кроме ирисов.

— Все-таки это поклонник, — сказала медсестра, унося цветы из палаты.

* * *

Они провели в больнице две недели, за это время как-то незаметно подкрались праздники. Отделение украсили гирляндами и надувными шарами. В холле поставили живую елку, и теперь санитарка каждый день ворчала, выгребая иголки. Зато дети были счастливы. Они чувствовали приближение Нового года. Для них Новый год еще оставался сказочным праздником. Дед Мороз, Снегурочка, утренники, подарки…

Для Маши Новый год ничего не значил. Еще одна ночь в одиночестве, вот и все. Баба Тоня собралась в гости к родственникам, Лика встречает праздник с мужем в Альпах, Ванька уснет в половине десятого…

Впрочем, Маше не привыкать. Она уже давно отучила себя ждать от Нового года чуда. Если не ждать ничего особенного, новогоднюю ночь можно пережить…

Их выписали двадцать шестого декабря. За ними заехала Лика.

— Ну, как вы, мои хорошие? — спросила она, усаживая Ваньку на заднее сиденье своей яркой, как райская птичка, машинки.

— Мы уже в порядке, — Маша села рядом с сыном. — А ты как?

— А что я? — Лика включила зажигание. — У меня все хорошо. Завтра улетаем с Егором в Швейцарию. Ему захотелось встретить Новый год в горах, а я горы ненавижу. Я море люблю, — она мечтательно улыбнулась.

— А я на море вообще ни разу не была, — сказала Маша, рассматривая проплывающий за окнами, преобразившийся к празднику город.

— Я до восемнадцати лет тоже не была. Пока замуж не вышла, отдыхала исключительно в деревне у бабушки. Маш, — подруга встрепенулась, — я ж вас в этом году уже не увижу. Давай, я подарки сегодня подарю? Ничего, что раньше срока?

— Да не нужно никаких подарков. Нам и отдариваться нечем.

— Ну, ясное дело — нечем. Вам не до подарков было, вы болели. А я женщина свободная, делами и заботами не обремененная. У меня только и забот, что друзьям подарки выбирать. Обожаю! Обожаю покупать подарки! Кстати, Маш, какие у тебя планы на Новый год?

— А какие у меня могут быть планы? — Маша пожала плечами. — Приготовлю праздничный ужин, настрогаю тазик оливье, испеку тортик, открою шампанское и напьюсь.

— Одна?

— Ну, почему же одна? В компании с телевизором.

— А баба Тоня?

— К родне собралась.

Лика промолчала, но Маша успела поймать в зеркальце заднего вида ее настороженный взгляд.

— Ванюшка, а что мне для тебя у Санты попросить? — спросила Лика после долгого молчания.

Ванюшка понятия не имел, кто такой Санта, но сориентировался быстро:

— Машинку!

— Ванька, у тебя полно машинок! — улыбнулась Маша.

— Может, паровозик? — спросила Лика. — А, Ванюшка? Давай я попрошу у Санты паровозик и железную дорогу.

— Паявозик? — Ванька задумался. — А паявозик — это машинка?

— Машинка, — кивнула Лика.

— Только у нее много колесиков, — поддержала подругу Маша.

— Ну, так как?

— Паявозик! — согласился Ванька.

— А сейчас знаешь что у меня для тебя есть! — сказала Лика тоном доброй волшебницы.

— Что? — Ванька в нетерпении заерзал на месте.

— Вот приедем домой — покажу.

— Машинка?

— О господи, — Маша покачала головой.

— Лучше, Ванюшка. Лучше! — сказала Лика.

— Много машинков?

Они переглянулись, рассмеялись.

— Да, Ванюшка, логика у тебя железная, — отсмеявшись, сказала Лика. — Только это не много машинков, это сюрприз…

Когда дело касалось подарков для любимого крестника, Лика не мелочилась. Обещанный ею сюрприз оказался смесью игрушечного домика и палатки. В собранном виде домик занимал половину гостиной. У него были дверь и окошки со шторками. Внутри имелись надувной стульчик и даже кроватка.

— Домик! — визжал ошалевший от радости Ванька.

— Все, теперь он на несколько дней нейтрализован, — усмехнулась Маша, наблюдая, как сын затаскивает в домик Тайсона. — Думаю, он теперь даже спать в нем будет.

— Ну скажи — классно?! — Лика встала на четвереньки, заползла вслед за Ванькой в домик. Из-за оранжевых парусиновых стен донесся довольный детский смех, из окошка высунулась счастливая Ванькина мордашка.

— Мама! — позвал он.

Маша послушно заползла в домик. Внутри четверым было уже тесно, но одному мальчику места хватало с лихвой.

— Класс! — сказала она, осторожно потрогав надувную кроватку.

— Умеют буржуи, — согласилась подруга.

— Дорого?

— Пустяки.

— Лика, не надо нам таких дорогих подарков.

— А это не тебе, это Ваньке. Ну, выползаем? Для тебя Санта тоже кое-что приготовил.

— Паявозик? — оживился Ванька, услышав знакомое слово «Санта».

— Нет, маме что-то другое. Знаю, что не оригинальна, — Лика протянула Маше завернутую в яркую бумагу коробку.

— Что это?

— Посмотри.

В коробке оказался комплект шелкового белья и роскошный пеньюар.

— Как думаешь, с размером-то хоть угадала? Может, примеришь?

Маша покорно примерила подарок, мельком глянула на свое отражение в зеркале. Красиво. Жаль только, не для кого эту красоту надевать.

— Отпад! — сказала Лика. — Ему ни за что не устоять!

— Кому?

— Тому, кто увидит тебя в этом неглиже.

— Вряд ли меня в нем кто-нибудь увидит, — усмехнулась Маша. — Жалко, что на работу нельзя в пеньюаре…

Сказала и осеклась, нет у нее больше работы…

— От Серебряного никаких вестей? — спросила Лика, словно прочтя ее мысли.

Маша отрицательно покачала головой.

— А цветы?

— С чего ты взяла, что цветы от него?

— Ну, не знаю. А от кого еще?

— В больнице все считали, что от поклонника.

— А ты сама как думаешь?

— А я вообще стараюсь не думать. — Маша погладила себя по обтянутой черным шелком талии, отвернулась от зеркала. — Спасибо, Лика, все очень красиво.

— И ты красивая! — убежденно сказала Лика.

— И я красивая, — покорно повторила Маша.

* * *

Серебряный валялся на диване перед телевизором с бутылкой коньяка в одной руке и зажженной сигаретой — в другой. За последние десять лет это был первый Новый год, который он встречал в одиночестве, сидя в домашних тапках перед теликом. Егор и Лика звали его с собой в Альпы, но он отказался. Серебряный не любил зиму, а альпийскую зиму, с ее заснеженными вершинами, аккуратными, вылизанными склонами и восторженными туристами, он просто ненавидел.

Раньше они со Стрижом сматывались на Новый год в жаркие страны, Стриж тоже не любил зиму. Но Стрижа больше нет, а лететь в жаркие страны без Стрижа не было смысла.

Серебряный подумывал предложить Людмиле встретить Новый год вместе, но оказалось, что она сейчас на каком-то супермодном SPA-курорте, ведет жестокий бой с возрастом, отвоевывает у природы еще несколько лет молодости. Последнее время она просто помешалась на своей внешности. Иногда Серебряному казалось, что в молодости Людмила была намного мудрее, чем сейчас. Ему был непонятен ее панический страх перед старостью. Нет, он, как всякий нормальный человек, тоже боялся старости. Боялся стать дряхлым и беспомощным. А дополнительные морщины — это такая мелочь. Или это чисто мужской взгляд на вещи? Может, для женщин дело обстоит совершенно иначе?

Серебряный потянулся, отхлебнул из бутылки. Можно было принять одно из нескольких десятков предложений от многочисленных знакомых. Например, поехать со Щирым на охоту. Щирый любил и знал толк в зимней охоте. Или встретить Новый год в компании новой любовницы.

Он нашел ее две недели назад в ночном клубе, в который его затащил Егор. Гелена, так звали его новую пассию, была певицей, еще только начинающей карьеру, но достаточно амбициозной, чтобы рано или поздно своего добиться. Серебряный не тешил себя иллюзиями, что длинноногая красавица с экзотическим именем Гелена влюбилась в него без памяти. У них были легкие, взаимовыгодные отношения, которые устраивали обоих. С Геленой, в отличие от большинства ее коллег по цеху, можно было даже поговорить. Она получила хорошее образование и могла бы сделать неплохую карьеру на любом другом поприще, но выбрала шоу-бизнес. Серебряный, как того требовали правила игры, помог ей деньгами. За это Гелена не только спала с ним, но еще и разговаривала. Иногда ему просто хотелось поговорить…

Если бы новая любовница не упорхнула на гастроли куда-то к черту на рога, вполне вероятно, Серебряный предложил бы ей встретить Новый год вместе, и теперь ему не пришлось бы в одиночестве накачиваться коньяком, тупо глядя в телевизор.

Праздник все-таки! В Новый год человек не должен оставаться в одиночестве. Это как-то неправильно. В новогоднюю ночь люди должны веселиться, дарить друг другу подарки. Даже он сам в канун праздников становился добрее и сентиментальнее. В его команде все это знали. Каждый его сотрудник мог рассчитывать на подарок. С подарками Серебряный не мудрствовал, считая, что лучше хрустящих купюр в фирменном конверте ничего быть не может.

Этой зимой он был особенно щедр. Подчиненные, видимо, в порыве благодарности, тоже преподнесли ему подарок — чудовищную абстрактную картину с пафосным названием «Восхождение». Серебряный разглядывал это чудо абстракции и так, и этак, но так и не смог понять, кто и куда восходит. В хаотичных, разбросанных по холсту мазках при наличии определенной фантазии можно было увидеть что угодно. Возможно, «восхождение» там тоже присутствовало, просто он не обладал этой самой фантазией. Подчиненные наблюдали за его манипуляциями с картиной затаив дыхание.

— Спасибо, очень мило. — Он прижал «Восхождение» к груди, вежливо улыбнулся.

— Это сам Глеб Великогора, — с благоговением в голосе сказала главбух. — Его творческий эксперимент, так сказать…

— Что вы говорите?! Неужели, сам Глеб Великогора? — Серебряный понятия не имел, кто это такой и почему его имя нужно произносить вот так, с придыханием. Ему просто захотелось сделать коллегам приятное.

— Да, да! Это сам Великогора! — повторила главбух с придыханием. — Там, в уголочке, есть подпись.

Серебряный еще раз всмотрелся в нагромождение мазков. Действительно — в углу имелись какие-то каракули.

— Господа, я тронут, — сказал он вполне искренне.

На настороженных лицах дарителей появились робкие улыбки.

— Эта картина будет великолепно смотреться в вашем кабинете, — окончательно осмелела главбух.

Серебряный представил, что каждый раз, заходя в кабинет, станет натыкаться взглядом на «Восхождение»…

— Нет, — твердо сказал он.

Дарители во главе с главбухом тут же поникли.

— Нет, — повторил он уже мягче, — работа самого Глеба Великогоры не должна висеть в офисе. Я заберу ее домой.

По кабинету пронесся коллективный вздох облегчения. За вздохом последовали сначала робкие, потом весьма энергичные аплодисменты. Серебряному даже стало как-то неловко. Что они хлопают, точно он какая-то эстрадная знаменитость? Пять минут он терпел — ждал, когда иссякнет поток поздравлений и радостных возгласов, а потом вежливо, но решительно выставил впавших в эйфорию подчиненных за дверь.

— Да что же это такое?! — возопил Степан, тщетно пытаясь запихнуть «Восхождение» в лифт.

— Это сам Глеб Великогора, — очень серьезно ответил Серебряный. — Его творческий эксперимент.

— Да? — Степан прислонил «Восхождение» к стене, вытер выступившую на лбу испарину. — А кто такой этот экспериментатор?

— Понятия не имею, — шепотом сказал Серебряный и вдруг расхохотался.

Несколько секунд Степан наблюдал за развеселившимся шефом, а потом тоже рассмеялся.

«Восхождение» пришлось тащить по лестнице. В лифт этот монстр абстракционизма никак не помещался.

— Шеф, я вам буду нужен на Новый год? — спросил Степан, запихивая «Восхождение» в бусик.

Серебряный задумчиво посмотрел на своего водителя. Он еще точно не решил, где будет встречать праздник, но зато очень хорошо знал, что Степану хочется побыть со своей ненаглядной Аннушкой. Конечно, шофер примчится по первому же зову… Теперь, когда Аннушку прооперировали, и весьма удачно, Степан ради Серебряного был готов на что угодно.

— Ты мне не понадобишься. Можешь отдыхать спокойно.

— То есть я и выпить могу? — Степан расплылся в нерешительной улыбке.

— Можешь.

На мгновение Серебряному показалось, что его обычно сдержанный водитель полезет к нему с поцелуями. Но Степан взял себя в руки и ограничился лишь проникновенным «спасибо».

Серебряный сделал большой глоток коньяка, задумчиво посмотрел на прислоненное к стене «Восхождение». Удивительное дело, но картина с каждым взглядом нравилась ему все больше и больше. Надо бы на досуге поинтересоваться, кто же он такой, этот Глеб Великогора.

Коньяк подходил к концу. По ящику не показывали ничего интересного. Картину «самого Великогоры» он уже изучил в малейших подробностях и даже нашел некую систему в россыпи лиловых мазков…

Серебряный скучал. Ему редко бывало скучно в обществе себя, родимого, но, когда такое все-таки случалось, удержать растревоженный организм в четырех стенах он просто не мог. Организм рвался на волю, в пампасы.

Не стоило отпускать Степана. Теперь придется вызывать такси. Интересно, работает ли такси в новогоднюю ночь? Серебряный еще не решил, куда едет, но уже тянулся к телефону.

Решение пришло неожиданно, когда такси уже подруливало к гостиничному крыльцу. А может, оно и не было таким уж неожиданным? Может, оно медленно зрело в нем все эти дни? Ведь не просто так он узнал в отделе кадров адрес своей секретарши… своей бывшей секретарши. Мало того, он выучил этот адрес наизусть. Поэтому, когда таксист спросил, куда ехать, у него не возникло никаких затруднений с ответом.

И лишь на середине пути Серебряный вдруг сказал:

— Стоп!

— Ну, что такое? — недовольно спросил таксист.

— Припаркуйся где-нибудь.

— Так я не понял, мы едем или мы где-нибудь паркуемся?

— Мы паркуемся, потом думаем, потом едем.

— И долго мы думаем? — поинтересовался таксист, загоняя машину в подворотню.

— Тебе-то что? Я плачу. А давай, я тебя на всю ночь найму? — предложил Серебряный.

Мужик задумался. Наверное, прикидывал, сколько можно содрать денег с этого хорошо одетого и, по всему видать, не совсем трезвого клиента.

— Дорого, — сказал он наконец.

— По рукам! — Серебряный не стал уточнять, сколько это «дорого», положил на приборный щиток пятьсот баксов. — Это аванс.

Увидев аванс, таксист оттаял и повеселел.

— Может, музыку включить, чтобы лучше думалось?

— Не надо музыки. — Серебряный закрыл глаза.

Он должен был подумать об этом заранее. Как-то неприлично ехать к даме с пустыми руками. А где он в два часа ночи найдет подарок? И что ей подарить?..

В тот момент ему почему-то не пришло в голову, как она воспримет его визит. Не зря накачивался коньяком…

Решение возникло неожиданно.

— Поворачивай!

Роза была кованой, но при этом едва ли отличимой от настоящей. Сделанная из металла, но изящная; увесистая, но оставляющая ощущение кружевной легкости. Серебряный купил ее в Чехии на какой-то ярмарке, поддавшись внезапному, совершенно несвойственному ему порыву. Несколько лет роза пылилась без надобности на каминной полке, а теперь вот пригодилась.

Кажется, за время его отсутствия таксист успел передремать. Во всяком случае, вид у него был сонный.

— Куда теперь?

— По первому адресу.

Серебряный уселся на сиденье, аккуратно положил розу на колени…

* * *

Новый год Маша встречала в одиночестве. Ванька и Тай уже давно уснули. Ее тоже клонило ко сну, но она боролась. Новый год все-таки! Грех — заваливаться спать с боем курантов. Надо хоть телевизор посмотреть. Маша убрала со стола, сняла «маленькое черное платье», натянула джинсы и свитер, с ногами забралась на диван.

В телевизоре жизнь била ключом: богатые и знаменитые целовались, обнимались, шутили, пели. Причем, пели абсолютно все, начиная с известного футболиста и заканчивая не менее известным политиком. Под бодрое завывание последнего Маша благополучно уснула.

Ее разбудил звонок. Еще окончательно не проснувшись, теряя тапки, она подбежала к двери.

На пороге стоял Серебряный, ее бывший босс…

Уже нажав на кнопку звонка, Серебряный запоздало подумал, что его секретарша… его бывшая секретарша, вполне может оказаться не одна. С чего он взял, что она обязательно будет одна?..

Он уже собрался уходить, когда дверь распахнулась.

— Вы?

У нее был заспанный вид: розовая со сна щека, взъерошенные волосы.

— Я, — признался он, пряча за спиной розу. — Я не вовремя?

Глупый вопрос. Конечно, он не вовремя! Как можно быть вовремя в четвертом часу ночи?!

— А вы ко мне? — спросила она, часто моргая.

Похоже, сегодня был такой особый день — день глупых вопросов.

— Я к вам. Можно войти?

— Входите. — Она посторонилась, пропуская его в квартиру. — Только тише, Ванька спит.

— Хорошо, я буду тихо.

Они стояли в полутемной прихожей и молча смотрели друг на друга. Она — вопросительно, он — удивленно.

Ему казалось, что он видит ее впервые, свою маленькую секретаршу, свою бывшую секретаршу. В джинсах, в растянутом свитере, с взъерошенными волосами Маша была похожа на мальчишку. Очень симпатичного мальчишку…

Серебряный вдохнул запах кофе и ванили. Оказывается, у нее дома тоже пахнет кофе и ванилью…

— Мария Андреевна, — сказал он шепотом.

— Что? — спросила она тоже шепотом и быстрым движением пригладила волосы.

— Я пришел, — он на секунду задумался, — чтобы поздравить вас с Новым годом.

— Да? — Она удивленно приподняла брови.

— Да. Долг руководителя — поздравить своих сотрудников.

— Я больше не ваш сотрудник. Вы меня уволили, — напомнила она.

— Уволил? — он нахмурился.

— Уволили.

— Ну, тогда можно я просто так поздравлю, как незаинтересованное лицо?

— Зачем? — Она прижалась спиной к стене, скрестила на груди руки.

Серебряный пожал плечами. У него не было ответа на этот простой вопрос.

— Да, действительно… Ладно, вы меня извините. Вот, это вам… С днем рождения, Маша. — Он поискал глазами, куда бы пристроить розу. Аккуратно положил на зеркальную полочку. Роза мелодично звякнула. — Извините за беспокойство. До свидания, — он плечом толкнул дверь.

Сон слетел с Маши в тот самый момент, когда она увидела на пороге своей квартиры Серебряного.

Этого не могло быть. Этого не могло быть никогда. Князю Серебряному просто нечего делать на пороге ее квартиры. Он сейчас должен находиться на каком-нибудь модном курорте или в роскошном ресторане, на худой конец.

— Вы? — спросила она на всякий случай.

— Я. — Он прятал руки за спиной и смотрел на нее как-то странно.

У них не получалось разговора. Он говорил какие-то глупости. Она отвечала невпопад…

Маше казалось, что она так и не проснулась, что по-прежнему лежит на диване и видит сон, необычный, странный, чудесный…

Она по-настоящему проснулась, только когда железная роза, почти неотличимая от настоящей, звякнула о полочку, когда за князем Серебряным захлопнулась дверь…

Зачем он приходил?

Он поздравил ее с днем рождения. Откуда он знает про ее день рождения? Что значит эта роза? Почему он ушел?!

Все эти мысли вихрем проносились в голове, когда Маша выбегала на лестничную площадку…

Серебряный уже взялся за ручку подъездной двери, когда сверху послышалось:

— Иван Матвеевич…

Он замер, прислушался. Его больше никто не звал. Зато он отчетливо слышал чьи-то торопливые шаги…

Она его почти догнала. Она стояла на пролет выше, растрепанная, запыхавшаяся, в вязаных носках…

. — Серебряный, — позвала она тихо.

— С ума сойти! — В два прыжка он преодолел разделявшие их ступеньки, подхватил ее на руки. — Почему' босиком?

— Я спешила.

— Она спешила, — проворчал он, поднимаясь на третий этаж. — Мне больные секретарши не нужны.

— Вы меня уволили.

— Никто тебя не увольнял!

Запах кофе и ванили усилился. У Серебряного даже голова пошла кругом — так хорошо от нее пахло.

— Дальше куда? — спросил он, переступая порог квартиры.

Она вдруг завозилась, попыталась вырваться.

— Тише, — прошептал он, зарываясь лицом в ее волосы. — Ну, так куда? — Он уже терял терпение. У него никогда не хватало терпения, когда дело касалось этой строптивой, вечно пререкающейся женщины. — В принципе, я готов заняться этим прямо в прихожей…

Она затихла, перестала вырываться. Это обнадеживало, это вселяло оптимизм. Серебряный решил действовать по своему усмотрению, вошел в единственную открытую дверь. В комнате было темно, в углу тихо бубнил телевизор, на диване лежали подушка и плед.

— Маша, — прошептал он, сбрасывая плед на пол, стаскивая с нее джинсы и свитер, — Машенька…

* * *

Она сошла с ума! Она совсем лишилась рассудка, переспала со своим шефом…

Ладно бы это был просто шеф, но это был Серебряный, желчный, несимпатичный, непредсказуемый…

Зачем ей это?..

Зачем это ему?..

Маша натянула плед до самого подбородка, исподтишка посмотрела на лежащего рядом мужчину.

— Мерзнешь? — спросил он лениво.

— Мерзну, — согласилась она.

На самом деле ей было жарко, а плед требовался, лишь чтобы прикрыть наготу. Теперь, когда все закончилось, Машу терзало запоздалое чувство стыда.

Серебряный улыбнулся, по-хозяйски погладил ее по бедру. Маша вздрогнула.

— Что? — спросил он.

— Иван Матвеевич, скоро утро… Ванька проснется.

— Ясно, — он убрал руку, встал с дивана, подобрал с пола свою одежду. — Ну, тогда я пойду, — сказал будничным тоном.

— Я провожу…

— Не надо, Мария Андреевна. Я помню, где выход…

Таксист сладко спал.

— Шеф, вставай! Царствие небесное проспишь! — Серебряный похлопал водителя по плечу.

— А?.. Что?.. — тот встрепенулся, сонно затряс головой.

— Поехали. — Серебряный устало опустился на сиденье.

— Куда теперь?

— Теперь домой.

— Домой — это в гостиницу?

— Да, домой — это в гостиницу. — Серебряный выбил из пачки сигарету, с наслаждением закурил. Почему-то курить дома у своей… у Маши, он стеснялся.

Да, странный выдался Новый год. Странный, но в целом неплохой.

Серебряный улыбнулся.

А она славная девочка. Наверное, с ней тоже было бы о чем поговорить, если бы у них оставалось время на разговоры. И если бы она не выставила его за дверь ни свет ни заря.

Надо же! Она выставила его за дверь! Еще ни одна женщина не позволяла себе такого. Его это даже немного задело.

Нет, определенно, странный получился Новый год…

Утро первого января выдалось серым, совсем не праздничным, под стать Машиному настроению. Она бесцельно слонялась по квартире, зачем-то каждые десять минут выглядывала в окно. Она сама не знала, что хочет увидеть в предрассветных сумерках, но какая-то неудержимая сила тянула ее к окну. Зябко кутаясь в свитер, она сварила себе кофе, достала из холодильника торт.

Что же это было?

И было ли что-то вообще?

Если бы не роза на зеркальной полке, Маша решила бы, что все это сон. Но роза — вот она.

И губы болят от поцелуев… и кожу саднит от его щетины…

— Ничего не было, — сказала она в пустоту.

У ее шефа вдруг случилось лирическое настроение, захотелось чего-нибудь этакого. К тому же он был не совсем трезв. Но она-то… Она-то отдавала себе отчет…

С этим еще предстояло разбираться. Пусть ей неведомы мотивы князя Серебряного, но со своими собственными чувствами Маша уж как-нибудь совладает. Дайте срок…

Усталость навалилась внезапно, не помог даже выпитый кофе. На цыпочках, чтобы не разбудить сына, Маша прошла в спальню. На полу завозился Тай, лениво открыл один глаз.

— Все дрыхнешь, — с укором сказала она, — а в доме, между прочим, полночи был посторонний мужчина. Эх ты, сторожевой пес…

Тай тихо рыкнул в ответ и снова закрыл глаза.

Не раздеваясь, Маша залезла под одеяло, закрыла глаза и провалилась в глубокий сон. Она даже не услышала, как проснулся Ванька. Такого с ней никогда раньше не случалось…

Ее разбудил Тай. Нетерпеливо поскуливая, он стаскивал с нее одеяло. Маша бросила взгляд на часы — половина десятого.

Ужас! Ванька не кормлен. Тай не выгулян, а она спит…

— Сейчас, мальчик, сейчас пойдем гулять. — Маша погладила Тая по голове.

— Ваня, Ванюша! Ты где?

— Мама, — послышалось из гостиной.

Ну конечно, где еще быть ее сыну?!

Маша встала на колени, заползла в игрушечный домик. Ванька сидел на надувном стульчике. С ног до головы мальчик был перемазан шоколадным кремом. Ее ребенок не остался голодным. Он нашел торт, забытый ею на кухонном столе.

— Торт ел? — спросила Маша, пряча улыбку.

— Тойт, — Ванька согласно закивал, вытер грязные ладошки о пижаму.

В окошко просунулась морда Тайсона, перепачканная чем-то подозрительно похожим на крем.

— И Тай торт ел?

— Еу. — Ванька попытался слизать с собачьего носа остатки крема.

— Куда?! — Маша поймала сына, оттащила от пса. — Сейчас быстренько умываемся, одеваемся и идем гулять.

Пои слове «гулять» Тай бросился в прихожую за поводком.

Маша вытащила сопротивляющегося Ваньку из домика, кое-как умыла, натянула на него комбинезон и шапку. Сама набросила куртку, сунула босые ноги в сапоги.

Погулять «по-быстрому» не получилось — Ванька и Тай не желали идти домой. Пока они резвились на свежем воздухе, Маша успела продрогнуть до костей.

— Все, дети, — наконец решилась она, — домой!

Дома Маша первым делом накормила всех завтраком и только потом, убедившись, что Ванька с набором «Лего» заполз в свой домик, а Тай улегся на пороге этого самого домика, со спокойной совестью отправилась в ванную, греться. Она сделала воду погорячее, закрыла глаза. В голову тут же полезли всякие глупые мысли. Те, что были непосредственно связаны с минувшей ночью, она сразу отметала, но были и другие…

Вот, к примеру, что Серебряный говорил про работу? Она не уволена? Это официальное заявление или как? Впрочем, какое уж там официальное заявление, если во время него босс держал ее на руках и недвусмысленно сопел…

Маша улыбнулась — в голову снова полезли только что изгнанные из нее глупые мысли…

В обед со своего швейцарского курорта позвонила Лика, поздравила с Новым годом и днем рождения, о чем-то долго болтала с Ванькой.

Вечером воротилась баба Тоня, расцеловала Ваньку и Машу, разложила на столе «гостинцы».

— А что это за железяка такая? — спросила, кивая на розу.

— Это подарок.

— От кого?

— От Лики, — соврала Маша. Не рассказывать же невинной девице бабе Тоне о своем грехопадении…

— А с чего это она тебе цветы дарит? Что она, мужик, что ли?

— Ну что за глупости! Это же не живая роза. Это произведение искусства.

— Лучше бы она тебе что-нибудь полезное подарила, эта твоя проходимка.

— Баба Тоня! — возмутилась Маша. — Ну нельзя же так! Лика не проходимка. Она нам очень помогает.

— Вот именно! А с чего это она вам так помогает? — не сдавалась баба Тоня. — Знаем мы таких добреньких! Вот попомнишь мои слова, Машка, она еще себя проявит, подружка твоя закадычная.

— Все! Ничего больше не хочу слушать! — Маша замотал головой.

— А зря! — убежденно сказала баба Тоня. — Старых людей надо слушаться. Я жизнь прожила. Я таких Лик на своем веку знаешь сколько повидала!

Спорить с ней было себе дороже, и Маша молча вышла из комнаты.

— Розы она ей дарит! Додумалась! Может, эта роза какая заговоренная?! — неслось ей вслед.

— О господи! — Маша тяжело вздохнула.

Иногда с бабой Тоней было очень тяжело.

* * *

Праздники закончились. Пришла пора искать новую работу. С утра пораньше, вооружившись ручкой и свежим номером газеты «Из рук в руки», Маша закрылась на кухне.

Ей уже четыре раза отказали и один раз сделали неприличное предложение, когда мобильник разродился утробным рычанием.

Маша вздрогнула — она очень хорошо знала, что означает это рык, сама закачивала такой реал-тон в свой телефон.

— Алло… — Она изо всех сил старалась, чтобы голос не дрожал.

— Мария Андреевна, который сейчас час? — послышался в трубке раздраженный голос Серебряного.

Она бросила быстрый взгляд на часы.

— Половина десятого.

— Тогда почему вы до сих пор не на рабочем месте?

— Я думала…

— У вас час на сборы, — сказал ее босс и отключил телефон.

Думать было некогда, Маша заметалась по квартире.

— Ты чего это? — спросила баба Тоня.

— Я бегу на работу.

— Тебя ж уволили.

— Оказывается, не уволили.

— Дурдом в этих шарашкиных конторах! В государственных учреждениях такого безобразия никогда бы не допустили…

Серебряный вот уже в который раз нетерпеливо посмотрел на часы.

Что за секретарша ему досталась?! Сказано же ей было — увольнение отменяется! Так нет! На работу не идет, официального приглашения ждет, негодница! А он, между прочим, еще со вчерашнего вечера настроился на крепкий кофе в ее исполнении…

В дверь робко постучали.

— Войдите! — прорычал Серебряный.

— Здравствуйте, Иван Матвеевич. — Его блудная секретарша мялась на пороге, стыдливо опустив глаза долу.

— Здравствуйте, Мария Андреевна. — Он вежливо улыбнулся. — Мне хочется верить, что это последний раз, когда вы без веской причины опаздываете на работу.

— Да, это в последний раз.

— Ну, так что вы стоите? Кофе мне сварите, что ли…

Она мышью прошмыгнула мимо него, скрылась за раздвижной дверью. Серебряный взял из пепельницы два каштана, покрутил их в пальцах, успокаиваясь.

Да что он в самом деле, заводится как мальчишка при виде этой маленькой негодницы? Надо брать себя в руки. Это никуда не годится.

— Ваш кофе. — Перед Серебряным появилась его любимая пол-литровая чашка.

— Спасибо.

— Пожалуйста.

— Мария Андреевна, зайдите в бухгалтерию, получите премию.

— Какую премию? — Она замерла, посмотрела на него настороженно.

— Премию к Новому году, — сухо сказал Серебряный. — А вы что подумали?

— Ничего. Спасибо. Я могу идти?

Он положил каштаны на стол.

— Идите.

День выдался сумасшедший. Маша вертелась как белка в колесе. Даже на обед не выходила. Было такое чувство, что во время ее отсутствия все остановилось, столько скопилось дел, требующих немедленного решения. Интересно, кто ее заменял?

Оказалось — красавица Альбина. Наверняка в приемной Большого босса Альбина смотрелась замечательно. Жаль только, что работница из нее никудышная. Или она специально так все запустила, назло врагам?

Разбираться, какими мотивами руководствовалась Альбина, когда учиняла кавардак в ее документах и компе, было недосуг. Требовалось срочно разгребать завалы. Положа руку на сердце Маша была даже благодарна своей нерадивой предшественнице. Есть, чем занять голову и руки, нет времени думать о Серебряном и о своем грехопадении…

Рабочий день подошел к концу. Осталось каких-то пятнадцать минут — и можно уходить. Маша уже выключила компьютер, когда Серебряный потребовал кофе…

Кофе никак не желал закипать, Маша тоскливо поглядывала на часы. За спиной послышался шорох.

Серебряный стоял, прислонясь спиной к закрытой двери. Он смотрел на Машу удивленно-задумчивым взглядом. Точно так же он смотрел на нее тогда, в ночь ее грехопадения…

…Забытый на плите кофе убежал. Уже застегивая блузку, Маша отстраненно подумала, что если плиту не отмыть прямо сейчас, то завтра будет поздно. Только вот Маша просто не в силах сделать это сегодня. Сегодня ей хочется одного — побыстрее уйти. Подальше от этой потайной комнаты, подальше от этого мужчины…

Ему тоже хочется, чтобы она поскорее ушла, и от этого на душе тоскливо и муторно, и хочется выть в голос…

— Я вызову такси, — сказал Серебряный.

— Спасибо, я доберусь сама. — Руки дрожали, она никак не могла справиться с пуговицами.

Как скажешь, — он отвернулся к черному провалу окна спиной к ней…

В Машиной жизни наступил странный период. Про себя она называла его порой грехопадения. Падать было больно и одновременно мучительно приятно.

Про «больно» ей было все ясно — кому хочется чувствовать себя игрушкой в чужих руках? А она именно так себя и ощущала, игрушкой князя Серебряного. Она даже любовницей не могла считаться. С любовницами помимо всего прочего разговаривают… а с ней не разговаривали…

«Сверхурочная работа» стала ритуалом. Сначала, в самые первые дни, Маша пробовала бунтовать, но Серебряный как-то очень быстро подавлял ее маленькие бунты.

Если бы он был груб, она нашла бы в себе силы сопротивляться, но он не был груб. Совсем наоборот…

Теперь вся ее жизнь делилась на три части: «до», «во время» и «после». «До» и «после» можно было охарактеризовать одним словом — «ожидание».

«Во время» Маша становилась другой. И Серебряный становился другим. Каким-то шестым чувством она знала — Серебряный дорожит этими моментами близости. Но их связь делает его уязвимым, а быть уязвимым Серебряный не привык…

Возможно, именно поэтому, когда «во время» заканчивалось и наступало «после», они сразу становились чужими. Возможно, именно поэтому Маша продолжала обращаться к нему на «вы» — и «до», и «во время», и «после».

Иногда его это смешило, иногда злило.

— Какое, к черту, «вы»?! — орал он. — Прекрати мне «выкать»!

Маша отмалчивалась, отводила глаза и продолжала называть его Иваном Матвеевичем.

— Машка, ты самая невыносимая женщина из всех, кого я знаю, — сказал он однажды. — Ты даже представить себе не можешь, как с тобой тяжело.

С ним тоже было нелегко. И с каждым днем становилось все тяжелее. Маше казалось, что Серебряный ждет от нее чего-то большего, чем молчаливой покорности, и поэтому злится.

Возможно, нет, теперь уже наверняка она могла бы дать ему это «большее», если бы он четко обозначил ее статус.

Кто она?

Секретарша с дополнительными функциями?

Любовница?

Возлюбленная?

Он каждый раз относился к ней по-разному. Она бывала и секретаршей, и любовницей, и возлюбленной. Впрочем, считать себя возлюбленной князя Серебряного было крайне самоуверенно. Даже не потому, что он олигарх, а она никто. А потому, что у Серебряного возлюбленной не может быть по определению. Он не тот человек, чтобы привязываться к кому-то. Он волк-одиночка. Ему никто не нужен.

Машина жизнь была бы намного проще и понятнее, если бы он наконец расставил все точки над i.

* * *

С самого утра Серебряный был зол на весь белый свет. Никогда раньше он не думал, что бабы могут лишить его душевного равновесия.

Ошибался! Век живи — век учись.

У него и раньше бывало по несколько любовниц одновременно, но они никогда не доставляли хлопот ни ему, ни друг другу. Разумные были женщины. А вот теперь он, похоже, влип. Да еще из-за кого?! Из-за надежной и рассудительной Людмилы. Из-за расчетливой и в меру меркантильной Гелены.

Дернул же его черт повести первую в тот самый клуб, в котором выступает вторая! Хотя это не он повел, это его повели. Можно сказать, на аркане потянули.

Кто бы мог подумать, что возраст так меняет женщину?! Людмила вернулась со своего новомодного курорта во всех смыслах обновленная: помолодевшая еще на добрый десяток лет, похудевшая, с новой прической, новым лицом, новой фигурой и, как выяснилось, с новыми мозгами…

Серебряный по наивности своей считал, что выражение «седина в бороду, бес в ребро» касается исключительно мужиков. Оказывается, ошибался…

— Как я тебе, Серебряный? — спросила Людмила с энтузиазмом и застенчивостью студентки-первокурсницы.

— Ты великолепна, — сказал Серебряный, не кривя душой.

— На сколько выгляжу?

— На двадцать пять.

Людмила звонко расхохоталась.

— С каких это пор ты стал дамским угодником?

— Я всегда им был. Просто ты не замечала.

— Я многого не замечала, — сказала она задумчиво. — Знаешь, только с возрастом приходит осознание того, как много ты потерял.

— Мне кажется, у тебя всегда была очень насыщенная жизнь.

— Насыщенная, — Людмила встряхнула тщательно уложенными волосами, — только вот не тем она была насыщена, Серебряный. Скажи, ты когда-нибудь жалел, что у нас тогда не сложилось?

— Жалел.

— А сейчас?

— Что — сейчас?

Людмила нервно рассмеялась, отвела взгляд.

— Ничего. Давай развлекаться! У меня есть пригласительные в один супермодный клуб. Ты же не отпустишь меня одну в злачное место?

— В злачное место ни за что!

— Тогда вперед!

Серебряный не сразу понял, в какой именно клуб везет его Людмила, а когда понял, было уже поздно…

Гелена заметила его сразу, стоило ему только перешагнуть порог. И Людмилу, разумеется, тоже заметила. На лице его любовницы не дрогнул ни один мускул — вот, что значит профессионализм. Она лишь вопросительно выгнула бровь, и все…

«Может, пронесет?» — мелькнула трусливая мысль.

Их столик оказался у самой сцены, Серебряному достаточно было протянуть руку, чтобы коснуться обутой в изящную туфельку ножки Гелены. И теперь он хорошо видел ее глаза. Из-под полуопущенных длинных ресниц в него летели молнии. Только скандала не хватало…

Вообще-то, Серебряный надеялся на рассудительность Гелены. В конце концов, у них чисто деловые отношения, о ревности не должно быть и речи. Оказалось, он плохо знает своих женщин.

Людмила еще не до конца разобралась в ситуации, но уже сделала стойку — окинула потенциальную соперницу внимательным взглядом, по-хозяйски потрепала Серебряного по щеке.

Ох, как ему все это не нравилось! И Гелена с ее «молниями», и Людмила с ее легкомысленной уверенностью, что он никуда от нее не денется. Серебряный сухо улыбнулся экс-любовнице, бросил предупреждающий взгляд действующей и заказал коньяка.

— Кто эта вульгарная девица? — спросила Людмила, затягиваясь сигаретой.

— Знакомая. — Он не стал делать вид, что видит Гелену впервые в жизни. В конце концов, Людмила столько лет проработала в «органах», что научилась чувствовать ложь.

— Знакомая?

— Да, а что?

— Ничего. Пока ничего…

— Знаешь, Людмила, — Серебряный решил сразу расставить все по своим местам, дать понять, что он уже не прежний восторженный мальчишка, готовый бросить все к ее ногам. — Я хочу тебе…

— Тихо, — она прижала указательный палец к его губам. — Давай послушаем эту… певицу.

Серебряный раздраженно поморщился.

Гелена пела что-то чувственно-романтичное на испанском. Надо же, а он и понятия не имел, что она знает испанский.

Песня оказалась красивой. Находись Серебряный в другом, более лирическом настроении, он бы, возможно, оценил ее по достоинству. Но сейчас ему было не до того. Рука Людмилы нырнула под стол, погладила его колено.

С ума сойти! О чем только думает эта женщина?!

Напряженно улыбаясь, Серебряный убрал ее ладонь. Людмила, казалось, не обиделась, лишь понимающе кивнула. Умная женщина…

Гелена спустилась со сцены. Все-таки у нее очень красивый голос и фигура сногсшибательная. Только вот эти «молнии»…

Продолжая грустить по-испански, то ли по уже утраченной любви, то ли по еще не свершившейся, она обвила руками его шею, потерлась щекой о его щеку, пробежалась пальцами по его волосам… Негодница!

Под перекрестным огнем двух разъяренных взглядов Серебряный тяжело вздохнул и потянулся за коньяком. Гелена извивалась у него на коленях. Рядом шипела Людмила. Славный получался вечерок…

— Серебряный, тебе не кажется, что это уже слишком? — Лицо Людмилы пошло пятнами, не помог даже макияж.

Гелена улыбнулась сопернице. В ее улыбке было все: и пренебрежение, и антипатия, и чувство превосходства. Она была молода и красива. У нее вся жизнь впереди, а у этой тетки только и осталось, что дорогие шмотки и эксклюзивные побрякушки.

— Серебряный, ты меня слышишь? — Людмила впилась ногтями в его руку.

Все, с него довольно.

Серебряный устало вздохнул, похлопал Гелену по бедру, как маленькую девочку подхватил под мышки, усадил на свое место рядом с Людмилой.

— Дамы, вы тут поболтайте, а мне пора…

Очутившись на свежем воздухе, он с наслаждением закурил. Наверное, оставлять двух разъяренных женщин наедине друг с другом не совсем по-джентльменски, но он никогда и не претендовал на звание джентльмена. Зная темперамент Людмилы, можно предположить, что Гелене придется несладко. Но Гелена не пропадет. В шоу-бизнесе овечек не держат. Плохо другое — отношения с Людмилой придется выстраивать по новой схеме, старая давно не актуальна. Так что, может, оно и к лучшему.

«Есть еще Маша», — подумал он, выпуская идеально ровное колечко дыма.

От мысли, что есть еще Маша, на душе вдруг стало легко и радостно. Может, начать выводить ее в свет? Может, сделать единственной и официальной любовницей?

Обдумывать этот вариант тоже было приятно, хотя для себя Серебряный уже давно решил, что Маша Литвинова в его списке любовных побед будет стоять особняком. Слишком неопределенными оказались их отношения. Он даже победой особой не мог похвастаться. С Машей всегда было тяжело, а теперь стало тяжело вдвойне. Она не оказывала ему явного сопротивления. Кажется, ей даже было хорошо с ним, но Серебряного не покидало ощущение, что, получив доступ к телу, до души он так и не достучался.

— А она мне нужна, ее душа? — проворчал он раздраженно.

По всему выходило, что нужна, что ему хочется обладать всей Машей Литвиновой, а не какой-то ее частью. Ему, видишь ли, хочется, а она до сих пор обращается к нему по имени-отчеству! Конечно, субординация — вещь хорошая и даже нужная, но не в постели же!

Может, он что-то не так делает? Может, ей денег предложить?

Нет, с деньгами — это уже перебор. Еще подумает, что он ее покупает. А так есть иллюзия, что их отношения не добровольно-принудительные, а взаимоприятные. Если она еще перестанет обращаться к нему на «вы»…

* * *

Маша поставила розы в вазу богемского стекла, привычно расписалась в квитанции посыльного.

— Это ж какие деньжищи на ветер! — буркнул посыльный.

— Вы о чем? — спросила она.

— Да о цветах! Стоят хрен знает сколько, а пользы с них, как с козла молока.

— Но ведь красиво.

— Красоты той на один день.

— Может, в том и прелесть?

— В чем? В засохшей траве? Ерунда! Хочется вам красоты, так купите искусственные цветы. Вон на рынке такие букеты продаются, от живых не отличишь.

— Так ведь искусственные.

— А в чем разница, если почти как настоящие?

Маша пожала плечами. Продолжать спор было бессмысленно. Кому-то нравятся живые цветы, кому-то искусственные.

— Что, я неправильно говорю?! — не унимался посыльный.

— Слушайте, а может, вам место работы сменить? — спросила Маша.

— Это как?

— Устройтесь в похоронное бюро, там много искусственных цветов.

Посыльный задохнулся от обиды, хотел что-то возразить, но тут дверь распахнулась — в приемную вплыла элегантно одетая дама неопределенного возраста.

— Здравствуйте, Серебряный у себя? — спросила она.

— У себя, — Маша вежливо улыбнулась. — Как о вас доложить?

Дама иронично усмехнулась.

— Доложите, что пришла его смерть.

От удивления Маша потеряла дар речи. Посыльный спешно ретировался.

— Рад, что ты не утратила чувства юмора. — Они не заметили, как в приемной появился Серебряный.

— Почти утратила, — сухо сказала дама, протягивая ему руку. — После твоей вчерашней выходки я готова тебя убить.

— Прямо сейчас или сначала выпьем кофе? — вежливо поинтересовался Серебряный.

— У тебя всегда был отвратительный кофе.

— Поверь, Людмила, все изменилось. Мария Андреевна, сварите нам, пожалуйста, кофе, — бросил он Маше, увлекая гостью в свой кабинет.

Когда Маша с подносом в руках вышла из потайной комнаты, загадочная Людмила и Серебряный уже мило беседовали. Похоже, посетительница раздумала брать на душу грех смертоубийства.

— Спасибо. — Серебряный забрал поднос.

— Пахнет действительно вкусно, — женщина улыбнулась. — Кажется, от твоей новой секретарши пользы больше, чем от предыдущей.

— Да, намного больше, — Серебряный многозначительно ухмыльнулся.

Маше захотелось огреть его подносом.

— Что-нибудь еще? — подавив вспышку ярости, вежливо поинтересовалась она.

— Больше ничего, вы свободны, Мария Андреевна.

— Спасибо, милая. — Гостья посмотрела на Машу чуть более пристально, чем того требовала обычная вежливость. — Вы действительно варите очень вкусный кофе.

Маша молча кивнула в ответ, вышла из кабинета.

Значит, от нее много пользы? Значит, она такой специальный полезный зверек! Почту сортирует, кофе вкусный варит, в постели шефа ублажает…

Маша села за компьютер, сердито застучала по клавиатуре. От злости и обиды руки дрожали, и на мониторе вместо вразумительного текста появлялась какая-то абракадабра. Пытаясь унять раздражение, она сделала глубокий вдох, стерла все написанное. Когда посетительница в сопровождении Серебряного вышла в приемную, Маша была уже почти спокойна.

— Рад, что мы пришли к общему знаменателю, — сказал Серебряный, галантно прикладываясь к унизанной перстнями ручке.

— Я тоже рада, — женщина быстрым движением взъерошила его волосы, — но все-таки ты редкостный мерзавец.

— Виноват, исправлюсь.

В приемную заглянул Степан, спросил с порога:

— Звали, шеф?

— Отвезешь Людмилу домой.

— На Кутузовский?

— Да, я же сказал, домой.

Вот, значит, к кому он ездил на Кутузовский…

Маша отвернулась к окну. Ну что же, роскошная женщина, стильная, интересная. Наверное, ему такие и нужны…

Время подходило к обеду. Маша то и дело поглядывала на часы. Не потому, что была голодна, просто хотелось побыть какое-то время одной, подальше от Серебряного. До обеденного перерыва оставалось пять минут, когда в приемную ворвалась эффектная брюнетка.

— Где он? — не здороваясь, бросила брюнетка, стряхивая снежинки с норкового манто.

— Кто — он? — уточнила Маша.

— Знамо кто! Где ваш босс?

— Мой босс у себя. — Маша холодно улыбнулась.

— Доложите!

— Как?

— Ну, откуда я знаю, как у вас принято докладывать о посетителях?! — гостья нетерпеливо взмахнула рукой.

— Я спрашиваю, как вас представить.

— Скажите, что пришла Гелена.

Значит, Гелена. Имечко-то какое распрекрасное. Наверное, барышня из богемы. Наверное, модель или певица.

Маша нажала на кнопку селектора.

— Да? — послышался из динамика голос Серебряного.

— К вам посетительница. Ее зовут Гелена, — сказала она.

В динамике послышался вздох.

— Пусть войдет.

— Пройдите, пожалуйста. Шеф вас ждет.

— Сама слышу, не глухая, — буркнула девица и, покачиваясь на высоченных каблуках, направилась к двери.

— Может, и не глухая, но точно невоспитанная, — пробормотала Маша, когда дверь за Геленой захлопнулась.

А Его Княжество, оказывается, роковой мужчина. Она невесело усмехнулась. Можно подумать, что она этого не знала. Можно подумать, что она не догадывалась, что у ее босса весьма бурная личная жизнь. Впрочем, одно дело — догадываться, и совсем другое — видеть все собственными глазами…

Настенные часы показывали ровно час дня. Наступил ее законный перерыв! Пусть сам варит кофе этой своей… лахудре, а она имеет полное право отдохнуть, Маша достала из сумочки мобильный, зашвырнула его в ящик стола. Все! Абонент недоступен!

С Геленой разговор оказался коротким. Она была случайной женщиной в его жизни. Связью с ней Серебряный не дорожил, поэтому все ее наивные претензии отмел как несостоятельные. А девочка и в самом деле оказалась зубастой. Поняв, что он ее бросает, принялась угрожать какими-то страшными разоблачениями. Серебряному стало смешно — страшные разоблачения восходящей звезды шоу-биза пугали его меньше всего.

Гелена ушла, на прощание громко хлопнув дверью. Серебряный расслабленно откинулся в кресле, довольно усмехнулся — вот он и разобрался со своими дамами. Теперь наконец можно заняться делами, но сначала кофе…

Он выглянул в приемную, растерянно посмотрел на пустующее место секретарши. Негодница! Наверное, сбежала в кафе. Обычно, когда у него были посетители, она так не делала — мало ли что может понадобиться шефу, — а теперь вот ушла. Серебряный закурил, набрал Машин номер. Через мгновение откуда-то из недр письменного стола послышался разъяренный рык. Он даже вздрогнул от неожиданности и только спустя несколько мгновений понял, что это ревет телефон, предположительно, телефон его секретарши. Серебряный заглянул в ящик стола. Так и есть — разрывался Машин мобильник. Он отменил вызов — в приемной наступила блаженная тишина.

Значит вот как она его себе представляет. Серебряный криво усмехнулся.

Есть совершенно не хотелось. Маша заказала кофе и двадцать минут с бездумным видом сидела над полной чашкой. Она и помыслить не могла, что все это так сильно ее заденет. Сегодня она получила еще одно доказательство тому, как к ней относится ее босс. И если сейчас оставить все как есть, то потом уже просто не за что будет себя уважать. Ее Серебряная пора подошла к концу…

…Серебряный ее уже ждал. Не успела Маша переступить порог приемной, как услышала его язвительный голос.

— Где это вас носит, Мария Андреевна? — босс стоял у окна спиной к ней.

— У меня обед. — Маша показала язык его напряженной спине.

— Где ваш мобильный?

— Не знаю. Оставила где-то, — соврала она.

— Где-то оставили? — Серебряный наконец обернулся, и Маша вдруг поняла, что он не злится, а очень даже наоборот — веселится. — Так давайте вместе его поищем. — Он достал из кармана пиджака свой телефон.

Когда в приемной раздался звериный рык, Маша едва не застонала от досады.

— Ой! А что это у нас такое?! Кто это так рычит?

— Это мой мобильный.

— А что у него с голосом?

— Охрип. — Машу вдруг задело веселье шефа.

— Охрип, говорите? А позвольте полюбопытствовать, что означает этот злобный рык?

— Он означает, что мне звонит мой босс.

— А ваш босс что, такой зверь?

— Мой босс не зверь, мой босс — козел…

Она не понимала, что на нее нашло. Никогда раньше Маша не позволила бы себе такого.

Добрую минуту Серебряный просто молчал, а потом холодно сказал:

— Мария Андреевна, пройдемте в мой кабинет.

Маша уже приготовилась к тому, что он будет на нее орать, что, возможно, теперь он ее точно уволит, но она оказалась совсем не готова к тому, что произошло…

…Она пыталась сопротивляться. Она даже обозвала его дураком и уродом. А он, стаскивая с нее блузку, весело сообщил, что он вовсе не урод и что это она сама маленькая дура.

А потом она страшно боялась, что кто-нибудь может войти…

А потом она перестала бояться и как-то даже забыла, из-за чего на него обижалась…

— Людмила — моя старая знакомая, — сказал Серебряный, приводя в порядок костюм. — Я обязан ей жизнью.

Маша молча смотрела в окно — на ветках каштанов серебрился снег. Вот она — ее Серебряная пора, во всей красе…

— А Гелена мне вообще никто. Ты меня слышишь?

— Слышу.

— Ну, и какие ты сделала выводы?

— Людмила ваша старая знакомая, а Гелена вам никто.

— Умная девочка, — он поправил узел галстука.

— А кто я? — вдруг спросила она.

— Ты.

— Да, кто я для вас?

— Ты, — он задумался, — ты мой сотрудник.

— И вы со всеми так… сотрудничаете?

— Я так сотрудничаю только с тобой. Мне очень нравится с тобой сотрудничать. — Серебряный подошел к ней вплотную, погладил по волосам. — От нашего сотрудничества я получаю глубокое моральное удовлетворение.

— Моральное, — невесело усмехнулась она.

— Ну и физическое, разумеется. — Он поцеловал ее в шею.

Маша о многом хотела его спросить, коль уж они наконец затронули эту больную тему, но в тот самый момент, когда она уже почти решилась, дверь кабинета распахнулась.

— Иван Матвеевич, вот ваши… — на пороге в изумлении застыла Альбина. От ее цепкого взгляда не укрылось ничего: ни то, как небрежно завязан галстук Серебряного, ни то, как побледнела его секретарша, ни то, на каком непростительно неприличном расстоянии друг от друга они стоят…

— Вас учили стучаться? — рыкнул Серебряный, усаживаясь в свое кресло.

— Простите, — Альбина испуганно моргнула. — Степан Петрович просил передать вам эти бумаги.

— Ну так передавайте, — Серебряный потянулся за сигаретами. — Мария Андреевна, не стойте столбом! Сварите наконец мне кофе!..

Им так и не удалось поговорить. В три часа Серебряный куда-то спешно уехал, оставив Машу наедине с невеселыми мыслями. В их более чем странных отношениях так ничего и не прояснилось. Единственное, что ей удалось узнать, — это то, что Серебряному нравится с ней «сотрудничать». А что нравится ей самой? Чего она хочет?

Ответа на этот простой в общем-то вопрос у нее не было. То, что жило в самом потаенном уголке ее души, не отзывалось на ее вопросы, оно отзывалось только лишь на прикосновения Серебряного…

* * *

Зима закончилась на удивление быстро. Маша оглянуться не успела, как ушли холода и растаяли сугробы. Даже начало весны прошло мимо нее. Обычно она очень трепетно относилась к первым весенним дням. Ей нравилось думать, что зима наконец позади и теперь с каждым днем будет становиться все лучше: теплее, светлее, радостнее. Этот год стал исключением. В этом году Маша опомнилась лишь в начале мая.

Она очень хорошо запомнила тот день. Утро седьмого мая началось не так, как обычно — Серебряный не потребовал кофе.

— Мария Андреевна, зайдите ко мне, — сказал он вместо приветствия.

Внутри что-то дрогнуло, пошло испуганными трещинками, задребезжало рассыпающимися надеждами. Последнее время Серебряный был по большей части мрачен и раздражителен. Иногда Маше казалось, что это именно она повинна в его дурном настроении. Она по-прежнему оставалась с ним после работы, но присутствовавшее и раньше в их отношениях напряжение теперь усилилось многократно. Казалось, Серебряный не занимается с ней сексом, а выполняет какой-то привычный и порядком поднадоевший ритуал. Это расстраивало и уязвляло.

Наивная, она думала, что тяжело быть игрушкой. Оказывается, ненужной игрушкой быть намного тяжелее…

Серебряный сидел за столом, перекатывал в руке прошлогодние каштаны, на вошедшую Машу не смотрел.

— Присаживайтесь, — сказал он, не глядя в ее сторону.

Маша покорно присела на край стула. Скорее бы! Пусть он скажет, что она ему больше не нужна. Тогда можно будет наконец почувствовать себя свободной, от этой двусмысленной ситуации, от этого непонятного мужчины.

— У меня для вас хорошая новость.

— Я вас слушаю, Иван Матвеевич.

— Помнится, вы хотели в компьютерный отдел?

— Хотела.

— Ну вот, — он бросил каштаны в пепельницу. — Я могу исполнить ваше желание. Мне нужен начальник компьютерного отдела. Думаю, вы справитесь.

— А что стало со старым начальником? — спросила Маша.

Она прекрасно знала, что старый начальник еще вовсе не старый, что ему всего-то тридцать пять.

— Я его повысил. — Серебряный развел руками. — Ну, что скажете, Мария Андреевна?

— А что я должна сказать?

— Пойдете на его место? Вы же не хотели быть секретарем. Да и зарплата там намного выше.

— Я согласна, — сказала она.

— Согласны?

— Да, я никогда не хотела быть секретарем.

— Понятно, — он хлопнул ладонями по столу. — Рад, что наши желания совпали.

Маша ничего не ответила. Что она могла сказать? Что она не хочет быть начальником компьютерного отдела? Что она согласна быть секретаршей, только бы оставаться рядом с ним?

Стыдно!

У нее еще осталась гордость. Не так много, как ей хотелось бы, но достаточно, чтобы с достоинством принять изменившиеся правила игры.

— Значит, сегодня мы с вами работаем последний день вместе, — нарушил затянувшееся молчание Серебряный. — Я подпишу приказ о вашем переводе.

— Спасибо. Я могу идти?

— Идите.

Оставшееся время Маша посвятила наведению порядка на своем, теперь уже бывшем, рабочем месте. Ей не хотелось, чтобы та, которая придет ей на смену, доделывала за нее работу. Вместо того чтобы пойти на обед, она в десятый раз пересмотрела документы, «почистила» компьютер.

Когда последний день в качестве секретаря Серебряного наконец подошел к концу, перед Машей стала дилемма — нужно ли прощаться с боссом? С одной стороны, она ведь не переезжает в другой город, она остается в той же компании, под одной с ним крышей. Фактически он по-прежнему ее начальник. Почти ничего не меняется. С другой — уходить «по-английски» как-то неприлично.

Она провела в мучительных раздумьях почти час, и, когда уже решилась было, уйти «по-английски», ожил селектор:

— Мария Андреевна, зайдите.

Маша глубоко вздохнула, вытерла о юбку вспотевшие ладони. Вот и решилась ее дилемма…

— Вы что-то хотели? — спросила она, входя в кабинет.

— Хотел. — Серебряный встал из-за стола…

* * *

Всю дорогу до дома Маша проплакала. Она даже специально пошла пешком, чтобы вдоволь наплакаться.

Серебряный решил закончить их отношения красиво. Изящный браслет с неведомыми Маше камешками жег запястье. Прощальный подарок, награда за верную службу…

Она пыталась снять его сразу, как только вышла из «потайной комнаты», но у браслета оказался мудреный замок. Маша вертела его и так, и этак. Она даже пыталась порвать тонкие с виду звенья. У нее ничего не вышло. Теперь Маша чувствовала себя заклейменной. Ей казалось, день-другой — и браслет выжжет на ее коже неизгладимый узор…

Уже перед самым домом Маша вспомнила про бабу Тоню. Как объяснить этой непримиримой поборнице за чистоту и нравственность появление браслета? Можно было сказать, что это бижутерия, но даже она сама, не слишком искушенная в таких вещах, понимала — браслет не выглядит дешевой безделушкой.

Маша остановилась, носовым платком вытерла мокрое от слез лицо. У нее появился план, не самый лучший, но ничего другого пока в голову не приходило.

Недалеко от дома была круглосуточная аптека. Мария купила бинт, замотала запястье. Потом, когда бабы Тони не будет дома, она что-нибудь придумает. На худой конец, перекусит этот треклятый браслет кусачками.

Перед тем как нажать на кнопку звонка, Маша изобразила на лице радостную улыбку. Дверь открылась немедленно. Ей под ноги метнулся Тайсон. Следом выбежал одетый к прогулке Ванька.

— Куда это вы, мальчики? — спросила она, отпихивая от себя спешащего засвидетельствовать ей свою любовь пса. — Тай, фу! Ты сейчас опять порвешь мне колготки!

— Пришла наконец! — на пороге появилась чем-то рассерженная баба Тоня. — Что у тебя за работа такая с утра до ночи!

— Теперь у меня уже другая работа! — преувеличенно радостно сообщила Маша, целуя бабу Тоню в щеку. — Меня повысили. Теперь я начальник компьютерного отдела.

— А старый-то куда подевался? — Баба Тоня не спешила радоваться.

— Старый тоже пошел на повышение.

— Мама, гулять, — нетерпеливо заныл Ванька.

— Выгуляешь их или мне сходить? — спросила баба Тоня.

— Выгуляю.

— Ас рукой-то что?

Маша посмотрела на забинтованное запястье.

— Да так, связки потянула.

— Доктору показывала?

— В травмпункт ходила, — соврала она.

— И что?

— Ничего страшного, жить буду. Ну, так мы пошли гулять? — Маша взяла Ваньку за руку, поймала Тая за ошейник.

— Гуляйте уж. Я пока ужин приготовлю. — Баба Тоня захлопнула дверь.

Маша вздохнула с облегчением. Иногда ей казалось, что в молодости баба Тоня работала в КГБ, такая она была въедливая и непримиримая. Интересно, что бы она сказала, если бы узнала, как низко пала мать ее любимого Ванюшки?..

Подчиненные встретили Машу тортиком и настороженными взглядами. Стараниями Альбины ее отношения с Серебряным стали достоянием всего офиса, и теперь народ гадал, как расценить ход всесильного босса. То ли тот повысил любовницу в знак особого, так сказать, расположения, то ли отослал с глаз долой…

— Здравствуйте! — Маша поправила прическу и ослепительно улыбнулась.

От внимательных взглядов присутствующих дам не укрылся изящный браслет с неведомыми камешками. Маша почувствовала болезненное удовлетворение — пусть лучше думают, что она по-прежнему в фаворе у Серебряного. С остальным она разберется позже.

Первый день на новом рабочем месте подошел к концу. Маша потерла уставшие от долгого сидения за компьютером глаза, посмотрела в окно — от офиса отъехал знакомый автомобиль.

В глубине души она, дура такая, продолжала надеяться, что Серебряный ее позовет.

Не позвал…

Ее Серебряная пора закончилась, теперь уже навсегда…

* * *

За те полтора месяца, что Маша проработала в новой должности, они виделись с Серебряным от силы три раза, да и то мельком. В его приемной воцарилась Аннушка, закончившая курс реабилитационного лечения в Австрии. Очень долго они с Аннушкой просто здоровались при встрече, пока однажды Аннушка не проявила инициативу.

Маша сидела в кафе за давно облюбованным столиком у окна, когда рядом послышался голос:

— Мария Андреевна, здравствуйте. Не возражаете, я присяду?

Не дожидаясь ответа, на соседний стул опустилась Аннушка.

— Здравствуйте, — Маша вежливо улыбнулась, — Анна… простите, я не знаю вашего отчества.

— Можно просто Аня, — на румяных щеках женщины появились милые ямочки. — Не помешала?

— Нисколько.

— Отлично! Очень не люблю пить кофе в одиночестве, — объяснила Аннушка, присаживаясь рядом. — Вообще-то, кофе я тоже не люблю, но в этом гадком заведении не подают чаю, — добавила она заговорщицким шепотом.

— А мне нравится кофе, — сказала Маша, просто чтобы поддержать разговор.

— Знаете, я давно хотела с вами познакомиться, но стеснялась, — Аннушка сделала глоток из своей чашки и поморщилась.

Маша вежливо молчала, ожидала продолжения.

— Я хотела вас поблагодарить.

— За что?

— Ну, — Аннушка неопределенно взмахнула рукой, — понимаете, я вернулась на работу спустя полгода. Я думала, что на моем рабочем месте будет настоящий бардак. Вы уж меня извините. А там — идеальный порядок, каждая вещь на своем месте, ну и не только…

— Рада, что вас устроила моя работа. — Маша повертела в руках полупустую чашку. Ее так и подмывало спросить, как там Серебряный, но она удержалась.

— А как вам работается на новом месте? — спросила Аннушка после недолгой паузы.

— Хорошо, спасибо.

— Вам, наверное, неинтересно было секретаршей работать?

— Да нет, нормально, — Машу стал вдруг раздражать этот разговор и излишняя Аннушкина любознательность.

— А вы Ивана Матвеевича разбаловали.

— Простите?

— Он мой кофе отказывается пить. Раньше хоть из вежливости пил, а теперь напрочь отказался. Не могу, говорит, Анна, твою бурду пить. Вы ему, наверное, какой-то особенный кофе варили?

— Ничего особенного. — Поняв, что разговор ограничивается только гастрономическими пристрастиями Серебряного, Маша расслабилась. — Главное — купить хороший кофе, а остальное — дело техники.

— Научите! — Аннушка сложила пухлые руки в умоляющем жесте. — Я же вижу, как он без кофе мается. Он мается, а у меня сердце кровью обливается. Маша, вы же знаете, как много он для меня сделал. Я ему теперь по гроб жизни обязана. Научите!

— Хорошо, только как вы это себе представляете?

— Придите ко мне…

— Нет.

— Шеф уедет куда-нибудь, а я вас позову Мы ему мешать не будем. Ну пожалуйста, Маша!

— А может, я вам все на словах объясню?

— Ну, что это такое — на словах! Лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать.

— Хорошо, — сдалась Маша. — Только давайте вечером, когда шеф уедет домой. Хорошо?

— Договорились! Спасибо вам большое! — Аннушка расплылась в счастливой улыбке.

— Да пока не за что.

— А когда начнем?

— Не знаю, как вам будет удобно.

— Может, завтра? Завтра у Ивана Матвеевича на вечер назначена деловая встреча. Он — на встречу, а мы с вами — к плите.

Ох, как ей не хотелось выполнять свое обещание. Ей не хотелось даже подниматься на третий этаж, не то что заходить в «потайную комнату». Но как оказать в такой незначительной просьбе?

Серебряный не верил в дурные приметы. Он бесился не оттого, что пришлось возвращаться за забытыми на работе документами. Он бесился оттого, что теряет драгоценное время.

Уже на выходе из лифта запахло кофе и ванилью. Может, это начались обонятельные галлюцинации из-за того, что ему уже который день хочется кофе? Нет, не просто кофе, ему хочется кофе, который варила Маша…

На подступах к кабинету запах усилился. Приемная была открыта. Странно, он отпустил Аннушку домой еще полчаса назад…

Из-за неплотно прикрытой раздвижной двери доносились женские голоса. Чувствуя себя шпионом, Серебряный на цыпочках пересек кабинет.

— …Важно, чтобы кофе не закипел, — услышал он знакомый голос. — Если закипел, все, можете его вылить. А вот в этих баночках специи. Тут главное…

Серебряный толкнул дверь. Его секретарши, то есть его бывшая и нынешняя секретарши колдовали над плитой. Они были так увлечены, что не сразу заметили его присутствие.

— Дамы, а что это вы тут делаете в столь поздний час? — спросил Серебряный.

Обе женщины вздрогнули и разом обернулись. Вид у них был виновато-испуганный, точно он застукал их за приготовлением не банального кофе, а как минимум, адского зелья.

— А мы вот тут решили… — Его нынешняя секретарша выступила вперед, в то время как его бывшая секретарша затравленно жалась к стене.

— И что вы тут решили? — спросил Серебряный, с вожделением косясь на содержимое турки.

— Вот Мария Андреевна учит меня, как нужно правильно готовить кофе.

— Зачем? — он перевел взгляд с турки на Машу.

— Как это зачем?! — Аннушка уже оправилась от шока. — Чтобы вы могли пить нормальный кофе, а не мою бурду.

Серебряный удивленно выгнул бровь.

— Похвальное рвение. Ну, и как результаты?

— Я еще далека от совершенства, — призналась Аннушка.

— А совершенство у нас, стало быть, Мария Андреевна?

— Я пойду. Извините. — Маша поежилась, точно от холода.

— А это чье творение? — Серебряный сделал шаг к плите, перекрывая ей путь к отступлению.

— Это Маша сварила, Мария Андреевна…

Он взял свою чашку, перелил в нее кофе из турки, сделал большой глоток и удовлетворенно кивнул.

— Вкусно. Значит, вы, Мария Андреевна, решили, что без вашего кофе я пропаду? — спросил он.

— Это не я так решила, это Анна так решила.

А он уже почти забыл, каким чувственным бывает ее голос, когда она волнуется.

— А вы?

— Что — я?

— Что решили вы сами?

Она пожала плечами, посмотрела в окно.

— Я решила, что если Анне требуется помощь, то не будет ничего плохого в том, чтобы ей эту помощь оказать. Я сделала что-то не так, Иван Матвеевич?

Вот, она уже дерзит. Она всегда дерзит, когда оказывается в сложной ситуации.

— Мария Андреевна, кем вы работаете? — холодно поинтересовался Серебряный.

— Начальником компьютерного отдела.

— Вам нечем заняться на своем рабочем месте?

— Мне есть чем заняться на своем рабочем месте. — Ее голос сломался, утратил бархатистую чувственность.

— Вот и занимайтесь своими непосредственными обязанностями! — рыкнул он.

Аннушка ахнула. Маша побледнела. Мгновение Серебряному казалось, что она расплачется, но она взяла себя в руки. Девочка научилась держать удар.

— Я все поняла. Могу я идти?

— Идите.

— Но, Иван Матвеевич! — попыталась вмешаться Аннушка. — Маша не делала ничего плохого.

— Тихо! — прикрикнул он на нее и залпом допил кофе.

Аннушка сникла, залилась румянцем обиды.

— Мы хотели как лучше…

— Не надо как лучше. Меня вполне устраивает как есть. — Серебряный подхватил забытую папку и вышел из кабинета.

— Маша, вы меня простите. Ума не приложу, что на него нашло, — взмолилась Аннушка, когда в коридоре стихли шаги Серебряного.

— Ничего страшного, — Маша равнодушно пожала плечами. — Мне не привыкать.

— Он таким никогда не был!

— Люди меняются.

— Нет, — Аннушка упрямо затрясла головой. Даже после убийства Ильи Петровича он таким не был.

— А кто такой Илья Петрович? — спросила Маша.

— Вы не знаете? — Аннушка посмотрела на нее с удивлением. — Илья Петрович, Иван Матвеевич и Егор Денисович начинали бизнес втроем. Компания потому и называется «Трио». Они были очень дружны… А Илья Петрович, он был особенный. Всегда такой веселый, приветливый. Меня все конфетами угощал — у него в карманах всегда были конфеты.

«А у Серебряного в карманах всегда каштаны», — невпопад подумала Маша.

— Странно, что вы проработали у нас полгода и ничего не знаете, — Аннушка всхлипнула.

— Что я должна была знать?

— Про это убийство во всех газетах писали. Илью Петровича убили, ножом зарезали, прямо в его собственной машине, примерно два с половиной года назад. Иван Матвеевич тогда всех на уши поднял: и милицию, и криминальных авторитетов, но убийцу так и не нашли. Даже Людмила Аркадьевна не помогла.

— А кто такая Людмила Аркадьевна?

— Старая приятельница шефа. Кажется, она связана со спецслужбами, — Аннушка перешла на шепот. — Как только эта беда случилась, Иван Матвеевич сразу к ней бросился. Тогда всем казалось, что по горячим следам убийцу быстро найдут, да вот только ничего не вышло — до сих пор ищут. Иван Матвеевич себе места не находит, считает себя виноватым, думает, что Илью Петровича убили из-за него. У него много врагов, — Аннушка вздохнула. — Думаете, мой Степа только шофер? Нет, он еще и телохранитель. Он же в спецназе служил. Только Ивана Матвеевича охранять тяжело. Он считает, что от пули ничто не спасет, а от всякой там шантрапы он и сам отбиться сумеет. Степа на него даже сначала обижался, а потом смирился. Это я к чему все — вы не обижайтесь на него. Он человек незлой. Просто у него такой характер сложный.

Про то, что у Серебряного сложный характер, Маша и сама прекрасно знала. Только не знала, из-за чего, как-то недосуг было интересоваться его бурным прошлым. Да и не у кого: с сослуживцами она почти не общалась, спрашивать у Лики было неудобно. Тем более что она так и не рассказала подруге о своих более чем странных отношениях с Серебряным. Теперь вот благодаря словоохотливой Аннушке она хоть как-то может его оправдать.

* * *

Маша выходила из супермаркета, нагруженная пакетами с продуктами, когда ее кто-то окликнул.

— Литвинова?! Это ты?! — на нее удивленно-недоверчиво смотрела Дина Кириенко, бывшая одногруппница.

— Привет, — Маша поудобнее перехватила пакеты.

— Ну ты, подруга, изменилась! Я тебя даже и не сразу узнала! Хорошо устроилась? — Дина окинула ее оценивающим взглядом. — Или, может, замуж наконец вышла? Не стала ждать, пока год пройдет…

— Какой год? — не поняла Маша.

— Как какой?! Ты что, шутишь?! — Глаза Дины сверкнули. — Год по Антону.

— При чем тут Антон?

— Так ты не знаешь?! Антоху убили, скоро год уже. Все знают, а ты, оказывается, не в курсе…

Пакеты упали на тротуар — послышался звон бьющегося стекла.

«Сок, — подумала Маша отстранение, — томатный для бабы Тони и персиковый для Ваньки».

— Ты что, Литвинова? Тебе плохо? — Ее кто-то тряс за руку.

Маша оторвала взгляд от валяющихся под ногами пакетов.

— Что ты сказала?

— Так, пойдем-ка в кафе посидим, — Дина подхватила пакеты, потянула ее за собой, — посплетничаем…

Они сидели в кафе. Маша бездумно смотрела на стакан минералки, которую заказала для нее Дина.

То, что одногруппница рассказала про Антона, не укладывалось в голове, было за гранью реальности. Его убили почти год назад в Питере. Просто пырнули ножом в подворотне, ни за что ни про что. Даже деньги не взяли. Бессмысленное, жестокое убийство…

— Не понимаю, как ты могла этого не знать? — допытывалась Дина. — Ты же от него вроде бы ребенка родила?

Маша тоже ничего не понимала. Не понимала и отказывалась верить. Ведь меньше месяца назад баба Тоня обмолвилась, что разговаривала с Антоном по телефону…

— Дина, ты что-то путаешь, — твердо сказала она. — Антон жив.

— Да ничего я не путаю! Тоже еще выдумала! Не веришь мне, Ваське Горевому позвони — он на похоронах был, гроб нес.

— Это такой глупый розыгрыш, да?

— Да ты что, Литвинова?! Кто же такими вещами шутит?!

— Дай мне телефон Васи, — потребовала Маша.

— Так он в записной книжке, а книжка — дома. Ты мне действительно не веришь?! — возмутилась Дина.

— Не верю! — Маша решительно встала, подхватила пакеты.

— Ты, Литвинова, оказывается, еще большая дура, чем я думала! — крикнула ей вслед Дина. — Ничего дальше собственного носа не видишь! Он тебе изменял, а ты ничего не видела! Он умер, ты тоже не заметила!..

Маша вошла в квартиру, бросила в углу мокрые пакеты, устало опустилась на стул.

— Машка, это ты, что ли? — послышался из кухни голос бабы Тони.

— Я, — отозвалась она.

— Хорошо, хоть раз вовремя домой явилась!

— Баба Тоня, мне нужно с вами поговорить. — Она вошла в кухню, поцеловала сидящего за столом Ваньку, потрепала по загривку Тая.

— Ну, давай поговорим. Вот поедим и поговорим.

— Лучше прямо сейчас.

— Горит что? — Баба Тоня вытерла мокрые руки, внимательно посмотрела на Машу. — Что-то ты бледная.

— Почему вы не сказали мне, что Антона убили?

— Что?! — ахнула баба Тоня.

— Сегодня мне сказали, что Антона уже почти год нет в живых. Вы знали?

Очень долго баба Тоня ничего не отвечала, а потом ее прорвало:

— Что за ерунду ты несешь?! — Она торопливо перекрестилась. — Антон умер! Да кто тебе глупость-то такую сказал?! Я же недавно с ним по телефону разговаривала.

— Знакомая. Так это неправда?

— Таких знакомых самих убивать надо! — Баба Тоня схватилась за сердце. — Корвалола накапай, непутевая. Грех-то какой, так над старым человеком издеваться…

Маша заметалась по кухне.

— Да в шкафчике он, над холодильником, — сказала баба Тоня слабым голосом. — Пойду-ка я прилягу.

Маша наконец нашла корвалол, плеснула в стаканчик, догнала бабу Тоню уже в гостиной.

— Вот лекарство…

Та залпом осушила стаканчик, тяжело опустилась на диван.

— Простите меня, — Маша присела рядом, обняла старушку за плечи.

— Что ж у тебя за знакомые такие? Изверги, а не знакомые! — простонала баба Тоня. — Антошка мой, хоть и балбес, а все ж таки внук. Так же и до инфаркта недалеко…

Из кухни притопал Ванька в сопровождении Тая, забрался на колени к плачущей Маше, обнял ручонками бабу Тоню и разревелся.

— Тихо, Ванюшка, не плачь, — всхлипнула та.

— Зачем угаетесь? — Ванька переводил испуганный взгляд с мамы на бабушку.

— Сыночек, мы не ругаемся. Это мы так играем.

— Плохая ига! Плохая!

— Ну, раз плохая, значит, мы больше не будем в нее играть. — Баба Тоня первой взяла себя в руки. — Пойдем-ка посмотрим, что нам мамка вкусненького принесла, — она бросила вопросительный взгляд на Машу.

— Что кусненького? — оживился Ванька.

— Печенье, бананы, киви, — стала перечислять Маша. — Что ты хочешь?

— Бананы.

«Хорошо Ваньке, — думала Маша, очищая банан, — он еще всему верит. Его так легко убедить. А вот у нее на душе неспокойно. Вроде бы и нет причин не верить бабе Тоне, но все-таки… Надо будет позвонить Васе Горевому, просто ради собственного спокойствия…»

Маша решила, что займется поисками телефона Васи завтра на работе, чтобы лишний раз не травмировать бабу Тоню. У нее остались телефоны нескольких бывших однокурсников. Кто-нибудь из них наверняка поддерживает связь с Горевым.

На следующий день на работе случился очередной аврал, и Маша напрочь забыла о своих намерениях. У нее даже не было свободной минутки, чтобы позвонить домой, узнать, как дела у бабы Тони и Ваньки. Она оторвалась от компьютера только в восьмом часу. Голова болела, мышцы затекли от долгого сидения. Перед глазами плясали разноцветные пятна, а еще нужно найти в себе силы доползти до дома.

* * *

Маша не стала искать ключи от квартиры, нажала на кнопку звонка. За дверью послышался лай Тайсона.

«Странно, — подумала она, выуживая из сумочки связку ключей, — куда это запропастились баба Тоня и Ванька? Девятый час — не самое подходящее время для прогулок. Ваньке скоро спать».

Лай Тайсона перешел в нетерпеливое поскуливание.

— Сейчас, сейчас, — замок удалось открыть не сразу — дрожали руки.

Маша переступила порог. Тай ткнулся головой ей в колени.

— А где все? — спросила она. — Гуляют? Услышав знакомое слово, Тайсон метнулся за поводком.

— Подожди минутку, я хоть переоденусь. — Маша вошла в гостиную, подобрала с пола машинку, в задумчивости присела на диван.

Что происходит? Баба Тоня всегда была поборницей режима. День Ваньки был расписан чуть ли не по минутам. Исключения делались крайне редко.

«Ребенок должен с малолетства привыкать к дисциплине, — любила повторять баба Тоня, — дисциплина — это главное. Не приучишь его сейчас, намаешься потом».

Спорить с ней было бесполезно. Ванька кушал, мылся, ложился спать чуть ли не по хронометру. Маша посмотрела на часы — двадцать минут девятого. Сейчас у Ваньки по графику водные процедуры.

Подошел Тай, уселся у ее ног, заглянул в глаза.

— Тайсон, где все? — спросила она, поглаживая пса по голове.

Тот тихо рыкнул в ответ — поди разбери, что хотел сказать.

— Все, гуляем! — Маша встала, забыв, что хотела переодеться, вышла в прихожую. Тай затрусил следом.

Они гуляли до девяти вечера. Сначала Маша просто стояла у подъезда, наблюдая, как резвится ее пес, а потом принялась нервно прохаживаться по двору. Всего-то девять вечера! Для лета это не время. Вон, на улице еще полно ребятишек. Может, баба Тоня решила прогуляться по парку?

— Тай, ко мне! — Маша взяла пса на поводок. — Пойдем искать Ваньку.

Тай посмотрел на нее умными, почти человеческими глазами, снова тихо рыкнул.

— Идем в парк, ищем Ваньку, — повторила она.

Тай понимающе кивнул, во всяком случае, ей так показалось, нетерпеливо натянул поводок.

Они обошли весь парк. Бабы Тони с Ванькой там не было.

— Они уже, наверное, давно дома. А мы тут с тобой ерундой занимаемся, — сказала Маша неестественно бодрым голосом. — Все, Тай, возвращаемся.

Всю дорогу до дома на сердце скреблись кошки. Если бы она не забыла мобильный в сумочке, сейчас можно было бы позвонить и не дергаться в нетерпении. Уже подойдя к квартире, Маша поняла, что бабы Тони и Ваньки там нет. Вот просто поняла, и все. Сердцем почувствовала.

В десять вечера она уже не волновалась, ее с головой накрыла паника. Маша металась по квартире, натыкалась на вещи, на путающегося под ногами Тайсона. Она понимала — случилось что-то плохое. Баба Тоня и Ванька при любом раскладе уже должны быть дома. Нужно начинать что-то делать. Звонить в полицию, обзванивать больницы, морги…

Маша упала на стул перед телефоном, сжала виски руками. Если она сейчас снимет трубку, то признает, что ситуация вышла из-под контроля, что ее близкие попали в беду. А может — ну бывают же в жизни исключения! — баба Тоня встретила кого-нибудь из знакомых, заболталась, забыла про время?..

Маша знала, что все это пустые надежды, тщетная попытка отдалить неизбежное, но не могла с собой ничего поделать — просто сидела и тупо смотрела на телефон.

Неизвестно, как долго она бы так просидела, не зазвони ее мобильный. Это была Лика. Странно, подруга прекрасно знала Ванькин распорядок дня и крутой нрав бабы Тони, поэтому никогда не звонила после девяти вечера.

— Маша, — шепотом спросила она, — Маша, как ваши дела?

— Лика, ты можешь ко мне приехать? — Рукавом блузки Маша вытерла мокрое от слез лицо.

— Что-то случилось?! — Лика уже не шептала, теперь она кричала.

— Я не знаю, — Маша всхлипнула. — Я пришла с работы, а бабы Тони с Ванькой нет. Их до сих пор нет!

— Может, есть какая-то записка?

— Нет никакой записки!

— А их вещи?

Маша, посмотри, все ли вещи на месте.

— Я уже смотрела. Все на месте. Нет только Ванькиного медведя, того, с которым он ложился спать.

— А документы?

— Какие документы?

— Документы бабы Тони, паспорт, пенсионное удостоверение.

— Нет у нее никаких документов! Я их вообще никогда не видела!

Лика тихо застонала.

— Лика, это плохо, что у нее нет документов?

— Господи! Маша, плохо то, что ты пустила в дом незнакомого человека!

— Она не незнакомый человек. Она бабушка Антона.

— Откуда ты знаешь?

— Она так сказала. Лика, ты думаешь, что баба Тоня…

— Я пока ничего не думаю.

— Но это невозможно! Она любит Ваньку! Лика, приезжай, пожалуйста. Я не знаю, что делать! Я с ума сойду…

— Успокойся! Возьми себя в руки! — Она не узнала голос подруги.

— Ты приедешь?

— Не сейчас. Маша, только не звони в полицию! Я попробую сама во всем разобраться.

— Как?! Лика, как ты собираешься во всем разбираться?! Ты что-то знаешь?!

— Не звони в полицию. Обещай мне. Обещай, что ничего не станешь предпринимать до завтрашнего вечера!

— Я не могу.

— Ты хочешь увидеть своего сына? Тогда не звони в полицию. — В трубке послышались гудки отбоя.

Маша бросилась в гостиную. Полчаса с мрачным ожесточением перетряхивала содержимое шкафов и стенки, искала хоть что-нибудь, хоть какую-то зацепку…

Ничего!

Баба Тоня жила в ее доме почти год, но оказалось, что у нее совсем нет личных вещей. Два платья, пальто, смена белья, туфли, сапоги, зубная щетка… и все.

Ни любимых книг, ни безделушек, ни документов — ни-че-го!

Но ведь паспорт должен быть. Баба Тоня ведь как-то получала пенсию…

Может, она плохо искала?

Маша сидела на полу посреди разгромленной гостиной. Рядом тихо поскуливал Тай.

Она пустила в дом незнакомую женщину, поверила ей на слово, доверила своего ребенка. Она не знает про бабу Тоню ничего: ни ее полного имени, ни адреса. Она знает лишь, что она бабушка Антона.

Стоп! Антон!

Надо обязательно, вот прямо сейчас, узнать, правду ли сказала Дина. Уже поздно, почти полночь, но ничего…

Через пятнадцать минут Маша точно знала, что баба Тоня лгала. Антон погиб год назад. Почему она лгала?

Маша сжала виски руками, закружилась по комнате. Надо что-то делать. Если вот просто так сидеть и ждать, можно сойти с ума.

Лика просила, чтобы она не звонила в полицию. Почему? Может, Лике известно что-то такое, что неизвестно ей?

Маша набрала номер подруги — аппарат абонента выключен…

Ее ребенка похитили, возможно, это сделала женщина, которую она привыкла считать членом семьи, а она не знает, как поступить… Так дико, так нереально происходящее. Что она может предпринять, чтобы вернуть своего мальчика? Кто еще, кроме полиции, занимается поисками пропавших людей профессионально?

Частный детектив.

Если нельзя звонить в полицию, надо нанять детектива. Только где его найти в первом часу ночи? Как не потерять эти важные, утекающие как вода сквозь пальцы минуты! Все конторы и агентства закрыты. А она не может ждать до утра. И Ванька не может ждать…

Решение пришло неожиданно.

Маша набрала номер Аннушки. За последний месяц они сошлись довольно близко, их совместные посиделки в кафе стали традицией…

— Алло, — послышался в трубке бодрый голос Аннушки.

— Аня, это Маша.

— Да, Маш, я узнала. Что-то случилось? Что у тебя с голосом?

— Случилось. — Чтобы не заплакать, она до крови прикусила губу. — Ванька пропал. Я думаю, его похитили. Аня, мне нужна твоя помощь! Даже не твоя, а Степана. Ты говорила, у него много знакомых в полиции. Может, он сведет меня с кем-нибудь, кто сможет мне помочь? Неофициально, частным порядком… У меня есть деньги. Если будет нужно, я продам квартиру. Пожалуйста, позови Степана!

— Маш, а Степана нет. — В голосе Аннушки слышалась растерянность. — Он повез Серебряного в Ярославль на какую-то ярмарку. Все руководство компании сейчас там.

Вот и все. Степан — в Ярославле. Лика отключила телефон. Маша аккуратно положила трубку на рычаг…

Утром она пойдет в полицию. Она просто не сможет дождаться вечера. Только вот как дожить до утра?..

Время, казалось, остановилось. Маша бесцельно бродила по квартире, перебирала Ванькины игрушки, каждые пять минут смотрела в окно. Несколько раз, когда оставаться в четырех стенах не было больше сил, выходила с Таем на улицу, не надолго, минут на десять, — боялась, что во время ее отсутствия кто-нибудь может позвонить. Кто-нибудь, кто знает, где ее мальчик…

* * *

В дверь позвонили в пять утра. Звонок был настойчивый, нетерпеливый. Маша открыла дверь, не спрашивая, кто там, не глядя в глазок.

На пороге стоял Серебряный. У него было уставшее, осунувшееся лицо. От него пахло табачным дымом, наверное, только что докурил сигарету.

— Можно мне войти?

— Да, — сказала она, придерживая Тая за ошейник.

Серебряный переступил порог, аккуратно прикрыл за собой дверь.

— Будет лучше, если ты уберешь пса, — сказал устало.

— Да. — Маша погладила Тайсона по голове. — Спокойно, мальчик, это свой.

Тай окинул гостя полным сомнения взглядом и с явной неохотой позволил Маше увести себя в спальню.

— Почему ты не позвонила мне? — спросил Серебряный. — Почему я все узнаю последним?

— Вы можете мне помочь? — Она подошла к нему вплотную, с надеждой заглянула в глаза. — Вы поможете мне найти сына?

— Как ты думаешь, почему я здесь? Почему я вернулся с полдороги? Почему приперся к тебе в шестом часу утра?

Впервые за эту бесконечную ночь Маша почувствовала, нет, не облегчение, но хотя бы тень облегчения. Серебряный приехал, чтобы ей помочь. У него совсем другие возможности, несравнимые с ее собственными.

— Откуда вы узнали?

— Степан рассказал. Мы были в пути, когда ему позвонила Аннушка. Когда пропал твой сын?

— Я не знаю точно. Вчера вечером я пришла с работы домой, а их нет…

— Кого их?

— Ваньки и бабы Тони.

— Кто такая эта баба Тоня? Твоя родственница? — Серебряный тяжело опустился на диван.

— Нет, она… я не знаю, кто она такая… — Нужно было как-то объяснить, найти правильные слова, чтобы он не смотрел на нее таким недоуменным взглядом, но как рассказать про бабу Тоню, не рассказав о своем прошлом, об Антоне? — Это очень долгая история, — прошептала она.

Серебряный посмотрел на часы.

— У тебя есть двадцать минут. Рассказывай.

Она хотела спросить, что случится через двадцать минут, но побоялась.

— Маша, это не праздное любопытство, — сказал Серебряный нетерпеливо. — Рассказывай все с самого начала. Все, что знаешь про эту женщину. И не стой ты, черт побери, столбом. Сядь, — он похлопал ладонью по дивану. — Садись!

Она послушно села, сцепила пальцы в замок.

— Когда я еще училась в институте, я встречалась с молодым человеком.

— Как его звали?

— Антон. Антон Погорелов. Мы жили вместе, а потом я забеременела и… в общем, он ушел.

Серебряный молчал, даже не смотрел в ее сторону. Это хорошо, так ей проще.

— Когда Ваньке было около года, появилась баба Тоня. Она приехала откуда-то из Подмосковья.

— Конкретнее.

— Я не знаю.

— Не знаешь или не помнишь?

— Не знаю. Кажется, она никогда не говорила, откуда родом. Баба Тоня сказала, что она бабушка Антона, что она хочет увидеть своего правнука…

— И?

— Она осталась жить с нами.

— Сколько она прожила с тобой?

— Почти год. Поэтому я ничего не понимаю. Если это она… то почему только сейчас? У нее ведь очень давно была такая возможность. А может, это не она? Может, вообще не было никакого похищения?

— И где тогда твоя баба Тоня и твой сын?

— Не знаю. — Бороться с подступающими слезами становилось все тяжелее. Маша встала, отошла к окну, подальше от Серебряного.

— Так, ясно. Теперь вспомни, не происходило ли в последние дни что-нибудь необычное. Может быть, эта женщина с кем-нибудь встречалась, разговаривала по телефону?

— Я не знаю.

— А что ты знаешь?

— Ничего я не знаю! Оказывается, я не вижу дальше своего носа! — Маша не выдержала, разрыдалась.

— Прости, — Серебряный подошел к ней, осторожно погладил по волосам. — Я не хотел тебя обижать. Не плачь.

— Я не плачу, — она вытерла слезы.

— Посмотри на меня, — он развернул ее к себе лицом.

— Не могу… не сейчас… Простите! — Маша высвободилась из его объятий, бросилась в ванную.

Холодная вода, такая, что больно коже, помогла ей прийти в себя. Маша закрыла кран, вытерла опухшее от слез лицо, вышла в коридор. Дверь, ведущая в спальню, содрогалась от мощных ударов — это волновался растревоженный ее плачем Тайсон.

— Тише, мой хороший, — она обняла пса за шею. — Не надо буянить. Ну, пожалуйста. Посиди тут тихонько. Хорошо?

Горячим, шершавым языком Тай лизнул ее в щеку, тихо поскуливая, лег у Ванькиной кроватки.

— Умный Тай, хороший мальчик. — Маша вышла из спальни, плотно прикрыв за собой дверь.

Серебряный ждал ее на кухне. Маша подумала, что, если он еще раз попытается дотронуться до нее, она расплачется, и ее уже ничто не остановит. Серебряный сделал шаг ей навстречу, но остановился.

— Можно я закурю?

— Курите. Хотите, я сварю вам кофе?

— Хочу, — он щелкнул зажигалкой. — Как ты себя чувствуешь?

Маша пожала плечами — как она может себя чувствовать?..

— Тогда давай продолжим наш разговор, остается мало времени.

— Да, времени мало. — Она поставила турку на огонь.

— Может, накануне случилось что-нибудь необычное? — Серебряный сел на табурет.

— Случилось. Позавчера я встретила бывшую однокурсницу. Она сказала, что Антон погиб почти год назад.

— Как он погиб?

— Его убили, ударили ножом в живот…

— И ты об этом ничего не знала?

— Мы с Антоном виделись лишь однажды, месяца через три после рождения Ваньки. Он сказал, что устроился на очень хорошую работу, где-то в Питере. Поймите, мы расстались чужими людьми. Он не хотел слышать ни обо мне, ни о сыне, а меня мало интересовала его жизнь.

Они немного помолчали.

— Ясно, — наконец сказал Серебряный. — У тебя сейчас кофе убежит.

— Спасибо, — Маша сняла турку с огня, разлила кофе по чашкам. — Может, сделать вам бутерброд?

— Не нужно, обойдусь кофе. — Серебряный, не ожидая, пока кофе остынет, сделал большой глоток, удовлетворенно кивнул.

Маша села напротив, обхватила чашку озябшими ладонями.

— Позавчера я спросила бабу Тоню, почему она не сказала мне, что Антона убили. А она схватилась за сердце, сказала, что надо мной кто-то глупо подшутил, что она месяц назад разговаривала с ним по телефону, и он был жив-здоров.

— Ты ей поверила?

Маша потерла глаза, сделала глоток кофе.

— У меня не было оснований не верить, но я решила позвонить на следующий день кому-нибудь из однокурсников и расспросить об Антоне.

— Расспросила?

— На работе был аврал, я не успела. Я позвонила уже после того, как они… пропали. Антона действительно убили год назад.

— Его убийцу нашли?

— Кажется, нет. Я не спросила…

В дверь позвонили.

Маша испуганно посмотрела на Серебряного:

— Я открою?

— Это Степан, не волнуйся.

Это действительно был Степан. Вместе с ним в квартиру вошел мрачного вида бритоголовый мужчина в дорогом сером костюме.

Мужчины обменялись рукопожатиями. Никто из них не обращал внимания на Машу, точно ее вообще не существовало.

— Ну что? — спросил бритоголовый. — Что-нибудь узнал?

— Пока немного. Ребенка, предположительно, похитили. Похитительница — пожилая женщина. Маша, сколько ей лет?

— Около семидесяти. — Она поежилась под тяжелым взглядом бритоголового.

— У вас есть ее фото? — спросил тот.

— Она не любила фотографироваться. — Маша задумалась. — Но у меня есть несколько кадров, я сфотографировала их с Ванькой украдкой, когда они были на прогулке.

— Показывайте.

Маша сбегала в спальню, успокоила Тайсона, вернулась с фотоаппаратом.

— Степан, распечатай все, что там есть. — Серебряный посмотрел на своего водителя.

— Мы сами, — бритоголовый забрал у Маши фотоаппарат.

Степан пожал плечами, отвернулся к окну.

— Какие-нибудь документы, личные вещи остались? — спросил бритоголовый.

— Только одежда.

— У вас пропали деньги, драгоценности?

— Деньги на месте, а драгоценностей у меня особых нет.

— Вещи ребенка, одежда?

— Только его игрушка, и те одежки, что были на нем.

— Ваш сын был здоров?

— Да, бывали простуды, но ничего хронического, а почему вы спрашиваете?

Мужчина проигнорировал ее вопрос, обернулся к Серебряному:

— Полицию подключать будем?

— Меня просили не звонить в полицию, — выдохнула Маша.

— Кто? — спросили мужчины хором.

— Лика. Она сказала, что полицию подключать ни в коем случае нельзя.

— Кто такая Лика? — спросил бритоголовый.

— Когда ты с ней разговаривала? — спросил Серебряный.

— Лика моя подруга, она звонила мне вчера вечером.

— В котором часу? — Серебряный, до этого сохранявший невозмутимость, заметно заволновался.

— В одиннадцатом, кажется.

— Что она еще сказала? — Он достал свой мобильный, набрал какой-то номер.

— Больше ничего, расспрашивала про бабу Тоню, просила не звонить в полицию. Мне показалось, что она что-то знает…

— Не отвечает, — Серебряный с досадой посмотрел на телефон.

Маша побоялась спросить, кто именно не отвечает.

— Так что с органами? — поинтересовался бритоголовый.

— Пока попробуем без них. — Серебряный спрятал телефон, закурил. — Неплохо бы снять отпечатки нашей старушки и прогнать их по базе.

— Сделаем.

— Только быстро.

— Мы все делаем быстро. Что еще?

— Соседей порасспрашивать. Кто, где, когда видел ребенка и бабку в последний раз. Маша, дай фотографию сына, желательно самую последнюю.

Маша раскрыла альбом, дрожащими пальцами перелистала страницы, нашла фотографию, протянула бритоголовому. Тот, не глядя, сунул фото в карман пиджака.

— И вот еще что, Василий Игнатыч, в прошлом году в Питере был убит некто Антон Погорелов. Убийство, мне кажется, примечательное, уж больно почерк знакомый. Пусть твои люди там покопаются. Важно все: начиная с места жительства и вредных привычек, заканчивая результатами вскрытия. — Серебряный покосился на Машу.

— Неплохо бы пошерстить аэропорт и вокзалы, — подал голос Степан, — на случай, если мальчика решат вывезти из города.

— Думаю, уже поздно, — с сомнением сказал Серебряный, но, поймав умоляющий взгляд Маши, кивнул.

— Игнатыч, у тебя людей хватит?

— Были бы деньги, а люди найдутся, — ответил тот.

— Ну, тогда за дело. Держи меня в курсе.

Бритоголовый кивнул и, не прощаясь, вышел из квартиры.

— Все, — сказал Серебряный, ни к кому конкретно не обращаясь. — Белый свое дело знает. Маша, свари мне еще кофе.

— Я подожду в машине, — Степан направился к двери.

— Степа, — окликнул его Серебряный, — ты съезди пока за Аннушкой, пусть она побудет с Машей.

— Сделаю, — водитель скрылся за дверью.

— А что делать мне? — спросила Маша, когда они остались вдвоем.

— Ждать.

— Просто сидеть и ждать?

— Можешь немного поспать.

— Не могу.

— Маша, — сказал Серебряный мягко, — все, что от нас зависит, мы делаем. Колеса уже завертелись.

— Вы найдете моего ребенка? — спросила она с надеждой.

Серебряный долго молчал, а потом сказал очень серьезно:

— Я найду твоего мальчика, обещаю.

Несколько мгновений она стояла неподвижно, а потом, тихо всхлипнув, шагнула к нему.

* * *

Он оказался не готов: ни к тому, что она нарушит однажды установленные им границы, ни к тому, что он будет этому так рад. От нее пахло кофе и ванилью. Ее губы были горькими от слез.

— Машка, — выдохнул он, сгребая ее в охапку.

— Найди его, Иван. Пожалуйста!

Впервые она обратилась к нему на «ты». Запах ванили усилился. Серебряный давно заметил, что слово «счастье» ассоциируется у него с запахом ванили, с Машей…

— Все, девочка, — он слегка оттолкнул ее от себя.

Бог видит, как тяжело было это сделать. Намного тяжелее, чем несколько месяцев назад, когда он сознательно вычеркнул ее из своей жизни. Нет, не вычеркнул, уже тогда у него не хватило решимости. Он не смог расстаться с ней навсегда, но постарался свести к минимуму их контакты.

Так было нужно. Сначала для него, когда он понял, что их отношения могут зайти слишком далеко. Он струсил, смалодушничал, испугался стать несвободным. А потом — для нее, когда вдруг выяснилось, что общение с ним может стать опасно для ее жизни. Пока он окончательно во всем не разберется, Маша должна оставаться как можно дальше от него. Пусть остальные думают, что она ему надоела. Она это переживет. Она сильная девочка.

И вот сейчас, когда их связь представляет максимальную опасность для жизни обоих, он не смог удержаться. Теперь он больше всего на свете хотел оказаться несвободным. Странно, что он, дурак, так боялся этой несвободы…

— Маша, мне нужно идти. — Серебряный тяжело дышал, перед глазами плясали разноцветные блики.

«Это от бессонницы, — сказал он себе, — это только от бессонницы».

Она как-то сразу сникла, теперь уже сама отстранилась, спрятала руки за спину.

— Прости…

— Не нужно извиняться.

Он хотел обнять ее на прощание, но побоялся, что не сможет остановиться.

— Я тебе позвоню. Сразу, как только появятся новости.

— Спасибо.

— Маша, — сказал он после секундного колебания, — будь осторожна. Хорошо? Не открывай двери так, как ты это обычно делаешь, не спрашивая, кто пришел. Не выходи из квартиры. У меня есть неотложные дела. Я не могу с тобой остаться, пока…

— Хорошо, — прошептала она.

— Что — хорошо?

— Я буду осторожна.

— Что еще?

— Не буду никому открывать дверь, не буду выходить из квартиры.

— Вот и умница. Сейчас приедет Аннушка, и ты ляжешь поспать. Договорились?

— Я не усну.

— Так, где у тебя аптечка?

— В ванной.

Серебряный вышел в ванную, нашел в шкафчике флакон валерьянки, вернулся на кухню.

— Вот выпей, — он, не считая, плеснул валерьянки в чашку, протянул чашку Маше.

Она послушно выпила. Она вообще стала очень послушной. Это пугало. Теперь она была больше похожа на робота, чем на живого человека.

— Идем-ка со мной. — Серебряный взял ее за руку отвел в гостиную, уложил на диван, поискал, чем бы укрыть, ничего не нашел и укрыл своим пиджаком. — Спи.

— Ты уже уходишь? — спросила она.

Он посмотрел на часы.

— Я дождусь Аннушку. Спи.

Она послушно закрыла глаза.

Серебряный присел на край дивана, осторожно погладил ее по волосам.

— Спи, я побуду с тобой.

У него было совсем мало времени. Счет пошел на часы. Если ребята Белого не подведут, очень скоро он найдет убийцу Стрижа.

Скорее бы! Он слишком долго ждал. И Стриж там, на небе, тоже заждался. Кто мог подумать, что все так обернется? Господи, пусть бы он ошибался! Но он точно знал, что не ошибается. У него на руках были доказательства, Убийственные доказательства.

Но Маша — при чем тут она? Неужели он не один такой догадливый? Неужели тот человек решил надавить на него, используя Машу? Откуда он узнал? Ведь никто не должен был знать, что она — его ахиллесова пята. Он все для этого сделал.

Или не все?..

Его размышления прервал звонок в дверь. Маша вздрогнула, рывком села.

— Лежи, — сказал он успокаивающе, — это Аннушка.

Он оказался прав. Аннушка ворвалась в квартиру как торнадо, бесцеремонно отодвинула Серебряного, захлопотала вокруг Маши.

— Что-нибудь успокоительное ей давали?

— Валерьянку.

— Валерьянки мало. Где аптечка?

— В ванной.

Аннушка выбежала из комнаты, но уже через мгновение вернулась с каким-то пузырьком.

— Корвалол! Машенька, выпей.

Маша выпила едко пахнущее зелье, посмотрела на Серебряного тревожно-вопросительным взглядом.

— Мне нужно ехать, — сказал он.

— Да езжайте уж! Что топчетесь тут без толку, — проворчала Аннушка.

— Анна! — прикрикнул он на свою секретаршу.

В ответ та лишь нетерпеливо махнула рукой.

— Так, дамы, слушайте инструкции, — преувеличенно бодро сказал Серебряный. — Анна, это тебя в первую очередь касается.

— Ну что, Иван Матвеевич?

— Из дому не выходить, по телефону не разговаривать, к окнам не подходить.

— Это еще почему?

— Анна! — рявкнул Серебряный. — Делай, что велено!

— Простите, — Аннушка густо покраснела.

— Маша, я буду связываться с тобой только по мобильному. На звонки с обычного телефона не отвечай.

— А если позвонят ОНИ?

— ОНИ не позвонят.

— Откуда ты знаешь?

— О господи! Женщины, вы задаете слишком много вопросов! — Серебряный достал сигарету, нервно покрутил ее в руках и сказал уже мягче: — Маша, есть вещи, которые тебе не нужно знать. Пока не нужно. Тебе никто не позвонит, поверь мне.

— Хорошо. Я тебе верю.

— Ну все. — Несколько секунд он постоял в нерешительности, а потом подошел к Маше и поцеловал ее в холодные губы. — Я тебе позвоню.

— Да, позвони мне, пожалуйста.

Аннушка деликатно отвернулась к окну. Серебряный улыбнулся, чуть-чуть, одними уголками губ, сказал, теперь уже твердо:

— Я пошел. У меня еще много дел.

— Маш, ты держись, — сказала Аннушка, закрывая за Серебряным дверь. — Если за дело взялся Иван Матвеевич, все будет хорошо. Он обязательно найдет твоего Ванюшку.

— Да, он обещал, — отозвалась Маша.

То ли от лекарств, то ли от усталости лихорадочное возбуждение сменилось апатией. Спать не хотелось, но и двигаться не было сил.

«Надо выпустить из спальни Тая и сварить себе еще кофе», — подумала она, с неохотой сбрасывая с плеч пиджак Серебряного. Ей было хорошо в нем, пахнущем сигаретами и любимым одеколоном Серебряного, появлялась иллюзия защищенности…

— Ну зачем ты встала? — всполошилась Аннушка. — Тебе нужно лежать.

— Аня, я не больна. Мне не нужно лежать. — Маша выпустила на волю обиженно поскуливающего Тайсона. — Прости меня, мальчик. Так было нужно.

Тай глухо рыкнул в ответ, потрусил на кухню.

— Ой, собачка, — послышался оттуда совсем не испуганный голос Аннушки. — Хорошая собачка. Ты, наверное, кушать хочешь, да? Маш! Может, мне его покормить?

Маша потерла глаза, вошла вслед за Таем на кухню, где уже хозяйничала расторопная Аннушка.

Пес попил воды, вопросительно посмотрел на хозяйку.

— Сейчас, мальчик. — Маша насыпала в его миску сухого корма. — Ешь, Тай.

— И сама покушай, — предложила Аннушка. — Я вот уже блинчиков замутила, сейчас жарить буду.

— Не надо блинчиков, я себе сейчас кофе сварю.

— Маш, ну так же нельзя! — строго сказала Аннушка. — Тебе же силы нужны.

— Зачем?

— Как зачем?! Чтобы сына искать!

— Серебряный велел сидеть и ждать.

— Мало ли что велел Серебряный?! — Аннушка взмахнула ложкой. — Если бы я делала все, что велит мой Степа, где бы мы были!

— Ань, у тебя есть какая-то идея? — Навалившуюся было апатию как ветром сдуло. Сердце забилось быстро-быстро.

— Ну, идея не идея, а мысли кое-какие точно имеются. — Аннушка присела к столу. — Пусть мужчины занимаются своими делами, а мы займемся своими.

— Что мы будем делать?

— Я только не знаю… — Аннушка неожиданно замялась. — Может, ты в такие вещи не веришь…

— Если это поможет мне найти Ваньку, я поверю во что угодно. Рассказывай.

Аннушка начала издалека:

— Ты же знаешь про мою болезнь?

Маша кивнула.

— Так вот, в том, что все так хорошо закончилось, заслуга не одних только врачей. Мне очень повезло, что опухоль диагностировали так быстро, когда еще были высокие шансы на то, что операция пройдет успешно, что не будет метастазов. Вот только диагноз мне выставили не врачи. К ним я уже потом побежала. — Аннушка надолго замолчала. — Стыдно рассказывать, да ладно, — заговорила она наконец. — Приревновала я Степана. Очень сильно приревновала. Это я сейчас, спустя год, понимаю, что ерунда это все и глупая бабья блажь, а тогда места себе не находила, карманы его обыскивала, в мобильной записной книжке рылась. Чуть с ума не сошла, дура. Мне эту женщину посоветовала знакомая. Сказала, что она просто чудеса творит. Вот я и пошла за чудесами, хотела с их помощью Степу своего на чистую воду вывести. А женщина меня та даже слушать не стала. Чуть ли не с порога говорит:

— Ты, девка, дурью не майся. Любит он тебя, только тебя одну и любит. — А я еще и рта не успела открыть. Вот, спрашивается, откуда она узнала? Но это еще не все. Это только присказка. Я уже уходить собралась, а она мне:

— К доктору иди, да побыстрее. Грудь проверь левую. Может, еще не поздно.

Я ее не поняла, спрашиваю:

— Что не поздно?

— У тебя рак, — говорит. Представляешь?! Я же здоровая как лошадь, сроду ничем тяжелее простуд не болела, а тут какая-то тетка заявляет, что у меня рак. В общем, я ей тогда не поверила, разозлилась, помню, страшно, даже поскандалить попыталась, а она на меня рукой так махнула:

— Иди, говорит, к врачу, дуреха.

Мне как-то сразу и скандалить расхотелось. Недели две я промаялась, а потом все-таки решила к врачу сходить, просто для собственного успокоения. Опухоль только на снимке обнаружили, она такая маленькая была, что пальцами не прощупывалась. Вот так-то! Я после операции сразу к этой женщине с подарками и благодарностями побежала, а она ничего не взяла, сказала, что я с ней в первый раз расплатилась.

— Как к ней попасть? — спросила Маша.

— У нее особого графика нет, просто живая очередь.

— Поехали.

— Рано еще, Маш. Хотя бы через час.

— Хорошо. — Маша посмотрела на Тая, до блеска вылизывающего пустую миску. — Тогда мы с Тайсоном сходим пока погулять.

— Я с вами.

— Не надо.

— Но Иван Матвеевич велел…

— Аня, ты посмотри на Тая. Думаешь, на нас кто-нибудь рискнет напасть? Дожаривай свои блины, мы ненадолго.

— А потом ты обязательно поешь, — твердо сказала Аннушка.

— А потом я обязательно поем, — эхом отозвалась Маша.

* * *

— Как ее зовут? — спросила Маша, выходя из такси.

— Элеонора. И вот еще что, она не видит ничего. Слепая, то ли с рождения, то ли после несчастного случая какого-то, разное говорят. И очков не носит, а глаза странные такие, даже страшные. Кажется, она тебя насквозь видит. Ты, Маш, не бойся. И вообще, лучше помолчи. Я сама с ней поговорю.

— Хорошо, — Маша была согласна на все, только бы эта женщина, ясновидящая, ей помогла. Господи, ну сделай, пожалуйста, так, чтобы она сказала, что с Ванькой, и где его искать…

— Аня, — прошептала она, останавливаясь, — я забыла Ванькину фотографию.

— Не надо фотографий. Элеонора не работает с фотографиями.

— А как?

— Не знаю. Да нам-то какое дело? Главное, что ее предсказания всегда сбываются.

Они вошли в подъезд, поднялись на второй этаж, остановились у массивной металлической двери. Аннушка решительно нажала на кнопку звонка. Маше показалось, что целую вечность ничего не происходило, а потом, когда она уже отчаялась, дверь бесшумно распахнулась.

— Вы к кому? — не слишком любезно поинтересовалась у них худенькая девушка с копной выгоревших светло-русых волос и бледным, невыразительным лицом.

— Элеонора у себя? — спросила Аннушка.

Девушка пожала острыми плечами:

— У себя. Входите!

Они переступили порог и оказались в просторной прихожей, декорированной в восточном стиле. Яркая циновка на полу, инкрустированные перламутром деревянные картины на стенах, плетеное кресло у двери, напольная ваза на спине у керамического слона, экзотический запах, не то духов, не то благовоний…

— Элеонора у себя, — девушка указала на одну из закрытых дверей.

Аннушка кивнула, решительно постучалась.

— Входите! — послышался звонкий женский голос.

Они вошли в залитую солнцем комнату, в нерешительности остановились в дверях.

— Ну входите же, не стойте в дверях.

Посреди комнаты в высоком кресле, как на троне, сидела женщина. Она была очень красива. Сложенные в высокую прическу совершенно седые волосы выглядели странно в сравнении с гладким, лишенным морщин лицом. Ей можно было дать и тридцать и шестьдесят. Маше вдруг показалось, что то, на какой возраст выглядит эта загадочная женщина, зависит только от ее собственного желания…

— Здравствуйте, Элеонора. Извините за ранний визит, но у нас очень важное дело, — начала Аннушка.

— Ко мне с неважными делами не приходят, — усмехнулась женщина и поправила белую прядь.

Руки у нее тоже были особенные. Ладонь казалась слишком узкой, пальцы — слишком длинными. Или это из-за покрытых ярко-алой эмалью ногтей? На пальцах поблескивали массивные серебряные кольца.

— Проходите, присаживайтесь, — сказала Элеонора.

Они послушно уселись в удобные кожаные кресла.

— Я вас слушаю, — женщина обращалась исключительно к Маше.

У нее были очень темные, почти черные глаза. Наверное, поэтому взгляд казался таким пронзительным.

— У меня пропал сын. Я думаю, его похитили, — начала Маша. — Может, вы…

— Тихо! — Женщина взмахнула рукой, резко звякнули серебряные браслеты на ее запястьях.

Маша испуганно замолчала.

Несколько минут они провели в полной тишине. Элеонора откинулась на спинку кресла, закрыла глаза. Аннушка ободряюще сжала Машину ладонь.

Маше было страшно. Очень страшно. Она хотела и боялась услышать правду. Так было лет десять назад, когда она, будучи безответно влюблена в мальчика из параллельного класса, вместе с лучшей подругой пришла к бабке-знахарке на сеанс гадания. Бабка раскинула карты, говорила долго и путано про бубнового валета, казенный дом и пиковую любовь. Из всего сказанного Маша сделала вывод, что с мальчиком у нее ничего не получится. А еще она тогда решила, что больше не будет испытывать судьбу и заглядывать в свое будущее.

Сейчас не было ни карт, ни путаных объяснений, вместо загадочного полумрака комнату заливал яркий солнечный свет, но ей было во сто крат страшнее, чем десять лет назад…

Элеонора открыла глаза, посмотрела на нее лишенным всякого выражения взглядом. Может, ошибается Аннушка, и эта женщина все видит? Маша вцепилась в руку подруги, перестала дышать.

— Твой ребенок мертв, — сказала женщина ставшим вдруг бесцветным голосом.

— Что? — Маша не смотрела на ясновидящую, она смотрела теперь только на Аннушку. — Что она говорит?!

— Машенька, успокойся…

Она оттолкнула подругу, резко встала, подошла к женщине, заглянула в незрячие черные глаза.

— Мой ребенок жив! Слышите, вы?! И не смейте мне говорить, что его нет!

Женщина покачала головой.

— Я никогда не ошибаюсь, девочка. Но, если ты хочешь узнать, где…

— Замолчите! — Маша сорвалась на крик. — Замолчите вы, шарлатанка! — Она закрыла лицо руками, попятилась к двери.

Дверь распахнулась, в комнату заглянула давешняя бесцветная девчонка.

— Элеонора? — вопросительно сказала она.

— Все в порядке, Селена. Мои гостьи уже уходят.

— Вам нехорошо? — девушка со странным именем Селена коснулась Машиной руки.

— Что? — спросила та.

— Может, вам что-нибудь нужно?

— Нет, ничего не нужно. — Маша вытерла мокрое от слез лицо.

Девушка пожала плечами, перевела взгляд на Аннушку.

— Нам пора, — сказала та виноватым тоном.

Ясновидящая ничего не ответила, лишь с задумчивым видом посмотрела в окно.

Маша, не прощаясь, выбежала из комнаты. Аннушка задержалась.

— Элеонора, сколько мы вам должны?

Женщина оторвалась от окна, «посмотрела» на нее в упор:

— Вы ко мне еще придете, — сказала устало, — тогда и рассчитаетесь.

Аннушка попятилась к двери, зацепилась о ковер, чуть не упала и, забыв попрощаться, нырнула в полумрак коридора.

— Что ты им сказала? — спросила девушка.

Женщина задумчиво поиграла браслетами.

— Я сказала им правду, детка. Часть правды. Если бы они пожелали меня выслушать, то узнали бы вторую часть.

— А у правды бывает несколько частей? — спросила девушка.

Женщина невесело усмехнулась:

— Да, детка, правда похожа на пазлы…

* * *

Белый позвонил ближе к обеду.

— Ну, что выяснил, Игнатыч? — спросил Серебряный.

— По Погорелову есть новости. Почерк действительно совпадает. Как и в нашем случае, жертва убита ударом ножа в печень. Нет ни подозреваемых, ни свидетелей — все чисто.

— А что сам Погорелов? — От волнения захотелось курить, Серебряный нашарил в кармане сигареты. — Чем занимался? С кем общался?

— Погорелов — классический альфонс. Так что контактировал он в основном с женщинами.

— Замужними?

— Да нет. Все его пассии были дамами обеспеченными, но одинокими. Убийство из ревности исключается.

— Где он работал?

— А вот тут начинается интересное. Погорелов работал на тебя, Иван Матвеевич, в твоем же питерском филиале.

— Игнатыч, выясни, кто взял его на работу, по чьей протекции.

— Уже выясняю.

— И еще про бабку нужно узнать.

— Уже.

— И что?

— У Погорелова было две бабки. Романенко Анна Петровна двадцать седьмого года рождения и Погорелова Ольга Сергеевна двадцать четвертого года. Обе скончались несколько лет назад.

— Выходит, наша старушка — самозванка.

— Получается, что так.

Серебряный переложил трубку к другому уху, щелкнул зажигалкой, затянулся сигаретой.

— Еще что?

— Есть информация по пальчикам.

— Ну!

— Поленина Лидия Степановна, тысяча девятьсот тридцать пятого года рождения, ранее судимая.

— За что она сидела?

— Убила сожителя.

— Как именно убила?

— В состоянии аффекта ударила ножом, попала прямо в печень.

— Давно освободилась?

— Тринадцать лет назад.

— И больше не привлекалась?

— Нет.

— Адрес какой?

— Прописана во Владимирской области, но не жила там больше пяти лет.

Серебряный застонал от досады.

— Но мы узнали еще один адресок, — невозмутимо продолжил Белый. — Одна из бывших соседок Полениной подсказала. Собираемся его проверить. Кстати, это недалеко от Москвы.

— Я с вами.

— Мои люди уже выехали, — сказал Белый после недолгого молчания.

— Игнатыч, диктуй адрес, — велел Серебряный. — И еще, я хочу, чтобы не было никаких неожиданностей! Никаких несчастных случаев! Ты меня понял, Игнатыч?

Белый хмыкнул, но не стал возражать.

Серебряный записал адрес, сразу же позвонил Степану.

— Степа, мы выезжаем!

— Секунду, Иван Матвеевич.

Он решил не звонить Маше. Вдруг что-нибудь пойдет не так. Вдруг они не найдут мальчика…

Потом. Он позвонит ей потом, когда дело будет сделано…

— Это в частном секторе? — спросил Степан, когда они въехали в маленький сонный городок.

— А хрен его знает! — проворчал Серебряный. — Тут, по-моему, сплошной частный сектор.

— Ладно, сейчас разберемся. — Степан тормознул машину рядом с чинно сидящими на скамейке старушками, высунул голову в окно: — Здравствуйте, бабушки!

— Здравствуй! — хором ответили старушки.

— А не подскажете, где тут Рябиновая улица?

— Какая? Рябиновая? — переспросила одна из женщин. — Так это не в городе. Это езжай, сынок, по объездной в бедняцкий поселок.

— Куда? — не понял Степан.

— Поселок, где московские миллионщики обосновались, — пояснила бабуля. — Вот навроде тебя.

— Так я не миллионщик, — улыбнулся Степан.

— А машинка у тебя знатная.

— Так то не моя, — ответил он, нажимая на газ.

Нужный им дом оказался добротным двухэтажным коттеджем. Ведущие во двор железные ворота были распахнуты настежь. На подъездной дорожке стояли два абсолютно одинаковых джипа и «Мерседес» Белого.

Серебряный вышел из машины, взбежал на крыльцо, толкнул входную дверь. Степан держался рядом, в его правой руке тускло поблескивал ствол.

Дверь бесшумно распахнулась. Откуда-то из глубины дома доносились мужские голоса.

— Убери пушку, все уже закончилось, — устало сказал Серебряный.

Степан молча кивнул, но пистолет не спрятал. Им навстречу вышел Белый.

— Ну? — нетерпеливо спросил Серебряный.

Обычно невозмутимый, Белый в ответ сердито сплюнул.

— Облажались мы, Иван Матвеевич.

— Упустили?!

— Хуже. Бабулька сбежать пыталась, ну один из моих ребят не удержался, выстрелил. Этот… урод целился в ногу, а попал в основание черепа. Снайпер хренов!

Серебряный чертыхнулся.

— А мальчик? Нашли мальчика?

— Ребенка нет. Обыскали весь дом, от подвала до чердака. Нет никаких следов. Иван Матвеевич, мы нашли еще одну женщину. Она ранена, подозреваю, что смертельно.

— Где?! — рявкнул Серебряный.

— Пойдем со мной. Сейчас ее осматривает наш доктор.

Серебряному показалось, что она мертва: бледное до синевы лицо, закрытые глаза, футболка, насквозь пропитавшаяся кровью, и наборная рукоять ножа… Лезвия не было видно, только эта рукоять…

— Лика…

Она ничего не ответила. Только нож, по самую рукоять вошедший в ее тело, слабо дернулся.

— Что это? — обернулся Серебряный. — Почему это до сих пор в ней?!

— Нож вынимать нельзя, — испуганно сказал молодой мужчина, наверное, тот самый доктор.

— Почему? Почему, черт возьми, нельзя вынимать нож?

— Кровотечение может усилиться, а она и так потеряла много крови.

— Вызывайте «Скорую»! Какого хрена вы стоите и смотрите на нее?! Почему ничего не делаете?!

— Я уже вызвал «Скорую», — сказал врач, но в голосе его не было даже надежды.

Серебряный опустился перед Ликой на колени, взял в руки холодную ладошку. Он уже знал, что «Скорая» не поможет. Он видел однажды такую рану…

— Лика, — он погладил ее по волосам. — Прости меня, девочка…

Она умерла, не приходя в сознание, прямо у него на руках. Серебряный встал с колен, сдернул с дивана плед, аккуратно, чтобы не задеть наборную рукоять, накрыл Лику, обвел невидящим взглядом притихших мужчин.

— Где она? — Он не узнал свой голос.

— В саду, — сказал Белый.

Через заднюю дверь они вышли в яблоневый сад. Под одним из деревьев лежало тело. Серебряный заглянул в мертвые глаза женщины, которая принесла ему столько горя, и в бессильной ярости сжал кулаки. Представить, что эта хрупкая старушка — наемная убийца, было практически невозможно. Если бы он не видел нож с наборной ручкой… Если бы он не видел кровь Лики на руках этой мертвой женщины…

Он виноват. Во всем, что случилось, виноват лишь он один. Он решил, что Лике ничего не угрожает. Он считал себя главной и единственной мишенью.

— Черт! — Серебряный врезал по яблоневому стволу.

Он безмозглый дурак! И, что самое страшное, он все еще не понимает, что происходит. Если заказчик тот, на кого он думает, то Лика не должна была пострадать. Ни-ког-да!

Если удар был изначально направлен против него, то при чем тут Маша?

Идиот! Он решил, что через Машу пытаются достать его, но не учел один маленький, лежащий на самой поверхности факт. Эта так называемая баба Тоня появилась в доме Маши задолго до того, как та стала для него больше, чем рядовой сотрудницей. Почему?

Старушка обладала даром предвидения? Или дело все-таки не в нем, а именно в Маше? Если это так, то все его умозаключения изначально неверны. Получается, что Стрижа убил кто-то другой, потому что у Стрижа и Маши нет ничего общего.

Или есть? Может, он снова что-то упустил, что-то очень важное?

Мальчик. Где искать мальчика? Жив ли он вообще?..

Серебряный закрыл глаза.

Что он скажет Маше? Он не нашел ее сына. Потерял главного свидетеля и подозреваемого. По его вине погибла Лика.

— …Иван Матвеевич, — послышался за спиной голос Белого. — Скоро здесь будет очень много народу. Тебе лучше уехать. Я все урегулирую.

— Ты уже урегулировал, — бросил Серебряный зло, достал из кармана сигареты, закурил.

— Виноват, — коротко сказал Белый.

— Я тоже хорош. — Сигарета погасла, пришлось прикуривать по новой.

— Это та самая Лика, про которую говорила мать мальчика?

— Да.

— Нужно сообщить ее родственникам?

— У нее нет родственников, только муж. — У сигареты был горький вкус, Серебряный закашлялся, на глаза навернулись слезы. — Муж сам все узнает, — сказал он. — Проследи, чтобы с телом, — он запнулся, — чтобы с ней аккуратно там… И дом еще раз обыщите. Может, найдете какую зацепку. Мне нужен мальчик… живой.

— Сделаю все, что от меня зависит.

Серебряный кивнул, отшвырнул недокуренную сигарету, побрел к машине.

— Иван Матвеевич! — Врач окликнул его, когда он уже собирался сесть в машину. — Можно с вами поговорить? Это касается той женщины.

— Ее зовут Лика.

— Да, Лика… — врач медлил. — Она приходила в сознание. Ненадолго, всего на пару минут. Она просила вам кое-что передать.

— Что?

— Она сказала, что написала вам письмо. Оно в камере хранения на Белорусском вокзале.

— Номер и код, помнишь?!

Мужчина побледнел, надолго задумался.

Серебряный перестал дышать. Только бы доктор вспомнил код, только бы ничего не перепутал…

— Камера номер тринадцать, код две тысячи двенадцать.

— Точно?

— У меня хорошая память на цифры.

— Спасибо, — сказал Серебряный. — Вы мне очень помогли.

— Не за что, — мужчина устало потер виски и тихо сказал: — Я пытался ее спасти.

— Я вам верю.

— Ножевое ранение печени несовместимо с жизнью…

— Я знаю, — Серебряный сел в машину. — На Белорусский вокзал, — бросил Степану.

* * *

Доктор ничего не напутал. На дне ячейки под номером тринадцать лежал конверт.

— Куда теперь? — спросил Степан.

— В офис. — Серебряный вскрыл конверт.

К моменту, когда они подъехали к офису, Серебряный знал уже почти все. Теперь ему стали понятны многие вещи. Теперь он знал, что связь между Стрижом и Машей действительно существует. И еще то, что он слепой дурак, ничего не видящий дальше своего носа…

Ожил телефон — звонил Белый.

— Есть новости? — спросил Серебряный.

— За расследование взялась полиция. Объекту позвонили в Питер, сообщили…

— Что он?

— Пока ничего. Никакой активности. Никуда не звонит, из офиса не выходит. Мы перекрыли все входы и выходы, ждем.

— Хорошо. Только не упустите его.

— Сделаем.

— Обыск что-нибудь дал?

— Ничего. Никаких следов мальчика.

— Расспросите соседей, может, кто-нибудь что-нибудь видел.

— Расспросили. Никто ничего не видел.

— Ладно, держи меня в курсе. — Серебряный отключил телефон, надолго задумался, потом набрал еще один номер.

— Слушаю, — послышался в трубке голос Людмилы.

— Мне нужна твоя помощь, — сказал он, не здороваясь.

— Какая именно?

— Мне нужна информация. Ты говорила, что на всех пацанов с базы существуют досье. Ты имеешь к ним доступ?

— Возможно, — сказала она осторожно. — Что конкретно тебя интересует?

— Мне нужно досье Егора. Я хочу знать, были ли у него родственники. Ты мне поможешь?

В трубке долго молчали.

— Хорошо, — сказала Людмила наконец, — но мне нужно время, чтобы получить допуск.

— Сколько?

— Пару часов.

— Позвони мне, как справишься.

— Что-то случилось?

— Да.

— Это касается Стрижа?

— Это касается всех нас, Мила.

— Мне сообщили, ты воспользовался услугами Щирого…

— Да.

— Зачем? Ты же знаешь, кто такой Щирый и что за люди ему служат. Один Белый чего стоит…

— Я тебе все расскажу, только позже.

— Ты нашел убийцу?

— Да, думаю, что нашел. Мила, позвони мне, хорошо?

— Серебряный, будь осторожен.

— Мне ничто не угрожает.

— Все равно, обещай.

— Обещаю.

* * *

Серебряный не звонил, а сама она звонить боялась. Боялась отвлечь его от чего-нибудь очень важного, боялась услышать плохие новости. Ей уже хватило плохих новостей, с лихвой хватило. Та женщина, ясновидящая, как она посмела говорить ей такие страшные вещи?! Ее мальчик жив! Если бы с ним что-нибудь случилось, она бы обязательно это почувствовала. Она же мать!

Господи! Ну почему не звонит Серебряный?!

Маша обхватила голову руками. Может быть, ей стало бы легче, если бы она могла плакать. Но слез больше не было. Была тупая, пульсирующая боль где-то в центре головы, а слез не было…

— Маша, — рядом присела Аннушка. — Маша, ну не надо так. Ну пожалуйста.

— Ань, ты иди, — прошептала она. — Мне нужно побыть одной.

— Маша…

— Иди домой, Аня. Со мной ничего не случится. Я буду ждать звонка Серебряного. Иди, Аннушка, очень тебя прошу, иди…

Ох, как ей не хотелось оставлять Машу одну. Было что-то страшное в ее нынешнем состоянии. Аннушка уже тысячу раз пожалела, что потащила ее к Элеоноре. Если бы не те слова ясновидящей, Маша сейчас не напоминала бы оживший труп. Если бы Элеонора не сказала, что мальчик умер…

Теперь Аннушка чувствовала себя виноватой. За то, что дала Маше несбыточную надежду, за то, что надежда обернулась трагедией.

— Я приеду к тебе через пару часов. Хорошо? — сказала она.

— Приезжай.

— Ты как?

— Я в порядке.

— Позвони мне, хорошо?

— Хорошо.

Ей показалось, что Маша ее не слышит, просто эхом повторяет ее собственные слова.

— Я буду ждать твоего звонка. — Аннушка погладила Тайсона по голове. — Маша, закрой за мной дверь.

— Хорошо.

— Маша, я ухожу. Встань, пожалуйста, и закрой за мной дверь.

— Хорошо, — Маша послушно встала.

Аннушка окинула ее тревожным взглядом, покачала головой:

— Может, я все-таки останусь? Я не буду тебе мешать, посижу тихо на кухне.

— Аня, иди домой.

Она аккуратно прикрыла за собой дверь, подождала, пока не щелкнет замок, и только после этого стала медленно спускаться по лестнице.

* * *

К четырем часам дня, после звонка Людмилы, Серебряный знал абсолютно все. Детали головоломки наконец сложились в стройную картину. Теперь он знал, кто и по чьему приказу убил Стрижа. Теперь он знал, почему убили Лику и похитили Машиного ребенка.

И еще он очень боялся, что мальчика уже нет в живых…

На душе было неспокойно, он позвонил Белому.

— Игнатыч, как там у вас?

— Все спокойно. Конференция закончилась четыре часа назад. Объект из гостиницы не выходил. Мои люди перекрыли все ходы и выходы, ждут приказаний.

— Его нужно брать. Немедленно.

— Будет сделано.

— Позвони мне, когда все закончится.

Все, теперь остается только ждать. Егор должен знать, где мальчик. Как только его возьмут, все станет ясно.

Надо бы позвонить Маше. Вот только что он ей скажет? Лучше подождать, пока отзвонится Белый.

Время ползло как черепаха. Серебряный курил сигарету за сигаретой. Белый все не звонил.

Наконец мобильный ожил.

— Иван Матвеевич, у меня плохие новости.

Плохие новости… Это был день плохих новостей.

— Что случилось?

— Объект ушел. Мои люди обыскали всю гостиницу — его нигде нет.

— Ты же сказал, что расставил людей на всех выходах!

— Расставил, но они клянутся, что никто, похожий на объект, из здания не выходил.

— А непохожий?! Он мог переодеться! Игнатыч, меняй команду! — рявкнул Серебряный и отшвырнул трубку.

Егор ушел! Ну, конечно, он же не дурак, наверняка догадался, что за ним может быть слежка. Что он сейчас предпримет? Куда направится?

Серебряный снова схватился за мобильный.

Долго, очень долго никто не отвечал, а потом он услышал знакомый голос:

— Здравствуй, Серый. Я ждал твоего звонка. Кстати, твоя маленькая секретарша у меня. Вот так-то… Твои псы убили мою девочку. Знаешь, я хочу поквитаться. Она еще жива, но если через полтора часа тебя не будет в моем загородном доме, я ее убью… — В трубке послышались гудки отбоя.

* * *

Телефон зазвонил сразу после ухода Аннушки. Звонил не Серебряный, на определителе высвечивался незнакомый номер. Маша не колебалась. Вдруг это похититель?

— Я вас слушаю, — выдохнула она в трубку.

— Мария Андреевна? — голос был смутно знакомым.

— Да, это я. Кто вы такой?

— Я Егор, муж Лики. У меня есть информация, касающаяся вашего пропавшего мальчика.

— Да, говорите! Прошу вас!

— Не по телефону. Вы сейчас где?

— Дома.

— Одна?

— Да.

— Берите ручку, я продиктую адрес, по которому вы сможете меня найти.

— Это Лика попросила вас мне позвонить? С ней все в порядке?

В трубке послышался не то смех, не то стон.

— Да, с моей женой все в полном порядке.

— Скажите, Егор, мой мальчик жив?

— Жив, но если вы не поторопитесь…

— Я уже выезжаю.

— Возьмите такси. Доедете до деревни, дальше пойдете пешком. Это недалеко, километра полтора. Ориентируйтесь на дом с синей крышей. В округе он такой один. Я встречу вас у ворот. И, пожалуйста, приезжайте одна…

* * *

Маша торопливо шла, почти бежала, по узкой тропинке, петляющей вдоль берега реки. Рядом трусил Тай. Егор сказал, что она должна приехать одна, но вряд ли это относится к псу. А с Таем ей как-то спокойнее…

Дом с синей черепичной крышей Маша заметила сразу и ускорила шаг. Может быть, сейчас она увидит своего мальчика…

Подходя к дому, Маша взяла Тайсона на поводок. Они вошли в гостеприимно приоткрытую калитку и оказались в просторном дворе. Их уже ждали — на крылечке сидел Егор.

Он изменился. Этот мужчина с изможденным лицом и дрожащими руками не имел ничего общего с тем Егором, которого она помнила.

— Ты быстро. — Он тяжело поднялся со ступеней, шагнул им навстречу. Маша не сразу поняла, что это у него в руке. А когда поняла, было уже поздно. Тай взвизгнул и упал у ее ног. Маша закричала, упала на колени перед жалобно поскуливающим, истекающим кровью псом.

— Зачем вы?.. Что вы сделали?..

— С собакой могли возникнуть определенные неудобства. Ты сама виновата. Я же просил тебя прийти одной.

Тай перестал скулить, песок под ним почернел от крови.

— Отойди же от него. Ему ты ничем не сможешь помочь.

— Где мой сын? Где Лика?

— Давай-ка для начала я тебя свяжу, — сказал Егор. Голос его был начисто лишен каких бы то ни было эмоций.

— Где Ванюшка? — прошептала она, обнимая умирающего Тая за шею.

— Давай договоримся так — я тебя сначала связываю, а уже потом отвечаю на все твои вопросы. Или ты предпочитаешь сразу умереть, — пистолет угрожающе дернулся, — и ничего не узнать? Руки!

Маша погладила Тая по голове и протянула руки. Егор, связав ее очень быстро и очень крепко, сказал тоном гостеприимного хозяина:

— Предлагаю пройти в дом. На улице очень жарко. Нам с тобой придется какое-то время побыть наедине. Будет лучше, если мы потратим это время с максимальной пользой. Ну же… — Он легонько подтолкнул ее в спину.

Маша оступилась, чуть не упала, шагнула по направлению к дому.

— Вы отведете меня к моему сыну? — спросила, не оборачиваясь.

— Да, скоро ты с ним встретишься…

* * *

Серебряный не взял с собой Степана, забрал ключи от машины и пистолет. Он больше не рассчитывал ни на чью помощь. Теперь каждый сам за себя, как много лет назад…

Его уже ждали — калитка была не заперта. Серебряный снял пистолет с предохранителя, вошел во двор.

У самого крыльца лежал Машин пес. От калитки до крыльца тянулся кровавый след. Серебряный присел перед смертельно раненной собакой на корточки, тихо позвал:

— Тай.

Пес открыл глаза, посмотрел на него долгим, совсем человеческим взглядом и тихо заскулил.

— Потерпи, Тай. — Серебряный погладил пса по голове.

Тот замолчал, закрыл глаза.

Серебряный осмотрелся — пес лежал на самом солнцепеке.

Он ненавидел собак, у него имелись для этого веские основания, но это был пес Маши, и он не заслуживал такой ужасной смерти.

Мгновение Серебряный боролся со страхом и брезгливостью, а потом осторожно взял Тайсона на руки и перенес на крыльцо, в тень. Пес открыл глаза и тихо тявкнул, как показалось Серебряному, с благодарностью. Он вытер окровавленные руки о пиджак, толкнул входную дверь, в ноздри ударил запах бензина.

Его уже ждали.

— А вот и ты, — сказал Егор бесцветным голосом, выходя из-за высокого кресла, в котором сидела связанная Маша. — Значит, я не ошибся. Значит, эта маленькая секретарша тебя зацепила.

— Чего ты хочешь? — спросил Серебряный.

— Чего я хочу?! Я хочу, чтобы моя жена не лежала сейчас мертвой в морге, а готовила мне ужин. Ты можешь исполнить это мое желание, а, Серый? — Егор вытер мокрый от пота лоб, в его руке что-то блеснуло. Серебряный не успел рассмотреть, что это такое.

— Зачем ты ее убил, Серый? Что плохого она тебе сделала?

— Я ее не убивал. — Серебряный сделал шаг по направлению к Егору и Маше.

— Стоять! Чувствуешь запах? Это бензин. А вот это, — Егор вытянул вперед руку, — зажигалка. Одно движение, Серый, и твоя маленькая подружка вспыхнет как бенгальский огонь. Посмотри на ее одежду. Видишь, она мокрая. Это тоже бензин. Думаешь, у нее будет шанс выжить, если я щелкну зажигалкой?

Серебряный замер, с тревогой посмотрел на Машу. Она выглядела очень плохо: серое лицо, синие губы, полуприкрытые глаза. С длинной юбки стекали ручейки бензина, но Маше, кажется, было все равно. Ему показалось, что она вообще плохо понимает, что происходит. Может, Егор накачал ее наркотиками?

— Что ты с ней сделал? — спросил он.

— Что я с ней сделал? А ничего особенного. Просто сказал, что ее щенка больше нет. Знаешь, Серый, это ведь очень больно, узнать, что человека, которого ты любишь больше жизни, больше нет. Я знаю. Она тоже знает. И ты скоро узнаешь. — Егор задумчиво поиграл зажигалкой. — Лика была хорошей девочкой. Почему твои люди ее убили?

— Твою жену убила твоя мать, — тихо сказал Серебряный.

— Ты врешь! — Егор сорвался на крик. — Я ей запретил! Она знала, как я любил Лику! — Рука с зажигалкой дрогнула. — Я просил разобраться только с мальчишкой…

* * *

…Она любила своего мальчика. Ради него она даже пошла на убийство. Давно, больше двадцати лет назад.

Она была плохой матерью. Ей казалось, что если устроить наконец свою бабью жизнь, все сразу станет хорошо. За устраиванием этой самой жизни она упустила сына.

В десять он стал курить. В двенадцать — воровать и убегать из дому.

Но даже когда Егор пропал на целых две недели, она не одумалась. Ее очередная «большая любовь» не позволяла отвлекаться ни на что другое, даже на собственного ребенка. Ей казалось: еще чуть-чуть — и все наладится. Ее новый гражданский муж и ее сын найдут общий язык, и они заживут дружной, счастливой семьей…

Это случилось двенадцатого сентября, она на всю оставшуюся жизнь запомнила тот день.

Еще с улицы она услышала, как кричит Егор. Не кричит даже, а захлебывается криком. Она не помнила, как оказалась в доме. Помнила только испуганное лицо своего мальчика, его разбитую голову. Помнила армейский кожаный ремень с медной бляхой, со свистом рассекающий воздух и спину ее ребенка. Помнила удивленно-раздраженный взгляд своего сожителя, почти мужа, человека, который казался ей положительным во всех отношениях. Помнила, как пыталась остановить занесенную для удара руку.

Помнила, как полоснул ее ремень. Помнила, как истошно закричал Егор. А больше ничего не помнила…

Когда она пришла в себя, ее гражданский муж лежал в луже собственной крови с кухонным ножом в боку. Егор больше не кричал. Он забился под стол и тихо поскуливал…

Ее осудили за убийство. Она попала в колонию, в очередной раз предав своего ребенка, оставив его совсем одного. Если бы она была рядом, Егор, возможно, не ступил бы на скользкий путь, не стал малолетним преступником…

Какое-то время, уже будучи осужденными, они переписывались. А потом она получила письмо, в котором сухим, казенным языком сообщалось, что ее мальчик умер в колонии от воспаления легких.

Она поседела за одну ночь. Пыталась покончить с собой, но помешали сокамерницы. Она еще много раз пробовала свести счеты с жизнью, и всякий раз находился кто-то, кто не позволял ей умереть: то сокамерницы, то охрана, то тюремный врач…

Из-за того, что ей не позволяли соединиться с сыном, она стала буйной и опасной. Теперь она больше времени проводила в ШИЗО, чем в камере, но ей было все равно.

Когда срок подошел к концу, она уже решила, что жизнь без сына — это ее крест. И она несла этот крест семь лет — жила как во сне в своем старом, давно обветшавшем доме, работала скотницей на ферме. У нее больше не было мужчин. Она несла свой крест…

А потом случилось чудо.

Она сидела на скамейке перед домом. Она часто вот так сидела по вечерам, бесцельно глядя на дорогу. Никого не ждала. Кого ей ждать? Просто сидела, сцепив пальцы в замок, покачиваясь из стороны в сторону, не замечая ничего вокруг.

Остановившуюся рядом большую черную машину она тоже не заметила. Что ей до больших черных машин?

Из машины вышел мужчина, высокий, молодой, в ладном костюме. На мужчину ей захотелось вдруг посмотреть повнимательнее. У нее уже очень давно не возникало желания посмотреть внимательно на кого бы то ни было. Люди представлялись ей размытыми говорящими пятнами. Что на них смотреть?

А этот, из большой черной машины, не был похож на пятно. Она совершенно отчетливо видела каждый шов на его ладном костюме, каждую морщинку на красивом лице.

«Егорка мог бы вырасти таким же красивым и ездить на такой же большой черной машине», — подумала она и даже немного удивилась таким своим мыслям. Она почти отвыкла думать. Зачем ей думать?

Мужчина остановился напротив — стоял и смотрел на нее долгим взглядом. Она хотела спросить, что ему нужно, но не стала. Зачем ей? Скоро он уедет, и она снова сможет смотреть на дорогу.

— Мама, — сказал мужчина. — Мама?

Она вздрогнула — скорее бы незнакомец ушел.

Ее мальчик хочет поговорить с ней. Он зовет ее. Может, он заберет ее наконец к себе?..

— Мама, это я, Егор. — Мужчина не уходил, он сел перед ней на корточки, взял ее руки в свои, поцеловал огрубевшие, мозолистые ладони.

Она испуганно выдернула руки, спрятала за спину.

Разве можно так шутить?

Зачем так жестоко шутить?!

Она хотела сказать, что это гадко — издеваться над старой женщиной, но не смогла. Незнакомец улыбался ей улыбкой ее сына.

А может, так бывает? Когда-то давно она читала про переселение душ. Может, в этом красивом, статном мужчине живет душа ее мальчика?

— Егорушка?

— Да, мама?

— Ты умер, сынок, — она прикрыла глаза.

А может, она тоже уже умерла? Вот сидела себе на скамейке, смотрела на дорогу и не заметила, как умерла. А Егорка там, на небе, успел вырасти, превратился в красавца…

— Мама, я не умер. Тебя обманули. — Она не заметила, как ее ладони опять оказались в руках незнакомца с улыбкой ее сына. — Тебе сказали, что я умер, а я не умер. Вот видишь, мама, каким я стал?

Дрожащими пальцами она погладила мужчину по волосам, сняла с него очки, заглянула в глаза:

— Егорушка, у тебя упало зрение?

— Да, мамочка, у меня упало зрение. Ты прости, что я так поздно за тобой приехал.

— А ты приехал за мной?

— Да, мама, я заберу тебя отсюда. Я купил тебе дом, новый, красивый. Тебе в нем понравится. Ты больше никогда не будешь страдать.

— И ты станешь жить со мной?

— Я буду приезжать к тебе, мама. Собирай вещи, мы едем сегодня же.

— Я уже готова, поехали, сынок…

Не зря она несла свой крест. Небеса услышали ее молитвы, вернули ее мальчика.

Для нее началась совсем другая жизнь. Порой ей казалось, что с окружающего мира спала пелена и люди перестали быть говорящими тенями. Она и предположить не могла, что есть такое беззаботное счастье. У нее был красивый двухэтажный дом, слишком большой для нее одной. У нее был фруктовый садик и маленький огород. Егор предлагал взять прислугу, но она отказалась. Зачем ей домработница? В таком прекрасном доме убираться — одно удовольствие.

Она не заметила, когда начала улыбаться. Просто однажды поймала свое отражение в зеркале и удивилась. Оказывается, она забыла, как выглядит ее лицо. Заострившиеся черты, глубокие морщины, седина и лучащиеся глаза. Она показалась себе прекрасной. Намного красивее, чем прежде. Вот разве что седина… Седину можно закрасить, чтобы Егорка не думал, что его мать — старуха. Он и так ее стесняется. Она знала это, чувствовала. Теперь она чувствовала своего мальчика.

Ее мальчик был счастлив, и она ему верила. Он стал уважаемым человеком. У него были деньги и власть. А еще молодая жена. Лика, так он ее называл.

Она видела фотографии своей невестки, красивой, худенькой девочки с глазами не по возрасту грустными. Видела, как ее сын смотрит на свою Лику. Она желала им счастья. Она даже ни разу не попросила Егора, чтобы тот их познакомил. Им хорошо — и она уже рада. Ей достаточно рассматривать семейные фото и слушать рассказы сына. Единственное, что ее по-настоящему огорчало, — это невозможность общаться со своими будущими внуками. А внуки должны появиться непременно. У такой красивой и счастливой пары обязательно должны быть дети.

Она не спрашивала, почему они тянут, пять лет семейной жизни — большой срок. Им виднее. Они молодые. Может, еще не нагулялись. Вот и она сама родила Егора, когда ей было хорошо за тридцать, а теперь молодежь другая, теперь тридцать для них не возраст. Теперь первенца и в сорок родить не поздно. Смелые люди.

Однажды Егор приехал сияющий, выскочил из своей большой черной машины, подхватил мать на руки, закружил. Она радостно рассмеялась. Она радовалась каждой его улыбке.

— Мамочка, — сказал он, аккуратно ставя ее на землю. — Мамочка, я самый счастливый человек!

— Я тоже, — сказала она.

— Мама, очень скоро ты станешь бабушкой!

Это была прекрасная новость! Ей так давно хотелось ее услышать! Наконец-то у нее появится внучок.

— Лика беременна. Срок два месяца. Представляешь, мама?! А мы-то уже не надеялись. Я даже анализы на днях сделал, думал, что она из-за меня забеременеть не может, а тут — такая новость! И ведь она, маленькая негодница, мне ничего не говорила. Вижу — ходит зеленая, по утрам по часу в ванной сидит, а выйдет — лицо бледное-бледное. Я сразу догадался. К гинекологу ее поволок. Врач все подтвердил! Мамочка, я уже все детские магазины объехал, игрушек накупил, одежек: и на девочку, и на мальчика. Еще ж неизвестно, кто родится, А Лика расстроилась, сказала, что это плохая примета — детские вещи заранее запасать. Но это же все ерунда, глупые суеверия! Правда, мама?

— Да, сынок, это суеверия. Не бери к сердцу.

— Вот только Лика плохо себя чувствует, похудела, плачет все время. Это все из-за беременности, правда?

— Да, сынок. Женщина во время беременности сильно меняется, по себе знаю. Ты с ней поласковее, Егорушка.

— Мама, да я готов ее на руках носить. Знаешь, как я ее люблю?! Мне даже страшно становится, так сильно я ее люблю, а теперь, когда она мне ребенка родит… Знаешь, мама, вот все мужики говорят — сына хочу. А я хочу дочку, маленькую, пухленькую. И чтобы на Лику обязательно была похожа…

Они проговорили три часа кряду: обсуждали имена, детское питание, планировали будущее этого, еще не родившегося, малыша. Егор решил, что нужно срочно покупать загородный дом — маленькому ребенку нечего делать в грязной Москве, путь растет на природе, бегает босиком по траве, дышит свежим воздухом.

— А знаешь, мама, я куплю ему пони! Все дети любят лошадок. Я недавно в Мюнхене видел маленьких таких, ростом чуть больше овчарки. На такую лошадку ребенка не страшно посадить. Интересно, они в России продаются? А если даже не продаются, из-за бугра выпишу. Мне для своей девочки или мальчика ничего не жалко. Главное, чтобы они были здоровы, Лика и мой ребенок, а все остальное я беру на себя.

Как она радовалась за своего сыночка! Даже по ночам спать не могла, все думала, как ей повезло. А еще думала, что бы такое предпринять, чтобы оказаться рядом с Егором и его семьей.

Идея родилась в третью бессонную ночь. Она попросит сына, чтобы он взял ее в свой дом. Можно домработницей, поломойкой, кухаркой, но лучше бы няней, чтобы она могла всегда быть рядом со своими внуками. Впрочем, няней ее вряд ли возьмут, наймут малышу гувернантку со знанием трех иностранных языков, кажется, Егор о чем-то таком обмолвился.

Ну, ничего, она согласна на любую работу, лишь бы быть с ними. Она сможет приглядывать за ними и со стороны. Кто знает, может, в один прекрасный день Егор решится рассказать жене о своей старой матери, и тогда они заживут вместе, одной семьей…

Следующий раз сын навестил ее лишь спустя неделю. Она сразу поняла — что-то случилось, достаточно было посмотреть ему в глаза. Что-то с Ликой? Может, она, не приведи господь, потеряла ребенка?

— Егорушка, что случилось? Что-то с ребенком?

— Нет, мама, с ребенком все в порядке, случилось со мной.

— Егорушка, ты заболел?

— Можно и так сказать. Пойдем в дом, мама, что-то тут холодно.

На дворе не было холодно. Градусов двадцать, не меньше, но она послушно пошла вслед за сыном в дом.

— Мама, у тебя есть что выпить? — спросил Егор, падая в кресло и зябко ежась.

— Есть водка, только ведь ты за рулем.

— Ничего, неси.

— Егорушка, ты за рулем.

— Не волнуйся, мама, я сегодня никуда не поеду, переночую у тебя.

«Что-то случилось, что-то очень серьезное», — думала она, ставя перед сыном горячий борщ и наливая стопку водки. Никогда раньше он не оставался v нее на ночь, всегда рвался домой. Ей было даже немного обидно, самую малость.

Сын молча ел и пил. Бутылка опустела сначала на четверть, потом наполовину. Лидия Степановна сидела напротив и ни о чем не спрашивала. Он расскажет все сам, когда придет время.

Егор заговорил, когда бутылка опустела на три четверти:

— Она меня обманывала, мама. Все это время она мне врала.

— Кто, сынок?

— Моя жена. Сегодня пришли результаты обследования, помнишь, я тебе говорил? У меня не может быть детей. Я бесплоден, мама… — Он всхлипнул, залпом допил остатки водки. — Я бесплоден, а моя жена беременна! Представляешь, какие чудеса?!

— А может, и чудеса, сынок! Я вот раньше не верила в чудеса, а теперь верю. Может, это твой ребеночек?

— Мама! Я посетил двух профессоров, и оба в один голос говорят, что у меня не может быть детей. Не может! Чудес не бывает! Бывают коварные жены и обманутые мужья, а чудес не бывает…

— Ты с ней уже разговаривал?

— Нет, я даже смотреть на нее не могу. Сказал, что уезжаю в командировку на месяц.

— Что ты будешь делать, сынок?

— Я? Не знаю. Я ее так любил, мама, а она…

— А может, она так хотела ребенка, что решила забеременеть от другого мужчины?

— Зачем?! Если бы у нас с ней ничего не получилось, можно было бы что-нибудь придумать. Может, взять ребенка из детдома. Зачем же так, по живому?.. Что мне делать, мама? — Он положил голову ей на плечо, — Как мне со всем этим жить?

— Так, может, развестись с ней? — робко предложила она.

— Не могу я с ней развестись! Вот тут она у меня, заноза! — Он постучал себя по груди, — И жить с ней не могу, и развестись не могу. И ребенка, которого она носит, я уже ненавижу. Как посмотрю на ее живот… — Егор уткнулся лицом ей в шею и заплакал.

Ее мальчик плакал, а она баюкала его, гладила по поблескивающим проседью волосам, пока он не уснул.

Это была страшная ночь. Ночь принятия нелегких решений. Ее мальчика обидели, сделали ему больно. Заставили его, сильного мужчину, плакать.

Она не может допустить, чтобы ее мальчик страдал. Она его мать, его защитница. Она разберется со всем сама…

— Что ты решил, сынок? — спросила она на следующий день.

— Я решил, что пока не буду ничего решать, уеду на месяц в Германию.

— Правильно, сынок. Не горячись, уезжай. А там, даст бог, все уладится.

— Да? — он горько усмехнулся. — Мамочка, ты до сих пор веришь в сказки?

— Я верю в справедливость, сынок. Вот во что я верю. А ты поезжай. Будет лучше, если ты побудешь один…

Она начала действовать только тогда, когда ее мальчик вылетел в Германию. Она не хотела, чтобы на него падала даже тень подозрения, если ей удастся осуществить свой план.

Сначала она хотела убить Лику, эту лживую тварь. Это было бы просто. Достаточно понаблюдать за ней несколько дней, выяснить ее привычки, а потом она знала, что делать. У нее есть очень хороший нож: длинное лезвие, удобная наборная рукоять. Лидия Степановна знает, куда нужно бить, чтобы быстро и наверняка. Не зря полжизни проработала санитаркой в морге. Всякого насмотрелась, всякого наслушалась. Кое-что вот запомнилось. Печень — беспроигрышный вариант, спасительный… Для Егора спасительный…

Лику убить легко, но не убьет ли она тем самым своего мальчика? Он любит эту гадину, до сих пор любит.

Нет, Лику убивать нельзя, как бы сильно этого ни хотелось. Есть другой вариант…

* * *

— …А твои люди, эти прихвостни Щирого, убили мою жену и мою маму. Кто-то должен за это ответить. Как ты считаешь, Серый?

— Егор, ты же знаешь, как я относился к Лике. — Серебряный не сводил глаз с зажигалки. — Я бы никогда не причинил ей вреда. Ты знаешь, как она погибла? Ты когда-нибудь видел у своей матери самодельный нож с наборной ручкой? Ты знаешь, как убили Стрижа и Антона Погорелова? Их убили так же, как твою жену, тем же ножом…

— Замолчи!!! Ты все врешь. Мама не могла, она мне обещала!

— Успокойся, Егор. Твоя мать тебя любила. Она защищала твои интересы. Она считала, что из-за Лики ты несчастен.

— А как моя жена оказалась в доме моей матери?! — свободной рукой Егор потер висок. — Это ведь ты их туда привез! Ты решил расправиться сразу с обеими, а потом свалить все на меня! Я знаю! Я давно за тобой наблюдаю, Серый!

— Зачем? Зачем мне убивать твоих женщин? Это паранойя. Егор, ну рассуди здраво!

— Я знаю зачем! — В глазах Егора разгорался огонь безумия, и Серебряный по-настоящему испугался. Как договориться с сумасшедшим? — Это все из-за Стрижа! Я все ждал, когда ты выйдешь на след его убийцы. Я знал, что ты никогда не успокоишься. Рано или поздно ты бы узнал правду. Что бы ты сделал со мной, Серый?

— Я не знаю.

— А я знаю. Ты бы убил меня! Ты же гладиатор, Серый! Ты же по природе своей убийца! Вот поэтому я подготовился, поэтому следил за каждым твоим шагом. Я очень хитрый. Я видел, как ты смотришь на свою маленькую секретаршу. Я всегда был рядом, всегда оказывался у тебя за спиной.

— И за моей спиной ты обделывал свои темные делишки, Егор. Левые деньги, подделанные подписи, черный нал. Ты собирался утопить меня, партнер.

— Я хотел просто подстраховаться, на случай, если ты наконец все узнаешь и от тебя придется как-то избавляться. Тебя бы посадили, лет на десять, а я бы тем временем решил все свои проблемы.

— А почему не нож под ребро? Это же проверенный способ. И очень радикальный, — тихо спросил Серебряный.

— Я не хотел тебя убивать. Я хотел лишь обезопасить себя, но ты оказался хитрее. Ты первым нанес удар, убил мою жену и мою маму.

— Я не убивал…

— …И теперь я буду мстить. Сначала ты увидишь, как заживо сгорит твоя женщина, а потом можешь жить дальше… если захочешь…

* * *

Лика не знала, как это случилось. Она всегда считала, что лучше Егора никого нет и быть не может. Она была счастлива с мужем. Пока он не познакомил ее со своими друзьями.

Стриж. Ему так шло это прозвище, Он был стремительный, как ветер, и веселый, и очень красивый. А еще он смотрел на нее так, что сердце замирало и не хотело биться дальше. Даже когда на нее смотрел муж, с ее глупым сердцем не происходило ничего подобного.

Тогда, во время их первой встречи, она по-настоящему испугалась: и за себя, и за Егора, и за Стрижа…

Три года ничего не происходило. Нет, происходило многое: когда она видела Стрижа, ей даже дышать становилось больно. Такую же боль и безысходность она видела на дне его глаз. Она знала цену его веселости, а он знал цену ее невозмутимости. И только Егор ничего не знал…

Это случилось в конце мая. Был какой-то благотворительный вечер. Один из тех, на которых заключаются очень важные сделки, на которых присутствие жен необязательно и даже нежелательно. Зачем Егор потащил ее на этот вечер? Она не хотела, у нее болела голова, и не было настроения, а он почему-то настаивал. Она не смогла отказать.

Вечер был нудным. Егор и Серебряный с головой ушли в свои бизнес-игры, а она откровенно скучала в обществе таких же оставленных «на секундочку» жен. Ей хотелось домой, а Егор никак не мог оторваться от разговора с двумя немцами, похожими друг на друга, как братья-близнецы: одинаковые костюмы, одинаковые упитанные животы, переваливающиеся через ремни брюк, одинаковые блестящие, точно отполированные лысины, одинаковые безупречно белые вставные зубы. Наконец муж посмотрел в ее сторону, помахал рукой — я скоро, милая. Она послушно прождала еще час, а потом не выдержала, подошла к нему сама, ослепительно улыбнулась немцам:

— Дорогой, у меня страшно болит голова. Я поеду домой. Хорошо?

— Как? — Егор выглядел растерянным. — Машина будет только через час.

— Это не проблема, я вызову такси.

— Такси исключается. Подожди секундочку. — Муж о чем-то быстро заговорил с немцами. Братья-близнецы сочувственно закивали лысыми головами.

— Пойдем, дорогая. — Он взял ее под руку. — Сейчас я передам тебя в надежные руки.

Егор вел ее к Стрижу… Он думал, что у Стрижа надежные руки… Он считал, что если Стриж никогда, ни при каких обстоятельствах не пьет, то можно со спокойным сердцем доверить ему свою жену…

Неожиданно ей стало страшно. Так страшно, что вспотели ладони. Лика украдкой вытерла их о платье, почти умоляюще посмотрела на Стрижа — откажись, скажи, что у тебя неотложные дела…

Он не отказался, он согласился, легко и слишком поспешно. Он принял решение за них обоих…

…У него были нетерпеливые руки, и губы, и глаза, и дыхание… Даже с ней он не изменил своей стремительности. Наверное, просто решил взять всю ответственность на себя, не оставил ей шанса к отступлению. Он — коварный соблазнитель. Она — беспомощная жертва. Она была благодарна. Сама бы она никогда не решилась. И никогда не узнала бы, каково это, задыхаться от любви. Не узнала бы, что это такое, любовь Стрижа.

Если бы не горечь вины, они оказались бы самыми счастливыми людьми на земле. Если бы им не приходилось скрывать свои чувства…

Беременность стала для нее настоящим потрясением. После пяти лет бесплодного брака она считала, что не может иметь детей.

— Лика, надо что-то делать, — сказал Стриж, после того как десять минут кружил ее на руках.

— Что? — трусливо спросила она. Она всегда оставляла выбор за ним, трусиха.

— Я хочу сам растить своего ребенка. — Стриж был серьезен.

Теперь она знала, что он может быть очень серьезным, что искрящаяся жизнерадостность — только одна часть его натуры. Была и другая — серьезная и даже мрачная. В этом дружном трио у каждого была своя темная сторона: и у Егора, и у Серебряного, и у Стрижа. Лика подозревала, что именно эта тьма их и объединяет больше всего. Егор никогда не рассказывал о своем прошлом — сирота, детдомовец. Стриж о прошлом тоже предпочитал молчать — сирота, детдомовец. И у Серебряного не было родных. Может, корни в их сиротстве? Может, поэтому в каждом из этой тройки чувствовалось двойное дно? Она не хотела об этом спрашивать и думать, трусиха. Она боялась добраться до потайного дна и узнать что-нибудь такое, после чего будет невозможно смотреть на них прежними глазами, после чего вообще будет страшно на них смотреть. Достаточно того, что она что-то чувствует. Беспочвенных догадок вполне достаточно. Она трусиха, слабая женщина.

— Лика, мы должны поговорить с Егором и все ему рассказать. Я устал от этой лжи. В конце концов, люди разводятся, женятся по новой — это жизнь. Хочешь, я сам с ним поговорю?

— Нет.

— Почему? Ты чего-то боишься?

Лика отрицательно покачала головой. На самом деле она боялась. Очень боялась той самой темной стороны, которая жила в ее мужчинах. Если эта тьма вырвется на свободу, может случиться непоправимое.

— Я не боюсь, — сказала она. — Просто дай мне время собраться с духом.

— Дальше будет еще больнее. — Он нежно погладил ее по плоскому пока еще животу.

— Я знаю, — она накрыла его ладонь своей. — Дай мне месяц.

Он согласился с неохотой:

— Ровно месяц, а потом я все ему расскажу. Так и знай, Лика. Я такой коварный и нетерпеливый!

— Тебе не придется демонстрировать свое коварство. Я все решу сама.

— Какая ты у меня самостоятельная девочка!

— Да, я такая…

Она так и не смогла ничего рассказать мужу. Каким-то шестым чувством Егор сам догадался о ее беременности и понял все по-своему. Она давно не видела мужа таким счастливым.

Он завалил ее подарками. Он накупил кучу вещей еще не рожденному ребенку. Он строил планы на будущее…

Как она могла рассказать правду, нанести удар в тот самый момент, когда он максимально уязвим? Она дала себе новый срок — неделя.

Через неделю Егор срочно улетел в Германию, на целый месяц.

Лика снова получила отсрочку…

* * *

Ее мальчик улетел. Пришло время действовать. Первым делом она наняла частного детектива. Просто выбрала первое попавшееся в газете объявление и позвонила по одному из указанных телефонов. Важно узнать, с кем эта негодяйка изменяет ее мальчику.

На сбор информации ушла неделя. Теперь она знала. Теперь она больше не верила ни в любовь, ни в дружбу…

Любимая жена Егора изменяла ему с его лучшим другом.

Как низко! Как мерзко!

Эти двое заслуживали наказания…

Ее план был хлипким и в некотором смысле даже опасным. Если бы было больше времени, она придумала бы что-нибудь более надежное, но времени не оставалось. Насколько позволяли сроки, она изучила маршрут жертвы, его привычки. Теперь она думала о нем не как о человеке, а именно как о жертве.

Она выбрала этот участок дороги не случайно: узкий, большой скорости не разовьешь, рядом лес, кустарник, место тихое, безлюдное. Идеальное место.

Она провела в засаде целый день. Знакомый по отчетам частного детектива джип появился к вечеру. Она была готова. Юбка до пят, допотопная синтетическая кофта, на голове ситцевый платочек, в руках корзинка с грибами. Бабушка — божий одуванчик. Что с такой взять? Зачем такую бояться?..

Перекрестившись, она бросилась под колеса джипа…

Было очень больно. Кажется, она даже потеряла сознание, потому что, когда очнулась, оказалась уже внутри пахнущего кожей и одеколоном салона.

…Он был еще молодым, даже моложе, чем на фотографиях. Растерянное лицо, испуганный взгляд.

— Бабушка, вы как?

Она молчала, всматривалась в его лицо — ничего порочного, мальчишка как мальчишка… Как такого убить?..

— Бабушка, что же вы по сторонам не смотрите? Я же вас чуть не задавил! В самый последний момент притормозил. Что у вас болит? Может, вас в больницу отвезти?

Было так легко попасть под его обаяние. Ни к чему ей это…

Она со стоном села, ощупала кости — кажется, все цело. Сильно болели бок и голова, но это не беда. Она сделает то, что должна, и все сразу пройдет.

— Бабушка, вы только не молчите. Если что надо, говорите сразу. Как вы себя чувствуете?

— Хорошо.

— Ну, слава богу! А то я чуть инфаркт не получил от страха, пока вы без сознания были. А я же еще молодой, мне инфаркт… — Он ойкнул и замолчал, перевел удивленный взгляд с нее на нож с наборной ручкой.

На лезвии ножа была кровь…

— Бабушка…

— Да, внучек?

— Что это вы…

Больше он ничего не сказал…

Она ничего не чувствовала: ни горечи, ни радости. Сняла с головы платок, протерла все, до чего могла дотронуться в этой пахнущей кожей и одеколоном машине. Завернула в платок нож, выбралась на дорогу, подобрала на обочине корзинку и нырнула в кусты. В лесу, километрах в двух от места, выбросила окровавленный платок, присыпала его листвой и ветками, Скоро пойдут дожди, и тряпица сгниет… От ножа избавляться не стала — хорошая вещь, полезная, — положила его на дно корзинки, прикрыла грибами. Пока шла к электричке, собрала еще грибов. Вечером можно нажарить их с картошкой. Славный будет ужин.

* * *

О том, что Стриж погиб, Лика узнала от Серебряного. Заскочила в офис на минутку, чтобы по поручению мужа передать какие-то документы…

…Она сидела на диване в кабинете Серебряного и тупо смотрела, как он мечется из угла в угол, отдает по телефону какие-то распоряжения, беспрестанно курит. А потом его голос стал глуше, запах дыма гуще, кабинет поплыл…

— …Ну что же вы, Иван Матвеевич? — услышала она женский голос. — Девочка беременна, а вы дымите как паровоз.

— Господи, Анна! Откуда мне знать, что она беременна?! — Голосу Серебряного был виноватый и сердитый одновременно. — Мне Егор ничего не говорил.

— Так это ж невооруженным взглядом видно, дайте воды.

Она открыла глаза. Может, ей все примерещилось? Может, со Стрижом все в порядке? Господи, ну сделай так, чтобы все это оказалось лишь страшным сном!

А потом она увидела лицо Серебряного, и надежда растаяла.

— Лика, ты прости меня, болвана. Я сейчас ни о чем не могу думать, — он вымученно улыбнулся.

Она знала, что Серебряный тоже страдает. Стриж был ему почти братом.

— Кто его убил, Иван?

— Не знаю, — он со свистом втянул в себя воздух — но я узнаю…

— Как это случилось? Как он… погиб?

— Его ударили ножом. Лика, я скажу Степану, чтобы он отвез тебя домой. — Серебряный помог ей встать на ноги.

— Анжелика Станиславовна, а зачем вы приезжали? — спросила Аннушка, секретарша Серебряного.

— Что? — В голове был туман. Она напрочь забыла, зачем приезжала в офис. Кажется, нужно что-то передать Серебряному… вот эту папку…

— Тут документы, Егор сказал, что…

— Хорошо. — Он не дал ей договорить, забрал папку, положил на стол. — Аннушка, позвони Степану.

— А можно мне, — она никак не могла решиться, — можно мне его увидеть?

— Лика, езжай домой, — мягко сказал Серебряный.

Как же она ненавидела его в тот момент! За то, что из-за собственной боли он не замечает ничего вокруг, за то, что лишает ее последней возможности побыть со Стрижом наедине. Она ненавидела и себя. За свою извечную трусость, за неспособность принимать решения…

* * *

…Серебряный не сводил взгляда с зажигалки. Если броситься на Егора прямо сейчас, успеет тот высечь искру? По всему выходило, что успеет. Пока он преодолеет разделяющее их расстояние, на Маше загорится одежда. Пока он будет разбираться с Егором… Он боялся подумать, что может случиться за это время. Он не знал, что делать, как остановить этот кошмар. Собственное бессилие было хуже страха.

Надо как-то отвлечь Егора, заставить хоть на мгновение забыть про эту чертову зажигалку…

— Лика написала мне письмо, — тихо сказал он. — В нем — вся правда. Хочешь прочесть?

— Какое письмо? — Глаза Егора вспыхнули.

— Оно у меня в кармане. Я достану?

— Доставай! Только медленно, без глупостей. — Егор поднес зажигалку к Машиным волосам.

— Не волнуйся, никаких глупостей, — Серебряный очень медленно сунул руку в карман пиджака, нащупал конверт. — Только не волнуйся.

— А кто сказал, что я волнуюсь? Я уже не волнуюсь. Это ты волнуешься. Давай сюда письмо!

Серебряный достал конверт.

— Положи на журнальный столик, медленно. А теперь отойди к дальней стене. Давай, давай!

Это было совсем уж плохо. Теперь их разделяло метров пять, а это дополнительные мгновения. Когда придет время действовать, счет пойдет как раз на эти мгновения. И до входной двери далеко. Теперь между ним и дверью — Егор.

Серебряный еще не знал, зачем ему дверь, но интуитивно желал, чтобы путь к отступлению был свободен.

— Я сказал, отойди к стене! — повторил Егор.

Серебряный подчинился, у него не оставалось другого выхода.

— Что в письме?

— Прочти, и узнаешь.

Сейчас его единственными союзниками были время и фактор внезапности. Больше рассчитывать не на кого.

* * *

Прошло полгода, а убийцу Стрижа так и не нашли. Все эти месяцы Лика провела в страхе. Она так и не рассказала мужу про свою измену. Трусиха, предательница…

Кому нужна правда? Стрижа нет, а ей с ребенком нужно как-то жить.

Страшные догадки появились позже, спустя месяц после похорон. Егор изменился, замкнулся в себе. Сначала она думала, что это из-за смерти Стрижа. Думала — переживает, так же, как Серебряный, оплакивает потерю. А потом поняла — дело не в Стриже, дело в ее беременности. Егор больше не говорил о ребенке. Точно и не было никакой беременности. Отчего вдруг такое равнодушие?

Он знает?

Знает и молчит, ничего не предпринимает?

Это так на него не похоже. Егор ни за что не оставил бы измену безнаказанной…

А может, он и не оставил? Может, наказал главного виновника?..

Лике даже думать об этом было страшно, но она заставляла себя думать, В день совершения убийства Егор был в Германии. Она это знала точно, этому была масса подтверждений, Значит, он не причастен? Или все-таки причастен? Не обязательно все делать своими руками, достаточно нанять исполнителя…

Нет, Егор не такой. Он не стал бы посвящать в свои личные дела посторонних. Он привык решать проблемы самостоятельно. Или она ошибается?

Господи, пусть бы она ошибалась! Потому что в противном случае их со Стрижом ребенку угрожает опасность. Егор не станет терпеть рядом с собой ублюдка, доказательство неверности жены.

Лика так и не решила до конца, причастен муж к убийству Стрижа или нет. Но теперь каждый день она ложилась спать и просыпалась с чувством выматывающего, лишающего последних сил страха. Паника и ужас росли вместе с ребенком в ее животе. Это было похоже на паранойю, требовалось что-то делать. Если бы только знать, что…

Несколько раз она пыталась рассказать все Серебряному, переложить этот непосильный груз на его плечи, но останавливалась в самый последний момент.

Никому нельзя доверять. Пора взрослеть. Пора учиться принимать самостоятельные решения.

Вторую половину беременности она чувствовала себя очень плохо, поэтому, когда гинеколог сказал, что есть угроза преждевременных родов, почти не испугалась, внутренне уже готовилась к чему-то подобному. Испугался Егор. Она посчитала это добрым знаком, а потом поняла, что волнуется он исключительно за нее. О ребенке ее муж даже не вспомнил.

— Сейчас мы поедем в одну частную клинику. Там очень хорошие врачи и соответствующий уход, я узнавал.

— Нет. — Она не хотела иметь ничего общего с частной клиникой и врачами, услуги которых будет оплачивать ее муж. Лучше уж обычный роддом.

— Отказываешься? — Егор казался удивленным. — Ты в своем уме, Лика?!

— Не хочу, — упрямо повторила она. — Не хочу в частную клинику.

— А куда ты хочешь?

— В обычный роддом.

— Но почему, черт возьми?!

— Хочу, и все. Считай это моей блажью.

Впервые в жизни она настояла на своем.

Егор, кажется, обиделся, на следующий же день улетел в Германию по «неотложным» делам. Готовил себе новое алиби?..

Ей повезло с соседкой по палате. Они как-то сразу нашли общий язык. Соседку звали Машей. Она тоже «сохранялась», ее тоже никто не навещал.

У них и роды начались почти одновременно. Только она рожала сама, а Маше делали кесарево сечение. Только у нее родился живой мальчик, а у Маши — мертвый…

Это было невыносимо тяжелое решение. Один бог знает, чего оно ей стоило. Егор не успокоится никогда, никогда не простит. Что будет с ее мальчиком? Где гарантия, что с ним ничего не случится?

Она повзрослела. Пора перестать прятаться за чужие спины. Пора делать выбор. Она должна поступить правильно. Пусть даже в ущерб своим материнским инстинктам…

Маша славная. Ее мальчику будет с ней хорошо и безопасно. А Лика всегда останется рядом, сделает все возможное и невозможное, чтобы уберечь своего ребенка от беды…

Она действительно совершила невозможное.

Уговоры, мольбы, деньги… у нее был собственный счет в банке. Этого хватило…

От проведенной в ту ночь рокировки выигрывали все: и дежурный персонал, и Маша, и малыш. Теряла только она одна…

* * *

Все-таки есть справедливость на этом свете! В наказание за свои грехи эта мерзавка родила мертвого ребенка. Теперь Егорушке станет легче, а ей самой не придется думать, как избавить сына от дополнительных страданий. Все решилось само собой. Может, теперь жизнь наконец наладится?

В глубине души Лидия Степановна понимала, что ничего не наладится — слишком глубока рана, нанесенная ее мальчику. Конечно, было бы просто замечательно, если бы Егор прогнал взашей свою негодную жену, нашел себе порядочную женщину, пусть бы даже и с ребенком. Но это всего лишь мечты. Он никогда не бросит Лику. Его любовь к ней похожа на неизлечимую болезнь. Она будет медленно разъедать его изнутри, лишать сил. А ей, матери, придется молча наблюдать, как мучается ее единственный сын. Она ничем не сможет ему помочь.

Да и примет ли он от нее помощь? Она ничего не рассказывала о том, каким образом решала его проблемы. Она не рассказывала, он не спрашивал, но оба знали правду…

Полгода они жили относительно спокойно, а потом Егор снова замкнулся в себе. Он по-прежнему навещал мать почти каждый день и с каждым разом становился все мрачнее. Она ждала, что сын сам расскажет о том, что его тревожит, но он молчал, и однажды она не выдержала. Они сидели в садике под яблоней: она вязала, он курил.

— Сыночек, что-то случилось? — спросила Лидия Степановна, не отрывая взгляда от спиц.

— Не знаю, мама. Кажется, случилось.

— А ты мне расскажи. Вместе подумаем. Вместе оно ведь лучше.

Сын отшвырнул недокуренную сигарету, носком ботинка втоптал ее в землю.

— Мне кажется, она меня снова обманула.

— О господи! Да сколько же это будет продолжаться?!

— Ты не поняла, мама. Лика больше мне не изменяет. Это совершенно точно.

— Тогда что?

— Она ведет себя странно.

— Она всегда такой была, Егорушка. Просто ты не хотел этого замечать.

— Нет, я о другом. Мне кажется, что тот ребенок, которого она родила от… в общем, я думаю, ребенок не умер. Она снова обвела меня вокруг пальца, отдала ребенка другой женщине…

— Странно это как-то, сынок. Зачем ей?

— А затем, что она не дура, давно сопоставила факты. Хоть мы об этом никогда не говорили вслух, думаю, она понимает, что я в курсе ее… похождений.

— Ну, понимает, и что?

— Мама, я этого ублюдка ненавижу!

— Какого?

— Ее ребенка. Как подумаю, чей он сын, волком выть готов, Да попадись он мне только на глаза… страшно подумать, что бы я с ним сделал. А Лика все это чувствовала, понимала, что однажды я не смогу сдержаться. Уж не знаю как, но она подстроила эту историю с мертворожденным младенцем. Просто чтобы я успокоился. А сама отдала ребенка…

— Не знаю, Егорушка. Уж больно это странно.

Егор закурил новую сигарету, посмотрел сначала на небо, потом на носки своих ботинок и только после этого продолжил:

— Еще в роддоме моя жена познакомилась с женщиной. Ее зовут Мария Литвинова. Она мать-одиночка, растит полугодовалого ребенка. Я считаю, что этот ребенок — сын Лики.

— Почему ты так считаешь? — Она отложила вязание, внимательно посмотрела на своего мальчика.

— Лика слишком быстро успокоилась после смерти ребенка. Я ни разу не видел, чтобы она плакала. Зато она почти не вылезает от этой Литвиновой. Неспроста это все.

— Перестань, Егор, это же объяснимо. Эта… твоя жена потеряла ребенка, а у ее новой подруги есть малыш. Для женщины естественно привязываться к детям, пусть даже чужим.

— Нет, — упрямо повторил сын. — Я считаю, что Лика подкупила эту Литвинову.

— Егор, ты сам себе перечишь. Ты же сказал, что твоя жена познакомилась с подругой в роддоме. А в роддом, сынок, поступают только будучи беременными. Если даже предположить, что твоя жена отдала сына, то у этой Литвиновой должно сейчас быть сразу два ребенка: свой собственный и Ликин. Так?

— Не знаю, — Егор надолго задумался. — Все равно что-то тут не так. Лика в этом мальчишке души не чает, подарками заваливает, с мамашей его по телефону каждый день болтает.

— Сам же сказал, что они подруги.

— Подруги! Да у Лики отродясь не водилось никаких подруг! Я был ее единственной подругой.

— Все меняется, мой мальчик. Люди тоже меняются.

— И изменяют…

— Прости.

— Ничего, мама. Я уже начинаю привыкать.

— Не думай об этом, сынок.

— Не могу не думать. Я от этих мыслей скоро с ума сойду.

— А узнай-ка все про эту Марию Литвинову, — сказала она после долгих раздумий. — Всю подноготную узнай, ты же можешь. Была ли она беременна? От кого? Куда делся ее хахаль? С кем она сейчас живет? Где ее родственники?

— Зачем?

— Узнай сначала, а потом я тебе расскажу.

Через неделю перед ней лежало подробное досье на Марию Андреевну Литвинову двадцати пяти лет от роду.

В жизни девчонки не было ничего примечательного, заурядная такая жизнь. Лидию Степановну заинтересовали только несколько пунктов.

Пункт первый: Литвинова действительно была беременна и родила сына.

Пункт второй: отец ребенка, сожитель Литвиновой Антон Петрович Погорелов, бросил любовницу, как только узнал о ее беременности.

Пункт третий: оба, и Литвинова, и Погорелов, не были коренными москвичами. Первой квартира досталась после смерти бабки, а у второго вообще не имелось жилплощади. Родственники обоих жили в глухой провинции и в столицу не наведывались.

План родился за ночь. Он был прост и гениален одновременно. Судя по досье, Литвинова — девушка простодушная и наивная. В противном случае она не стала бы терпеть рядом с собой бабника и прощелыгу Погорелова. Втереться в доверие к такой простодушной окажется несложно, во всяком случае. Лидия Степановна на это надеялась. Она поживет рядом с девчонкой, осмотрится, понаблюдает за ситуацией изнутри, а там видно будет.

— У меня к тебе просьба, — сказала она сыну.

— Все, что захочешь, мама. — Егор смотрел на нее со смесью надежды и недоверия.

— Погорелова нужно убрать из Москвы. Сделаешь?

— Легко. Можно предложить ему работу в нашем питерском филиале. Он же компьютерщик…

— Хорошо. Тебе хватит месяца?

— Да. Что ты надумала, мама?

— Мне скучно, сынок, — она загадочно улыбнулась. — Я старая женщина, и мне скучно. Я решила развлечься, поиграть в частного детектива.

— Ты уверена, мама?

— Хуже ведь никому от этой затеи не будет. — Она погладила сына по голове. — Назовусь бабкой Погорелова, поживу там, осмотрюсь.

— Это опасно.

— Что — опасно? Ты бы стал подозревать семидесятилетнюю старуху?

— Ты еще не старая, мама.

— Неважно, — она нетерпеливо махнула рукой. — Ты же хочешь знать правду?

— Хочу.

— Я узнаю для тебя эту правду. Только давай начистоту, сынок. Если мальчик на самом деле окажется ребенком твоей жены, как ты поступишь?

Егор побледнел, надолго замолчал. Она терпеливо ждала. Ей было важно знать, чего хочет ее сын.

— Если я буду знать, что ребенок этого подонка топчет землю, мне станет очень тяжело жить, — сказал он наконец.

— А если ты будет знать, что он лежит в сырой земле, тебе станет легче?

Он снова надолго замолчал, а потом тихо сказал:

— Да.

Вот и все. Каждый из них сделал свой выбор. Пришло время действовать…

Она была права — та девочка, Маша Литвинова, оказалась наивной и простодушной. Она с ходу поверила всем россказням. Это выглядело так, словно бедняжка только и ждала, чтобы ее кто-нибудь обманул. Глупая, неосторожная девочка.

Был еще пес. Пса надо было опасаться больше, чем его хозяйки, у животных развита интуиция, они чувствуют зло. Но пес оказался под стать своей хозяйке, глупым и простодушным, даром что ротвейлер.

А ребенок?..

Мальчик как мальчик. Красивый, крепкий малыш. Сразу и не скажешь, на кого он похож и чей он ребенок. Время покажет.

Егор говорил что-то о генетической экспертизе. Как только у нее выдастся такая возможность, она возьмет материал для этой самой экспертизы, а пока торопиться некуда. Нужно пообвыкнуться, осмотреться.

Ей хватило месяца, чтобы понять — Маша любит мальчика больше жизни. Ни за какие деньги невозможно симулировать материнскую любовь. Она сама мать, она это знает, как никто другой.

А еще Маша с сыном живут крайне бедно. Спрашивается — куда она дела полученные на воспитание ребенка деньги? Опять нестыковка.

Она уже собиралась отказаться от своего плана, когда в Машиной квартире появилась Лика…

Это было невероятно, но обе женщины смотрели на мальчика таким взглядом, который бывает только у родной матери. Что же это такое? Получается, прав Егор? Нет, надо остаться и понаблюдать. Рано или поздно эта негодяйка чем-нибудь себя выдаст и правда выплывет наружу. Время терпит. Ей некуда спешить. И потом, есть своя прелесть в такой вот незатейливой, суетливой жизни.

Глупая Машка, кажется, уже успела к ней привязаться. И пес, и мальчишка…

Мальчишка. Она будет считать его Машиным сыном, пока не появятся стопроцентные доказательства обратного. Так проще. Так она себя ничем не выдаст.

И вот еще что, нужно что-то делать с Погореловым. Машка, похоже, до сих пор его не забыла. А вдруг ей захочется с ним пообщаться или ему — повидаться с сыном? Что тогда?

Нет, Погорелова нужно убрать. Ссылка в Петербург — это слишком ненадежно. Если он решит вернуться, все пойдет насмарку.

Она устранила эту проблему во время одной из своих ежемесячных «поездок за пенсией». Погорелов умер мгновенно. Жалеть его не за что. Машка должна быть ей благодарна…

Через три месяца Маша устроилась на работу. Оставила Ваньку на попечение заботливой бабки. А она и опекала, и заботилась. К Машке у нее не было никаких счетов. Девчонка ей даже нравилась. Хорошая девчонка, хоть и наивная. А быть бабушкой, оказывается, так здорово. Намного интереснее, чем она думала. Как жаль, что у Егора не может быть детей.

Машка работала с утра до вечера секретаршей Серебряного, а ей врала про какой-то компьютерный отдел и начальника-зверя. Глупая девочка. Егор давно ей все рассказал — и про секретаршу, и про зверя-начальника. Машка врала, потому что считала ее пуританкой, кажется, она даже немного ее побаивалась. Лидия Степановна сознательно выбрала образ «старушки старой закалки», и пуританству ее имелось разумное объяснение.

Татуировки — последствие жизни на зоне. Она слишком поздно вспомнила про татуировки на руках и груди. Теперь приходилось даже в жару ходить в наглухо застегнутом платье с длинными рукавами. Вот так-то! А Машка считала, что баба Тоня — завернутая на целомудрии старая перечница.

Время шло, Егор начал нервничать. Они виделись теперь очень редко. Связь поддерживали с помощью мобильного телефона. У нее был простенький «Сименс». Она держала его выключенным, прятала в своих вещах и включала только тогда, когда Машка уходила на работу Она не хотела попасться на ерунде.

Сын торопил, ему надоело ждать. Он хотел знать правду. Она тоже хотела знать правду, но считала излишнюю поспешность вредной.

Егор дал ей адрес, по которому она должна была отвезти ребенка, чтобы у того взяли анализы. Казалось бы, что сложного? Машка на работе, бери дите и вези его в клинику. Но это только на первый взгляд. Если Ваньку станут колоть, останутся следы. Что она скажет Машке, как объяснит следы уколов? Нет, нужно выбрать подходящий момент, дождаться каких-нибудь прививок или плановых анализов и тогда уже все сделать под шумок, чтобы комар носа не подточил.

Перед Новым годом Ванька заболел воспалением легких, и его с Машей положили в больницу. Две недели Лидия Степановна была предоставлена сама себе и как-то однажды поймала себя на мысли, что скучает. Даже не конкретно по Машке и ее пацаненку, а в принципе по такой вот нормальной жизни. Как жаль, что у нее не будет собственных внуков…

Ванька выздоровел, они с Машей вернулись домой. Через месяц ребенка нужно было везти на контрольные анализы, но вечно занятая Машка вдруг пожелала сделать это сама. Лидия Степановна не стала настаивать. Сама так сама. Куда спешить?

А потом у Машки случился служебный роман. Глупая девочка считала, что баба Тоня не видит ничего дальше своего носа. Можно подумать, трудно догадаться, что это за «сверхурочная работа».

Бедная девочка. Нашла с кем связаться! А Серебряный, паразит, искалечит девчонке жизнь и даже не заметит. Как бы ей намекнуть потактичнее?

Впрочем, какие уж тут намеки? Она же, баба Тоня, простая и недалекая, она же ничего не видит дальше своего носа…

Ладно, она пока просто понаблюдает.

Она оказалась права — «служебный роман» закончился так же внезапно, как и начался. Машка плакала по ночам и продолжала считать, что баба Тоня ни о чем не догадывается.

Пока Маша зализывала раны, женщина приступила наконец к делу Ваньку нужно было везти на прививку. По пути в поликлинику они заехали по указанному Егором адресу…

Странно, но она оказалась не готова к правде. Егор не ошибся — Ванька не был Машиным сыном. Как такое могло случиться? Она ничего не понимала.

Если Ванька не Машин сын, тогда где же ее родной ребенок?

Вопросы, вопросы…

Что ей до Машкиного ребенка? Она выяснила все, что было нужно, пришло время действовать…

Мальчонку жалко. Говорят же, сын за отца не ответчик. Егор не прав. Наказывать надо не пацаненка, а его беспутную мать. Это она во всем виновата.

Эх, ее бы воля…

Но у Лидии Степановны не было своей воли. Она должна защищать интересы сына, а сын хочет, чтобы доказательства неверности его жены были уничтожены.

Мальчонку придется убрать…

Что ей еще один смертный грех?..

Машку жалко. Хорошая девочка, пусть и наивная. Ничего, она еще молодая. Поплачет и успокоится. Нарожает еще детишек.

Развязку ускорила сама же Машка — полезла с опасными вопросами про Погорелова. Тут, как ни крути, пришлось действовать…

— …Ой, баба Тоня! Это игушка? — Ванька зачарованно рассматривал наборную рукоять ножа.

— Да, внучек, это такая игрушка…

* * *

— …Ты спрашивал, как Лика и твоя мать оказались в одном месте, — Серебряный покосился на приоткрытую дверь, — прочти письмо своей жены и все поймешь.

— Ловко, Серый. — В глазах Егора плескалось безумие. — Думаешь, я ничего не понимаю? Пока я буду читать, у тебя будут развязаны руки.

— Тогда как ты узнаешь правду?

— А я уже знаю правду.

— Ты знаешь только часть правды. — Серебряный старался не смотреть на дверь.

— А мне достаточно! Что ты можешь добавить?

— Я могу рассказать тебе, что делала Лика в доме твоей матери.

— Попробуй, но учти, Серый, — Егор криво усмехнулся, — если мне не понравится твоя правда, я превращу твою подружку в фейерверк.

Едва слышно скрипнула дверь…

— Лика знала, что у тебя есть мать, — сказал он громко, стараясь, чтобы его голос заглушал посторонние звуки.

— Этого не может быть!

— Может! Ты же поддерживал связь с матерью по телефону. И ты называл ее мамой. А Лика услышала и при первом же удобном случае просмотрела твою электронную записную книжку и нашла телефонный номер.

— И?

— И когда пропал мальчик, она решила, что ты к этому причастен. Тебя не было в городе, ты уехал в Питер, и Лика подумала, что если поговорить с твоей мамой, то та сможет помочь. Сможет повлиять на тебя, уговорить не причинять зла ребенку.

— Откуда ты знаешь, что подумала моя жена? — голос Егора сорвался на крик.

— Успокойся! Я знаю это из письма Лики, того самого, которое ты так боишься прочесть. Лика позвонила твоей матери, они договорились о встрече, а дальше… Твоя жена и представить себе не могла, с кем ей предстоит встретиться. А твоя мать ненавидела Лику…

— Это неправда! Мама любила Лику!

— Это ты ее любил, а твоя мать любила тебя. И она решила, что без Лики тебе будет лучше!

— Нет!

— Да! Я ничего не выигрывал от смерти твоей жены и твоей матери! Они обе были нужны мне живыми. Кто-то из них обязательно знал, где ребенок!

— Нет! Нет! Нет! — кулаком, как маленький мальчик, Егор вытер слезы. — Она мне обещала… Они обе мне обещали… Ты врешь! Выкручиваешься, выгораживаешь себя. Это ты их убил!

— Егор, прочти письмо!

— Прочту! Обязательно! Потом… — Он медленно поднес зажигалку к Машиному лицу. — Что-то холодно, тебе не кажется?..

Все произошло за считаные мгновения, которые показались Серебряному вечностью. Медлить было нельзя, он рванулся вперед. Но его опередили…

Тайсон, полуживой, истекающий кровью, мертвой хваткой вцепился в ногу Егора.

Вот он — фактор внезапности.

Егор вскрикнул, удивленно посмотрел на пса, терзающего его ногу.

— Что за?..

Серебряному хватило времени. Тай подарил ему недостающие мгновения…

Удар пришелся Егору в челюсть. Что-то хрустнуло. Егор взвыл. Зажигалка упала на пол, в лужицу бензина…

Это был неравный бой: двое на одного. Но Серебряного не мучили угрызения совести, он защищал свою женщину.

Егор плашмя упал на пол. Тай пополз следом, оставляя на паркете кровавый след. Он защищал свою хозяйку…

Они воевали, а женщина, из-за которой лилась кровь, с безучастным лицом сидела в кресле. Она даже не была свидетелем их боя… она находилась где-то далеко…

— Все, Тай! Хватит! — Серебряный попытался оттащить пса от неподвижно лежащего тела. — Отпусти его, Тайсон!

Пес посмотрел на него умными, человечьими глазами и, не разжимая челюсти, тихо рыкнул.

Он так и умер со сжатыми челюстями, не выпуская врага. Хороший пес…

Серебряный погладил мертвого Тайсона по голове, отдавая дань уважения погибшему в бою партнеру, подошел к Маше.

— Маша!

Она не отвечала, смотрела сквозь него.

— Маша! — Серебряный встряхнул ее за плечи.

За спиной послышался шорох…

Он слишком поздно вспомнил про зажигалку и про то, что Егор в прошлом тоже был гладиатором, а гладиаторы никогда не сдаются…

Язычок пламени лизнул бензиновую лужу. Огненные ручейки вскарабкались по одежде Егора, побежали к Машиным ногам. Пропитанная бензином юбка вспыхнула мгновенно. Огонь и боль вывели Машу из ступора. Она закричала…

Серебряный бросился сбивать пламя, сначала голыми руками, потом своим пиджаком. Подхватил Машу на руки, вынес на улицу. За спиной уже набирало силу пламя. Высохший за лето дом занялся мгновенно.

Поливочный шланг лежал на газоне. Только бы была вода!

Серебряный крутанул вентиль, в трубах загудело, из шланга вырвалась струя…

Маша ничком лежала на газоне, от обгорелых лохмотьев, в которые превратилась ее одежда, шел пар.

— Маша? — Серебряный посмотрел на ее обожженные ноги. Ожоги поверхностные. Все заживет, даже следов не останется. Его собственные руки тоже ныли. Серебряный рассеянно глянул на покрытые волдырями ладони. Это тоже ерунда.

— Машенька!

Она была в сознании, смотрела на него своими ярко-зелеными глазами и силилась что-то сказать.

— Тай? — догадался Серебряный.

Она молча кивнула.

— Я попробую…

У него ничего не вышло. Из распахнутой двери вырывались языки пламени.

— Девочка, — он обнял Машу обгоревшими руками. — Он уже был мертв. Ему уже не больно.

— И Ваньке уже не больно… — По ее лицу катились слезы…

Бедная девочка…

А он обещал вернуть ей сына…

Обещал и не сдержал обещания…

* * *

Прошел месяц. Их раны зажили. Физические. А что делать с ранами душевными, Серебряный не знал. Он забрал Машу к себе, он не отходил от нее ни на шаг: лечил, кормил, как маленькую, с ложечки, разговаривал с ней, уговаривал…

А она молчала, покорно терпела неумелые проявления его любви и молчала.

Днем молчала, а ночами заходилась криком: звала сына, звала Лику и никогда не звала его…

Его жизнь превратилась в ад. Из-за чувства вины, из-за страха за Машу он не мог ни есть, ни спать, ни работать. Ему тоже снилась Лика, почти каждую ночь. Лика сердилась. Он никогда не видел ее такой сердитой. Она что-то говорила ему, но, когда наступало утро, Серебряный помнил только одно — имя.

Элеонора…

Он знал, почему не может успокоиться Лика. Он знал, почему молчит Маша.

Тело мальчика так и не нашли.

Серебряный поставил на уши всю полицию. Люди Щирого каждый день прочесывали Москву.

Ничего. Никаких следов.

Душа Лики не успокоится…

Маша будет продолжать молчать…

А его будут мучить кошмары…

Есть еще работа, которую он забросил на целый месяц. Есть дела, которые требуют его личного присутствия. И есть Маша, которую страшно оставлять одну…

На помощь пришла Аннушка. Он сидел за рабочим столом и тупо выводил в ежедневнике одно-единственное слово — «Элеонора».

Лика хотела, чтобы он встретился с Элеонорой. Сегодня утром он наконец понял это.

— Иван Матвеевич, — Аннушка неодобрительно покосилась на доверху заполненную окурками пепельницу, которую вымыла всего пару часов назад, — я тут подумала, хотите, я побуду с Машей, пока вы на работе? Я же вижу, что вы волнуетесь.

— Присядь, Анна. — Он закурил очередную сигарету.

Аннушка послушно села, сложила пухлые руки на коленях.

— Мне нужно поговорить с кем-нибудь… — Серебряный запнулся. Все это попахивало чертовщиной: и его «вещие» сны, и редкое имя Элеонора. В его окружении не было ни одной женщины с таким именем. Но сейчас он готов был поверить во что угодно, только бы найти мальчика…

— Я слушаю вас, Иван Матвеевич, — сказала Аннушка очень серьезно.

— Может, мой вопрос покажется тебе странным. — Серебряный глубоко затянулся сигаретой. — Скажи, имя Элеонора тебе ни о чем не говорит? Ну, может, Маша при тебе упоминала о женщине с таким именем?

Аннушка отреагировала на его вопрос неожиданно бурно: сначала побледнела, потом пошла красными пятнами, а потом разрыдалась.

Серебряный растерянно смотрел на плачущую секретаршу и не знал, что делать.

— Это моя вина, — всхлипнула Аннушка. — Это я потащила Машу к той женщине.

— К какой женщине? Анна, прекрати немедленно реветь!

— К ясновидящей, Элеоноре. Она мне в свое время очень помогла, вот я и подумала, может, она и Маше… — Аннушка вытерла заплаканное лицо носовым платком, испуганно посмотрела на Серебряного. — Когда Ванюшка пропал, мы с Машей поехали к этой Элеоноре. Я думала, она поможет, а она…

— Что — она?!

— Она нас даже слушать не стала, посмотрела на Машу и говорит: «Твой ребенок умер». С Машей тогда истерика случилась… — Аннушка снова разрыдалась.

Серебряный встал из-за стола, осторожно погладил женщину по голове.

— Что она еще сказала?

— Кажется, больше ничего. Нет, постойте! Я хотела дать ей денег, а она сказала, что мы к ней еще придем, тогда и расплатимся.

— Анна, а ты помнишь дословно, что та женщина сказала про ребенка?

— Ну да…

— Повтори.

— Она сказала: «Твой ребенок умер».

— Поехали!

— Куда?

— К Элеоноре.

— Зачем?

— Поговорить…

Двери им открыла девушка, худенькая, невзрачная, болезненно бледная. Она скользнула по их лицам равнодушным взглядом, сказала хриплым, точно ломающимся голосом:

— Элеонора вас уже ждет.

Аннушка шагнула было через порог…

— Только его. — Девушка бросила быстрый взгляд на Серебряного. Кажется, глаза у нее были разноцветными.

— Аннушка, останься в машине, — попросил он.

Она послушно кивнула, кажется, даже обрадовалась.

— Пойдемте со мной.

У нее действительно были разноцветные глаза: один синий, второй изумрудно-зеленый. А взгляд… Серебряному показалось, что девушка видит его насквозь, такой у нее был взгляд.

— Как вас зовут? — спросил он.

— Селена. — По ее лицу пробежала рябь, разноцветные глаза вдруг потемнели, стали почти черными. Или это ему так показалось?

— Она молчит, ваша женщина? — спросила она.

— Молчит, — согласился он.

— А по ночам кричит?

— Да, по ночам кричит.

— А вам снится Элеонора?

— Мне снится ее имя.

Она удовлетворенно кивнула, словно это было совершенно нормально, что имя может сниться.

— Пойдемте. — Глаза из угольно-черных снова стали разноцветными: один ярко-синим, второй изумрудно-зеленым. Мистика и чертовщина…

У ясновидящей было такое же необычное лицо, как и у девушки. Только переходы из одного состояния в другое оказались более плавными. Отработанными, что ли? Она была очень красива. Впечатление не портили даже совершенно седые волосы. А глаза, глаза у нее были черными-черными, непроницаемыми. И смотрела она прямо на Серебряного, точно в самом деле могла его видеть.

— Вы пришли узнать про мальчика? — скорее утвердительно, чем вопросительно сказала она…

* * *

…Маленький скверик перед офисом был усыпан каштанами. Серебряный сел на скамейку, подобрал с земли каштан.

Он искал уже больше месяца. Элеонора не дала никаких четких инструкций, лишь велела искать веселое место, где много зверей, А где искать это «веселое место» и что делать, когда (если) оно найдется? И как он поймет, что это то самое место, а не какое-нибудь другое?

Элеонора не сказала. Она только сказала: «Вы сразу поймете».

Он начал с зоопарка. Это место не казалось ему слишком веселым, зато там было много зверей. Неделю, вместо того чтобы идти на работу, он ходил в зоопарк. Он излазил территорию зоопарка вдоль и поперек. Он надоел своими странными расспросами служащим. Он успел изучить почти весь видовой состав представленной фауны, но так и не понял — то это место или нет.

Потом пришел черед цирка. Потом — Театра Юрия Куклачева. Он сходил на тюзовское представление сказки «Волк и семеро козлят», теша себя слабой надеждой, что «звери» могут быть иносказательными. Он даже побывал в краеведческом музее.

Ничего.

Он уже подумывал заняться кинологическими и охотничьими клубами, хотя понимал, что это скорее жест отчаяния. Так можно искать до бесконечности.

А Маша молчит…

А ему по-прежнему снятся кошмары…

Налетел ветер, обычный для начала октября, сорвал с тумбы старую, пожелтевшую от времени и непогоды афишу, швырнул под ноги Серебряному.

Он подобрал афишу, скорее по инерции, чем из любопытства посмотрел на расплывающуюся надпись: «Цирк шапито! Торопитесь! Количество билетов ограничено!»

Смешно! Кто в пресыщенной Москве пойдет на представление какого-то бродячего цирка?

«…на арене — клоуны Буги и Вуги, воздушные гимнасты, женщина-змея, дрессированные собаки, танцующие пони, говорящий шимпанзе».

Это же надо — говорящий шимпанзе! Наверное, недостающее звено между обезьяной и человеком разумным. И когда этот чудо-цирк осчастливил столицу?

Серебряный посмотрел на дату. От волнения у него перехватило дыхание — с первого по двадцать шестое августа, ровно два месяца назад.

Узнать маршрут бродячего цирка не составило большого труда. По всему выходило, что нужно ехать в Александров.

До разрисованных вагончиков было еще метров сто, а в ноздри уже шибал специфический звериный дух. Серебряного замутило. Запах цирковой арены всегда ассоциировался у него с запахом другой арены, оставшейся в далеком прошлом, в сибирских лесах. Только из-за одного этого он не любил цирк.

Вагончики стояли кругом, как в старину цыганские кибитки, образуя что-то вроде двора или загона. Между ними на натянутых веревках сушилось белье, детские вещички, попоны. Чуть в стороне возвышался потрепанный красно-оранжевый шатер, противно поскрипывала переносная карусель. На облезлой лошадке сидел ребенок. Вязаная шапочка, клетчатое пальтишко, резиновые сапожки — сразу и не поймешь, мальчик это или девочка. Карусель медленно кружилась, ребенок самозабвенно болтал ножками.

Серебряный подошел поближе.

— Привет.

Ребенок бросил на него испуганный взгляд, вцепился ручонками в лошадиные уши.

— Тебя как зовут?

Он уже знал, как зовут этого малыша. Ему даже не нужно было сверяться с фотографией. У мальчика были глаза Стрижа…

Сердце забилось часто-часто. Невыносимо сильно захотелось курить.

Он нашел «веселое место, где много зверей». Он нашел Машиного сына.

Живого!

— Ты Иван, да?

Мальчик застенчиво улыбнулся, закрыл лицо чумазыми ладошками. Сквозь пухлые пальчики на Серебряного смотрели любопытные хитрые глазки.

— А я приехал за тобой, чтобы отвезти тебя к маме.

— …Ванька! — Женский крик резанул слух.

Серебряный поморщился и обернулся. К карусели спешила пожилая женщина, одетая в ватные штаны и фуфайку.

— Вот ты где, паршивец! Сколько раз тебе говорить, что нельзя выходить из вагончика без разрешения?! И кто тебе карусель включил?

Женщина сняла мальчика с лошадки, бросила подозрительный взгляд на Серебряного.

— Что вам нужно?

— Здравствуйте, — Серебряный улыбнулся.

— Ну здравствуйте, — сказала она не слишком приветливо. — Представление будет только вечером, билеты в кассе.

— Я хотел бы с вами поговорить.

— О чем? — женщина поправила малышу шапку, вопросительно посмотрела на Серебряного.

— Вот о нем.

— О Ваньке? Слушайте, а вы, собственно, кто такой?

Он задумался, курить хотелось все сильнее и сильнее.

— Я друг матери этого малыша, — сказал он.

— Друг, значит? — Женщина взяла мальчика за руку, посмотрела по сторонам. — Знаем мы, какие у нее друзья. Иди лучше, а то я сейчас сыновей кликну. Они тебе бока наломают.

— Не надо сыновей, — примирительно сказал Серебряный. — Давайте лучше я вам кое-что расскажу.

— Некогда мне сказки слушать! Пойдем, Ванька.

— Подождите! — Он достал из бумажника стодолларовую купюру. — Я готов оплатить ваше время.

Женщина посмотрела сначала на деньги потом на мальчика:

— Ты у нас, Ванька, какой-то золотой ребенок. Все за тебя деньги предлагают. Ладно, уж, — она забрала деньги, спрятала в карман фуфайки, — давай, рассказывай.

— Можно мне закурить?

— Да кури! И меня угости. Тебя зовут-то как?

— Иваном. — Серебряный протянул женщине сигареты.

Она прикурила, удовлетворенно кивнула:

— Кучеряво живешь. Ну давай, рассказывай свою историю…

Они курили. Серебряный говорил, женщина слушала. Ванька снова оседлал лошадку.

— Значит, вот какая у тебя история? — сказала женщина, когда он закончил рассказ. — А теперь, сокол ясный, послушай мою историю. Месяца два назад прибилась к нам старуха с мальчонкой. Вон с ним, — она кивнула на Ваньку. — Заберите, говорит, внука, Христом богом прошу! Ясное дело, мы сначала отказались, у меня самой внуков семеро по лавкам. А она давай деньги совать. Сколько, не скажу, но сумма приличная. За такие деньги я и этого оглоеда, и своих семерых могла пять лет кормить. У нас ведь заработок знаешь какой? Да практически никакой. Давно пора контору закрывать, да у моего старшего, он директор этого балагана, рука не поднимается. Мы ж цирковые, другой жизни не представляем. Вот и перебиваемся с копейки на копейку. Зверье да детей накормили, и то слава богу. А про новый реквизит уже лет двадцать никто не заикается. В общем, согласились мы забрать мальчонку. Не бескорыстно, конечно, сам понимаешь. Но мы Ваньку не обижаем. Что мы, нелюди какие?! Сам смотри, ребенок одет, обут, сытый, здоровый. Что еще нужно?

Серебряный слушал женщину и молча кивал головой.

— Да я, если хочешь знать, вообще считала, что мы мальчика спасаем от матери-садистки. Нам бабка про нее такого рассказала! Пьет, мужиков водит, дите на хлебе и воде держит, да еще и поколачивает. А бабка старая уже, сама его не поднимет. В детский дом, говорит, отдавать жалко, а мы вроде как люди положительные и мальчика к профессии пристроим.

— А документы на ребенка?

— А что документы? Кому они нужны? У нас вон недавно вагончик сгорел. Так там половина документов сгинула. Какой с нас спрос? А что, его мать на самом деле порядочная женщина?

Серебряный закурил новую сигарету.

— Его мать уже два месяца с ума сходит. Мы думали, что малыша убили.

— Типун тебе на язык! — Женщина торопливо перекрестилась. — Ты что несешь?!

— Отдайте мне мальчика.

— Зачем это? — взгляд женщины сделался подозрительным.

— Я домой его заберу. Ванюшка! Ты хочешь к маме?

Мальчик слез с лошадки, подошел к краю помоста, посмотрел на него серьезным, недетским взглядом.

— Хочу.

— Так, стоп! — Женщина замахала руками. — Ишь, какой прыткий! А если ты меня обманываешь? Может, ты мальчонку на органы забрать хочешь или еще на что?

— Мать, какие органы?!

— А ты докажи, что это твой мальчик!

— У меня есть документы.

— Документы подделать можно.

— Слушай, мать, — Серебряный потерял терпение. — Где твой сын?

— Это который?

— Который начальник этого балагана.

— Это не балаган! Это солидное заведение!

— Оно станет солидным после определенных финансовых вливаний, — вкрадчиво сказал он. — Или мне полицию вызвать, чтобы вас за похищение ребенка привлекли?

Женщина, до этого боевая и решительная, испугалась не на шутку:

— Да ты что?! Какое похищение?! Какая полиция?!

Серебряный тяжело вздохнул.

— Отведешь меня к директору или как?

— Отведу. Ванька, иди сюда.

Директор цирка, добродушного вида увалень, оказался мужиком сообразительным и оборотистым. Странно, что при такой оборотистости цирк терпел убытки. Предложенную Серебряным сумму он тут же удвоил. Серебряный не стал торговаться.

— Давай мальчика, — сказал он матери.

— Подожди ты, ирод! — отмахнулась та. — Я дите хоть накормлю перед дорогой.

Серебряный сидел за столом и с несвойственным ему умилением наблюдал, как Ванька уписывает манную кашу.

— Реветь будет, — убежденно сказала тетка.

— Не будет. — Серебряный улыбнулся. — Ванька, ты мужик?

— Угу, — ответил мальчик, облизывая испачканные в каше пальцы.

— А мужики не плачут. Ты не будешь плакать?

Ванька покачал головой.

— Вот и молодец! Настоящий мужик! Скоро ты увидишь маму.

— И Тая? — спросил Ванька.

— Давай сначала маму, хорошо?

Мальчик снова кивнул.

Они уже усаживались в машину: Серебряный за руль, Ванька сзади, на пассажирское сиденье.

— Стойте! — К ним спешила все та же тетка. — Вот, — она просунула в открытое окошко плюшевого медведя, — он без этой зверушки не засыпает.

— Бери мишку, Иван, — скомандовал Серебряный.

Ванька прижал игрушку к животу, нетерпеливо заерзал.

— Поехали? — спросил Серебряный.

— Поехаи!

* * *

Аннушка ушла. Маша старательно закрыла за ней дверь. Она теперь все делала старательно: застилала постель, убирала в квартире, поливала цветы…

Так было нужно. Так удавалось сохранить хотя бы иллюзию нормальной жизни. Она знала, что настоящей жизни у нее больше никогда не будет. Для настоящей жизни нужен стимул, а стимула нет.

Она бы не стала бороться, цепляться за реальность, если бы не Серебряный. Ему и без того тяжело. Она видела, как он переживает. Видела и ничего не могла с собой поделать. Она даже поговорить с ним не могла. Маше казалось, что она разучилась разговаривать.

Надо наконец взять себя в руки и уйти. Серебряному тяжело. Он целыми днями где-то пропадает. Она его понимает и не осуждает. Винить и казнить нужно только себя.

Все, решено — она напишет Серебряному письмо, она все объяснит…

Наступил вечер, напольные часы показывали девятый час. Серебряный за весь день так и не позвонил. Ему тяжело, она его понимает…

Маша сидела в гостиной, она даже свет не стала зажигать. Зачем? С тем мраком, что поселился у нее в душе, свет все равно не справится.

Тихо скрипнула входная дверь. Серебряный вернулся. Сейчас он спросит, почему она сидит в темноте, а она опять не сможет ему ничего ответить…

— Маша?!

Голос Серебряного был каким-то странным, даже в своем нынешнем сумрачном состоянии она это почувствовала.

— Машка! Иди сюда! Немедленно!!!

Ей не хотелось вставать из кресла, не хотелось включать свет, но в его голосе было что-то такое, что заставило ее двигаться.

От яркого света, заливающего прихожую, Маша сощурилась. У дверей стояли две фигуры: одна большая, вторая маленькая…

Она моргнула, прогоняя плывущие перед глазами радужные круги.

— Машка! — сказала большая фигура голосом Серебряного.

— Мама! — сказала маленькая фигура голосом ее сына…

Что-то он сделал неправильно. Надо было как-то ее подготовить. Сейчас не пришлось бы метаться между лежащей в обмороке Машей и ревущим Ванькой.

— Не плачь, Ванька! Мама просто заснула. — Одной рукой он обнимал мальчика, второй тряс бесчувственную Машу. — Сейчас мы ее разбудим. Ишь, надумала спать в такой ответственный момент! Да, Ванька?

— Спит? — Ванька перестал реветь, погладил Машу ладошкой по лицу. — Мама, встаяй…

Ей снился чудесный сон. Впервые за эти месяцы ей снился Ванька. Ванька гладил ее по лицу и говорил: «Мама, встаяй».

Ей не хотелось просыпаться, но она открыла глаза.

Сон не кончился.

— Пьяснулась! — радостно сказал Ванька и обнял ее за шею чумазыми, липкими ручками.

От него пахло молоком и шоколадом.

— …Он проголодался в дороге, я купил ему шоколадку, — виноватым голосом сказал Серебряный.

— Ванька? — Маша погладила сына по перепачканной шоколадом щечке.

Сон был таким реальным. Слишком реальным…

— Серебряный? — она прижала Ваньку к груди. — Серебряный?!

— Только не падай больше в обморок! У меня еще слишком мало опыта общения с двухлетними мужиками, — попросил он.

— Серебряный. — По ее счастливому лицу текли слезы.

— Машка, мы уставшие, голодные и грязные! Машка! Хватит валяться посреди прихожей! Между прочим, наш мальчик хочет спать…

Он нес какую-то чепуху и от всей души надеялся, что Маша не заметит его слез. Он же мужчина, а мужчины не плачут. Даже от счастья…

Эпилог

Маша хотела просто тихо расписаться, но Серебряный настоял на настоящей свадьбе: с подвенечным платьем, маршем Мендельсона и прочей мишурой. Ваньке тоже хотелось свадьбы. Он не знал, что это такое, но папа сказал, что будет очень весело, а Ваньку хлебом не корми, дай повеселиться.

Несмотря на Машины опасения, все прошло просто замечательно. Оказывается, свадьба — это не так уж и страшно.

Они сбежали от гостей довольно рано, сослались на то, что у Ваньки режим, который ни в коем случае нельзя нарушать.

— Не хочу спать, — ныл Ванька.

— Тихо, — заговорщицким шепотом сказал Серебряный. — Мы не пойдем спать, мы будем смотреть сюрприз.

— Сюйпиз! — Ванька захлопал в ладоши.

— Какой еще сюрприз? — насторожилась Маша.

— Пошли, жена, — он обнял ее за талию, — покажу.

Сюрприз сидел посреди их кровати и нетерпеливо поскуливал. Он был похож на плюшевую игрушку с черными, как пуговицы, глазами.

— Ой… — Маша взяла щенка на руки.

— Это наш Тай? — спросил Ванька.

— Да, это наш Тай, — сказал Серебряный. — В семье обязательно должна быть собака.

Content

Корсакова Татьяна Владимировна Мужчины не плачут

Татьяна Корсакова Мужчины не плачут

Эпилог