Барбара Картленд

Скверный маркиз

Глава 1

Дверь гостиницы отворилась, и из нее, мгновенно попав в бодрящие объятия морозного ноябрьского воздуха — нынешний день выдался необычно холодным, — вышел джентльмен.

Воздух был таким прозрачным и чистым, что, казалось, хрустел. Джентльмен остановился и задержался на ступенях у входа. Красота уходящего дня заворожила его. За деревьями парка садилось солнце, и ветки, последние листья с которых успели уже облететь, чернели на золотисто-алом фоне заката как тонкие ломкие пальцы или таинственные письмена, хранящие древние тайны, прочесть которые могут лишь посвященные — а непосвященные могут лишь просто любоваться закатным небом и безлиственною осенней порою. Джентльмен побыстрей закрыл за собой дверь, чтобы звуки застольного шума, смеха и гомона, доносящиеся из помещения, стали чуть приглушеннее. И вправду стало тихо. Джентльмен был настроен на то, чтобы напоследок в конце этого дня воспарить душой, созерцая краски заката на безоблачном ясном небе.

Гостиница, которую покидал сейчас джентльмен, носила название «Георгий и Змей». Джентльмен поглядел на вывеску и усмехнулся. Какие же страсти и чудеса стойкости во время пыток явил тут Георгий, чтобы его именем было названо заведение, сулящее посетителям комфорт и всяческие удовольствия? Джентльмен покрутил головой в поисках возможного собеседника, чтобы поделиться с ним этими мыслями, и издал короткий смешок. Ха-ха. Как гласит Церковь, по наущению дьявола персидский царь Дациан подверг христиан жестоким гонениям. На долю Георгия достались особенно тяжкие пытки. Его связывали и клали ему на грудь тяжелый камень, его били палками, морили голодом и бросали в пруд, а еще — пытали огнем и раскаленным металлом… И так продолжалось целых семь лет, в течение которых, вдохновленные стойкостью Георгия, все новые и новые люди обращались в христианство и дивились его содеянными во время пыток чудесами — по молитве Георгия с небес сошла молния и испепелила его палачей, а земля разверзлась и поглотила их. Но самым большим чудом Георгия, уже посмертным, стало спасение царской дочери, которой выпал жребий быть отданной на растерзание чудовищу — змею, дракону. Но тут явился на коне Георгий и пронзил змея копьем. Событие это так ярко впечаталось в память христиан, что святого Георгия равно почитают теперь католическая, православная, а вслед за ними — и англиканская церкви. Забавно! Джентльмен еще раз усмехнулся курьезам человеческой памяти и тем способам, каковыми благодарное человечество может выразить признательность своим героям… Сокрушенно вздохнув — о времена, о нравы! — и водрузив на темноволосую голову котелок — угол, под каким это было сделано, оказался весьма вызывающим, — джентльмен устремил взгляд на стоящий напротив через дорогу черно-желтый фаэтон, запряженный четверкой тщательно подобранных в масть гнедых лошадей. Коричневый цвет корпуса каждой был одного и того же ровного коричневого оттенка, стройные ноги у всех лошадок были черными ровно не выше запястных суставов, хвосты и гривы — без захвата оплечий — были также черными и в отблесках закатного освещения сверкали золотистым отливом. Эта щегольская чистопородная упряжка, принадлежащая джентльмену, стояла в ожидании не одна: заботливые грумы фаэтонов, парных двухколесных экипажей и элегантных ландо терпеливо дожидались при своих экипажах господ, уставших после проведенного в седле трудного дня, дабы с комфортом доставить их к домашнему очагу.

Джентльмен в лихо заломленном котелке, с наслаждением захватив в легкие побольше свежего воздуху, приготовился было неспешно шагнуть к своему фаэтону, размышляя, какие кары нашлет за его прегрешения фортуна на его голову, однако до его слуха донесся тихий и жалобный голосок, остановивший его:

— Умоляю вас, господа… Позвольте… позвольте же мне пройти! Пожалуйста…

— Нет, ты должна сделать выбор. Ты должна непременно выбрать! Он или я? Выбирай. Ну? — В развязной интонации говорившего прозвучали плохо скрытые нотки угрозы. «А вот это уже лишнее!» — подумал джентльмен. Одно дело — флиртовать с дамой, и совсем другое — принуждать ее к общению, когда она не хочет этого. Джентльмен с неудовольствием поморщился.

Он опознал этот голос — голос ветреного, насколько это было ему известно, баронета — и обернулся. Бросив рассеянный взгляд в сторону высокого крыльца черно-белого соседнего коттеджа под крышей из прессованной соломы, он увидел девушку в длинном синем плаще, отделанном серым мехом. На голову ее был наброшен капюшон, но даже на расстоянии джентльмен смог различить под его прикрытием белое личико и большие темные глаза на нем.

Дорогу молодой особе в плаще заслоняли двое: баронет, которого опознал джентльмен, и некий неизвестный ему молодой человек. Оба были в запачканных грязью белых лосинах и розовых охотничьих куртках с зелеными лацканами.

— Ну, давай же… решайся… выбирай! — развязно-настойчиво повторил баронет. Речь его выдавала изрядное воздействие горячего пунша, которым щедро их угощали после охоты.

Джентльмен, благоразумно решив не вмешиваться, сделал несколько шагов по направлению к своему фаэтону. В конце концов, все это его не касается, и если молодой Хэйдон и его неизвестный друг хотят подцепить какую-то из местных красоток, он не станет им портить молодую игру. Да еще в такой — охотничий! — день. Природа, извольте заметить, требует отдать ей свое… Куда от нее деться?..

— Пожалуйста… пожалуйста, позвольте мне пройти… умоляю… вас!

Звук этого голоса заставил джентльмена обернуться. Голос был такой юный, просящий и беззащитный, и звучало в нем что-то еще, заставившее его помедлить.

— Ну, я выиграл… — То был голос баронета. Несомненно, он был не только пьян, но выпитое спиртное сделало его амурное настроение весьма агрессивным. — Хо-хо! Ну давай, идем же, моя очаровательная малютка! Ну что ты так укрываешься капюшоном, ну покажи нам свои прекрасные глазки, крошка! Ну, иди ко мне ближе, давай!

С этими словами он подался вперед и вытянул руки, желая заключить в объятия ту, которая от него уклонялась то вправо, то влево, насколько это было возможно на тесном крыльце. В ответ на последний призыв баронета девушка в плаще резко отпрянула, и тогда джентльмен с изрядной долей надменности осадил друзей-охотников, не израсходовавших пыла преследования, зычным и властным окриком:

— Кажется, вы слышали: леди желает пройти!

Окрик — сочный, богатый оттенками баритон прозвучал в холодном сухом воздухе подобно выстрелу — возымел тот эффект, что двое на крыльце дернулись, насторожившись. Лицо баронета тут же приняло виноватое выражение — он узнал джентльмена. Его приятелю потребовалось больше времени, чтобы распознать, кто же это посмел помешать им в столь увлекательном занятии.

— Какого дьявола… Ты!.. — начал было второй, но, увидев джентльмена, тоже сконфузился, и агрессивность его моментально испарилась.

Джентльмен не удостоил вниманием тех, кому дал справедливый и суровый отпор. А фигурке, топтавшейся на пороге, он, подойдя к крыльцу, с легким поклоном вежливо предложил:

— Могу ли я сопроводить вас, мэм, до вашего экипажа? — добродушно-иронически спросил он с улыбкой.

Девушка кротко взглянула на джентльмена. В угасающем свете дня он смог рассмотреть, что она совсем молода, а глаза у нее не просто большие, а совершенно огромные.

— Благодарю… вас, — почти беззвучно ответила ему девушка, придерживая рукой капюшон, и, осторожно спустившись по звонким от мороза ступеням, будто боялась оступиться с них и упасть, стала подле джентльмена, не обращая внимания на баронета и его приятеля, которые молча перед ней расступились, пока она шла.

Роста она была очень маленького и едва доставала головой до широких плеч своего спасителя, тот же был необычайно высок и широк в плечах, даже могуч, так что девушка поглядела на него снизу вверх не без опаски. Не только один его взгляд, а и вся фигура его производила внушительное впечатление, и она поняла, почему эти двое охотников, только что преследовавшие ее, как недавно они преследовали лисицу, прикусили свои языки и хранили теперь гробовое молчание.

Коттедж, носивший название «Зеленый дол», стоял от гостиницы справа, за ним виднелось еще несколько таких же бело-черных небольших аккуратных домиков. По одну сторону от коттеджа высились деревянные сходни, по другую поблескивал подернутый некрепким ледком Мертвый пруд. Легенда гласила, что когда-то в нем было утоплено больше дюжины ведьм. Неподалеку стояла старомодная двуколка, в которую был запряжен толстый черно-белый пони. Он медленно продвигался вперед, пощипывая прихваченную морозцем травку с белыми кое-где и едва заметными островками снега. Двуколка и пони составляли трогательный и забавный контраст с элегантными экипажами и чистокровными скакунами, какими блистала аристократия, живущая вблизи этих мест. Спасенная из рук обольстителей девушка торопливо зашагала к двуколке. Джентльмен, идя с нею рядом, старался не опережать ее, но казалось, что он просто неспешно прогуливается — на два ее мелких шажка приходился один его шаг. Когда они отошли от коттеджей на порядочное расстояние и двое «поклонников» уже не могли ее слышать, незнакомка с чувством проговорила:

— Я очень-очень вам благодарна, сэр. Я сама виновата… Забыла, что на сегодня здесь назначена встреча охотников.

— Верно, это ежегодные встречи, — подтверждающе-величественно кивнул ей джентльмен, окидывая всю ее взглядом. Какая она ладненькая, трепетная…

— Да, это так, но я совершенно об этом забыла! — Она виновато ему улыбнулась. — И если бы не ваше такое счастливое для меня появление, сэр…

— Значит, в следующий раз вам следует быть поосторожнее. — Он тоже ей улыбнулся. — Ведь не всегда же я буду рядом, когда вам это потребуется…

— Я буду как можно более осторожна, сэр…

Они подошли к двуколке, и джентльмен заметил, что вожжи были свернуты в аккуратный узел и прицеплены к бортику.

— Вам далеко ехать?

Она покачала головой.

— Нет, мне совсем недалеко. И я еще раз вас благодарю.

Он опять взглянул на нее. Последний луч заходящего солнца проскользнул между нагих ветвей и ярко осветил лицо девушки. Она неожиданно оказалась на удивление красивой — даже прекрасной! Было что-то неземное в ее одухотворенном личике, мягко заостряющемся к подбородку — такого милого и нежного подбородка ему еще не приходилось видеть, или, во всяком случае, не приходилось давно. Это волшебное личико напомнило ему женское лицо с какой-то картины. Вот только с какой, чьей кисти? Он не мог вспомнить ни саму эту картину, ни имя художника. Хотя… Он отрешенно-задумчиво потер переносицу…

Пожалуй, есть в ней, в этой незнакомой ему особе в синем плаще, что-то боттичеллиевское — да, именно у Венеры с картины Сандро Боттичелли «Рождение Венеры» такой же вот маленький и чуть выдающийся вперед подбородок и такая же грива мягких и вьющихся волос! Бледно-золотистые, пышные, они окутывают и укрывают богиню, возникшую из пены морской и стоящую ступнями в раковине, которую, дуя, несет к берегу западный ветер — Зефир, — на картине он изображен слева… В светлых глазах Венеры — спокойствие и безмятежность, изначальная наивная умиротворенность, полное отсутствие обремененности тяжестью, какую неизбежно приносит постижение земного мира. И еще в ее глазах — уверенность: она знает о своей красоте и совершенстве, какого у людей попросту не бывает и быть не может, но вместе с тем взгляд Венеры немного потуплен, словно бы она извиняется за свою божественную грацию и безупречность обнаженного облика. Таким же взглядом — робким и в то же время в чем-то уверенным — смотрела на него сейчас незнакомка…

Все это в два мгновения пронеслось в сознании джентльмена, пока он улыбался девушке, явно смущая ее — он это видел, и ему это отчего-то очень и очень нравилось. Теперь он разглядел, что, оказывается, глаза у девушки синие, но не того синего цвета, какой обычно сопутствует бледно-золотистому — пшеничному — цвету волос, а вьющаяся прядка именно такого оттенка выбилась из-под ее капюшона! — нет, глаза незнакомки напоминали о той глубокой густой синеве, что таится и плещется в бурном зимнем студеном море. Но, что странно, длинные ее ресницы были при этом темными!

«Удивительные глаза, — отметил он про себя. — В них что-то загадочное, таинственное…» И, думая так, он не мог не заметить, что девушка смотрит на него как завороженная.

— Вам следует быть поосторожнее, — повторил он назидательно, забавляясь смущением девушки, а затем, опять несколько иронически усмехнувшись, спросил: — А я получу награду?

— Награду? — спросила она в свой черед изумленно.

Девушка все еще смотрела на него: никогда в жизни она не думала, что мужчина может быть так красив, так невероятно привлекателен и вместе с тем — выглядеть таким… циничным? насмешливым? Нет, все не то… Пожалуй — вот точные слова! — …он выражал своим обликом крайнюю степень беспутства!

«Это лицо, — подумала она, — могло бы быть лицом пирата, если бы не его аристократическая породистость и благородство черт!» Но его вопрос обескуражил ее, и она опустила глаза, ухватившись за борт двуколки, словно в поисках надежной поддержки и, если придется, защиты.

— Я вас спас, — проговорил с модуляциями джентльмен еще более назидательно, улыбаясь и поигрывая бровями, — и за вами должок, который вы обязаны мне уплатить. Вас не учили в вашей деревне, что долг чести превыше всех иных долгов и его во что бы то ни стало необходимо вернуть?

Девушка снова смущенно и нерешительно взглянула на джентльмена. Он только что ее спас, молнией пронеслось в ее голове — и что же? Хочет теперь сам воспользоваться добычей? Но почему-то страха она не испытывала.

— …Не совсем понятно… не знаю, что вы… имеете в виду, — почти шепотом пролепетала она.

— А я думаю, вы прекрасно все знаете, — и, двумя пальцами взяв ее за подбородок и повернув к себе ее лицо, джентльмен, обладатель колдовского голоса и обезоруживающей повадки, наклонился и прижался губами к ее губам…

Они стояли так долго и неподвижно. У нее было чувство, что она обратилась в камень, а ноги ее вросли в землю. Она не могла шевельнуть ни единым мускулом. Теплое и властное прикосновение губ к ее рту показалось ей чем-то из области нереального, и она не могла понять, в самом ли деле все так и произошло. Его губы словно пленили ее, а сам он будто стал ее безоговорочным властелином. Но каким-то краешком ускользающего сознания, очень смутно, она понимала, что должна от него бежать — бежать, бежать, как можно скорее, немедленно… Или надо хотя бы отодвинуться от него, отстраниться… Но как?.. Она была не способна заставить себя пошевелиться, воля ее ослабела, она чувствовала только, что растворилась в каком-то странном, не позволяющем ей свободно вздохнуть ощущении, которое ввергло ее в эту сказочную неподвижность. Джентльмен наконец выпрямился и отпустил ее — как-то неохотно он ее отпустил, с какой-то ленцой или с некоторым сожалением… Или это ей показалось? Да нет же, она не ошиблась, именно с неохотой отодвинулся он от нее…

— Да… Вы… вы, несомненно, сделаете чрезвычайно счастливым какого-нибудь молодого селянина, похожего, черт возьми, на бычка… — обронил он ей сухо и немного насмешливо — даже с каким-то, о боже, почти упреком? — и зашагал прочь, не оглядываясь. А она осталась стоять столб столбом и просто смотрела в растерянности, как он уходит… Прошло несколько минут.

Она по-прежнему не могла поверить в то, что случилось: мужчина, которого она прежде и знать не знала и о котором и слыхом не слыхивала, вот так запросто взял и поцеловал ее! И еще сказал ей что-то обидное… Что она ему сделала? За что он ее упрекнул? Да, но она сама повела себя очень нескромно, бесстыдно, во что просто нельзя поверить! — она не оттолкнула его, не попыталась даже как-то ему воспротивиться! Она покорно стояла и позволила его губам прижиматься к ее рту, не испытывая при этом и капельки какого бы то ни было отвращения… Наоборот. Все это было как наваждение, этого не должно было случиться, и все-таки оно случилось!

Прикусив губу и поглубже нахлобучив на голову капюшон, словно бы хотела спрятать в него пылающее лицо и закрыться от того, что только что произошло между нею и совершенно незнакомым ей джентльменом, она уселась в двуколку. Солнце скрылось за горизонтом до следующего утра, лишив все предметы золотистого и теплого освещения и придав им черты серой невзрачной реальности, а высокая широкоплечая мужская фигура стала от нее удаляться, пока совсем не растворилась в начавших сгущаться сумерках.

Но она не хочет смотреть на него… она не должна смотреть ему вслед… она знает только одно — она поскорее должна уехать… должна вернуться домой и постараться объяснить себе, что же это все-таки было…

Толстый черно-белый пони медленно и с явной неохотой тронулся в путь. Ему очень не хотелось покидать эту лужайку, трава на ней была сочная и хрусткая — и что с того, что дорога его лежит домой, а там его ждут удобное стойло и охапка свежего сена? Пони слегка прибавил шагу и, протрусив приблизительно с четверть мили, свернул к каменным воротам. Подъездная аллея была короткая, и, вынырнув из-под тени старинных дубов, двуколка оказалась перед красивым краснокирпичным особняком елизаветинских времен с полагающейся ему деревянной брусчатой крышей, заостренными окнами и дубовой, обитой гвоздями дверью.

При появлении двуколки немедленно возник грум, который ожидал приезда хозяйки у входа в дом.

— Вы припозднились, мисс Орелия, — заметил он с дружеской фамильярностью старого слуги, заслужившего привилегию при подходящем случае поворчать на хозяев.

— Да, знаю, Эбби, — ответила ему Орелия, — но бедная Сара упокоилась навек лишь час назад…

— Так она умерла, мисс?

Орелия кивнула:

— Да, Эбби, и нам приходится лишь радоваться тому. Она ужасно страдала от болей последние несколько месяцев.

— Да, я наслышан был, мисс, и то-то она радовалась, что вы были рядышком.

— Да, мне кажется, я была ей нужна, — кратко отвечала Орелия, спускаясь из двуколки. Отворилась дверь, и показался еще один старик, лет хорошо за семьдесят.

— Вернулись, мисс Орелия? А я уже хотел посылать за вами Эбби.

— Что-нибудь с дядей Артуром? — быстро спросила она.

— У него сейчас врач, мисс, но надеяться, видимо, не на что.

— Сейчас поднимусь к нему.

Орелия расстегнула плащ, и дворецкий снял его с ее аккуратных скульптурных плеч. Она пригладила рукой волосы, на секунду прикрыла глаза. Перед ее внутренним взором сияли солнечные лучи самой ранней весны… Она на секунду оцепенела, но стряхнула с себя наваждение и одернула верх небогатого своего облачения. Одета она была в темное, слегка старомодное платье, но оно не скрывало прелести грациозной фигурки и мягкой округлости юной груди. Длинная тонкая шея, белое личико в ореоле светло-золотистых волос… Фея? Нимфа? Богиня, сбежавшая из любопытства к земной жизни с Олимпа и закутавшаяся, дабы не быть узнанной, в невзрачные земные одежды…

Она взбежала по лестнице, едва касаясь ногами ступеней, покрытых старой ковровой дорожкой. На лестничной площадке остановилась и отдышалась. Глаза ее стали совсем темными — от тревоги и беспокойства. Чуть помедлив, она открыла дверь спальни.

На следующий день, едва проснувшись, Орелия снова вспомнила о джентльмене, избавившем ее от навязчивого внимания двух пьяных охотников, и о том, что между ними произошло. Этот красивый джентльмен ее оскорбил — иначе его поступок не назовешь.

Но был ли его поступок столь уж оскорбителен, спросила она себя. Разве она не поощрила его сама, не высказав протеста, не оказав ему сопротивления? Да, она поняла, что он принял ее за деревенскую простушку: «Вы, конечно, сделаете чрезвычайно счастливым какого-нибудь селянина, похожего на быка».

Она слышала этот голос с его сухой, насмешливой интонацией, ясно дававшей понять, что он и помыслить не может о ней как о подходящей жене для джентльмена.

Но ведь ни одна благовоспитанная дама, дама из благородного сословия не отважилась бы пуститься на двуколке в путь без мужского сопровождения! Ей очень хотелось бы объяснить ему, почему она остановила свой выбор на двуколке и толстом Пятнашке и отправилась в дорогу без слуги, но Эбби надо было срочно поехать в дальнюю от них аптеку за лекарством для тяжело заболевшего грума, который помогает ему на конюшне, и он взял для этого экипаж, а старая Сара была уже при смерти, так что Орелия решилась ехать немедленно и одна. Но все же как она могла допустить такую глупость, совсем забыв о предстоящей встрече охотников в гостиничном баре «Георгий и Змей»! И почему она словно лишилась языка и окаменела, когда незнакомец ее поцеловал? Может быть, это смерть Сары так подействовала на нее, что она потеряла способность здравого рассуждения — ведь бедную дорогую Сару она знала с детства… Именно Сара неусыпно и самоотверженно заботилась о ней всю ее жизнь, с тех самых пор, когда она лишилась родителей во время пожара — это случилось ночью, и помощь не смогла подоспеть вовремя, но маленькая Орелия была спасена и привезена родственниками в имение Морден к дяде Артуру. Жена его, страдавшая болезнью легких, тоже к тому времени умерла, и из просто служанки в доме Сара сделалась няней — своей семьи у нее не было, но детей она очень любила и души не чаяла в крошке Орелии и ее двоюродной сестре Кэролайн!

Имение Морден было расположено неподалеку от деревушки Борли, что в графстве Эссекс, в деревне Морден Грин. Здесь, в шестидесяти милях к югу от Лондона, когда-то давно, несколько веков назад, был построен бенедиктинский монастырь — в достаточно рискованной близости к женскому монастырю. Надо ли говорить, что такое соседство стало слишком непосильным искушением для аскетичных монахов? И вот один из них влюбился в юную и прекрасную послушницу Марию. Монах уговорил Марию бежать с ним, и запряженная лошадьми повозка уже готовилась выехать с монастырского двора, когда по чьему-то доносу преступные любовники были схвачены. Монаха вскоре повесили, а его возлюбленную замуровали в каменной стене монастыря Борли. С тех пор призрак девушки в серых одеждах часто видели вблизи монастыря и слышали стук лошадиных копыт, хотя никакая повозка в этот момент не проезжала ни здесь, ни на расстоянии, с которого можно было бы ее слышать. Привидение, обликом напоминавшее Марию, обычно проходило по парку, по одной и той же тропинке — тропинка эта получила название Аллея монахини. В шестнадцатом веке монастырь был разрушен, и на его месте возвели помещичью усадьбу. Неподалеку от этой усадьбы и было расположено имение Морден. Сара не раз рассказывала Орелии эту печальную историю, и Орелия очень сочувствовала двум влюбленным, кому так не повезло, хотя их счастье было очень возможно…

А теперь вот Сара умерла, больше она не скажет ни слова… Несколько недель перед тем она провела в больнице деревушки Борли, где за ней был надлежащий уход — больничку эту устроил в деревне сам доктор, и была она совсем небольшой, почти домашней, так что Орелия, часто навещая там Сару, не чувствовала себя виноватой за то, что эти заботы с ней разделили женщины из деревни, помогавшие доктору, — чтобы отблагодарить одну из них, особенно внимательную к Саре в эти скорбные дни, Орелия и зашла в тот злополучный коттедж, на ступенях которого ее так неожиданно для нее подловили эти двое разогретых спиртным и охотой друзей.

Умер и дядя Артур. Умер он на рассвете, держа ее за руку, а перед тем говорил — долго и много, но при этом речь его была только о тех, кто умер уже давно, о своей дорогой жене, которую он очень любил и после ее смерти так и не женился, или о незнакомых ей людях. Когда дядя заговорил о ее отце, Орелия поняла, как глубоко он любил своего умершего от неизвестной болезни брата, но были и другие родственники, которых он знал еще мальчиком, но которые для нее оставались лишь именами.

Незадолго до того, как испустить свой последний вздох, он вдруг позвал свою дочь:

— Кэролайн, где Кэролайн? Я хочу увидеться с Кэролайн!.. Приведите ее!

— Это невозможно сейчас… Она далеко, дядя Артур.

— Где моя милая девочка Кэролайн?

— Она… за пределами Англии, на континенте…

— Но как же так… Мне осталось жить совсем немного, а я не увижу мою милую Кэролайн?

— Она бы непременно была сейчас рядом с вами, если бы знала о вашей болезни! Но у меня до сих пор нет ее адреса, чтобы сообщить ей грустные новости…

— Моя Кэролайн где-то в другой стране! Ах, Кэролайн… Все время она где-то носится — не сидится ей дома, и всегда у нее какие-то неприятности… О, ты должна помогать ей, Орелия, моя разумная девочка…

— Боюсь, она не станет слушать моих советов, дядя Артур! Вы же так хорошо ее знаете!

— Нет, станет! Обязательно станет, она должна их слушать! — настойчиво внушал ей дядюшка свою волю. Голос у него был уже совсем слабый, но в нем звучала такая отчаянная настойчивость, словно это не был его последний наказ, а он готовился самолично проконтролировать указание. — И она должна всегда тебя слушаться! Твое воздействие на нее было всегда… благотворным… да… очень… Она менялась в лучшую сторону! Оставайся же с ней… не отпускай ее от себя… не дай ей оступиться… обещай мне!

— Обещаю, что постараюсь сделать все, как вы хотите, мой дорогой дядя Артур! — Орелия стояла на коленях возле кровати и вслушивалась в слова умирающего — голос его слабел с каждой минутой.

— Нет, ты обещай мне, что сделаешь все, о чем я тебя прошу! Иначе моей душе не будет спокойствия на том свете… Это моя последняя просьба!

— Обещаю, что сделаю, чего бы мне это ни стоило, дядя Артур!.. — прижав руки к груди в молитвенном жесте, отвечала ему Орелия, едва сдерживаясь, чтобы не разрыдаться. Вскоре его не стало…

Однако она не совсем ясно представляла себе, в чем суть ее обещания, которое она так пылко дала сейчас близкому ей человеку, расстающемуся с земной жизнью. Правда, у нее возникло такое чувство, будто она дала умирающему какую-то особую клятву — и что все это очень и очень важно, причем для нее же самой!

И ей показалось немного странным, что последние ясные мысли и слова дяди Артура были о Кэролайн. Впрочем, скорее всего, он просто таил глубоко в себе те эмоции, какие испытывал к родной дочери, жизнь и поступки которой, когда она повзрослела, он очень не одобрял и не скрывал этого. Просто ему было невыносимо больно говорить о ней, и он не говорил, поняла вдруг Орелия… Да, да, вот поэтому-то последние несколько лет Кэролайн с виду очень мало значила для него! — иногда Орелия даже всерьез начинала думать, что он совсем позабыл о ней, поскольку почти вовсе переставал вспоминать вслух о дочери и скорее к ней, Орелии, своей племяннице, относился как к единственно родной дочке — так много у них было общего, что равно привлекало обоих: книги, живопись, музыка, архитекрура, история… Дядя Артур глубоко интересовался античностью, цитировал ей древних авторов, писавших трагедии на сюжеты из мифологии, и события и персонажи, которым были посвящены эти родившиеся как плод человеческих размышлений много веков назад драматические творения, значили для Орелии куда больше, нежели материальные блага ее собственной жизни в поместье Морден. От дяди Артура Орелия узнала и о творцах более поздних времен, например, о знаменитом Шекспире и о его легендарном театре «Глобус» — и особенно ее потрясла даже не трагедия бедных Ромео и Джульетты, ставших жертвами семейной вражды, а леденящая душу история о короле Лире и о его дочерях — о том, что стало с ними со всеми… Как же была ей близка Корделия! — глубоко чувствующая, молчаливая, не падкая на цветистость слов и пышность признаний! Орелия всегда носила в душе этот образ. Он был ей близок. Ей не нужно было шумное общество, она питала свое воображение литературой, искусством. Кэролайн же не способна была примириться с бедностью, отсутствием новомодных удобств и развлечений в Мордене. Она была так прекрасна, так весела и всегда так непоседлива, так жаждала увеселений и удовольствий светской жизни, что удивляться ее почти постоянному отсутствию дома им не приходилось. Однако теперь, когда дядя Артур отошел в мир иной и взирает на них с небес, Орелия должна была связаться с сестрой и дать знать, что той надлежит как можно скорее приехать домой и заявить права на скромное наследство, завещанное отцом.

В несколько последовавших за смертью ее любимого дяди Артура месяцев Орелия сполна ощутила не только то, как она теперь одинока и как ей не хватает былых разговоров о литературных героях, сюжетах, словах и мелодиях, но и то, сколь многое зависело сейчас от возвращения Кэролайн! Но пока ее нет, она должна изо всех сил стараться, чтобы во всем был порядок, и заботиться о поместье в ожидании, когда вернется домой наследница. Адвокаты согласились выделить авансом некоторую сумму на жалованье для старых слуг и на посевные работы — уже наступила весна, — хотя при этом очень ясно дали понять, что делают это весьма неохотно, не имея на то разрешения леди Кэролайн.

— Она сейчас, наверное, в Риме, — уговаривала адвокатов Орелия, желая произвести на них впечатление благонадежности, — хотя у меня нет в этом полной уверенности. Мы получили письмо от нее семь месяцев тому назад, сразу после смерти дяди Артура. Она сообщала, что путешествует по Италии и собирается некоторое время пожить в Риме. Вот все, что мне известно. Я отправила письмо на адрес, который она тогда нам прислала, но за это время он, конечно, мог перемениться.

— Тогда, мисс Стэнион, мы должны быть уверены, что вы будете экономны, насколько это возможно, — важно отвечал ей один из адвокатов, и в его надтреснутом, скрипучем голосе не послышалось ни малейшей нотки сочувствия к молодой особе, на плечи которой легла вся тяжесть забот о людях и целой усадьбе с ее хозяйством.

— Постараюсь сделать все, что в моих силах, — отвечала на это Орелия, вздохнув и потупив взгляд от стыда, что вынуждена просить этих людей и унижаться возможным отказом. Разумеется, она не потратит лишнего из того, что ей выделят адвокаты! И говорить об этом нет никакой нужды… Она и прежде почти ничего для себя не требовала, даже в мыслях. А теперь и подавно не станет действовать для своей личной выгоды… И ей пошли навстречу.

На похоронах дяди Артура присутствовало несколько дальних родственников, и, когда все было кончено, зачитали завещание. Оно было очень простым. Пятый граф Морден все, чем он владел, оставлял своему единственному ребенку Кэролайн Стэнион, однако в дополнительном пункте под номером 9 к основному тексту было дано указание:

«Я завещаю также моей дочери леди Кэролайн опекунство над моей племянницей Орелией Стэнион, чьи добрые заботы и общество во все эти годы были для меня большим счастьем. Я повелеваю моей дочери разрешить ее кузине Орелии сделать сей дом ее местом жительства и прошу Орелию, в ее очередь, помогать моей дочери Кэролайн и поступать так, как она поступала в прошлом, сообразуясь со своим пониманием Добра и Совести».

Пока адвокат зачитывал эту странную просьбу, Орелия чувствовала, как краска заливает ее лицо. Она заметила, как присутствующие на погребении родственники, почти сплошь пожилые, быстро взглянули на нее — с любопытством и одновременно с чувством безмерного облегчения, явно отразившимся на их лицах: значит, об этой девушке уже позаботились! Им не придется предлагать ей свое гостеприимство! Как это мило и как облегчает им жизнь! Когда они, сделав благочестивые лица, отбыли восвояси и Орелия осталась в доме одна, ее охватили мрачные предчувствия. Ей хотелось во всем разобраться, но спросить совета было не у кого — единственным ее собеседником, кому она могла доверить свое самое сокровенное, был дядя Артур, а теперь она должна сообразовывать всю свою жизнь с его просьбой… На душе ее было смутно и тягостно. Как воспримет Кэролайн не совсем внятное поручение отца и согласится ли она быть опекуншей той, с кем выросла под одной крышей, но с кем у нее сейчас так мало общего? Одно дело — хорошее отношение к кузине в годы детства, когда она позволяла Орелии всегда быть при ней, обслуживать ее как старшую, подчиняться ей, любить ее — и когда делилась с нею своими секретами. Орелия вспомнила, как часто она сидела на кровати старшей двоюродной сестры, слушая рассказы о ее беспримерных успехах у мужской половины человечества. Кэролайн с тринадцати лет поощряла молодых людей бегать за ней, и ничего удивительного: на свете не было никого восхитительней, очаровательней Кэролайн Стэнион, любительницы пофлиртовать. С ее темными пышными локонами, милым улыбчивым личиком, веселыми карими глазками, сиявшими жаждой нового, и пухлыми алыми губками — она была острой приманкой для всех молодых людей, живших в радиусе двадцати миль от ее дома: могли ли они устоять, если она их так и манила к себе? Повзрослев, она стала частенько гостить у своей крестной и к тому же дальней родственницы в ее имении и всегда возвращалась домой в восторженном состоянии от светских успехов. Отец пытался наставить ее на путь истинный, но куда там… Его дочь была непокорной и очень при том обаятельной, так что его сердце смягчалось, к тому же отговорка у Кэролайн была всегда одна и та же, весьма убедительная: крестная говорит с ней о религии и правильном поведении, и она, Кэролайн, все уже знает сама, и не надо ее все время воспитывать… Но с утра и до поздней ночи она готова была рассказывать о поклонниках, которые повергали свои сердца к ее изящным стопам, сочиняли пылкие оды, воспевающие нежные линии ее дивных бровей и длину пушистых ресниц и возглашали в ее честь пространные тосты во всех ресторанах на всем протяжении Сент-Джеймс-стрит…

Но в семнадцать лет Кэролайн, как и следовало того ожидать, влюбилась. Можно сказать, потеряла голову… Вот тогда Орелия стала ей просто необходима: Кэролайн постоянно хотелось говорить и говорить о своих чувствах, сердечных волнениях и планах на будущее, а Орелия была счастлива от того, что ей поверяют сердечные тайны — это так неописуемо восхитительно, так притягательно! Между ними было три года разницы, но иногда четырнадцатилетней Орелии казалось, что она старше Кэролайн: та была такой порывистой, безответственной, так легко впадала в экстаз, так бурно переживала волнение минуты, что у нее никогда не хватало времени поразмыслить над своими поступками. Она сначала действовала, потом думала.

— Кэролайн, ну пожалуйста, не делай этого! — иногда умоляла ее Орелия, но в ответ слышала всегда одно:

— А почему нет? Для чего я живу на свете? Вот это и есть жизнь… Я хочу наслаждаться каждым ее мгновением, Орелия! Так легко что-нибудь упустить, а я, будь уверена, ничего не желаю упускать!

И Кэролайн в самом деле не упускала ни единой возможности. Бесконечно своенравная, она вышла замуж за дальнего родственника, тоже Стэниона, мота, игрока, никчемного, ничтожного красавца, когда ей исполнилось восемнадцать лет. Как было известно Орелии, этот шаг был продиктован разочарованием в первой любви. Это был жест отчаяния — таким образом Кэролайн хотела уберечь себя от боли, от уязвленного самолюбия. Она притворилась, что не испытывает никаких сердечных мук, что не тоскует по любимому человеку, который покинул ее, потому что любил. После смерти отца он унаследовал только множество долгов и обедневшее поместье, и ничто впереди ему не светило.

«Да, я лорд Фарингэм, — с горечью говорил он, — дворянин с дырявой крышей над головой и пустыми карманами! А в таких обстоятельствах чего же стоит мое сердце?»

Кэролайн разразилась потоком слез в ответ на сбивчивые, бессвязные речи этого человека. А ведь он обожал ее с самого ее детства!

А на следующее утро он исчез. «Любимая, я сделаю себе состояние, — гласило его письмо. — Дождись меня — я тебя люблю, я люблю тебя…»

Кэролайн, однако, ждать не захотела. Она бросила вызов несчастливой любви, отвергла собственное чувство и позволила молодому, но опытному искусителю совлечь себя с пути верности. То был нелепый брак, с самого начала обреченный на неудачу, но Орелия поняла, что нет такой силы, которая бы остановила Кэролайн и помешала бы ей выйти замуж за Гарри Стэниона. А через полгода после свадьбы Гарри умер, и умер он тем же самым глупым образом, как и жил, — с завязанными глазами приняв участие в лошадиных скачках по ухабистой сельской местности; в той же скачке двое других участников получили тяжкие увечья, а трех лошадей пришлось пристрелить. Эта ничем не оправданная, ненужная трагедия заставила общество говорить, что бесчинства эпохи Регентства, по времени совпадающей с временем наполеоновских войн, зашли чересчур далеко, что сам принц-регент Георг подает дурной пример пылким, не умеющим владеть собой молодым вертопрахам из своего окружения и что высшее общество должно вести себя, соблюдая хоть какие-то приличия, а вообще — надо принимать серьезные и взвешенные меры для исправления нравов. Экстравагантная жизнь принца Георга, его разгульный и веселый образ жизни, азартные игры, любовницы — все это сделалось предметами горячего обсуждения в английском обществе. Это было время появления денди, высоко ценилось остроумие и элегантность, а кипящая энергия выплеснулась на искусство, так что даже континент заболел англоманией как в политике, так и в образе жизни. Царящие на континенте в это время стили ампир и рококо были отмечены английскими особенностями в стране туманного Альбиона, и всякий понимал их на свой британский манер.

Девять-десять дней событие, связанное с именем трагической карикатуры на денди Гарри Стэниона и его горе-приятелей, громко и взахлеб обсуждали, в гостиных судачили практически только о нем, в газетах появились рисунки и соответствующие статьи, но вскоре общество обо всем забыло, остался лишь непреложный факт: Гарри Стэнион погиб, а Кэролайн стала вдовой, когда ей не исполнилось еще и девятнадцати лет. И тогда она впервые в жизни немного поутихла и стала питать страх перед будущим, но на помощь ей, к большому облегчению ее отца, все это время мучительно переживавшего события в жизни дочери, явилась крестная мать. Однако прежде чем в Мордене полностью осознали, что же произошло, и граф стал отдавать себе отчет, с какой беспутной частью высшего общества свела тесное знакомство его дочь, Кэролайн уже отправилась в большое путешествие по Европе, лишь в редких, случайных письмах извещая отца и кузину о месте своего пребывания и о том, что с ней происходит. Даже несколько торопливо набросанных строк свидетельствовали — и очень ясно — о том, что Кэролайн не только полностью оправилась от потрясения, но и что она беспорядочно и неумеренно наслаждается жизнью, и теперь, думая о сестре, которую она любила и о которой тревожилась, Орелия тихо вздыхала. Если Кэролайн снова не выйдет за это время замуж, что она станет делать, вернувшись домой? Понятное дело, что жизнь в сельском захолустье покажется ей невыносимо скучной, но ведь Морден расположен недалеко от Лондона, значит, можно будет приглашать друзей погостить, а у Кэролайн снова будет возможность насладиться светской жизнью, без которой она не мыслит себя… Да, но откуда на это взять деньги? Принимать гостей и ездить в гости стоит немалых средств… Вот проблема — настоящая, реальная, главная проблема, от которой зависит все, — деньги!

Орелии уже надоело постоянно слышать о деньгах: деньги нужны, чтобы возделывать усадебные земли, для содержания дома, на жалованья слугам, и было очевидно только одно — хоть она и не жаловалась: у нее никогда не будет денег на собственные нужды! Мысли эти невольно терзали Орелию, благо что времени на это у нее было более чем достаточно — на Рождество их надолго завалило снегом, и они стали вынужденными домашними пленниками. По счастью, у них оказалось и достаточно дров, чтобы топились все печи, и старая кухарка, работающая в Мордене уже больше полувека, насолила много дичи и рыбы, так что о голоде речи не шло, а еще есть окорока, свисающие с кухонных балок, а в голубятне достаточно голубей — хотя, надо заметить, Орелия не слишком заботилась о том, что она ест.

Однажды, когда она разбирала бумаги в дядином кабинете, приводя их в порядок, ее осенила мысль. Она много помогала ему, переписывая его трудночитаемые рукописи своим прекрасным, отчетливым почерком или поудобнее расставляя разложенные по всему кабинету справочники, чтобы они были у него под рукой. Бессчетно переписывая его многочисленные заметки на отдельных листках и столь же бессчетные дополнения к ним, она постепенно начала проникаться пониманием темы, над которой он работал, и сама стала разбираться в ней едва ли не так же хорошо, как и он. Как правило, когда из Лондона приходили бумаги, она нередко первой читала их, а потом пересказывала дяде сведения, необходимые ему для работы над книгой. А писал он о войнах Античности в сравнении с действиями Наполеона, предпринятыми им против стран в Европе. Регулярно прибывали копии официальных ежедневных парламентских речей из обеих палат, и Орелия их просматривала, чтобы понять, нужны ли они или не имеют касательства к интересующим дядю проблемам.

Дядя Артур умер, а книга осталась незаконченной, она была написана лишь на две трети, если не наполовину, и Орелия отдавала себе отчет, что ей не удастся дописать ее до конца с той же глубиной охвата проблем, как сделал бы это дядя, но… Попытаться все-таки стоит, решила она. Ради памяти дяди Артура… Весь декабрь, до Рождества и после него, Орелия просидела в дядином кабинете, работая за его столом, пользуясь его справочниками и всеми печатными изданиями, выходившими в последние годы и в последние месяцы. В конце января она отослала в Лондон аккуратно упакованный, не очень большой по размерам пакет. Отослав его, она ощутила полнейшее внутреннее опустошение: она отдала всю себя без остатка, но все равно необходимо было и дальше нести бремя жизни в Мордене. В середине мая неожиданно, без предупреждения, вернулась Кэролайн. Казалось, лишь минуту назад кругом было тихо, темно, но вдруг все очнулось, зашумело, заискрилось и просияло — это Кэролайн вернулась домой! Она вышла из дорогой кареты, запряженной четверкой взмыленных лошадей, и Орелия не сразу узнала кузину: никогда еще не выглядела она такой красивой и элегантной. На ней был дорожный плащ из красного бархата, украшенного миниатюрными бантиками из горностая, под стать капору с красными страусовыми перьями, завязанному шелковыми лентами под подбородком.

— Орелия, Орелия! Вот я и дома! Милая Орелия, как это чудесно — видеть тебя! Мне столько нужно тебе рассказать! — Да, это была все та же неугомонная Кэролайн, сомневаться не приходилось. Это ее щебет, ее смех и ее заразительное оживление.

Она вихрем пронеслась в холл, смеясь, болтая, одаривая улыбками старых слуг, и, швырнув горностаевую муфту на один стул, капор — на другой, потребовала чего-нибудь для подкрепления сил. А у Орелии появилось такое чувство, словно в дом снова вошла жизнь, и что-то стронулось в ее душе при виде сестры.

— Миленькая, что ты с собой сделала? — вскричала Кэролайн. — Да нет, молчи, молчи, не говори ничего, я поняла, что это! Ты повзрослела… Ты выросла, а я все еще представляла тебя маленькой девочкой, которая когда-то сидела у меня на постели и внимала моим пламенным любовным историям…

— Мы взрослеем, ничего не поделаешь, — рассмеялась в ответ Орелия и развела руками. — Мне уже восемнадцать, Кэролайн, а тебе в июле будет двадцать два.

— Ох, нет! Нет! Не напоминай мне об этом, негодная и бессердечная! — драматически взмолилась Кэролайн и делано возмущенно замахала руками. — Но ты, ты прекрасна, Орелия, вот не думала, что ты станешь такой красавицей!

— Ну, на твоем фоне я бледное пятнышко, — спокойно возразила Орелия, разглядывая кузину и ее новый наряд.

— Вот чепуха… И мы составляем замечательный контраст, как всегда. Ты светлый, добрый ангел, а я скверный черный дьяволенок — да? Помнишь?

— Я помню, что ты всегда была прекрасной и самой обаятельной из всех знакомых мне девушек.

Кэролайн рассмеялась: комплимент ей явно пришелся по вкусу.

— Ой, мне так много надо тебе рассказать! — Но, оглянувшись вокруг, Кэролайн добавила с легкой горечью: — Боже, как все здесь бедно и неказисто!

Сказав так, она немедленно оживилась:

— Слава небесам, мы можем отсюда уехать! Мы поедем с тобой в Лондон, Орелия, ты поедешь со мной. Я собиралась пригласить тебя для компании, но теперь поняла, что вообще нельзя хоронить такую красоту в этой мрачной, невыносимо скучной дыре! — И она крепко сжала руку Орелии. — Вместе мы устроим в Лондоне грандиозный пожар! Интересно, как нас прозовут? Ведь в свете все имеют свои прозвища, как тебе известно.

— Я слышала, что тебя называют Несравненной Из Всех Несравненных.

— Но это лишь одно из таких прозвищ… Ну как же мы с тобой повеселимся! Мы взорвем все общество нашей красотой и блеском, ты и я! И как смешно, что папа назначил меня твоей опекуншей! Я, конечно, не гожусь на эту роль — и это ты, надеюсь, станешь меня опекать.

— А ты уже знаешь о том, что случилось? — тихо спросила Орелия, глядя на сестру исподлобья.

— Да, я получила в Лондоне письмо от адвокатов… Оно пришло на адрес крестной. Я очень страдала в душе, я ведь любила отца, несмотря на все наши размолвки… Но я не могла сидеть здесь рядом с ним, я, наверное, уродилась в свою мать, мне папа и сам так не раз говорил, когда между нами возникало какое-то понимание… Но я примирилась с тем, что он умер… И мне очень, очень жаль, что все так случилось. Что меня не было рядом с ним…

— А я писала тебе в Рим.

— Но тогда я уже оттуда уехала, и приятельница привезла мне твое письмо в Париж. Но в том письме ты только извещала о смерти папы. А на прошлой неделе я вернулась и получила копию завещания.

— Боюсь, Кэролайн, что ты унаследуешь очень мало денег, — словно извиняясь, ответила Орелия, — и когда ты говоришь о нашей поездке в Лондон, я не могу не спросить: по средствам ли нам такая поездка?

Кэролайн откинулась на спинку кресла и рассмеялась. И такой она была сейчас хорошенькой, что Орелия невольно подумала: «Наверное, такие же веселые птички живут в раю, и невозможно объяснить этому блистательному, роскошному созданию, как бедственно наше материальное положение».

— Я не успела сообщить тебе новость, — отвечала Кэролайн. — Ну, Орелия, замри и приготовься, потому что новость сногсшибательная… Скоро я выйду замуж!

— Замуж? За кого же?

— Никогда и ни за что не догадаешься, даже за тысячу лет! Все так чудесно, так замечательно, так невероятно и восхитительно! Орелия, мне сделал предложение маркиз Райд!

— Маркиз Райд? — ровным голосом без всякого энтузиазма переспросила Орелия. — Но я никогда не слышала о таком, кто это?

— Ты не слышала о маркизе Райде? — снова вскричала Кэролайн, всполошившись. — Фи, Орелия, ты действительно не от мира сего, если никогда не слышала о Скверном Маркизе!

— Скверном Маркизе? — эхом отозвалась Орелия все тем же бесцветным голосом. — Но если он таков, как его называют, то почему ты хочешь выйти за него замуж?

— Почему я хочу выйти за маркиза Райда?! — снова вскричала Кэролайн. — Да ты ничего не смыслишь, если не понимаешь, что я поймала самую неуловимую, самую желанную, самую дорогую в матримониальном отношении добычу во всей Великобритании!

И она глубоко вздохнула.

— Его сиятельство жутко богат, чертовски влиятелен, и у него такое количество поместий, что, наверное, он и сам не знает, сколько их всего; наконец, он просто красив, дьявольски привлекателен, ну и, конечно же, чудовищно избалован! Так что сама видишь — устоять перед ним невозможно!

— И он тебя любит? — недоверчиво улыбнулась Орелия.

— Не верю, что маркиз любит хоть кого-нибудь, кроме себя самого, думаю также, что он никогда никого не любил, но ему нужен наследник и нужна жена, которая украшала бы его застолье, блистала бы в его бриллиантах и соответствовала бы его положению в обществе… Ну, а кто больше меня подходит для этой роли? Что скажешь?..

Говорила Кэролайн очень весело, хотя и не очень последовательно, но вдруг, прервав себя, продолжила доверительным тоном:

— Никогда не думала, Орелия, что на мою долю выпадет такой приз. Мы с ним познакомились в Париже, и он сказал, что восхищается мной, но с маркизом никогда не чувствуешь себя в уверенности, действительно ли он так думает или его слова — простой долг вежливости, а на самом деле ничего подобного нет и в помине. И потом, мне показалось, что он в то время был в некоем затруднительном положении…

— Такой — и в затруднительном положении? Трудно в это поверить! Что ты хочешь этим сказать?

— Ну, видишь ли… до меня доходили слухи, очень смутные и неясные, поскольку маркиз очень ловко умеет заметать следы… так вот, поговаривают, что у него тайная связь с одной очень влиятельной дамой, и ее власть над ним может вызвать ни больше ни меньше, а политический скандал!

И Кэролайн негромко рассмеялась.

— Тем не менее совсем неожиданно, будучи просто очень приятным знакомым, не более того, он вдруг сделал мне предложение. Можешь ты это представить, Орелия? И теперь мне предстоит стать маркизой — маркизой Райд, самой знатной дамой в стране, если не считать дам из королевской семьи.

Орелия невольно отодвинулась от кузины, словно испугавшись ее победительных планов.

— А как же Джордж? — тихо спросила она, старательно пряча недоумение. Ей очень не хотелось вступать с сестрой в конфронтацию в первый же день — в первые же минуты! — ее приезда, и она хотела сначала во всем разобраться. Она помнила про обещание, данное дяде Артуру, но и понять Кэролайн, разобраться в ее намерениях она тоже считала необходимым, прежде чем давать ей советы, на которые так уповал ее бедный отец, что даже оговорил это в особом пункте своего завещания…

На минуту в комнате воцарилась гнетущая тишина, а потом, совсем изменившимся тоном, Кэролайн проговорила:

— Джордж? А что Джордж?.. Не знаю… Наверное, он погиб… Вот уже больше года прошло, а я ничего о нем не слыхала. Он был не то в Индии, не то еще в каком-то далеком отсюда и недосягаемом месте. Ах, что пользы думать о Джордже, Орелия! Ну а кроме того, как же можно сравнивать Джорджа с маркизом Райдом!

— Но ты же любила Джорджа! Ты же за Гарри вышла замуж лишь потому, что чувствовала себя такой несчастной, и я думала, что теперь, когда Гарри погиб, ты будешь ждать возвращения Джорджа…

— Но он не вернется! Он никогда не вернется! — быстро и как-то отчаянно ответила Кэролайн и сверкнула глазами — азарт ли был в них, или то были слезы, сказать это Орелия затруднилась бы, не исключалось ни то, ни другое. — Да и если даже представить, что он вернется, то, думаю, наши чувства друг к другу уже изменились. Что-то безвозвратно утрачено, мы не соединимся с ним после всех этих лет, ты понимаешь? Мы разошлись друг от друга в разные стороны, а помним друг друга прежних, иных, чем мы есть сейчас… Орелия, мне же было только семнадцать! Что знала я о любви, что знал о ней Джордж, если уж на то пошло?..

— Но ведь он потому и уехал, что очень тебя любил, он же так любил тебя, Кэролайн, но не смог просить тебя разделить с ним бедность и неудобства жизни! И он так просил тебя подождать его, пока он не создаст себе, не достигнет обеспеченного положения, чтобы просить тебя стать его женой! Он просто не хотел обрекать тебя на несчастную бедную жизнь…

— И как долго его отсутствие продолжалось бы? Ну не будь ты такой неразумной и непрактичной, Орелия! Такой наивной! Я получила самое завидное, самое блестящее предложение, о котором может только мечтать любая женщина, — от самого маркиза Райда! И я должна стать его женой! Никто, ни один мужчина в мире не мог бы мне предложить столь высокое и столь уважаемое положение в обществе.

— Скверный Маркиз, — раздумчиво произнесла Орелия. — Но почему все-таки скверный?

Кэролайн пожала плечами:

— Наверное, его так прозвали потому, что он невероятно красив, а любая женщина, стоит ему только щелкнуть пальцами, будет у его ног бегать как собачонка, моля о благосклонности.

И Кэролайн засмеялась, но Орелия даже не улыбнулась.

— Все мужья к нему ревнуют, — продолжала Кэролайн. — К тому же, будучи таким богачом, его сиятельство каждый вечер выигрывает целое состояние в карты, а его лошади побеждают на скачках. И сам регент Георг советуется с ним по всем вопросам, поэтому есть люди, которые из зависти могут обвинить его в любом преступлении или ином злодеянии, стоит лишь им захотеть. Почва для этого будет у них самая благодатная…

— Это все его недостатки? Или имеется что-то еще? А то, что с ним советуется регент Георг, обстоятельство, как я понимаю, весьма сомнительного достоинства, — вздохнула Орелия.

— Ну, конечно, в недостстках у него нет недостатка, — скаламбурила в ответ Кэролайн, видимо, довольная, что недостатков действительно много и это делает честь маркизу. — В Риме он устраивал такие безумные оргии, что сам Папа пригрозил отлучением от церкви всем участникам! А в Венеции одна принцесса перерезала себе горло, когда маркиз от нее устал.

— И умерла?.. — Орелию передернуло. Она повела плечами и прошлась, сделав несколько шагов в одну и в другую сторону.

— Нет, ее удалось спасти. Или она сделала это всем напоказ, продемонстрировать, как она страдает. Сейчас это модно… Чтобы о тебе говорили в гостиных и писали в газетах. На континенте об Англии пишут много, о всех выходках наших денди — истинных и подражающих им. А в Париже его лордство устроил такой переполох в игровых залах Пале-Ройяля, что сам заявил, мол, пора ему возвращаться домой! Да, он вполне заслужил свое прозвище, уж тут будь спокойна!

— Послушай… Ты уверена, что он такой скверный на самом деле? — Орелия остановилась и посмотрела в лицо Кэролайн.

Беспечно пожав плечами, Кэролайн ответила ей со всей откровенностью:

— Надеюсь, что нет, но, по крайней мере, он, наверное, не такой смертельно скучный и надоедливый, что слушать и смотреть скулы сводит, если взять для сравнения очень и очень многих мужчин…

— И ты думаешь, что со временем полюбишь его? — упорствовала Орелия, силясь понять до конца кузину, но ей это никак не удавалось. Ну не укладывалось у нее в голове, как же можно любить такого циничного и безнравственного человека, забыв при этом другого, верного и добродетельного, каким в ее сознании оставался Джордж.

— Полюблю? — певуче воскликнула Кэролайн. — О чем ты, душа моя? Полюблю… Ха-ха-ха… и еще раз ха-ха-ха… Но ведь маркизу любовь не нужна, ты пойми! Сентиментальная, повсюду за ним следующая жена наскучила бы маркизу до умопомрачения. Милая, глупенькая Орелия, надо бы, надо научить тебя правилам бонтона! Мы с его сиятельством хорошо подходим друг другу. Я подарю ему наследника, а он мне все, чего я ни пожелаю.

— Все ли? — искренне, но с недоверием полюбопытствовала Орелия.

Наступило короткое молчание, и Орелии показалось, что взгляд Кэролайн стал каким-то отсутствующим, но потом кузина вызывающе, почти воинственно заявила:

— Да, Орелия, все, чего бы я могла пожелать! Ты мне не веришь? Ну что я могу сделать? Доказать это я тебе не могу, пока я еще не жена маркиза… Но едва ею стану, ты и сама поймешь, как я права.

Глава 2

Орелия отдала все необходимые указания по имению, и в один из ближайших дней сестры сели в карету. За окном потянулись зеленые поля и перелески с раскидистыми и молодыми деревьями, кустарники, огораживающие поляны с пасущимися на них коровами. Запах расцветающей зелени и подросшей травы смешивался с легким навозным, который сопровождал их все время, пока они ехали — в Англии этот запах не редкость, а привычный атрибут природы за пределами городов.

Всю дорогу до Лондона Кэролайн потчевала Орелию рассказами о своих приключениях в Италии и Франции.

— Граф совсем потерял от меня голову! — не раз, не два, а все двенадцать раз повторила она, повествуя о молодом французе, с которым познакомилась в Париже.

— Но ведь это было еще до того, как ты обручилась с маркизом?

Кэролайн с озорной ужимкой покосилась на благодетельную сестру:

— Нет, ну зачем я все пытаюсь научить тебя уму-разуму? Тебя, такую простодушную пастушку, Орелия! — И Кэролайн снисходительно улыбнулась.

— Ты действительно хочешь сказать, что, обручившись с маркизом, потом флиртовала с графом?

— Ну конечно, я флиртовала! А как же иначе? Уж не думаешь ли ты всерьез, что, обручившись, я стану вести себя как монахиня?

— Ну, положим, не как монахиня… Но ведь маркиз, и ты не станешь спорить, явно ожидает от тебя соблюдения некоторых приличий?

— Но я вела себя в высшей степени прилично! Мы встречались с графом лишь вечерами в парке, а если шел дождь, то он пробирался в дом через балкон — в парадную дверь не входил, и его никто не видел!

— Кэролайн! — растерянно воскликнула Орелия. — Но это же позор! Ну как же ты могла вести себя так некрасиво и непорядочно? А что, если бы маркиз об этом узнал?

— Совершенно убеждена, что для этого его сиятельство слишком занят своими собственными интрижками с женщинами, которых так много, что не упомнишь всех по имени. Он же дьявольски привлекателен, Орелия, я тебе это уже говорила, и женщины так и вьются вокруг него, так и кружатся, что те пчелы на цветущем лугу, даже смотреть смешно. Вон, взгляни в окно — вон цветы, а вон пчелы… Картина ясная? Ты мне не веришь?

— Верю, конечно же… Но, Кэролайн, что же будет, когда вы поженитесь? Ведь это же просто немыслимо, что ты говоришь… Я просто диву даюсь тебе… — с беспокойством ответила ей Орелия, машинально бросив взгляд за окно на поляну с цветами, мимо которой они как раз проезжали.

Она и в самом деле была чрезвычайно взволнована отношением Кэролайн к замужеству. Ее ветреной и строптивой сестрице нужен муж не только ее обожающий, но и властный! Под фривольностью Кэролайн и весельем, ненасытной жаждой все новых побед и развлечений скрывается очень мягкая и отзывчивая на ласку натура, однако она донельзя избалована обожанием поклонников, плененных ее красотой и обаянием, и кажется похожей сейчас на необъезженную молодую лошадку, готовую умчаться в неизвестную даль, подчиняясь одним лишь своим желаниям; ей явно угрожает опасность рано или поздно стать такой же безответственной и не знающей никаких запретов, каким всегда был ее первый муж Гарри.

В жилах Стэнионов текла бурная, непокорная кровь. Гарри был развращен тем, что, обладая слишком большими деньгами смолоду, он не умел контролировать свои поступки и поэтому погиб. Кэролайн, если кто-нибудь не станет управлять ею твердой рукой, тоже может покатиться по такому пути — мужское восхищение ее красотой, откровенная лесть поклонников опьяняют ее, как вино…

— А в Риме был один князь… — как ни в чем не бывало продолжила Кэролайн рассказ и начала посвящать Орелию в некоторые интригующие подробности мужского ухаживания. События, о которых поведал ее веселый, очаровательный голосок, ее разнообразные приключения, буде они известны, погубили бы ее репутацию навсегда — сомневаться в этом не приходилось, заключила мысленно Орелия в ужасе от того, что не может пока ничего изменить.

— Но, Кэролайн, ты хотя бы любила этого человека? — осторожно спросила она, прервав повествование о тайных поцелуях во время бала, о свиданиях, на которые влюбленные приходили переодевшись, чтобы их никто не узнал, о часах, проведенных лунной ночью на берегу серебристого озера…

— О, я совсем потеряла голову… я по нему с ума сходила… — томно призналась ей Кэролайн, полузакрыв глаза, и голос ее стал грудным и низким от внезапно нахлынувших воспоминаний.

— Но тогда почему же ты не вышла за него замуж?

— Да потому, что он женат!

Орелия вытянулась в струнку на сиденье ландо.

— Кэролайн! Как же ты можешь так неприлично себя вести — и вдобавок с женатым мужчиной!

— Да, это плохо, правда? Но, Орелия, он так красив, так обаятелен! Я была тогда так далеко от дома, и мне стало безразлично все, что я делаю. А кроме того, я еще горевала о погибшем Гарри и нуждалась в любом утешении, тем более если мне подвернулось такое…

— Но ты же притворяешься! Тебе всегда было безразлично все, что связано с Гарри! Единственный раз в жизни, когда ты действительно чувствовала себя несчастной, это когда Джордж уехал из Англии! — Орелия была в полном отчаянии. Есть ли какие-то средства образумить ее сестру? Ну что же с ней делать? Слова, как видно, не помогают…

— Но ты же не хочешь, чтобы я, как плакучая ива, печалилась о нем всю свою жизнь? — возразила довольно резко ей Кэролайн. — И позволь мне, Орелия, заявить тебе напрямик: я намерена весело проводить время и в дальнейшем! — И она упрямо вздернула подбородок в свойственной ей манере. — Маркизу безразлично, чем я занимаюсь и как себя веду, коль скоро не подаю повода к скандалу, — продолжала она, — и у меня будет полно денег на самые баснословные и потрясающие наряды. К досаде всех этих модниц, которые всегда смотрели на меня сверху вниз!

Кэролайн рассмеялась, но смех ее был язвительный и колючий.

— И вид у них будет весьма глупый, уверяю тебя, когда им придется оказывать знаки уважения мне, маркизе Райд! Им тогда придется лебезить передо мной и притворяться, что все мои поступки достойны их восхищения, хотя в душе они будут сгорать от зависти и ненависти ко мне, что приходится так унижаться!

Немного помолчав, Орелия неожиданно взяла пальцы Кэролайн в свои.

— Дорогая моя, не надо портить свой характер, ты же всегда была милой и добросердечной, но когда ведешь такие вот разговоры, то кажешься совсем другой, такой, какую я никогда прежде не знала, — вкрадчиво проговорила она с чувством. — Ты же никогда не злилась, никогда не была такой ожесточенной. Да, ты была несчастной — но это совсем другое. Больше всего я желала бы, чтобы ты стала счастливой по-настоящему, действительно счастливой!

Кэролайн в ответ сжала пальцы Орелии и, выдержав паузу, во время которой та затаила дыхание, не прерывая сестру, очень по-детски, очень тихо ответила:

— Я постараюсь, Орелия, я очень постараюсь, но, понимаешь, мне иногда кажется, что у меня в груди нет сердца. Я его где-то потеряла. Вместо него внутри у меня пустое место. Но я не собираюсь оплакивать эту потерю, хочу смеяться, хочу быть веселой.

— Ну, конечно, все это так, только не позволяй своему желанию изменить твою истинную натуру.

— Постараюсь, чтобы до этого не дошло, — почти прошептала Кэролайн.

Слова сестры ее искренне тронули, она готова была сказать еще что-то, но не дала воли чувствам раскаяния и воскликнула, внезапно переменив настроение, что было ей так свойственно и так знакомо Орелии:

— Наряды, Орелия, наряды! Вот о чем нам надо теперь хорошенько подумать!

— Но ты сейчас не сможешь тратить на них много денег, — со вздохом возразила Орелия, — даже на приданое. Ты же знаешь, что сказал адвокат: тебе предстоят платежи по закладным на усадьбу.

Кэролайн рассмеялась и беспечно махнула рукой:

— Вот уж чего я не собираюсь делать, так это тратить на приданое те крохи, что мне оставил папа!

— Но как же ты… — начала было Орелия, но вдруг перебила себя, пораженная внезапным подозрением, и воскликнула: — Ты… ты же не хочешь сказать, что собираешься просить денег у маркиза, ты же понимаешь, что это… верх неприличия?!

— Ну конечно, ты и сама это должна понимать, я не собираюсь просить у маркиза деньги, прежде чем стану его женой, но вполне естественно, чтобы муж оплачивал долги жены.

— Кэролайн, так нельзя, ты не должна прибегать к разным недостойным уловкам.

— Но я могу и прибегну! — строптиво отвечала ей Кэролайн. — Маркиз так богат, он даже и не заметит, если я истрачу сейчас несколько тысяч фунтов на свои свадебные оборки. Не собираюсь же я идти к алтарю в простом холстинковом платье под насмешки всех этих бонтонш.

— Нет, нехорошо, так нельзя, — безнадежно печально уронила Орелия.

— Не беспокойся, милочка! — стала утешать ее Кэролайн, почувствовав глубину страдания своей наивной кузины. — И кстати, ты от этого только выиграешь: я же отдам тебе все мои старые платья! И, хотя они потребуют большой переделки, ты намного ниже меня, значит, в них ты будешь выглядеть изумительно, как в моем синем дорожном плаще, который мне никогда не нравился! И в этом моем капоре!

— Да, плащ и капор просто замечательные… И я очень благодарна тебе, Кэролайн, я действительно не могла бы показаться в Лондоне в моих старых капоре и плаще, — пролепетала в ответ Кэролайн. Ей совсем не хотелось разговаривать сейчас о нарядах, но что поделаешь?

— Ну, разумеется, не могла бы! — часто закивала кудряшками Кэролайн, и ее темные шелковисто блестящие локоны убежденно запрыгали вокруг ее личика, которое, едва речь пошла о нарядах, привлекательно разрумянилось. — И я тоже не желаю стыдиться при виде тебя. Да и если ты, моя кузина, будешь неказисто одета, люди подумают, что я тоже бедна!..

— Но я и сама могу сшить себе несколько платьев, — заверила ее Орелия, — и как это я не подумала раньше об одежде для Лондона? Скажи-ка мне, что сейчас особенно модно?

— О, это одна из любимейших моих тем для разговора! Слушай внимательно и запоминай! В моде теперь гладкие тонкие ткани — муслин, батист, креп, кисея… Такие платья можно украсить каймой из лент или цветов. Фасон напоминает античный, и надо красиво двигаться, чтобы изъяны фигуры не бросались в глаза. Но нам с тобой это не страшно — ну какие у нас изъяны фигуры? Мы красивы, как богини с Олимпа, и я, и ты… И уж не нас с тобою учить двигаться… А завязывать кашмирскую шаль — они сейчас очень модны! — я тебя научу, это не очень просто, но очень важно, если ставишь перед собой цель затмить всех на балу или домашнем приеме. Вообще, надо ориентироваться на Древний Восток или Рим, или что-нибудь греческое.

— А на ногах что сейчас модно носить — я имею в виду на балу?

— Сандалии, душа моя… Туфельки, похожие на сандалии, без каблучка. Я же тебе говорю — в моде античность, как раз ты ее очень любишь, все эти драмы, трагедии!.. И чтобы нога была открыта до щиколотки. — Кэролайн взахлеб рассказывала обо всем, что касается моды — с таким удовольствием, как будто отведывала нового кушанья и смаковала кусочки, разгадывая рецепт. Щеки ее раскраснелись, глаза живо поблескивали. Она немного жестикулировала, изображая руками в воздухе особенности фасона и легкость ткани.

— Ах, сколько всего нового для меня ты сейчас говоришь! Я о многом просто не слышала, даже не думала ни о чем таком…

— А я вообще не представляю, о чем ты могла думать, живя в Мордене. Любой поглупеет, проживи он там несколько месяцев, ни с кем не общаясь, разве только в гости зайдет местный пастор… — Кэролайн недовольно скуксилась, скривив алые губки, но через секунду ее заливистый смех снова огласил комнату.

— Да нет, там вовсе не скучно, и, уверяю тебя, дядя Артур следил, чтобы у меня всегда было чем заняться! В имении такая библиотека! Мы очень о многом с ним говорили… Мне всегда было с ним интересно! И я ему помогала во всем, что он делал! — улыбнувшись, возразила Орелия в свое оправдание.

— Возилась с его старыми, пыльными, скучными бумагами? — фыркнула в ответ Кэролайн. — Бедный папа! Кто когда-либо их прочитает? Но, милочка моя, не думай ты обо всем этом! Я намерена сделать так, чтобы ты имела успех, и при всей твоей несветскости ты же должна понимать, что в высшем обществе Высокий Тон — не причуда, не выходки взбалмошной молодежи, а насущная необходимость.

— Ну, тогда мне прямо сейчас следует вернуться в нашу деревню, — опять улыбнулась Орелия.

— Предоставь все мне. Уж я что-нибудь придумаю, а пока начни переделывать платья. Я их тебе отдаю. И не возражай мне, пожалуйста! Потому что, будь в том уверена, надевать я их никогда больше не стану!

— Кэролайн, почему? Да они почти все неношеные! — горячо запротестовала Орелия. — Ты так расточительна, а мне так много не надо! Уверяю тебя. Я обойдусь тем, что у меня есть!

— Ну да, ты обойдешься, я в этом не сомневаюсь… и еще поделишься с кем-нибудь… Да и что у тебя есть? Все старое и немодное! И, с другой стороны, ты что же, думаешь, в моем новом положении в глазах общества я стану надевать что-нибудь больше одного-двух раз? Как же… Да если меня увидят в той же одежде на третий раз — это уже моветон… Это дурно! Дурной тон! Пойми, милая моя деревенщина! — И она звонко чмокнула сестру в щеку. Орелия ничего на это не ответила, и Кэролайн вдохновенно продолжила: — Да, ты намного ниже меня и, к сожалению, гораздо более худенькая, но, по счастью, гораздо легче забрать лишнюю ткань в швы, чем выпускать ее. Пока мы не подыщем тебе действительно что-нибудь замечательное и все новое, ты и в прежних моих нарядах будешь выглядеть очень и очень миленькой.

— А я чувствую себя в них как-то непривычно, талия теперь не на месте, где-то под самой грудью… — уныло пожаловалась Орелия.

— Но в Париже сейчас начинается мода на тугую шнуровку, и вот увидишь, через год все наши прямые из-под груди силуэты совершенно выйдут из моды, — пророчески заметила Кэролайн, — так что мы всех поразим, когда появимся в Лондоне в своих новых приталенных туалетах уже сейчас. Впереди моды! Мы всех сразим наповал! На нас сразу же все обратят внимание!

— Ох… Вот уж не хотела бы я стать объектом всеобщего внимания, — тихо ответила кузине Орелия, но Кэролайн ее уже не услышала, пустившись в воспоминания о комплиментах, которыми ее осыпал один французский красавец, когда она появилась на балу в Тюильри в одном из тех платьев, что она щедрой рукой отдала сейчас бедной Орелии. И действительно, при виде такой красавицы не один джентльмен оборачивался ей вслед…

Так было и сейчас, когда Кэролайн в своем красном бархатном, отделанном горностаем, а Орелия — в гиацинтово-синем плащах появились на улице, словно только что сошли со страниц «Дамского журнала». Однако если Кэролайн могла мгновенно привлечь взгляды своей пышной и пламенеющей красотой, то Орелия с ее воздушным очарованием и удивленным взглядом широко расставленных глаз могла надолго запечатлеться в мужской памяти. Одно дело было сказать, что ее не слишком-то интересуют наряды, и совсем другое — приехать в Лондон и сознавать, что она выглядит, по крайней мере, достаточно модно одетой, когда экипаж наконец остановился у Райд Хауза на Парк-лейн.

Сначала Орелия удивилась и даже немного испугалась, когда Кэролайн сообщила ей, что жить они будут в маркизовом особняке.

— Но, право, это не совсем корректно, если учесть, что ты помолвлена с его сиятельством, — засомневалась Орелия.

— Маркиз пригласил в гости свою бабушку, вдовствующую герцогиню Уонтедж, чтобы она взяла меня под свое покровительство, а особняк такой большой, что в доме могут легко разместиться несколько десятков гостей, не причиняя друг другу каких-либо неудобств.

— Я и не думаю, что ты можешь доставить маркизу какое-то неудобство, — мягко возразила Орелия. — Просто может показаться странным, что ты живешь под его крышей до свадьбы.

— Его сиятельство — сам себе закон, а я не могу вообразить ничего глупее, если бы мы сняли какой-нибудь дом для нас двоих — и всего лишь на месяц. Нам не по средствам такая расточительность.

— На месяц! — воскликнула Орелия.

— Не удивляйся, миленькая. Ты же понимаешь, чем раньше кольцо окажется у меня на пальце, тем больше я буду уверена, что мне очень повезло и я и правда взяла в плен маркиза Райда.

— А ты подозреваешь, что его сиятельство может отказаться от брачных уз? — спросила потрясенная Орелия.

Ей было отлично известно, что если мужчина из общества сделал предложение и уже помолвлен, то это равнозначно тому, как если бы он дал слово чести, такое же священное и нерушимое, как обязательство вернуть карточный долг! Ни один благородный джентльмен не может бросить невесту, как бы ему этого ни хотелось, и ни при каких обстоятельствах.

— Нет, я, конечно, не боюсь, что маркиз откажется на мне жениться после всего, что он мне говорил. И, думаю, в «Газетт» уже напечатано объявление о нашей предстоящей свадьбе, надо будет посмотреть, кстати… Но в то же время всякое может быть: несчастный случай или смерть, мало ли что… — И, немного помолчав, Кэролайн внезапно призналась: — У меня появилось какое-то странное, скребущее ощущение. Мое счастье кажется мне таким невероятным, что я должна держаться за него обеими руками, а то оно ускользнет…

— Как золото фей, — слегка улыбнулась Орелия, тронутая откровением Кэролайн.

В детстве она всегда искала сказочное неуловимое золото, которое феи якобы прячут в лесах и тем самым заманивают глупых и жадных путешественников.

— Совершенно верно, — согласилась Кэролайн, — но золото фей исчезает при одном лишь прикосновении рук человеческих, а мое золото — настоящее, а только такое мне и нужно, и я твердо решила им завладеть.

В голосе Кэролайн снова прозвучала какая-то жесткая нотка, и Орелия печально вздохнула, однако, увидев Райд Хауз, она в какой-то мере поняла, почему кузина так жаждет стать владелицей этого замечательного здания.

Дом, сложенный из серого камня и увенчанный орудийными башенками, был огромен. Окна фасада смотрели на Гайд-парк. За домом был разбит большой сад, и перед глазами кузин уже промелькнули яркие цветочные клумбы, кусты белой сирени и золотистые ветви акаций. И непременные в Англии гортензии — синие, белые, розовато-сиреневые, кусты их поднимались выше человеческого роста. И чайные розы. Английский сад не предполагает симметрии и должен выглядеть заросшим и якобы неухоженным, однако только здешние садовники знают, насколько это не так… Особенно привлекали взгляд в саду Райд Хауза огромные деревья — их раскидистые ветви протягивались во все стороны, пытаясь охватить как можно больше пространства, каким был наполнен сад с его тенью и солнечными в ясную погоду большими полянами, однако и в дождь такой сад смотрелся волшебно.

Ландо остановилось у величественного подъезда с колоннами, к ним вышли слуги и сопроводили их в дом.

Потолки в Райд Хаузе были высокие, с прекрасной лепниной, стены холла украшали старинные, очень дорогие картины. Орелия узнала среди них многие — здесь были и работы кисти несравненного, столь стремительно ворвавшегося в мир живописных салонов Фрагонара, хотя в частных собраниях, в частности в этом, могли быть искусные копии с его шедевров, и знаменитые портретные работы Гейнсборо… В картинах Орелию привлекало, как правило, чувство цвета и тонкое ощущение реальности, а не сюжет, хотя психологизм Рембрандта заставлял ее цепенеть, когда бы она ни увидела какое-либо из его непревзойденных по использованию светотени полотен… Но что удивительно, вся английская школа живописи восемнадцатого века изображала мир в неких таинственных темных красках и полутонах, смысл которых ей очень хотелось бы разгадать. Вот и сейчас ей сразу же захотелось остановиться в холле и подольше постоять у тех картин, о которых они беседовали с дядей Артуром… Ей живо вспомнились эти беседы, и сердце ее сжала щемящая грусть — никогда уже это не повторится. Жизнь ее не станет такой, как прежде.

Но они шли дальше по дому. Мебель Райд Хауза, переходившая в наследство от поколения к поколению, могла бы стать драгоценным достоянием музея. Здесь царила атмосфера такого торжественного спокойствия, что Кэролайн невольно умерила щебет, и в сопровождении слуги они молча вошли через мраморный холл в просторный салон, выходивший окнами в сад, прямо на большую поляну, в дальнем конце которой синели кусты гортензии и вдоль другого края которой бугрились клумбы с розовыми пятнами веселых петуний. В салоне тоже все было так красиво, что дух захватывало, но Орелия видела сейчас только старую даму, которая при их появлении покинула кресло, стоящее возле камина.

Лет даме было около восьмидесяти, но она все еще не утратила следы былой красоты. Черты ее когда-то называли классическими, а белоснежные волосы над изящной линией лба все еще были роскошно густыми. Казалось, ее окутывала аура прежнего победоносного очарования. Дама была одета во все белое, и этот цвет, как потом узнала Орелия, герцогиня предпочитала всем другим. Ее шею, ниспадая на грудь, обвивало несколькими рядами матово мерцавшее жемчужное ожерелье, на руках сверкали браслеты с бриллиантами, и два кольца с огромными рубинами отягощали своей, уже чрезмерной, тяжестью тонкие старческие пальцы. Рядом с герцогиней стоял маленький негритенок, обмахивая ее опахалом из страусиных перьев.

Кэролайн присела в низком поклоне, и герцогиня, словно припомнив что-то, удивленно сказала, выстроив фразу несколько старомодно:

— Мне стало известно, Кэролайн Стэнион, что я должна поздравить вас и моего внука по случаю предстоящего вам счастья.

— Благодарю вас, мэм, — отвечала ей Кэролайн, — я вам благодарна также за согласие оказать покровительство и гостеприимство моей кузине и мне. Мы счастливы остановиться в Райд Хаузе. Это для нас будет гораздо удобнее, чем снимать какое-нибудь не слишком комфортабельное жилье именно сейчас, когда заканчивается весна и наступает лето.

— А я предвкушаю возможность сопровождать вас повсюду, — продолжила герцогиня. — Мне так надоело жить в сельской местности и наслаждаться только петушиным пением и кудахтаньем кур! Ну, для разнообразия еще коровы и запах навоза…

— Не могу поверить этому, мэм, — рассмеялась Кэролайн, — ведь его сиятельство мне рассказывал, что вы часто бываете в Лондоне и всегда проводите здесь бальный сезон.

В глазах герцогини блеснула искорка:

— Значит, мой внук плетет для вас небылицы, а теперь представьте мне свою кузину.

— Это Орелия, мэм, — послушно ответила Кэролайн, — мы вместе воспитывались. Как можете видеть, мы составляем явный контраст, однако не только внешне, но своими характерами также.

Орелия почувствовала на себе цепкий взгляд герцогини, ясный и проницательный, несмотря на возраст. Казалось, герцогиня оценила все особенности ее внешности.

— А чего вы, дитя, ожидаете от своего пребывания в Лондоне? Замужества?

— Нет, мэм, совсем не этого, мне просто доставляет удовольствие сопровождать кузину Кэролайн.

— Ну, думаю, нам будет нетрудно найти и для вас подходящую партию. С вашей внешностью и, действительно, при таком интригующем контрасте, о котором говорит Кэролайн, не сомневаюсь, что скоро этот дом будут осаждать назойливые поклонники. — Внезапно ее взгляд посуровел: — Но предупреждаю, я буду очень строга. Ни один не подходящий для брачных уз молодой повеса не будет допущен в этот дом. Кэролайн, ваша кузина тоже должна сделать завидную партию.

— Но именно это я и твержу ей, мэм. Орелия должна выйти замуж, и, надеюсь, с вашей помощью мы сумеем найти ей привлекательного и вместе с тем подходящего мужа.

— Такого же подходящего, как мой внук? — чуть-чуть насмешливо осведомилась герцогиня.

— Сомневаюсь, что вообще может найтись такой же человек, как он, или в чем-то на него похожий, — ответила Кэролайн с напускным простодушием, — ведь его сиятельство совершенно в своем роде неподражаем, не правда ли?

— Я тоже всегда так думала… Он, по его собственному признанию, чрезвычайно увертлив, и я должна поздравить вас, Кэролайн: вы взяли крепость, для столь многих оказавшуюся неприступной.

— Мне очень повезло, наверное… Но к тому же я была, возможно, лучше других вооружена.

Орелия слушала этот обмен любезностями в каком-то немом замешательстве. Казалось, обе женщины — одна такая старая, другая еще столь молодая — умело фехтуют шпагами, и циничная умудренность в их взглядах, ирония, звучащая в голосах, были гораздо выразительнее их слов.

В эту минуту дверь распахнулась, вошел джентльмен, и Кэролайн, радостно вскрикнув, побежала ему навстречу, простирая руки, а перья страуса на ее капоре пришли в сильнейшее волнение — так быстро она устремилась к вошедшему.

— Ну, значит, вы добрались благополучно, — послышался глубокий, низкий голос, и сердце Орелии едва не остановилось — у нее не было сил вздохнуть.

«Этого не может быть, это невероятно! Какое фантастическое совпадение», — подумала она, в сущности, сразу узнав того, кто вошел сейчас в гостиную герцогини: это он, тот самый джентльмен, оградивший ее от приставаний двух молодых охотников, тот, кто вверг ее тогда в необычайное, волшебное оцепенение. Однако он, очевидно, ее не узнал — и Орелия перевела дыхание: теперь надо было взять себя в руки, ничем не выдавая своих чувств. Он вряд ли хоть раз вспомнил о ней после того, как уехал, а если это не так, то помнит лишь девушку в старом дорожном плаще, которую принял, наверное, за сельскую, ничем не примечательную жительницу, не стоящую внимания столь сиятельного джентльмена, как он сам. Да, он забыл ту, которую снисходительно тогда поцеловал, и вовсе ее не узнает теперь в модно одетой девице в щегольском парижском плаще и французском же капоре — в его собственном салоне. И почти сверхъестественным усилием воли Орелия заставила себя казаться спокойной, пока, под руку с Кэролайн, джентльмен, которого она и не чаяла увидеть снова, медленно шел ей навстречу. Нет, она-то, конечно, ничего не забыла, ни этого красивого лица с его таким запомнившимся ей цинично-саркастическим выражением, ни слегка насмешливой улыбки, ни лениво полуопущенных век, и никогда-никогда не забудет. А сейчас он уже так близко…

Подойдя к герцогине, он поднес ее руку к губам, прежде чем поцеловать ее в щеку.

— Простите, бабушка, я должен был приехать пораньше, чтобы представить вам Кэролайн, но меня задержали.

— Карты, лошади, женщина? — быстро перечислила герцогиня, и опять в ее глазах блеснула лукавая искорка.

— На такие вопросы обычно не отвечают, но вам я отвечу: лошадь. Вы разочарованы?

— Это зависит от того, кто всадник, — возразила герцогиня, и маркиз рассмеялся. А потом повернулся к Орелии. Она попыталась взглянуть на него, но не смогла, и темные ресницы лишь подчеркнули бледность ее лица, когда она присела в поклоне.

— Это моя кузина Орелия, — услышала она слова Кэролайн, — я тебе рассказывала о ней, Дариус, и то, что папа завещал ее мне как источник добра и долг совести.

— И этим он взвалил на тебя чрезвычайно тяжкую ответственность.

В голосе маркиза снова прозвучала уже знакомая Орелии ирония. Выпрямившись, она взглянула на него, но не уловила ничего необычного в его взгляде, а поклонился он ей довольно сухо и формально. Он ее не узнал — решила Орелия, — а может быть, уже просто забыл девушку, которую поцеловал. Эта мысль принесла ей и облегчение, и почему-то ее опечалила. Начался разговор о Лондоне и о планах маркиза для Кэролайн на этот вечер. Орелия молчала, но остро чувствовала присутствие хозяина дома. Но как же она могла мечтать, что снова когда-нибудь встретится с джентльменом, который стал первым человеком в жизни, коснувшимся ее губ своими губами! Она украдкой поглядывала на него и очень растерялась, когда он неожиданно к ней повернулся.

— Надеюсь, мисс Стэнион, время в Лондоне вы проведете не без удовольствия. Мы очень постараемся, чтобы это было именно так и чтобы этот визит вам запомнился, тем более что нас вовсе не затруднит сделать это для вас.

— Благодарю… милорд, — запинаясь, отвечала Орелия. Она сразу же почувствовала, что ее появление маркиз воспринимает как некую шутку, курьез, словно под оболочкой модной одежды, даже если он забыл об их первой встрече, он все равно видит только малопримечательную деревенскую жительницу.

Кэролайн, конечно, была права: дом был настолько велик, что любое, даже самое многочисленное, общество могло здесь сколько угодно развлекаться, не причиняя никаких неудобств хозяевам, и Орелия в последующие два дня в этом убедилась. Маркиза она видела только изредка. Он возил Кэролайн в парк кататься, и в первые два вечера после ее приезда в Лондон они с Кэролайн обедали у родственников, куда ни герцогиню, ни Орелию не пригласили. Большую часть времени она проводила очень приятно — в посещении магазинов. Раньше она и вообразить не могла, что мода так стремительно меняется, что фасоны могут быть столь фантастически прекрасны, а туалеты так изумительно сшиты и столь же изумительно дороги, но не унывала, оптимистически надеясь на возможность скопировать некоторые наряды Кэролайн. Увидев, однако, парадный туалет, который кузина собиралась вскоре обновить, Орелия поняла всю невозможность этого и приготовилась с благодарностью принять в дар платья, настоятельно предлагаемые ей кузиной, хотя и сама могла сшить себе несколько простых утренних платьев из муслина. По этой причине она однажды не отправилась вместе с герцогиней и Кэролайн в их рейд по магазинам, решив остаться дома и скроить себе платье, одно из самых простых по фасону. Принеся рулон ткани в гостиную на первом этаже, предоставленную им с Кэролайн как персональное святилище, где кузина отвечала на приглашения и писала благодарственные письма, Орелия уже совсем было приготовилась начать кройку, но вспомнила, что оставила рабочую шкатулку в салоне, где показывала герцогине вышивку, начатую еще до отъезда в Лондон. Орелии очень хотелось заменить старые накидки на кресла в Мордене, которые до того выцвели, что уже невозможно было разглядеть рисунок на них. Увидев вышивку, герцогиня восхищенно воскликнула, но как раз в эту минуту вошел слуга, объявляя о пришедших с визитом, и Орелия спрятала вышивку за диван, а потом забыла ее достать. Сейчас, спускаясь за ней в салон, она увидела в холле молодого человека. Его сапоги, брюки и даже пальто были сплошь забрызганы грязью, шляпа продавлена, а галстук, не первой свежести, совсем развязался, так что весь его вид был поразительно неуместен в роскошном и величественном Райд Хаузе. К тому же, как показалось Орелии, молодой человек, подозрительно покачиваясь, едва стоял на ногах. Дворецкий поспешил ему навстречу:

— Мистер Руперт, — воскликнул он, — что с вами?

— А где… мой дядя? — нечленораздельно, однако требовательно, заплетающимся языком пробормотал молодой человек.

— Сейчас его сиятельства нет дома!

— Но мне… необходимо его… видеть… немедленно…

Сказав это, молодой человек рухнул на пол как подкошенный, словно на краткий диалог с дворецким ушли все его силы, какие в нем еще оставались.

— Он болен! — И Орелия поспешила к упавшему.

Дворецкий опустился на колено возле него:

— Все в порядке, мисс, но, наверное, мистер Руперт сильно перебрал по части напитков. Если не ошибаюсь, он прямиком из Оксфорда.

— Из Оксфорда?

Два лакея подняли бесчувственное тело и потащили его к лестнице, а Орелия снова поднялась к себе. Из Мордена она привезла с собой набор сухих трав, которыми пользовала больных в деревне. Она сама выращивала эти лекарственные растения в старинном аптечном саду, заложенном еще в царствование Генриха VIII, и сама сушила их, зная, как они помогают при лечении лихорадки и недугов, связанных с отравлениями, особенно алкоголем, причем в любом возрасте — иным крепким мужчинам после длительных посиделок в пабе требовалась серьезная помощь, особенно если предметом споров и разговоров были такие острые проблемы, как необходимость строительства железных дорог, подобных той, которую недавно построили в Уэльсе — для пассажиров. С одной стороны, передвижение ускоряется, но дорога должна пролегать по урожайной земле, по пастбищам, через деревни, которые неизбежно пострадают, а многие их жители потеряют доходы… Очень горячие споры разгорались в пабах по этим вопросам!

Сейчас, невольно вспоминая все это, Орелия приготовила питье, смешав для этого отвар мяты перечной — две части, лавра благородного — две части, цветы горицвета весеннего и корня любистока — по одной части того и другого, добавила в напиток две полных ложки меда и понесла чашку в спальню, куда, как она успела заметить, и направлялись лакеи. Орелия знала, кто сей молодой человек: герцогиня уже рассказывала ей о своем правнуке, Руперте Харрингтоне, родители которого давно умерли, а маркиз стал его опекуном.

— Дариус обожал свою сестру, — поведала тогда герцогиня, — но племянник для него обуза и доставляет только одни неприятности.

Орелия сочувственно, однако без особого интереса выслушала рассказ, но теперь, глядя на бледное молодое лицо с темными кругами под глазами, она вдруг прониклась жалостью к юноше, хотя и понимала, чем вызвано его недомогание. Было что-то почти детское в том, как разметались на белой подушке его темные волосы, как он что-то неразборчиво, бессвязно бормотал.

— Вряд ли мистер Руперт станет это пить, мисс, — заметил дворецкий, увидев Орелию с чашкой в руке.

— Но надо заставить его выпить этот настой. Мистер Руперт протрезвеет и почувствует себя намного лучше.

— Очень хорошо, мисс.

Дворецкого ее слова, конечно, не убедили, но, приподняв молодого человека, он посадил его на постели.

— Ну, ну, мистер Руперт, — увещевающе проговорил он, — эта добрая молодая леди кое-что принесла, и вы пойдете на поправку.

— Я желаю… видеть… дядю!

— Я сразу же доложу его сиятельству, что вы здесь, как только он вернется, и вам самому будет способнее с ним разговаривать, если вы это проглотите!

— Вот… именно… проглочу… Мне есть хочется… Я чертовски голоден! — воскликнул Руперт Харрингтон.

— Но сначала выпейте лекарство, — попросила Орелия.

— Питье… питье тоже… подойдет…

Он взял чашку и осушил до дна, даже не попробовав сначала на вкус, и коротко рассмеялся:

— А я надеялся… на что-нибудь… покрепче… а это просто мутная бурда…

— Вы уже достаточно отведали напитков покрепче, — мягко укорила Орелия. — А теперь постарайтесь заснуть, и когда проснетесь и ваша лихорадка пройдет, то и поесть сможете.

Руперт снова откинулся на подушки, и она тронула рукой его лоб.

— Ладно, пусть… будет по-вашему, — хрипло ответил он, — я жутко… устал, сил… нет… спорить…

— Ну тогда и спите, — тихо повторила Орелия.

Когда через час она опять вошла в его комнату, Руперт Харрингтон уже проснулся после крепкого сна.

— Какого черта я валяюсь в постели? — спросил он, увидев Орелию.

— Вам… стало плохо по приезде сюда. Вы были в пути всю ночь?

— Да, и… пил по дороге.

— Так я и думала, и если вы будете благоразумны, то проведете в постели весь день.

Он был уже вполне трезв и говорил связно, однако выглядел очень больным: совсем осунулся и побледнел, глаза потускнели, запали в глазницы и придавали лицу страдальческое выражение. И взгляд у него был какой-то затравленный, словно он чего-то очень страшился или что-то вызывало его бурный протест. Всю эту безотрадную смесь чувств Орелия прочитала на его лице.

— Что же вы делаете с собой, глупый мальчик? — опять упрекнула она его. И тут у нее на секунду появилось чувство, словно перед ней в постели лежит один из тех деревенских подростков, которых она часто лечила, — совсем упустив из виду, что сей оксфордский не оперившийся птенчик считает, наверное, себя модным джентльменом, с кем надо говорить почтительно и уважительно. Однако Руперт в действительности ничего подобного не выказывал и не сердился. Совсем напротив, он потянулся к ее руке и судорожно пожал ее.

— Но мне надо повидаться с дядей, мне обязательно надо его убедить, что я не смогу больше продолжать…

— Продолжать что?

— Учебу в Оксфорде! Я больше этого не вынесу! Все ужасно, говорю вам. Они меня заставили вчера пойти с ними… Я не хотел и отказывался, но они сами пришли ко мне, повалили на пол и стали насильно вливать в глотку вино… Я знал, что все это будет ужасно, заранее знал…

— А что именно было ужасно? — сдержанно полюбопытствовала Орелия. Она видела, что юношу волнует нечто еще, лишавшее его душевного равновесия. Он разволновался, а потные пальцы все сильнее сжимали ее руку, но Орелия понимала, что в данный момент он не видит перед собой молодую девушку и вообще не видит в ней женщину. Она была для него просто человеческим существом, перед которым можно излить душу, а это сейчас для него самое лучшее — решила Орелия, — ему надо выговориться, и тогда душевная боль перестанет его так сильно мучить. Было ясно и то, что он выбит из колеи, иначе не вел бы себя так открыто с незнакомым человеком. Худшие последствия опьянения ушли, развязав язык, а к тому же после сна он пребывал в расслабленном состоянии духа и мог откровенничать с кем угодно, только бы его выслушали.

— Но что именно вас расстроило больше всего? — снова спросила Орелия тем же мягким, сочувственным тоном: за свою короткую еще жизнь она уже успела выслушать множество историй, до этого хранившихся в тайне, и от самых разных людей.

— Это из-за лошади, — проговорил Руперт, — вот тогда я и понял, что больше не могу всего этого выносить. На ней ехал Чарльз, и лошадь напоролась на зубья ограды, что на кладбище. Она так кричала! Вы когда-нибудь слышали, как кричит лошадь?

— Нет, и, надеюсь, никогда не услышу, — содрогнулась Орелия.

— Это было ужасно, — Руперт замотал головой и зажмурился. — Я и сейчас вижу, как оно все было с этим бедным животным. — И, тоже вздрогнув, продолжал: — Это Гарвин настоял, чтобы мы ехали через кладбище и прыгали бы там, верхом на лошадях, через памятники и надгробные камни, и чтобы сломали все замки, и железные решетки, и ворота. Я тогда сказал, что это все адски глупо, но на меня никто не обратил внимания. — И он порывисто сжал руку Орелии. — Чарльз, наверное, убился насмерть: когда его лошадь напоролась на зубья, он слетел с нее и упал прямо на голову и, наверное, погиб!

— Не думайте сейчас об этом, — взмолилась Орелия, — рано или поздно вы все равно узнаете, что с ним случилось.

— И я не могу вернуться в Оксфорд, — вскричал Руперт. — Я тогда сразу повернул назад и ускакал. Не знаю, в какой гостинице я остановился, но там я выпил и потом еще несколько раз пил, и тогда решил отправиться в Лондон.

— Чтобы повидаться с дядей?

— Да, и сказать дяде Дариусу, что в Оксфорд я возвращаться не намерен. Он все твердит, что Оксфорд из меня человека сделает, но я не хочу быть таким человеком, которым делает Оксфорд.

— А раньше вы говорили маркизу, что не хотите там учиться?

— Да, но он не желал и слышать об этом и потребовал, чтобы я там оставался. А я ему ответил, что не могу и не могу… А потом меня заставили вступить в клуб.

— Какой клуб?

— «Болтуны» называется. Там заставляют делать всякие дрянные штуки, например, колотить караульных. В последний раз, когда мы устроили драку, один несчастный старик так и остался лежать без сознания с порезом на щеке, наверное, дюйма четыре было в длину.

— Как это жестоко!

— Да, бесчувственно и жестоко, — скрипнув зубами, подтвердил Руперт. — И все это потому, что студенты слишком много пьют, по три бутылки на каждого, и это самое меньшее, а есть такие спортсмены, как Гарвин, которые выпивают и четыре, и все пять. — И Руперт глубоко вздохнул. — Я-то слабак. Меня тошнит от спиртного, и не чувствую я никакого веселья, и мне очень плохо потом, я просто больной на следующий день.

— А разве нельзя выйти из членов клуба?

— Я хотел, но они мне запретили. Вчера я отказался пойти с ними, но они меня вытащили насильно, а я все это ненавижу, ненавижу! — И, помолчав, добавил: — Тогда, на кладбище, была девушка, совсем еще молодая, почти ребенок, и она тоже как закричит!

— Не надо больше думать об этом, — твердо сказала Орелия, — постарайтесь все это забыть.

— Но разве можно это забыть? И если дядя Дариус заставит меня туда вернуться, то, клянусь, я покончу с собой. Нет больше сил терпеть. Я там всех ненавижу, все эти глупые и жестокие проделки, и Оксфорд ненавижу, и всегда ненавидел!

— А чем бы вам хотелось заниматься?

— Я в армию хочу, в полк, где служил мой отец. Вот там и есть мое настоящее место. Если бы отца не убили под Ватерлоо, он бы мне разрешил, но все дело в дяде Дариусе, у которого другие идеи насчет меня, а так как он себя считает Господом Богом Всемогущим, то я должен подчиняться его желаниям.

— А вы разве не рассказывали дяде о том, что происходит в Оксфорде?

— Я пытался поговорить с ним в прошлые каникулы, но он даже выслушать меня не захотел, да вы ведь знаете, какой он человек, такой равнодушный, недоступный, точно чужой. — И, снова помолчав, заявил: — Но я не собираюсь возвращаться в Оксфорд и ни за что не вернусь. Чарльз погиб, а он был лучше всех остальных. И никогда, никогда я не забуду, как кричала лошадь, так что, пожалуйста, ну, пожалуйста, помогите мне!

Он уже бредил. Орелия поняла, что лихорадка усиливается, и потрогала лоб несчастного — у него был жар.

— Вы все-таки постарайтесь уснуть, а я сейчас пошлю за врачом.

Руперт что-то пробормотал, но он был очень слаб и не мог больше вымолвить ни слова. Глядя на него, Орелия решила, что должна ему помочь. Еще никто и никогда не просил ее о помощи напрасно, однако еще никогда не возникало перед ней более трудной задачи. Как она посмотрит маркизу в глаза? И какое право она имеет обсуждать с ним его планы относительно родного племянника и оспаривать принятое им решение? Но… Руперт так умолял ее помочь ему… и, чего бы это ей ни стоило, она должна это сделать.

Орелия вышла из комнаты и, закрывая дверь, увидела в коридоре дворецкого.

— Мистер Руперт проснулся, мисс? — спросил тот, прежде чем Орелия успела заговорить с ним.

— Да, но думаю, что он сейчас опять заснет. У него жар, и было бы очень нелишним послать за врачом.

— Сейчас пошлю, мисс, но я шел сказать, что его сиятельство дома.

— Он у себя внизу?

— Да, мисс, в библиотеке. И, надо вам доложить, не очень-то он доволен, что мистер Руперт так неожиданно заяви… — он немного смущенно кашлянул, — прибыл из Оксфорда.

— Я сама поговорю с его сиятельством, а вы, пожалуйста, покажите мне, как пройти к библиотеке, и потом пошлите за врачом.

— Очень хорошо, мисс.

Дворецкий был достаточно вышколен, чтобы выражать свое отношение к происходящему, это было бы в высшей степени делом немыслимым, но, когда он пошел вперед, его спина выразительно свидетельствовала о том, что лично он не одобряет действий Орелии. Молодым леди, гостящим в Райд Хаузе, не полагается отдавать приказания и ухаживать за больными вроде мистера Руперта. Тому надлежит сейчас быть в Оксфорде, усердно и прилежно постигая основы и глубины науки, а не досаждать его сиятельству своим непредустановленным появлением, да к тому же еще в возмутительно непотребном виде. Да, мисс Орелия нарушает незыблемые правила…

Пройдя через холл и увидев дверь библиотеки, она поблагодарила дворецкого и сказала, что извещать его сиятельство о ее приходе нет необходимости, так что дворецкому оставалось лишь распахнуть перед нею дверь и молча удалиться, что он и сделал, опустив глаза и плотно сжав губы. Изо всех сил стараясь преодолеть робость и тревожные опасения, Орелия тихо вошла.

Три больших французских окна — по сути двери, ибо начинались они от самого пола и были выше человеческого роста — вели прямо в сад. Вдоль стен библиотеки, с пола до потолка, тянулись книжные полки. Посередине стоял большой письменный стол, за которым сидел маркиз и что-то писал. В превосходном сером сюртуке из тонкого сукна и брюках палевого цвета он выглядел чрезвычайно элегантным. Белоснежный галстук был завязан искусными пышными складками, а высокие ботинки, начищенные смесью ваксы с шампанским, ярко блестели в свете солнечных лучей. Удивленно подняв брови, он оторвал взгляд от бумаг, но, увидев на пороге Орелию, медленно встал.

— Могу ли я поговорить с вашим сиятельством? — пролепетала она.

— Ну разумеется! Всегда к вашим услугам, мисс Стэнион! — любезно отвечал ей маркиз, всем своим видом выказывая благодушие. Он подошел к горящему камину и указал ей на высокое, с выгнутой спинкой, кресло, обитое красным бархатом. Она присела на краешек и с некоторым усилием и опасением взглянула на маркиза, а он снова увидел бледно-золотистые волосы, обрамлявшие маленькое личико, и большие глаза, потемневшие от волнения. Нерешительно Орелия спросила:

— Вы, милорд, уже знаете, наверное, что ваш племянник нездоров?

Маркиз нахмурился:

— Мой племянник? Так вы поэтому пожелали увидеться со мной?

— Я была свидетельницей того, как он приехал сюда и ему стало плохо. Он немного поспал, но у него началась лихорадка, и я попросила вашего дворецкого послать за врачом.

— Надо полагать, в этом не было никакой необходимости.

Тон его стал таким резким, что Орелия едва не дрогнула. Маркиз был очень высок и так властно смотрел на нее, что Орелия снова подумала, как при первой встрече с ним, что в его красоте есть нечто, вызывающее тревогу. От него исходила такая уверенность в своей правоте и непреложном превосходстве над всеми прочими, что она ясно поняла, почему Руперт так его боится. Значит, его приезд к дяде в Лондон, несмотря на страх, — героический поступок, и выпил он по дороге для того, чтобы придать себе храбрости, а если учесть, сколько его заставили выпить еще в Оксфорде, то неудивительно, почему он потерял сознание на пороге Райд Хауза. Его приезд сюда — настоящий акт героизма.

Орелия умоляюще сжала руки и еле слышно проговорила:

— Пожалуйста, я хотела бы поговорить с вашим сиятельством, но, может быть, вы тоже сядете? Вы такой огромный, что я теряюсь, мне трудно собраться с мыслями.

Маркиз как-то странно взглянул на нее, а затем неожиданно улыбнулся:

— У меня нет желания пугать вас, мисс Стэнион. Вы считаете, что я из тех, кто наводит на людей страх?

— Да, и очень большой, — откровенно призналась Орелия, — и ваш племянник тоже вас боится, вот почему его приезд из Оксфорда в Лондон, чтобы повидаться с вами, — храбрый поступок с его стороны.

— Повидаться со мной?..

— И рассказать, что он больше не может там оставаться, он совершенно растерян, запуган и питает отвращение к тамошним порядкам. Он нуждается в вашем сочувствии!

Маркиз сел в кресло с другой стороны камина, приняв позу свободную, если не сказать развязную — откинувшись на спинку кресла и положив ногу на ногу, — а затем внезапно и очень жестко проговорил:

— Руперт — слабовольный человек и дурак. Он не вправе беспокоить вас такой ерундой.

— Но для него это совсем не ерунда. Он в отчаянии.

— Руперт вернется в Оксфорд сразу же, как только встанет на ноги. Не верится даже, что такой хлюпик может быть моим родственником.

— Но разве если кому-то не под силу справиться со злом в одиночку, это обязательно трусость? В таком случае — самое лучшее просто не иметь со злом ничего общего.

— Вы говорите о безмозглом юнце, о слабохарактерном идиоте, который не может сам о себе позаботиться, — презрительно усмехнулся маркиз.

— Да, возможно, он именно таков, но в Лондон он приехал просить вашей помощи, и даже не просить, а умолять о ней, а также — о сочувствии, о понимании. И вы не хотите его выслушать?

Маркиз сжал губы, но, помолчав, ответил:

— Не хочу быть с вами груб, сказав, что все это вас не касается, мисс Стэнион, и глубоко сожалею, что вы оказались вовлечены в мои личные дела, но если вы желаете знать ответ, то вот он: мой племянник снова отправится в Оксфорд.

Что-то было такое в этой упрямой резкости тона, почему Орелию вдруг покинули застенчивость и страх. Она рассердилась: да, Руперт был прав, когда сказал, что его дядя возомнил себя Всемогущим.

— Но если вы так поступите с ним, ваше сиятельство, он зайдет слишком далеко. Он угрожает, что скорее покончит с собой, чем будет участвовать в безобразиях, в бесчестных и отвратительных поступках, к чему его вынуждают члены клуба «Болтуны».

Маркиз вздернул брови:

— Так вот какую компанию выбрал себе этот дурашливый юнец! Да, только идиот может вступить в такое предосудительное общество!

— Был он глуп или нет, но факт остается фактом: он член этого клуба, и его принуждают совершать такие поступки, каких у него нет желания совершать. Прошлой ночью его друг, некий Чарльз, напоролся вместе со своей лошадью на зубья железной ограды. Он считает, что Чарльз при этом погиб. — И так как маркиз молчал, она продолжала: — Это была какая-то бессмысленная скачка через оксфордское кладбище, но они занимаются еще более скверными делами, и Руперт не в состоянии выносить это дольше. Вы должны ему помочь. Ему больше не к кому обратиться за помощью, как только к вам!

Она говорила мягко и просительно, но маркиз отвечал:

— Я уже вам сказал: Руперт вернется к своим занятиям, но прежде, чем он снова отправится в Оксфорд, я в точности доведу до его сведения, что думаю о молодом человеке, который скулит и жалуется женщине.

Услышав эти язвительные слова, Орелия вспыхнула от негодования и сама удивилась своей смелости, бросив вызов маркизу.

— Очень хорошо, — сказала она, вставая, — если это ваше последнее слово, милорд, то делать нечего. Скажу только, что прозвище, которое вам дали, соответствует действительности… потому что это дурно, очень дурно, это по-настоящему скверно — губить человека, такого молодого и беззащитного. — И она с трудом перевела дыхание, так отчаянно забилось сердце в груди. — Да, он, возможно, человек слабохарактерный, но разве это его вина? Да, нет у него вашей силы и самоуверенности, вашего презрительного отношения к миру вообще и окружающим вас людям. И это опять же не его вина, но под вашим руководством он со временем станет таким же безжалостным и жестоким. Тогда, наверное, он возгордится тем, что стал настоящим мужчиной, но, боюсь, вряд ли он проживет достаточно долго, чтобы насладиться таким желанным результатом. Будучи слабым человеком, он действительно может покончить жизнь самоубийством, как угрожает. Вам, конечно, это будет совершенно безразлично, но смерть его будет исключительно на вашей совести.

Голос Орелии дрогнул, слезы гнева сверкнули у нее на глазах, когда она шла к выходу, и лишь тогда, когда она коснулась дверной ручки, маркиз сказал:

— Остановитесь!

Она обернулась и сквозь слезы, застилавшие глаза, взглянула на маркиза, стоявшего на коврике у камина.

— Вы всегда так страстно боретесь за то, чего желаете добиться? — спросил он теперь совсем другим тоном.

— Я не за себя борюсь, но против несправедливости!

Как же она его ненавидит — твердила про себя Орелия! Как он бесчувствен и груб. Да, она его ненавидит, ненавидит!

— Вы уже употребили в отношении меня некоторые, очень жесткие, выражения, а теперь еще обвиняете в несправедливости.

— Все употребленные мной выражения можно заменить одним словом: вы жестоки, и нет на свете ничего более жестокого, чем оставаться безучастным и равнодушным к другим и не понимать их.

— Вы защищаете моего племянника, но вы же никогда не были с ним знакомы, вы так мало его знаете, — с циничной насмешливостью процедил маркиз.

— Так или иначе, но он остается человеческим существом, и, повторяю, он молод и беззащитен, он же еще почти мальчик.

В отчаянии, что ей не удалось убедить маркиза, она все же сделала последнюю, отчаянную попытку:

— Ваша бабушка мне сказала, что вы когда-то очень любили свою сестру. Теперь представьте только, что бы она сейчас почувствовала, узнав о вашем желании отослать Руперта обратно на дальнейшие муки и страдания, если не на смерть… туда, где… его ждет падение… которого бы ни одна женщина… не пожелала бы для своего сына!

И опять голос Орелии задрожал и слезы навернулись ей на глаза. Увы, она ничего не добилась, она бессильна помочь Руперту! Повернувшись спиною к маркизу, она снова взялась за ручку двери.

— Ладно, — сказал он вдруг тихо, — вы выиграли эту битву.

Не веря своим ушам, она обернулась: неужели она не ошиблась и он действительно это сказал? Из-за слез, застилающих ей глаза, она видела его лицо неясным размытым пятном…

— Идите и скажите этому негоднику, если он в состоянии слышать, что его дядя потерпел поражение в борьбе с очень грозным противником.

— Вы правду сказали? — еле-еле смогла вымолвить Орелия.

— Именно так я и думаю. Куда этот оболтус хочет? В кавалерийский полк?

— Да, вы же знаете! Он желает пойти по стопам отца.

— Очень хорошо. Я позабочусь об этом. Но помните, с этого момента вы отвечаете за его дальнейшую судьбу, и если опять у него ничего не выйдет, вам придется винить себя и только себя.

С минуту Орелия не могла произнести ни слова, потом безотчетно и машинально снова подошла к маркизу и взглянула ему прямо в глаза.

— Благодарю вас, — сказала она тихо. — Благодарю. Вы сделали доброе дело!

— И вы уже простили мне все мои недостатки и прегрешения, отмыли меня добела? — осведомился маркиз, насмешливо взирая на нее сверху вниз. — Ведь вы так ясно дали понять, что мое прозвище очень мне подходит!

— Но не сейчас. Не сию минуту.

Их глаза снова встретились. Было нечто в его взгляде, отчего она замерла на месте и снова почувствовала странное волнение, как при первой с ним встрече.

Руперт был забыт. Она вдруг остро ощутила, что маркиз здесь, рядом с ней, что он мужчина, мужчина, отличающийся от всех, ни на кого не похожий.

— Простите меня… за грубость, — прошептала Орелия.

Затем опустила глаза, не в силах выдержать этот устремленный на нее взгляд, и поспешила уйти.

Глава 3

Три дня Руперт провел в лихорадке и бреду, метался в постели, произносил что-то бессвязное, но потом ему стало лучше, постепенно он успокоился и просто спал, лишь изредка вздрагивая во сне, так что Орелия начала снова подумывать о рулоне муслина — он все еще ожидал ее в гостиной, которую она делила с Кэролайн, когда та не выезжала в свет, но это случалось уже нечасто. Теперь, когда стало широко известно о ее помолвке с маркизом, она закружилась в вихре нескончаемых развлечений, а Орелия все свое время отдавала заботам о скорейшем выздоровлении Руперта. Узнав, что он больше не вернется в Оксфорд, Руперт быстро пошел на поправку. Сначала он не поверил своему счастью, потом впал в буйное веселье, тоже оказавшееся для него благотворным.

— Но как же вам удалось это, мисс Стэнион? — спросил Руперт, счастливо блестя глазами. — Каким образом вы сумели убедить Скверного Маркиза избавить меня от ужасов Оксфорда?

Орелия удивленно взглянула на дерзкого юношу, и Руперт, мгновенно поняв ее взгляд, поспешил объяснить:

— Я думал, вы знаете… Все так и называют моего дядюшку — Скверный Маркиз…

Орелия промолчала, а Руперт, спохватившись — каким же он выглядит сейчас неблагодарным! — поспешил добавить:

— Да, это дурной тон — говорить так о родном тебе человеке… Особенно мне, и — теперь, когда человек этот не отказался прийти мне на помощь и, можно сказать, спас мою жизнь!.. — Он приподнялся на локте, чтобы было удобнее говорить. — Но, мисс Стэнион, я уверен, что за этот его благородный жест я всецело обязан вам! — Он помолчал, Орелия тоже молчала. — Но как вам все-таки удалось склонить его на мою сторону, уговорить его? Уж поверьте, мне-то отлично известно, как он непреклонен, если принял решение! Да он обычно ни на шаг не отступает от своего, хоть ты распни его!

— Наверное, его сиятельство попросту понял, что моя просьба разумна, — улыбнулась студенту, теперь уже, надо понимать, бывшему, Орелия.

— Разумна! — воскликнул Руперт. — Да он никогда не был разумен, если это касалось меня!.. Он всегда будто хотел содрать с меня семь шкур… Нет, у вас над ним определенно какая-то непонятная власть! А может быть, он в вас влюблен?

— Какое смелое предположение! — Орелия выпрямилась, ее глаза сверкнули, и Руперт окончательно капитулировал:

— Простите и, пожалуйста, не сердитесь на меня за все, что я тут наговорил вам. Я совсем не соображаю, что несу. Язык словно сам во рту пляшет. Наверное, это от радости. У меня просто голова кругом идет, и я ужасно волнуюсь, а если учесть, как вы прекрасны, то кто же может бросить в моего дядюшку камень за его непоследовательность?.. — И он хитро ей улыбнулся.

Но каков, скажите на милость? Орелия старалась напустить на себя суровый вид, но ей трудно было сердиться на Руперта. На самом деле он очень мил, хотя речист и находчив! И все же еще очень слаб, нездоров. Да, тяжко далась ему оксфордская наука… Надо будет потом, когда чувства его улягутся и он совсем окрепнет физически и душевно, поподробнее расспросить этого неудавшегося студента о порядках в университете. Ведь это старинное учебное заведение в Оксфорде, графство Оксфордшир, — самое первое в Англии, и дядя Артур, сам учившийся там и почерпнувший оттуда такое разностороннее и обширное образование, много рассказывал ей о нем — с большим уважением и любовью, почти с благоговением! Об университете в Оксфорде, как знала Орелия, стало известно уже с одиннадцатого века; он стал образовываться после того, как британских студентов высшим французским указом выдворили из парижской Сорбонны и им было запрещено Генрихом II Плантагенетом учиться во Франции — вот тогда-то английские студенты покинули Францию и поселились в Оксфорде. Территориальное расположение Оксфорда было таким удачным, что сюда стали съезжаться для учебы и шотландцы, и валлийцы, и ирландцы — с тех пор дружба между университетскими колледжами и общежитиями стала традицией. С середины тринадцатого века, как рассказал Орелии дядя, к учебному заведению начали проявлять интерес члены многих монашеских орденов. Они оказывали влияние и поддерживали студенческие религиозные дома. А дальше на средства частных благотворителей стали процветать колледжи, укреплялось студенческое сообщество, студенты стали покидать общежития и студенческие дома и переходили жить в колледжи. Поначалу в Оксфордском университете обучались священнослужители, а всеми делами заправляло духовенство (девиз университета «Господь — просвещение мое»), но впоследствии все члены высшего английского общества — разумеется, только мужчины — почти непременно имели за плечами годы, проведенные в Оксфорде.

Но почему же для Руперта университет стал местом страданий? Откуда там такое бесчинство, такой разгул безобразий?.. Нет, пока она не станет тормошить и расспрашивать бедного юношу. Возможно, позже он сам об этом расскажет.

Орелия понимала, что Руперту нужно как следует окрепнуть перед тяжелой и даже изнурительной армейской службой, тем более что врач, от всех болезней лечивший пиявками, не внушал ей большого доверия. После трех процедур с кровопусканием лихорадка, безусловно, пошла на убыль, но Руперт так ослабел, что Орелия снова стала поить его травяными отварами и настоями и всячески пыталась подстегнуть его аппетит вкусными питательными кушаньями. Она уверовала также в благодетельную силу сна, который был Руперту полезнее всех иных манипуляций над его телом и снадобий…

Тем утром Руперт проснулся в необыкновенно хорошем настроении и справился с довольно существенным завтраком, однако через несколько минут перестал болтать о том, чем займется в армии, и крепко уснул.

Зная, что теперь он проспит несколько часов кряду и проснется лишь в середине дня, Орелия на цыпочках вышла из комнаты и с облегчением, за которое ей ничуть не было стыдно, подумала о том, что на какое-то время она свободна — все же дни ухода за беспокойным больным не прошли для нее даром, она очень устала, причем не только от забот и хлопот, а и от мыслей и огромного душевного напряжения, какого потребовали от нее все последние события ее жизни, а не только эпизод с Рупертом. Заняться новыми платьями было в этот момент для нее очень отрадно, это было прямо-таки спасительной мерой! Какая молодая особа — да и женщина в любом возрасте — останется равнодушной к возможности обновить свой гардероб? Это всегда вносит в жизнь новые краски и ощущения.

Впрочем, сейчас ей, Орелии, просто необходимы новые платья! Кэролайн пообещала отдать ей несколько своих нарядов, но сама она еще не получила новые туалеты, заказанные для приданого, а при обилии светских визитов ей необходимо было блистать туалетами, которых у нее было пока, в общем-то, не слишком много. Так что портняжное искусство, которому обучила Орелию милая, добрая, мастерица на все руки Сара, так любившая наряжать ее в сшитые ею самою платьица, сейчас как нельзя более ей пригодится!

Делать что-то своими руками — это очень приятно и очень успокоительно, Орелия это заметила уже давно и прибегала к этому верному способу всякий раз, как начинала испытывать малейшее душевное беспокойство или тревогу, а что уж говорить о серьезной сердечной смуте, которая свалилась на нее недавно…

И Орелия светло и грустно вздохнула — незримое присутствие Сары стало для нее уже постоянным, та словно рядом с нею жила, постоянно пребывая по всех ее мыслях и чувствах, Саре можно было даже пожаловаться, если приходилось совсем уж несладко.

Еще немного подумав о Саре, Орелия опустилась на колени, разостлала на ковре гостиной муслин, тщательно разгладила ладонями ткань и углубилась в подробное изучение фасона одного из парижских платьев Кэролайн — оно висело перед ней на спинке стула. Она так сосредоточилась в своем «целебном» занятии, что не услышала, как тихо отворилась дверь, и вздрогнула, когда голос маркиза прозвучал над ее головой:

— Не будет ли с моей стороны дерзостью поинтересоваться, чем это вы тут, на полу, занимаетесь?

Орелия откинулась назад, взглянув на вошедшего, и, как всегда, ее поразил щеголеватый и вместе с тем вызывающий вид этого человека — непременный белоснежный, искусно завязанный галстук, насмешливая улыбка, ленивый прищур полуопущенных век… Отведя взгляд от его губ, она негромно ответила, оправившись от испуга:

— Пытаюсь… смастерить себе платье… милорд… Но не очень-то получается. Образец оказался довольно сложным, я с такими фасонами еще не встречалась.

— Смастерить себе платье? — недоверчиво, эхом отозвался маркиз, и прищура глаз его как не бывало, они стали круглыми и удивленными. — И часто вам приходится заниматься подобным делом?

— А я всегда себе все шью сама, это няня меня научила, — простодушно отвечала ему Орелия. Ей даже стало немного смешно при мысли, что такой богач, звезда роскошного высшего света, оказался таким несведущим в жизни — никогда прежде не слышал о потребностях таких бедных людей, как она!

Маркиз не стал более углубляться в швейную тему, но, немного помолчав, сказал:

— Я только что узнал от секретаря, что вы отказались сопровождать нас на бал, который сегодня дает герцогиня Девонширская. Позволительно ли мне будет узнать о причине отказа?

— Она очень проста, — и Орелия улыбнулась. — Все женщины, недовольно оглядывая свои платья, висящие в гардеробе, обычно жалуются, что им нечего надеть на бал, но в моем случае это чистая правда. Мне нечего недовольно оглядывать что-либо в своем гардеробе.

— Не понимаю!

— Позвольте вам объяснить… У меня… есть только одно выходное платье, которое Кэролайн, по доброте своей, мне подарила, но, увы, вчера горничная опрокинула на него чашку с кофе, так что теперь оно безвозвратно испорчено. Кэролайн предложила взамен другое, но у меня нет времени переделывать его на себя. Вот, милорд, все так прозаично и просто — по этой причине я и не могу поехать на сегодняшний бал, да простит меня ее светлость герцогиня Девонширская и вы, ваша светлость…

— Так, значит, в прошлый раз вы были в платье, подаренном вам Кэролайн?.. — раздумчиво заметил маркиз, с неудовольствием покривив рот. — Вот почему оно было словно не ваше! Этот цвет вам совсем не подходит — густо-малиновый, почти бордо, очень яркий, это совсем не ваши тона…

— Да, милорд, я спорить с вами не стану, однако не зря же есть поговорка: «Нищие не должны быть привередливы».

— Вы, значит, настолько бедны?

— Да, у меня нет ни одного лишнего пенни. И, пожалуйста, не удивляйтесь так, милорд, хотя это и понятно: вы, милорд, вряд ли часто бываете в обществе бедняков, но они, уверяю вас, существуют, только, как правило, они не вхожи в Райд Хауз.

Орелия проговорила все это беспечно и весело, а глаза ее улыбались, но маркиз, как она заметила, не только не улыбнулся, но даже помрачнел:

— Странно все это, однако, надеюсь, вы позволите мне…

— Нет, разумеется, не позволю, — перебила его Орелия, — и, пожалуйста, не говорите того, что так и просится у вас с языка. Вы очень добры, ваше сиятельство, вы даже щедры, но вам известно так же хорошо, как и мне, что я не могу принять от вас ничего в этом роде!

— Но почему? Вы опасаетесь, что, оказав вам внимание, я снова потребую от вас награду?

На мгновение Орелия словно онемела. Ее глаза, широко раскрытые, испуганные, остановились на лице маркиза, а с губ ее само собой сорвалось:

— Так вы об этом помните?..

— А вы полагаете, я когда-нибудь смогу забыть об этой волшебной минуте?..

Его темные, ищущие глаза безотрывно, сверху вниз, смотрели в ее глаза, и кровь горячей волной прихлынула к ее бледному лицу. Она тоже не могла оторвать взгляд от маркиза. Постепенно она опять побледнела, но осталась неподвижно сидеть на полу, как сидела.

— То была минута высшего блаженства, — сказал он ей очень тихо и быстро ушел. А она еще долго не могла пошевелиться…

Надо ли говорить, что к возвращению Кэролайн Орелия мало что успела сделать с муслином, так и оставшимся лежать разложенным на ковре в их гостиной?

— Мы с маркизом сегодня приглашены на обед к одному его родственнику! Сколько же их у него? О господи… Я сбилась со счету — ведь это будут скоро и мои родственники, и я должна их как-то упомнить… Всех! Но это немыслимо — упомнить всех родственником его светлости… Имя им легион… Но так или иначе вы с герцогиней останетесь сегодня в одиночестве, — с порога сообщила Орелии Кэролайн, стремительно появляясь на пороге в дверях и вырывая Орелию из почти бессознательного состояния, в которое та погрузилась после ухода маркиза. — И, пожалуйста, не гляди на меня такими глазами! Ее сиятельство не так страшна, как тебе кажется.

— Должна… признаться, — не сразу нашлась Орелия, — что мне с ней как-то не по себе… Видишь ли… она держится так отстраненно… и вид у нее такой всезнающий, такой… светский… Она кажется мне существом совсем из другого мира! — Это была чистая правда. Ощущения Орелии от общения с герцогиней именно такими и были, однако сейчас Кэролайн неправильно истолковала выражение ее лица: для ее потустороннего взгляда причина была иная…

— Она забывает, что уже совсем старуха! — прощебетала в ответ Кэролайн, небрежно покрутив рукой в воздухе. — Ее сиятельство полагает, будто по-прежнему может отдавать всем направо-налево капризные приказания, как в молодости, когда она была в расцвете своей красоты!

Орелия пришла наконец в себя, и ей стало жалко старую герцогиню:

— Да ведь ей, наверное, в эти дни живется очень печально. Когда-то она была первой светской красавицей, а сейчас так состарилась…

— О-о-о… пожалуйста! — с нарочитой горячностью взмолилась Кэролайн. — Не жалей ты эту вдовицу, иначе она тебя просто съест. У меня сегодня был с ней настоящий «турнир королев»!

— Что за турнир? — растерянно спросила Орелия, поднимаясь с полу и разглаживая складки на платье — пока она безвольно сидела, отдавшись потоку мыслей и чувств, подол примялся и выглядел не очень опрятно. Слова Кэролайн ее подстегнули. Еще не хватало предстать в таком виде пред герцогиней!

— Ну, из-за одного скучного раута… — Кэролайн кружилась по комнате, поглядывая на свое отражение в зеркалах — их было несколько, высоких, в витых металлических рамах, внушительных, стоящих у стен на коротких толстеньких ножках. Выражение лица Кэролайн говорило, что она премного довольна тем, что видит сейчас. — По ее мнению, я должна непременно присутствовать, но, проявив упрямство — сама от себя не ожидала такого! — я все-таки одержала победу, — и Кэролайн с разбегу чмокнула Орелию в бледную щечку. — Мне о многом надо бы тебе рассказать… А что ты такая бледная? Что-то еще тебя опечалило, кроме того, что герцогиня так постарела? — и Кэролайн издала мелодичный грудной смешок. — Хотя — ты мне потом расскажешь, хорошо? А то Дариус ждет! Ты знаешь, в какое он впадает неистовство, когда кто-то забывает о пунктуальности? Уууу! Гроза! Настоящая катастрофа в природе!

— Но тогда скорее иди, не хочу, чтобы ты сердила маркиза, — улыбнулась сестре Орелия. К тому же ей очень хотелось еще немного побыть одной, разобраться в нахлынувших на нее чувствах. Особенно если ей предстоит провести день наедине с герцогиней.

— А ему это не повредило бы! — неожиданно резко бросила от ближайшего к ним зеркала Кэролайн, поправляя прическу. — Уж очень он любит, чтобы все было так, как он того пожелает! — И она умчалась, мотнув подолом и оставив после себя аромат парижских духов.

Довольно робко и нерешительно, убедившись, что одежда и прическа ее в порядке, через некоторое время Орелия спустилась вниз. Кэролайн была не права, упрекая ее за то, что она побаивается герцогини. Было, было в этой старой даме нечто такое, что внушало к ней чрезвычайное и опасливое почтение! Сейчас она сидела в салоне, одетая, как всегда, в белое, сверкающая своими знаменитыми бриллиантами.

— Поторапливайтесь, дитя! — властно воскликнула она при появлении Орелии. — Нам с вами некогда прохлаждаться, сегодня у нас очень много дел, и я заказала экипаж на половину второго.

— Экипаж? Мы куда-нибудь едем, мэм?

— Разумеется! Мы едем по магазинам! Мне стало известно, что вам очень нужны новые туалеты, и я намерена обеспечить вас всем необходимым, можно сказать — маленьким приданым. Не таким, конечно, дорогим, какое получила Кэролайн, но нам надо приобрести все, что требуется молодой моднице для ее первого бального лондонского сезона.

Орелия сделала глубокий вдох, чтобы немного успокоиться — она никак не ожидала услышать от герцогини такое, — и осмелилась возразить:

— Извините, мэм, но я не могу принять такой щедрый подарок, я догадываюсь, кто рассказал вам о том, в чем я нуждаюсь, и хотя я чрезвычайно признательна вам за доброту, мэм, мой ответ будет — «нет».

— Вы только подумайте! Вот уж действительно… Зачем же тогда Кэролайн мне сказала, что у вас нет бального платья на сегодняшний вечер?

— Кэ… Кэролайн? Это Кэролайн вам сказала, мэм?

— Ну конечно! Кто же еще?

Ответить ей откровенно было никак невозможно, и Орелия немало смутилась.

— А я-то думала, — продолжила герцогиня, — что вы обрадуетесь, не говоря уж о том, что будете немного и мне благодарны за этот подарок, в котором, по-видимому, вы все же очень нуждаетесь!

— Вы… мэм… хотите мне подарить… платье?

— Да, детка, именно это я и намереваюсь сегодня сделать. Не думаете же вы, что я представлю изысканному светскому обществу деревенскую особу не в элегантном наряде, а в ее будничном платье?

— Видите ли… мэм… — начала было Орелия, но что она могла ответить на слова герцогини? Минуту назад она была совершенно уверена, что это маркиз попросил свою бабушку «озаботиться туалетами для мисс Стэнион», а все счета будут отосланы ему, однако разве могла она хоть единой душе доверить свое тайное предположение? Только Саре, взирающей на нее с небес…

Орелия взглянула на герцогиню, на ее некогда прекрасное лицо — в эту минуту оно было исполнено надменности и аристократического превосходства. Что ж, остается только принять с благодарностью щедрую заботу, какую ей предлагает благородная старая дама!

— Благодарю вас… мэм… за вашу несравненную доброту… — с трудом покорно вымолвила Орелия.

Спустя три часа она вернулась в Райд Хауз в совершенном чаду. Никогда бы она не поверила, что станет обладательницей всех этих дивных нарядов, при виде которых у нее захватило дух от восхищения, а также пальто, пелерин и такого белья! Герцогиня решила, что у Орелии должно быть все! И это «все», даже сумки, должно соответствовать тону платьев, а шали — быть связаны с примесью лебяжьего пуха, дабы защищать от вечерней сырости и прохлады. Здесь были также вышитые ночные туфли; невесомые, из тончайшего батиста, ночные сорочки, которые, в соответствии с пресловутым выражением, можно было продернуть сквозь обручальное кольцо; перчатки разной длины, вышитые головные ленты и перья в тон сверкающему стеклярусу, украшавшему платья…

— Хватит, хватит, ничего больше не надо, я умоляю вас! — неустанно вскрикивала Орелия каждый раз, когда герцогиня выбирала очередную вещь из совокупности, составляющей в ее понимании «все», однако ее азартная благодетельница, не обращая внимания на мольбы, приобретала и приобретала, пока Орелия не потеряла этим приобретениям счет, а ведь еще были капоры, шарфы, зонтики от солнца — герцогиня поистине была ненасытна и впала в какой-то экстаз… А может быть, вспоминала молодость, когда подобными же вещами тешила и радовала себя?

Когда наконец они пустились в обратный путь, нагруженные, как караван верблюдов в пустыне, Орелия могла только, задыхаясь от волнения и усталости, бессвязно пролепетать:

— Мэм, смогу ли я… хоть когда-нибудь… отблагодарить вас?

— Да, сможете, если сделаете блестящую партию! — был ей незамедлительный и категорический ответ. — Теперь я уверена, что в этом никаких сомнений быть не может. Вы мне сразу показались хорошенькой, но я и представить себе не могла, какая же вы на самом деле красавица! Особенно вам идет белое, голубое и бледно-зеленое. Запомните, эти цвета — ваши! В одежде этих тонов вы просто воздушны, словно сошли с картин Боттичелли! Вы видели здесь, в холле, его картину «Три грации»? Это, конечно, очень удачная копия, но это неважно! Так знайте, что вы — одна из этих граций, выбирайте любую, и она станет вам отражением, хотя они не слишком одеты, однако движения их, нежная пластика — это все-все-все ваше, милочка, и вы должны непременно знать это и пользоваться тем, чем вас наградила природа, и тогда ни один мужчина перед вами не устоит, уж вы мне поверьте, дорогуша, уж я в этом толк знаю… — И, задохнувшись в этом потоке и помолчав немного после такой бурной тирады, герцогиня добавила тоном, как если бы зачитывала приговор в суде: — И теперь, если у вас есть вкус, вы поймете, что платья, подаренные Кэролайн, совершенно вам не к лицу… Бордо — не ваш цвет!

На это Орелия ничего не ответила: зачем — подумала она — объяснять богатым людям, что у нее был один только выбор: или принять обноски Кэролайн, или ходить голой. Разве герцогиня или ее внук, маркиз, со всеми своими сокровищами и своим положением в обществе могут хоть отчасти понимать, что значит быть бедной?..

— Герцогиня очень богата? — спросила Орелия у Кэролайн, когда они остались одни. Про Боттичелли и его граций она говорить кузине, конечно, не стала. И про приговор относительно цвета бордо тоже предпочла умолчать.

— Господи, помилуй, да вовсе нет! Она постоянно и во всем зависит от того, что ей дает Дариус. Только в прошлом месяце он купил ей новую карету и двух очень-очень дорогих чистокровок для упряжки.

Орелия снова глубоко вздохнула: вот! Значит, она не обманулась, предполагая, кто будет платить за ее новые роскошные, якобы подаренные ей герцогиней наряды, но теперь ее догадка превратилась в неоспоримый факт, и она содрогнулась от гнева. Как он посмел так с ней обойтись? Неужели он не понимает, как оскорбил ее? Однако она была уверена и в том, что, если заявит ему свой протест, он притворится, будто абсолютно не понимает причин ее оскорбленности и обиды и, конечно, даже поклянется, что все эти вещи — подарок его бабушки, а он к этому совершенно непричастен, и она снова и снова молча твердила себе: «Как, как он посмел так поступить!..»

А все же, когда она переоделась к обеду в новое бальное платье, то не смогла не восхититься собственным отражением в зеркале. Герцогиня выбрала для нее туалет из коллекции самой дорогой французской портнихи с Бонд-стрит, этой с семнадцатого века известной модными лавками улицы в богатом лондонском районе Мэйфэр, Вест-Энд, и никакой другой туалет за всю ее жизнь не был Орелии так к лицу. Ей было известно это заманчивое выражение «да ты словно с Бонд-стрит!», но никогда оно не относилось к ней, а теперь вот она стоит перед зеркалом и готова сказать себе: да, я только что с Бонд-стрит!.. В белом газовом платье, вышитом крошечными бриллиантами, сверкавшими при малейшем движении, с ее бледно-золотистыми локонами и белой кожей она казалась себе созданием каких-то иных миров. Было что-то воздушное, неземное во всем ее облике, и у Орелии появилось такое чувство, словно она ступает не по земле, а витает в пространстве и в любую минуту может воспарить в прозрачную небесную голубизну…

Однако до воспарения не дошло. Она осторожно спустилась по лестнице в салон, где хозяева и приглашенные обычно собирались перед обедом. Войдя, она сразу же ощутила на себе взгляд маркиза. Ее накрыло волной удовольствия. Но она тут же вспомнила, что очень на него сердита, а значит, надо с ним держаться холодно и отчужденно, пока он сам не догадается о причине ее обиды. Опустив глаза, Орелия подошла к блестящей толпе гостей, болтавших с хозяином дома, и вдруг почувствовала, будто ее подхватил прилив, и она очутилась рядом с маркизом — так притягателен был его взгляд.

— Теперь вы, наверное, понимаете, как сильно мне хотелось увидеться с вами сегодня, — очень тихо сказал он, и никто, кроме Орелии, не услышал его. Но прежде чем она успела ему ответить, он отвернулся, чтобы приветствовать вновь подошедших, и больше с ней не заговаривал.

«Да, это совсем другое, — подумала Орелия, — приехать на бал в платье, что не очень-то тебе к лицу, или — предстать перед всеми в наряде принцессы… сразу становишься такой привлекательной, что все тобой восхищаются…»

Все молодые люди немедленно возжелали с нею потанцевать и начали осаждать ее, едва она появилась в зале. Одно лицо сменялось другим, один разговор — следующим, таким же, или почти таким, как предыдущий, и впечатления Орелии были столь же однообразны, как эти разговоры, и лишь одно ее занимало — сам величественный танцевальный зал Девонширского дворца, красота статуй, картин, мебели, дамских нарядов, сверкающих драгоценностей, орденов и знаков отличия — все это сияло и переливалось в свете хрустальных канделябров и не оставляло времени подумать о чем-нибудь еще. Она все же заметила, что второй раз танцует с одним и тем же джентльменом, которого в начале бала ей представила герцогиня. То был граф Ротертон.

— Здесь немилосердно жарко, — сказал он ей после вальса, — может быть, подышим немного свежим воздухом?

— Наверное, это было бы приятно, милорд, — согласилась Орелия, и они вышли на балкон, а потом спустились по каменной лестнице в парк. Бордюры дорожек и цветочные клумбы были украшены сверкающими огоньками, на ветвях деревьев блестели китайские фонарики, и гуляющих в парке было почти столько же, сколько танцующих в зале, однако граф сразу же увлек Орелию к скамье под развесистой ивой, почти скрывшей их от посторонних взглядов. Свет золотистого китайского фонарика падал на светлые локоны Орелии, увитые лентой бриллиантовых звездочек, которую Кэролайн одолжила ей на этот вечер.

— Вы прекрасны! — сказал граф, и Орелия повернулась к нему. Это был мужчина лет сорока, темноволосый, с уже седеющими висками, жестким и дерзким взглядом. Его лицо в изобилии являло следы беспорядочной жизни, а толстые губы внушали Орелии чувство, близкое к отвращению, хотя большинство женщин сочло бы это лицо красивым. Знакомя их, герцогиня упомянула, что граф Ротертон — очень близкий друг маркиза.

— Это мой первый большой бал, — проговорила Орелия, надеясь, что он не заметил, как она покраснела от его комплимента.

— Вы так же неиспорчены и милы, как хороши, — и он положил ладонь на ее обнаженное плечо.

Орелия отодвинулась:

— Полагаю… мы с вами… недостаточно знакомы… чтобы вы говорили… подобные вещи!

— Ну, это легко исправить. Мы можем узнать друг друга и поближе, гораздо ближе…

Его слова заставили Орелию вздрогнуть.

— Наверное… мне лучше вернуться в зал, — несколько нервно отвечала она. — …Я приглашена… меня ждет партнер, — и она хотела было встать, но граф удержал ее за руку.

— Не надо так торопиться — я хотел бы поговорить с вами…

— О чем?

— О вас. Сегодня вечером, увидевшись с вами впервые в жизни, я понял, что мы обязательно должны познакомиться. Откуда вы? И почему так внезапно появились в большом свете, где вас никто не знает?

— Я живу в Эссексе, в одном из поместий неподалеку от деревушки Борли, я только недавно приехала в Лондон с моей кузиной Кэролайн, погостить, пока она не выйдет замуж за маркиза Райда.

— Вот в чем дело! А сами вы? Вы еще не помолвлены? Возможно ли, что у вас еще нет обязательств и ваше сердце свободно?

— Да, мое сердце свободно, не менее, чем я сама, — стараясь говорить беспечно и шутливо, отвечала Орелия. Граф все еще не отпускал ее руку и каким-то образом сумел подвинуться к ней поближе. «Глупо бояться», — подумала Орелия, но у нее возникло чувство угрожающей ей опасности.

— Взгляните на меня, — потребовал граф. Она покорно подняла голову. Его лицо было очень близко, а глаза смотрели бесцеремонно и нагло.

— Мне следует… вернуться в зал, — испуганно пролепетала Орелия, вскочив со скамьи.

— Мы вернемся вместе, потому что я хочу обнять вас, хотя бы только в танце, а кроме того, мне еще многое надо вам сказать.

— Я… ангажирована… на следующий танец… я же сказала вам…

— А это вы предоставьте решать мне!

И когда они вернулись в танцевальный зал, она, сама не зная почему, опять танцевала с графом, и по окончании танца ей снова не удалось от него ускользнуть. Граф повел ее в смежную с залом комнату и усадил на диван в затененном углу:

— Орелия, вы верите в любовь с первого взгляда?

— Я не давала вам разрешения называть меня по имени! — вскипела она. — Я уверена, что и герцогиня не одобрила бы этого!

— Ее сиятельство одобрит все, что бы я ни сделал, — нахально улыбнулся ей граф, — особенно в отношении вас.

— Что вы хотите этим сказать?

— Ну, думаю, вы и сами это понимаете. Пожилые женщины очень любят устраивать браки, и герцогиня тоже не является исключением из этого правила.

— Не понимаю вас, — и Орелия опять покраснела. — Что… вы имеете… в виду?

Граф негромко рассмеялся, и она поняла, что ее отговорка его не обманула.

— Так верите ли вы, моя святая невинность, в любовь с первого взгляда или нет?

— Разумеется, нет!

— Как же страстно вы отрицаете эту возможность, — и он снова улыбнулся ей, нагловато и снисходительно, — вы, наверное, сами не понимаете, отчего у вас так бьется сердечко…

«Какой он странный… Есть что-то такое в нем… в этом графе Ротертоне, — думала тем временем Орелия, — от чего кажется, будто он завладевает твоей волей и не отпускает от себя… подавляет сопротивление, лишь только оно возникнет…»

— Хотите, я кое-что вам скажу? — спросил граф. Это был голос искусителя — всепроникающий, мягкий, обволакивающий. Это-то и пугало!

— Что же это? — все больше робея, спросила Орелия.

— Я верю в судьбу. Это она свела нас здесь нынешним вечером. Это судьба привела вас в Лондон, чтобы мы могли с вами встретиться на этом балу. Я верю, моя красавица, это знак судьбы — то, что мы так много значим друг для друга…

— Нет, нет! Милорд… это не так, вы заблуждаетесь… все совсем не так!

Граф снова улыбнулся, и Орелия почувствовала себя беспомощной пташкой, попавшей в западню, где она может только хлопать крылышками без всякой надежды вырваться на волю.

— И вы настолько обворожительны, — вдруг заявил он, — что больше всего на свете я хотел бы накрыть ваши губки своими…

— Вы не смеете… говорить мне такое, — вскричала Орелия.

— Вот и дайте мне право это говорить, — его голос звучал с гипнотической настойчивостью.

Орелия взглянула на Ротертона: граф смотрел на нее взглядом собственника — жадным, даже угрожающим, и на этот раз он не сумел ей помешать. Вскочив с дивана, она бросилась в холл и смешалась с толпой идущих в зал гостей. Там, лавируя между танцующими, Орелия проскользнула к стене, где восседали почтенные титулованные вдовы, в надежде найти здесь герцогиню, но той не было. Выбежав из зала, Орелия устремилась к лестнице и увидела на самом верху маркиза, который кого-то высматривал в холле. Не раздумывая, она стала быстро подниматься вверх и, только очутившись рядом с маркизом, почувствовала себя в безопасности. Он обернулся и сразу заметил и ее испуг, и то, как бурно под тонкой газовой тканью вздымается ее грудь.

— Что случилось?

— Я… не могу найти… ее светлость… герцогиню… вашу бабушку, — запинаясь, отвечала Орелия, — но увидела вас, и теперь… теперь все в порядке…

— Но что же вас так напугало?

— Ничего… это так… пустяки… Но разве еще не время возвращаться домой?

Маркиз удивился:

— Большинство молодых женщин ужаснулось бы при мысли, что уже надо покидать Девонширский дворец, однако, если ваше желание действительно таково, я сейчас разыщу бабушку и скажу, что вы хотите удалиться.

— Нет, нет, она сочтет это неблагодарностью. Но можно ли мне… побыть с вами, пока она не появится?

И Орелия боязливо оглянулась, опасаясь увидеть Ротертона.

— Ну, если вы не спешите домой, тогда предлагаю подкрепить наши силы, ведь после обеда прошло уже столько времени! К тому же эти новомодные вальсы… Они столько сил забирают! Удивительный танец…

— А это… возможно? Немножко поесть? Совсем чуть-чуть… Благодарю вас, милорд, мне бы очень хотелось…

— О! Не только чуть-чуть… Буду рад проводить вас к столу…

И они спустились по лестнице в огромную дворцовую залу, где были накрыты сервированные столы — каждый на четыре персоны, все столики были гостеприимно освещены хрустальными канделябрами. Маркиз повел Орелию в дальний конец столовой. Сев рядом с ним за пустой столик, Орелия почувствовала себя спокойнее: вряд ли граф найдет ее здесь, да к тому же она не одна, с ней маркиз, и граф не посмеет разговаривать с ней в своей наглой манере и уверять в любви в присутствии его светлости…

А затем она вдруг вспомнила, что обижена на маркиза. И вспомнила причину обиды. Маркиз же вдруг вспыхнувшим взглядом оценил ее восхитительный туалет. Словно угадав, о чем он сейчас думает, Орелия порывисто заметила:

— Вы очень добры, ваше сиятельство, но это было неправильно… очень неправильно так поступать… и вам это хорошо известно.

Маркиз не стал притворяться, будто не понимает, о чем идет речь:

— Если вы видите прекрасную картину, которая… — Он немного замялся, но быстро продолжил: — Пылится… да-да, пылится в темном углу, и поэтому никто не замечает, как она хороша… Неужели вам не захотелось бы вставить ее в достойную этой красоты раму и представить на обозрение так, чтобы она доставляла всем зрителям удовольствие и радость?

— У вас, очевидно, всегда и на все найдется ответ, да? — застенчиво спросила Орелия, опустив глаза, и темные ресницы опять мягко подчеркнули белизну ее кожи.

— Боттичелли! — неожиданно воскликнул маркиз и, в ответ на ее выразительный взгляд, пояснил: — С первой же нашей встречи я заметил это сходство! Прошлой осенью я был во Флоренции, и там, в галерее, я видел картины Боттичелли, и тут в холле есть копии, специально сделанные для меня одним итальянским художником, вы, наверное, видели… — Орелия неуловимо кивнула, да, она видела, но он, кажется, не заметил ее реакции. — Мне очень захотелось иметь в своем доме Венеру, выходящую из волн морских, и Богиню весны… Вы очень похожи на них… И художник так их изобразил, с такой нежностью и любовью, они настолько прекрасны, что просто невероятно, как подобная красота может существовать в нашем уродливом мире…

Орелия снова потупилась: она и сама не понимала, что сейчас чувствует и почему от слов маркиза у нее в груди зажглась робкая радость и дрожь пробежала по телу…

— Вы словно… поддразниваете меня… милорд, — сказала она немного погодя, не зная, что и ответить ему на такое сравнение. Не говорить же, что его бабушка опередила его в том… Но сейчас она слышала то же самое — а как будто впервые!

— Вы действительно так думаете? — снова прозвучал его низкий, глубокий голос. — А я вам правду говорю!

Орелия замерла, а когда собралась с мыслями, то увидела приближающуюся к их столику Кэролайн. Кузина была не одна — может ли такая красотка быть на балу одна? — ее сопровождал молодой щеголь. Уголки его воротничка и замысловатый галстук так высоко подпирали шею, что он почти не в состоянии был вертеть головой.

— О, вот ты где, Дариус! — воскликнула Кэролайн. — А я-то ищу тебя повсюду! И ты здесь, Орелия! А лорд Ротертон тоже тебя ищет и расстраивается, что не может найти, и, наверное, твое настоящее имя — Золушка, поэтому ты так таинственно исчезла ровно в полночь!

— Кто такая Золушка? — осведомился скованный воротничком спутник Кэролайн.

— Это маленькая служанка из сказки Шарля Перро, — улыбнувшись, с готовностью объяснила Орелия. — Ей приходится поддерживать огонь в очаге, и она всегда запачкана золой. А ее крестная подарила ей платье, чтобы она могла поехать на бал. — Тут Орелия бросила на маркиза лукавый взгляд и слегка приопустила ресницы.

— А я предпочитаю сказку о принцессе, которая проспала сто лет, — очень тихо ответил маркиз, так что, кроме Орелии, его никто не услышал. Орелия удивленно на него посмотрела: вот уж не думала она, что маркизу известны народные сказки в обработке Перро! Ей самой они всегда очень нравились. Следующей ее мыслью было, что принцессу пробудил поцелуй принца, и она покраснела…

Кэролайн, изучавшая обеденное меню, встрепенулась:

— Ума не приложу, почему ты исчезла именно тогда, когда вызвала всеобщее внимание! И лорд Ротертон с ума по тебе сходит! — Она со значением взглянула на кузину. — Может быть, тебе все же стоит вернуться в танцевальный зал?

— Я… устала, — быстро отговорилась Орелия, — и даже хотела найти ее сиятельство и сказать, что хочу вернуться домой.

Кэролайн рассмеялась:

— Нет, вытащить герцогиню из-за карточного стола тебе ни за что не удастся! Особенно когда она выигрывает, как это было только что, я сама это видела! Хотя, когда мы поужинаем, она, возможно, и передумает.

— Надеюсь, — тихо ответила Орелия.

Ей, однако, пришлось ждать до третьего часа ночи, пока герцогиня согласилась покинуть карточный стол, да и то по той причине, что Кэролайн тоже заявила об усталости, и это было совсем не удивительно, ибо она уже пятый вечер подряд блистала на светских приемах!

Маркиз не поехал вместе с ними, но, проводив дам до экипажа, пожелал им доброй ночи, и, когда карета отъезжала от Девонширского дворца, Кэролайн заметила:

— Подозреваю, что у его сиятельства встреча в клубе «Уайт». Уверена, что если он опять выиграет, то скоро в Лондоне вряд ли останется хоть один человек, который осмелится с ним играть!

— Он много выигрывает? — спросила герцогиня, и Орелии почудилось, что в ее голосе прозвучала зависть.

— Его сиятельство выигрывает всегда, — доверительно сообщила ей Кэролайн.

— Будь осторожна, — предупредила ее герцогиня, и теперь в ее голосе уже звучало злорадство. — Счастлив в картах — несчастлив в любви!

— Дариус — исключение из любого правила, — самоуверенно отвечала ей Кэролайн. — Поэтому счастлив и здесь, и там!

На это герцогиня уже ничего не ответила, но, когда карета подъезжала к Парк-лейн, повернулась к Орелии:

— Сегодня вечером, дитя мое, вы пользовались большим успехом, и я поздравляю себя с тем, что никто бы не смог подыскать для вас более подходящего платья.

— Это абсолютно верно, — вмешалась Кэролайн, — и надо сказать, ты одержала в нем очень значительную победу, Орелия! Граф Ротертон — чрезвычайно завидная партия, не так ли, мэм?

— Действительно, так, — величественным кивком подтвердила герцогиня. — Между прочим, я всегда удивляюсь, почему он так и не женился до сих пор после смерти жены.

— Так, значит, он был женат? — насторожилась Орелия.

— Да, и его жена умерла, когда ей было всего двадцать, умерла в родах, и ребенок был мертворожденным. То была, конечно, трагедия, ведь его сиятельство очень богат и происходит из старинной семьи, почему наследник ему просто необходим.

— Но в чем же дело? Почему же он так долго остается неженатым? — живо полюбопытствовала Кэролайн.

Но герцогиня лишь пожала плечами:

— У его сиятельства было много возлюбленных, как легко можно представить. Например, одна очень знатная дама, на которой он не мог жениться и которая из-за этого покинула Англию и вынуждена теперь жить во Франции. Наверное, и поэтому граф сейчас серьезно обдумывает матримониальные планы, и разве может он найти кого-нибудь лучше нашей милой, маленькой Орелии?

Можно было предположить, что герцогиня относится к сложившейся ситуации с изрядной долей издевки, однако она говорила со всею искренностью, на какую была способна.

— Нет, — стремительно возразила Орелия. — Нет! Уверена, что его сиятельство ни о чем таком и не помышляет, но я сама ни за что не выйду за него замуж, даже если бы он сделал мне предложение!

— Не глупите, дитя, — довольно резко оборвала ее герцогиня, — вам бы обеими руками ухватиться за такую возможность, и любая девица на выданье так бы и поступила.

Вся следующая неделя показалась Орелии кошмарным сном. Она еще спала после бала, когда прибыли огромные корзины с цветами, а также приглашение графа на прогулку в его карете по знаменитому городскому парку. Орелия, конечно, отказалась бы, но граф был достаточно предусмотрителен, чтобы одновременно приглашать и Кэролайн. Сначала, узнав, что Орелия не согласна выезжать без нее, Кэролайн в сердцах раскричалась, но чтобы вообще отказаться от прогулок? За первым приглашением хлынул поток повторных, и каждый раз Кэролайн настаивала на необходимости их принимать и тащила за собой Орелию, вовсе не желавшую встречаться с графом. По счастью, кузина всю дорогу неумолчно болтала, как может только она одна, и Орелия могла подолгу молчать. Однако у нее возникло ощущение, что граф подстерегает ее как добычу и ловит малейшую возможность оказаться с ней рядом, а его рукопожатия становятся все продолжительнее. Ей стало даже казаться, что она обречена и неминуемо попадется в расставленные им сети…

Однажды, когда в парке Кэролайн отвлеклась для разговора с каким-то своим знакомым, Ротертон очень тихо сказал:

— Вы все равно будете моей, и никакие силы в мире не смогут этому помешать.

Сначала Орелия подумала, что ослышалась, но, увидев его загоревшийся взгляд и хищный оскал, в ужасе отвернулась: да, он за ней охотится и ни за что не даст ей ускользнуть…

— Что с тобой, Орелия? — спросила однажды Кэролайн. — Его сиятельство без ума от тебя, это видно всем и каждому, и, дорогая моя, ведь он так богат! Я бы не могла пожелать тебе лучшей партии.

— Но он… слишком старый и… вдовец, — упрямо возразила кузине Орелия.

— Но у него такое великолепное поместье вблизи Гилфорда, и лошади одни из лучших, побеждают на всей скачках! А дом в Лондоне! Почти такой же роскошный, как Райд Хауз! И принц-регент удостоил графа своей дружбы! Ну как можно быть такой безмозглой и рассчитывать на поклонника, который может быть лучше?

— Не надо мне никаких поклонников, — вспылила Орелия. — Я вообще не желаю выходить замуж!

— Ну ты и гордячка! — воскликнула Кэролайн. — Знаешь, Орелия, мне иногда хочется тебя отшлепать! Пойми же, ты непременно должна хотеть выйти замуж, а иначе что тебя ожидает? Разумеется, в моем доме всегда для тебя найдется комната, дорогая моя, но ведь ты знаешь так же хорошо, как я сама, что это совсем не то, когда имеешь собственного мужа и свой дом. Неважно, нравится тебе зависимое положение или нет, люблю ли я тебя или нет, но ты будешь занимать место бедной родственницы! Это же неизбежно, если ты не выйдешь выгодно замуж!

И Кэролайн помолчала, чтобы ее слова дошли не только до слуха, но и до сознания ее оказавшейся такой строптивой сестры.

— Не упрямься, Орелия, — вкрадчиво продолжила Кэролайн, — ведь не тыква же у тебя на плечах, а голова, как я много раз тебе твердила! Никогда тебе не удастся поймать кого-нибудь лучше, чем его сиятельство граф Ротертон! А он так на тебя смотрел сегодня, что достаточно одной твоей улыбки — и он сделает тебе предложение!

— Нет, нет! Мне противно даже думать об этом, как ты не понимаешь! — с отвращением воскликнула Орелия.

Не потребовалось, однако, много времени, чтобы она поняла: граф слишком опытен и не поставит себя в положение стареющего кавалера, которому посмела отказать молодая и неискушенная особа вроде нее, и отказать по той причине, что его настоятельное внимание вызывает у нее испуг и неприязнь.

А потом Кэролайн обрушила на нее новость.

— Он объявил о своем намерении жениться! — патетически воскликнула она, врываясь в салон, где Орелия и герцогиня сидели в ожидании чая.

— О ком вы говорите? — полюбопытствовала старая дама, прежде чем Орелия успела вымолвить хоть слово.

— Его сиятельство граф Ротертон просил у меня позволения предложить руку и сердце моей подопечной, мисс Орелии Стэнион!

И Орелия побелела как мел.

— Ну, значит, дошел до крайности, — усмехнулась герцогиня, — а я-то думала, что граф будет более строг в соблюдении формальностей, когда он спрашивал меня, кто такая мисс Орелия Стэнион. Ну что ж, дитя мое, поздравляю вас! Даже я не смогла бы в молодости сделать более блестящей партии, а это самый большой комплимент с моей стороны.

— Его сиятельство с твоей помощью сделал мне предложение по всей форме, — изо всех сил сдерживая негодование, церемонно отвечала Орелия, всем корпусом повернувшись к экспансивной кузине, — и ты, будь добра, передай его сиятельству мой официальный ответ. Ответ же таков: я глубоко сознаю всю глубину снисхождения его сиятельства к моей особе, но не могу принять его предложения. Я отвечаю — «нет»!

— Орелия, но это же несерьезно! Одумайся, ненормальная! Ты, наверное, повредилась в уме! — яростно вскричала Кэролайн. — И я сразу заявляю, что отказываюсь передавать такой ответ графу Ротертону. Нет, я передам твой ответ… Но я скажу, что ты согласна, дурочка!

— Но это же неправда! — возмутилась Орелия. — Как ты можешь?

— Но будет правдой! — уверенно отвечала Кэролайн и чуть опустила голову, глядя на сестру исподлобья, как будто они собирались бороться.

— Разумеется, будет, — вторглась в их диалог герцогиня, — вы очень еще простодушны, Орелия, и потрясены тем, что такой влиятельный человек может вас пожелать в качестве супруги, но вы, конечно, примете предложение его сиятельства, и примете с благодарностью.

— Никогда! — взбунтовалась Орелия. — Никогда! Нет, нет и нет!

— О нет, примете, конечно же… Кстати, небольшое колебание перед тем, как дать положительный ответ, очень пленяет поклонников в наше время, когда все девицы так дерзко и откровенно охотятся за мужьями. Уверена, такой знаток человеческой природы, как его сиятельство, высоко оценит то, что вы не ухватились сразу же за его предложение, будто голодная форель за крючок с наживкой.

И герцогиня, довольная своей находчивостью в этой предсвадебной тяжбе, весело рассмеялась. А отсмеявшись, добавила:

— Да, может быть, вы и не опытная пожирательница сердец, но вы, конечно, знаете, как заставить мужчину сходить с ума от желания завладеть добычей, за которой он так охотится.

— Вот это верно, — с облегчением заметила Кэролайн, подхватывая игру, — и я понимаю теперь, как умно ведет себя наша Орелия! Пусть граф думает, что ты не в восторге от его настойчивости, а я охотно доведу это до его сведения. Если сбить с него немного спеси, это пойдет ему только на пользу, — и Кэролайн обворожительно улыбнулась кузине, — а то слишком уж много женщин пытаются завладеть его чувствами и устраивают за ним настоящие гонки, и это, надо сказать, его уже сильно испортило.

— Ну… пожалуйста… Кэролайн… дорогая моя сестра… Ну можешь ты понять, что у меня нет желания и никаких намерений выходить замуж за графа Ротертона? — отвечала в смятении Орелия, но она уже понимала, что и герцогиня, и Кэролайн не обращают на ее слова ни малейшего внимания, а вскоре ей стало даже казаться, что дамы заключили между собой негласный договор…

Отныне ее больше не оставляли с графом наедине, опасаясь, чтобы она не заявила ему о своем твердом и решительном отказе. Когда граф приезжал с визитом в Райд Хауз, дамы неотступно сопровождали Орелию, и каждый раз, когда она пыталась с ним объясниться, честно сказать, что об их браке не может быть и речи, они буквально не давали ей произнести ни слова. Орелия чувствовала, что графу это не нравится, что он недоволен постоянным вмешательством посторонних в их разговор, но, в отличие от герцогини и Кэролайн, он понимал, как на самом деле к нему относится Орелия, и намеренно игнорировал ее неприязнь.

Твердо решив, что граф обязательно должен узнать об истинном положении дел, Орелия написала ему письмо, попросила дворецкого отправить его на дом графу Ротертону и почти сразу же стала сомневаться в том, что поступила правильно. Дворецкий, наверное, осведомился у герцогини, надо ли ему исполнять поручения мисс Орелии, и было вполне понятно, чт ему ответили. Тем временем Орелия ежедневно получала от графа цветы и нежные записочки, а герцогиня и Кэролайн деловито обсуждали дела, связанные с предстоящим браком: то, каким должно быть приданое, где новобрачные проведут медовый месяц, и Орелия, слушая их, иногда хотела громко закричать от чувства полной и окончательной безысходности.

Наконец она решила, что единственный для нее выход — бегство. Если ее возражения тщетны и все ее доводы отвергаются с порога в самой категорической форме, если ее просьбы о какой-либо отсрочке свадьбы разбиваются о молчание дам как о глухую стену — значит, остается только одно: бежать, бежать, и как можно скорее. Как-то она, в приступе неукротимой паники, даже вообразила себе: вот ее насильно везут в церковь, и она становится женой графа по воле обстоятельств, сложившихся самым роковым образом! Ей стало плохо, ее сильно тошнило, до полной пустоты в желудке, а голова разболелась так, что она сама была вынуждена готовить себе отвар из целебных трав, но он не помог…

Но, с другой стороны, твердила она себе, находясь в более спокойном состоянии: ведь это же просто странно! Ей надо всего лишь увидеться с его сиятельством и со всею определенностью заявить об отказе стать его женой, и все устроится к лучшему, стоит ли так беспокоиться?

Однако герцогиня на вопрос Орелии, нельзя ли ей встретиться с графом, отвечала, что в этом нет никакой необходимости, да и вообще это не согласуется с правилами приличия, а впрочем, такая встреча станет возможной, как только в светскую «Газетт» будет послано объявление о ее помолвке, а граф собирается сделать это на следующей неделе.

— Но я не желаю быть женой графа и не раз вам говорила об этом! Я не хочу выходить за него замуж!..

— В мое время, — бесцеремонно перебила Орелию герцогиня, — строптивых девиц, которые вели себя в такой вот чудовищно-глупой манере, для вразумления секли розгами и сажали под замок, на хлеб и воду…

Потрясенная таким ответом, Орелия замолчала, однако герцогиня все же добавила, придав своему тону всю презрительность, на какую была способна:

— Кстати, неужели вы никогда не задумывались над тем, как это будет обременительно для Кэролайн и для моего внука, если вы всю жизнь будете висеть у них на шее? Вы же сами дали понять, что своих денег у вас нет… Впрочем, уверена, что ваша гордость, если ничто другое, не позволит вам быть для них постоянной обузой!

Слова герцогини вызвали в душе Орелии бурю: так вот оно что! Все верно, она станет пожизненным бременем не только для сестры своей, Кэролайн, но и для ее мужа, маркиза… И вот почему он подарил ей эти роскошные туалеты… Вне всякого сомнения, и она теперь отчетливо понимает это, потому что надеялся привлечь к ней внимание возможных поклонников, из которых кто-то мог бы жениться на ней, бессребренице…

С того дня, как они виделись в Девонширском дворце, Орелия и маркиз не встречались и не разговаривали… Да, ей теперь ясно: он намеренно избегает встречи с ней и, разумеется, тоже считает ее поведение с графом безрассудным, и к тому же граф его лучший друг!

В тот вечер Орелия легла спать в таком состоянии, словно ее окутал непроницаемый черный туман. Было в графе что-то, неизменно вызывавшее у нее отвращение. Она вспомнила его толстые губы и вздрогнула, ее опять чуть не вырвало. Но как избавиться от него? А что ее ждет, если она за него не выйдет?.. Где же она будет жить? Ей очень не хотелось вспоминать сейчас завещание дяди Артура… Если Кэролайн предпочитает о нем забыть, то вправе ли она, ее сестра без гроша в кармане, напоминать ей о документе, написанном рукой ее умирающего отца? И она молчала.

Как раз сегодня на приеме, который герцогиня давала в честь своих очень старых друзей, Орелия очутилась рядом с графом.

— Знаете ли вы, как очаровательно выглядите? — игриво спросил он, и его взгляд остановился на мягкой линии ее груди, вздымавшейся под тонким дорогим шелком вечернего платья, и Орелии показалось, что этот взгляд ее раздевает.

— Мне некогда сейчас, милорд, — смущенно пробормотала Орелия, пряча глаза, чтобы случайно не посмотреть на его губы, а то, упаси бог, ее снова вырвет! По счастью, ей надо было отнести подушку под ноги престарелому гостю.

— Я тоже найду себе занятие, начну бесконечно твердить вам о своей любви, но это пока, а когда вы будете принадлежать мне, моя Святая Недотрога, тогда, поверьте, у вас не останется времени для каких-либо отвлекающих от меня занятий… Вы меня слышите?..

Она сделала вид, что не услышала, что он сказал. Не слова графа ее испугали, а похоть, в них прозвучавшая, она распознала ее, несмотря на всю свою неопытность. Все же его присутствие рядом давало ей сейчас возможность заявить напрямик, что никогда она за него не выйдет, но едва Орелия открыла рот, как он жадно, точно собственник, сжал ее руку, и ей показалось, что ее коснулась липкая лягушачья кожа. Схватив подушку, Орелия чуть не бегом бросилась к креслу, в котором сидел старый друг герцогини с больными ногами. Нет, она должна освободиться от этого человека! Непременно!

И вдруг ее осенило — точно молния сверкнула в непроглядной тьме! Орелия вскочила с постели, достала из шкафа одежду и сложила в большую холщовую сумку — ее она может нести без посторонней помощи, — затем положила туда же несколько платьев, привезенных из дома, оставив в шкафу сверкающие стеклярусом элегантные туалеты с Бонд-стрит, оставила и соблазнительное, изящное белье из Парижа. Потом извлекла из недр шкафа старый синий плащ с капюшоном в меховой опушке. Когда-то она сама сшила себе этот плащ и много лет носила его.

Взглянув на часы, Орелия увидела, что еще нет и двух ночи. Надо подождать до рассвета, а тогда она потихоньку спустится в холл, еще до того, как проснутся слуги… Потом надо будет найти кэбмена, и он довезет ее до кабачка «Бычье горло», что на Риджент Серкус. А там есть стоянка дилижансов, и она сможет доехать почти до Мордена, останется лишь пройти пешком две мили… По счастью, у нее достаточно денег для такого путешествия. Слава богу — благодарно подумала она, — что эти деньги ее собственные, она сберегла несколько фунтов, еще живя в деревне, и ничего не истратила из них в Лондоне. Да, она хотела, после трехнедельного пребывания в Райд Хаузе, отдать эти деньги слугам, но теперь придется их истратить на дорогу домой. Приехав, она сразу напишет графу Ротертону и твердо заявит, что никогда не станет его женой, а главное, побег из Райд Хауза убедит и герцогиню, и Кэролайн, что ее намерение отказать его сиятельству, провалиться бы ему в преисподнюю, совершенно искренно и серьезно.

Орелия оделась и прилегла на постель, думая о делах, что ждут ее впереди. Если бы не помощь Кэролайн, она не смогла бы в Мордене даже прокормить себя. Значит, надо найти какой-то источник существования. Ну ладно, с этой трудностью она потом справится. Сейчас главное — бежать… Наконец часы в холле пробили четыре. Пора уходить! В пять утра слуги уже встают…

…Бледные пальцы рассвета неохотно тронули крыши домов, разгоняя ночную тьму. Небо на западе было темным, однако с восточной стороны слегка высветлилось, приготавливаясь выпустить солнечный диск.

Орелия надела плащ, низко надвинув на лоб капюшон, точно опасаясь посторонних взглядов, и подняла с полу сумку. Крадучись, она бесшумно и медленно спустилась в холл. Свечи в серебряных шандалах уже догорали, и в холле было почти темно, но швейцар, однако, еще не пришел. Подойдя к входной двери и повернув в замке тяжелый ключ, Орелия обеими руками отодвинула нижний засов, но с верхним ее ожидали трудности: он был слишком высоко для нее расположен, и она могла, встав на цыпочти, дотянуться до него лишь кончиками пальцев, да и задвинут он был слишком туго. Ей потребовались все ее силы, чтобы хоть немного его отодвинуть. Она приготовилась совершить вторую попытку, а за ней третью, но тут у нее за спиной и прозвучал голос:

— Может быть, я сумею вам чем-то помочь?

От неожиданности Орелия сдавленно вскрикнула и обернулась. Наблюдая за ее стараниями, в холле, как всегда безупречно одетый, только на этот раз по-домашнему, стоял и недовольно взирал на нее сам хозяин Райд Хауза.

Глава 4

С минуту Орелия от страха и смятения не могла проронить ни слова. Молча замерла она перед маркизом, очень бледная, не сводя с него испуганных глаз.

— Не соблаговолите ли вы мне сообщить, — спросил маркиз насмешливо, как всегда, когда его что-нибудь уязвляло, — как зовут храбреца, похитившего ваше сердце и все же настолько трусливого, что он предпочитает наносить визиты ночью, ожидая вас за стенами этого дома?

— Но там… за стенами дома… никого… нет! Никто не ждет там меня…

— Неужели вы думаете, что я вам поверю?

— Но это… правда! А уж поверите ли вы в нее, настаивать на том, чтобы это было так, не в моей власти…

Вместо ответа маркиз бросил на нее короткий, однако такой выразительный взгляд, что ей показалось, что взгляд этот проник в самую глубину ее сердца. Кажется, этим он убедился, что она не лжет, потому что уже совсем другим тоном он предложил ей:

— Тогда, может быть, целесообразнее пройти туда, где наш разговор не разбудит обитателей дома? Могу ли я пригласить вас в библиотеку?

И Орелия покорно пошла впереди него через холл — как овечка, отбившаяся от стада, которую нашли и теперь препровождают туда, где ей надлежит пастись. Сделав поначалу несколько нетвердых шагов — ноги ее были ватными и плохо ее слушались, — она пошла с гордо вздернутым подбородком, но чувствовала себя так, словно идет на гильотину, и сердце отчаянно стучало у нее в груди.

Войдя в библиотеку, она увидела, что красное бархатное кресло с выгнутой спинкой стоит у горящего камина, а около него притулился столик с графином вина и с наполовину пустым стаканом. Интересно, что заставило маркиза выйти отсюда в холл? Ему было вполне уютно сидеть у камина в мягком кресле, со стаканом вина… Неужели у него такой острый слух, что он различил неуловимый звук ее шагов, когда она спускалась по лестнице? Или какое-то внутреннее чувство подсказало ему, что в доме происходит что-то неладное? Однако времени для размышлений у нее не было. Маркиз закрыл дверь библиотеки и подошел к ней, остановившейся в нерешительности у стола. Капюшон, отороченный серым мехом, все еще обрамлял ее бледное лицо, пальцы рук были нервно сжаты.

— Куда это вы собрались? — спокойно осведомился маркиз, блуждающим взглядом скользя по ее фигурке.

— Далеко…

— Ну, это очевидно, однако могу ли я как хозяин, с которым вы не сочли нужным попрощаться, а это довольно невежливо с вашей стороны, все-таки узнать, куда же вы устремились?

— Я… хотела уехать… домой…

— Это еще почему? Вам здесь плохо? Здесь дурно кормят, у вас неуютная комната, невнимательная прислуга?.. Что, что?..

Сейчас он забыл свой спокойный тон и спрашивал громко, настойчиво, но она упрямо молчала, и маркиз вынужден был повторить вопрос, на этот раз с большей жесткостью:

— Орелия, я настаиваю на том, чтобы вы назвали причину… этого неожиданного побега!

— Я не желаю… не могу выйти… замуж… за лорда Ротертона.

Она проговорила это тихо и сбивчиво, опасаясь, что маркиз рассердится, и, наверное, сильно, узнав о ее твердом намерении отказать его другу. Она понимала, что может показаться ему глупой и по-детски несерьезной: ну кто же способен бежать от человека, который предлагает такой «ужас», как блестящее замужество? И почему, кстати, она прямо не заявила самому графу о своем отказе? Почему не известила его об этом хотя бы письмом? Зачем надо было прибегать к таким радикальным мерам, как побег из Райд Хауза?

Наступило глубокое молчание. Орелия по-прежнему не смела взглянуть на маркиза.

— Может быть, вы объясните подробнее, что произошло? И нельзя ли нам сесть? И, пожалуйста, снимите плащ, здесь же тепло, — сказал он странно изменившимся тоном, такого она у него прежде не слышала, да и все было так неожиданно… Орелия почувствовала, как краснеет, и перестала дрожать.

Неловкими еще пальцами она расстегнула застежку воротника, и маркиз отнес плащ на стул возле двери. И вдруг ей опять стало не по себе: сейчас маркиз обратит внимание на ее муслиновое, сшитое ею самой, белое платье и будет задет тем, что она пренебрегла сверкающими дорогими нарядами, которые он ей подарил. Могла ли она сознавать, что простенькое белое платье только подчеркивает ее юность и уязвимость, и поэтому не понимала также, чему приписать внезапную мягкость его интонации.

— Может быть, вы сядете, Орелия?

Она подчинилась, но села не в кресло, а опустилась на меховой коврик перед камином. Белая невесомая юбка колоколом окружила ее, пламя камина позолотило волосы, осветило печальное ее лицо. Она словно мерцала в окружеющей их полумгле, была особенным источником света, так что маркиз снова остановил на ней взгляд, и он снова проник в самую глубину ее сердца. Он сел вольготно, нога на ногу, в красном бархатном кресле. Несколько минут они молчали, а затем, не сводя с нее взгляда, он интригующе и медленно произнес:

— Так вы расскажете мне о том, что случилось?

— Мне стыдно, что я так… непозволительно глупо себя повела, — судорожно вздохнув, тихо отвечала маркизу Орелия, — но я никого не могла убедить… что не желаю выходить замуж за графа…

— Под словом «никого» вы, наверное, подразумеваете мою бабушку и самого Ротертона?

— Я пыталась сказать об этом его сиятельству… но не получила разрешения остаться с ним наедине… а когда я написала ему письмо… то… уверена, он его не получил…

— И тогда вы сообщили моей бабушке, что решили отказать сему искателю вашей руки и сердца?

— Да, я говорила об этом ее сиятельству, но она не пожелала меня выслушать. И она, и Кэролайн… не понимали меня. Они считали… что я должна… радоваться возможности выйти замуж за такого богатого и знатного человека, но я не могу… я не в силах на это пойти!

— Почему?

Какой простой вопрос — и, однако, именно потому, что он был незамысловат и прост, Орелии показалось, что к ее груди приставили нож. Она еще ниже опустила голову, так что маркиз почти не видел ее лица.

— Я… не люблю его, — едва слышно проговорила Орелия, уверенная, что маркизу эта причина покажется весьма несущественной и он воспримет ее с таким же пренебрежением, как воспринимают ее герцогиня и Кэролайн. Орелия ожидала, что маркиз сию же минуту закатится смехом, а потом станет потешаться над ее старомодностью и полной неспособностью мыслить рационально, но он лишь очень тихо спросил:

— А вы что же, считаете, что любовь для брака необходима?

Она помедлила с ответом, сразу поняв, как легко может сейчас уязвить и даже оскорбить его чувства, ведь Кэролайн ей призналась, что их с маркизом не связывает любовь, это будет брак по расчету… И можно ли признаться, что она в этом отношении очень отличается от Кэролайн и просто не способна на брак без любви? Но маркиз ждал ответа, и она подтвердила:

— Да, милорд… что касается меня — это именно так…

— И по этой причине, раз вы не любите Ротертона, вы и собираетесь ему отказать?

— Да!

— А у меня сложилось впечатление, что вы благосклонно воспринимаете возможность такого брака, — негромким голосом возразил маркиз. — Ротертон, конечно, несколько староват для вас, это верно, но он чрезвычайно богат, он занимает видное положение в обществе, и многие завидуют его состоянию…

Орелия промолчала, и тогда он продолжил:

— Да, он, конечно, вел довольно легкомысленный образ жизни с тех пор, как овдовел, но это можно сказать о любом представителе высшего общества, и репутация Ротертона менее уязвима, например, чем моя. Однако, если он вас действительно любит, как мне говорили, вы, несомненно, сумеете его исправить… У некоторых женщин это хорошо получается, а вы, вероятно, одна из них.

— Все эти доводы мне известны, и ваша бабушка очень ясно объяснила мне преимущества такого брака, если я стану женой его сиятельства…

— Но вы тем не менее решили ему отказать?

— Нет, я не отказала ему…

Граф посмотрел на нее удивленно — как?

— Меня лишили возможности это сделать! Никаких моих доводов не слушали! Вот я и подумала, что если я уеду домой, то смогу оттуда написать его сиятельству и объяснить, что, хотя его предложение — большая честь для меня, принять его я не могу, и, может быть, тогда Кэролайн и ее сиятельство меня… поймут… — И, немного помолчав, она печально взглянула на маркиза: — Но я не стану бременем… для вас и для Кэролайн — это я вам обещаю! Я найду себе какую-нибудь службу или занятие, благодаря которому смогу себя содержать. Поверьте мне, я только этого и хочу.

— О чем вы таком говорите? Какая служба? Какое занятие? Вы в моем доме, у меня в гостях, так почему бы вам не остаться здесь? — спросил маркиз нетерпеливо.

— Это совершенно исключено! — с горячностью воскликнула Орелия, и локоны ее в свете пламени дрогнули. — Ее сиятельство объяснила мне, какой обузой я стану для вас и для Кэролайн, если не выйду замуж. И Кэролайн опасается, что все ее знакомые станут относиться ко мне как к бедной родственнице. Она очень заботится о хорошем тоне. Бонтон ее очень волнует! Однако я… не собираюсь оставаться здесь, милорд, и никогда не собиралась! Я не брошу тень на свою кузину…

— Позвольте мне сказать сначала следующее… — Голос маркиза, когда она замолчала, наполнился теплотой, стал мягче, сердечнее. — Вы всегда желанный гость в моем доме, вы ни в коем случае не можете быть для нас ни обузой, ни бедной родственницей, я преисполнен к вам всяческого уважение и почтения, прошу вас поверить мне!..

Орелия зарделась:

— Спасибо, милорд, вы очень добры, что это сказали, хотя я и понимаю, что спустя недолгое время это уже будет не так. — И она легонько вздохнула. — Кэролайн права, я действительно окажусь на положении бедной родственницы, а кроме того, вам же захочется остаться наедине с Кэролайн…

— Вы так говорите, словно уже тщательно распланировали на будущее всю свою жизнь и нашу…

Странно, но слово «нашу» в его устах задело Орелию. А маркиз, не заметив этого, продолжал:

— Если вы не хотите идти замуж за Ротертона, это ведь не означает, что не появятся возле вас другие мужчины! Господи милостивый, девочка, да вы смо тритесь в зеркало? Неужели вы не понимаете, что всегда будут мужчины, которые захотят быть с вами рядом, захотят завладеть вами?

Голос маркиза, как показалось Орелии, почему-то стал неожиданно резким и напряженным, словно он приготовился высказать какой-то протест самому себе, и она поспешила ему ответить:

— Может быть, вы и правы, милорд. Да, возможно, однажды и у меня появится любимый человек. Но сейчас я не желаю выходить замуж. Ни за лорда Ротертона, ни за кого-то еще, кто бы он ни был… Я столько пережила за последнее время, я потеряла двух очень близких мне людей и должна пережить эти утраты…

— Да, я вас понимаю… Тем более что это близкие люди. Когда умер мой отец, он простудился и не выдержал последовавшей за тем лихорадки, то, хоть и не был мне особенно близок, хм… скорее наоборот… но тогда — мне было девятнадцать лет, сколько и вам сейчас — я страдал, по-своему, но страдал… Однако жизнь идет дальше, а если вы не найдете такого человека, о котором я говорю, что же вас ожидает?

— У меня есть планы на будущее, но, если позволите, ваше сиятельство, я бы не хотела сейчас о них говорить. Единственное, чего я хочу, так это уехать домой и таким образом вырваться из неразберихи и путаницы отношений, в которую против своей воли попала… Вот, пожалуй, и все… Вы разрешите мне теперь удалиться?

— Неужели вы думаете, что я позволю вам уйти из моего дома, да еще в такой час, и оказаться на улицах города одной и совершенно беззащитной? Наверняка вы не задумывались над тем, как опасен Лондон, если вам взбрело в голову ночью пойти одной по его улицам! Их так много! Они так запутаны… А еще переулки, дворы… вы забыли о них? Ну конечно, вы же передвигались по Лондону только в карете… Но переулки, дворы — это самое надежное место, где могут скрываться воры, убийцы и другие преступники, которые не пощадят ни вашей молодости, ни исключительной красоты — они вовсе не ценители прекрасного в такой его форме, увы!.. А незнакомые люди ничем вам не помогут, если вы попадете в беду, не накормят вас, не предложат одежду… в деревне с этим намного проще, там все знают друг друга и готовы протянуть руку помощи… а тут вы легко можете погибнуть, и никто не узнает, где это случилось, когда и почему…

— Ой, как страшно вы говорите! Просто мурашки по коже… Да, я кое-что знаю о Лондоне неприятное… И, наверное, вы совершенно правы… Но ведь мне надо только дойти до остановки дорожных карет на Пикадилли! — вздохнула Орелия, впечатленная всей этой картиной и мрачными перспективами на исход задуманного ею опасного предприятия. И представила себя с откушенным носом — были известны такие случаи при убийствах — на зловонном дне темной Темзы… — Дорогу я хорошо знаю… — отчего-то слабым вдруг, жалобным голосом добавила она и поежилась.

— В таком случае вы должны мне кое-что обещать!

— Что же?..

— Что вы, единожды совершивши такую глупость, какую собираетесь совершить сейчас на моих глазах, никогда больше не попытаетесь повторить ее! Допустим, сейчас я могу проследить за вами… А в будущем, если у вас возникнут какие-то неприятности, если что-нибудь с вами случится, если вас напугает кто-то — смело приходите ко мне, и, клянусь, я сумею вас защитить!

Орелия удивленно — а точнее будет сказать, ошарашенно — взглянула на маркиза, и не только из-за этих его слов, нет! Ее поразило, с какой силой и искренностью он произнес их. Так маркиз еще никогда с ней не говорил — он не поддразнивал ее, не насмехался над ней, не был циничен… Его слова, казалось, вырвались из самого сердца!

Он наклонился к ней — так, что его лицо было совсем близко. Их глаза встретились, и оба почувствовали нечто странное, невыразимое словами. Он как будто взял ее в плен своим взглядом, и ей хотелось остаться в его власти, таким завораживающим и магнетическим был этот взгляд. Он словно завладел ее душой, она не могла от него оторваться… Но тут на каминную решетку упал уголек, и этот звук заставил их вздрогнуть, хрупкое волшебство рассеялось и улетучилось. Орелия отвернулась, для чего, правда, ей потребовалось почти сверхъестественное усилие…

— Обещайте же мне, — повторил маркиз до странности изменившимся голосом.

— Обещаю…

— И… Вы все же останетесь в моем доме, — властно заявил он после этого. — А я поговорю с лордом Ротертоном. Больше он вас не потревожит, клянусь. Я сообщу также ее сиятельству, что проблема, связанная с ним, безоговорочно решена. И, Орелия, попытайтесь развеселиться! Весь бомонд только и делает, что жужжит о вашей красоте, прелести и обаянии…

— О моей красоте и моем обаянии? — смутилась Орелия.

— Неужели же вы действительно так скромны? — В голосе маркиза снова зазвучала так знакомая ей нотка насмешки. Она прикусила губу.

— Я… просто не думала, что… меня вообще… кто-то заметил…

Он взглянул на нее с едва заметной усмешкой — на ее локоны, сияющие в отблесках огня, порозовевшие щеки, в ее потемневшие, но уже не такие тревожные, как некоторое время назад, глаза, хотя взгляд их был еще пугливым и настороженным…

— Вы очень хороши, Орелия, — каким-то бархатным голосом проговорил маркиз, — неужели вы до сих пор этого так и не поняли?

— Вы… на самом деле… так… считаете? — спросила она с горячим волнением.

— Да, так я и считаю… Вы несравненно прекрасны…

Орелии очень хотелось взглянуть на него, но она внезапно ощутила странную робость и перевела взгляд на огонь. Опять между ними повисло молчание.

— Знаете, а у меня есть для вас новость, — прервал тишину маркиз. — Сегодня я получил письмо от Руперта — очень жизнерадостное и взволнованное, таких я от него сроду не получал! Представьте, он в полном восторге от своего полка, и командир уже отличает его среди прочих.

— О, как это все замечательно! — обрадовалась Орелия. — Я была просто уверена, что если он найдет свое место в жизни, то его поведение станет совсем другим! Он добрый и благородный! Просто он очень податливый и внушаемый… Легко поддается влиянию…

— Вы так говорите о нем, словно его усыновили… Но, пожалуй, в какой-то степени так оно и есть. Однако мне трудно понять, как вам удалось, такой маленькой, молодой и неопытной, справиться с беспутным молодым человеком, и, признаюсь, вы оказались совершенно правы в своем понимании, что именно ему нужно.

— Но это вы осуществили его заветное желание!

— Благодаря вашей настойчивости. Вы оказались непобедимым противником, Орелия!

— А теперь вы меня дразните! — опять смутилась она. — Я боролась за Руперта лишь потому, что очень уж невыносимо было видеть его таким несчастным, в таком отчаянье, запутавшимся, ведь все, что с ним случилось, могло погубить его навсегда…

— Но таких людей в мире великое множество, и обычно все их несчастья — плод их собственной глупости!

— Не думаю, что вы абсолютно правы. В большинстве случаев люди несчастны потому, что им не с кем поговорить, не к кому обратиться за помощью! — горячо возразила маркизу Орелия.

— Очень утешительная декларация, — снова весьма насмешливо ввернул тот. — То, что вам удалось решить проблему Руперта, вовсе не означает, что все так просто решается и в других случаях.

— Разумеется, не означает! Все люди разные, а все же главное, что заставляет мужчину становиться на путь преступления, а женщину делает непоправимо несчастной, так это отсутствие в их жизни всего того, что приносит удовлетворение всем людям на земле без исключения…

— …и что можно выразить одним словом — «деньги»! — опять вклинил маркиз свое замечание.

— Неужели вы действительно так думаете? — огорченная, воскликнула Орелия. — О, да! Я знаю, есть люди, которые могут красть и даже убивать из-за денег, но есть у человечества и другие потребности, которые куда их важнее… Я знала семьи, живущие на грани нищеты, они голодают, и тем не менее только из-за того, что они все вместе, благодаря родственным узам между родителями и детьми, любви, соединяющей их, они могут назвать себя по-настоящему счастливыми, в том смысле, какой мы обычно вкладываем в слово «счастье».

— И каким же образом вы это поняли? — Насмешливости в его вопросе не было, скорее в нем звучало немалое удивление.

— Я была знакома кое с кем из этих людей… Они страдали, но они и любили…

— В вашем поместье Морден? Рядом в деревне?

— Не только, но и там тоже…

— А мне, Орелия, не верится, что такое небольшое селение могло обеспечить вам столь богатый жизненный опыт!

Орелия ничего ему не ответила, а просто смотрела на языки пламени, пляшущие в камине, и маркиз спустя минуту заговорил снова:

— Что ж… Если вам все же ведома панацея от всех зол, то… что вы скажете… обо мне? Вы верите, что, если бы знали меня раньше, когда я был, ну, скажем, в возрасте Руперта, вы могли бы спасти меня от меня самого, от того, кто «честно заслужил» потом прозвище Скверный Маркиз?

Сейчас маркиз, как показалось Орелии, явно ее вышучивал, но она устремила на него очень серьезный взгляд и проговорила:

— Да… человека можно спасти… если те, кто рядом, любят его. — При этих ее словах маркиз плотно сжал губы. — Особенно когда он еще ребенок…

Складки и незаметные днем морщины на лице маркиза стали грубее, подсвеченные каминным огнем, и он ответил, как показалось ей, с вызовом:

— Таких рядом не было, но вы полагаете, что данное обстоятельство уже является ключом к тайным извивам моей души?

— Неужели… совсем не было?.. — У Орелии сжалось сердце.

— Моя мать умерла при моем появлении на свет, и отец никогда не мог простить мне, что я послужил, так сказать, орудием ее смерти. Он сильно любил ее и не смог принять этот удар… Мою сестру взяла к себе на воспитание тетушка, сестра матери, и, надеюсь, ей было там хорошо — все эти годы мы почти не общались, во всяком случае, душу друг другу не открывали… А меня воспитали здесь, в Райд Хаузе, бабушка, мать моего отца.

— Ваш отец не любил вас?

— Думаю, не просто не любил, а тяготился мной, но не мог от меня отказаться, я же был все-таки его наследником, и он имел намерение воспитать меня как должно, то есть в большой строгости. Мне теперь кажется, что мы с ним виделись только тогда, когда меня надо было как-либо наказать!

— Но, возможно, был еще кто-то, кто вас любил? Например, няня?

— У моего отца был неуправляемый нрав, и с годами этот недостаток все углублялся, вот почему он вымещал свое раздражение на мне, своем сыне, и слугах. Меня, к сожалению, нельзя было уволить, как их, так что я оставался в доме, но слуги менялись, как времена года.

В голосе маркиза звучала такая горечь, что Орелия живо представила себе: вот он, ребенком, привязывается всем сердцем к одной нянюшке, потом — к другой, но их безжалостно увольняют, заставляя детское сердце мучиться и страдать…

— Думаю, что все единственные дети или дети, которые воспитываются отдельно от своих братьев и сестер, — одиноки, — продолжил маркиз, и Орелии показалось, что разговаривает он сам с собой. — Однако я очень рано понял, что меня заботит не столько мое одиночество, сколько то, что меня не замечают. Я, Орелия, хотел самоутвердиться и поступал в соответствии с этим желанием, хотя меня и наказывали за то, что я стремился обратить на себя внимание взрослых, которые меня игнорировали.

Орелия посмотрела на него и в первый раз увидела его не важным, влиятельным человеком, объектом сплетен и разговоров, зависти и коварства, а таким, каким он был в детстве: лишенным любви и внимания маленьким мальчиком, бродящим по огромному дому, никому не нужным, нежеланным, о потребностях которого, за исключением самых материальных, никто не заботился, а дом наполняли слуги, ненавидящие своего хозяина.

— А когда вы поступили в школу, там вам не стало лучше?

— Лучше?.. Пожалуй, что так. К тому времени я уже твердо усвоил то, чему научился дома. Оказавшись в Итоне, я вскоре обнаружил, что агрессивность и мятежные чувства всегда привлекают к тебе других недовольных, и всегда находится кто-нибудь еще более униженный, несчастный и подавленный, чем ты сам, всегда готовый следовать за тобой.

«Вот поэтому-то он неизбежно, — решила Орелия, — жаждал внимания, которого был лишен в первые двенадцать лет жизни и, подобно Руперту, мог тоже попасть в дурную компанию. Но как мало было у него общего с мальчиками, знавшими тепло домашнего круга, чувствовавшими на себе любовь матери, которые считали дни до каникул…»

— А где вы проводили каникулы? — спросила она.

— Здесь. Или же у приятелей. Я приглашал нескольких своих друзей погостить в Райд Хаузе, вскоре узнав еще в Итоне, а потом и в Оксфорде, что всегда найдутся желающие пригласить сына богатого аристократа с большими возможностями к себе — в надежде воспользоваться ответным гостеприимством. И я действовал согласно этим неписаным правилам.

Немного помолчав, маркиз рассмеялся:

— Ну надо же! Какая вы! Вы так подкупили меня интересом к моему детству, что я невольно растаял и рассказал вам историю всей моей жизни! Ну что ж, теперь, когда вы ее знаете, каков будет ваш приговор? По-вашему, я сам себя выставил на поругание?

— Совсем нет, но теперь я понимаю очень многое, чего не понимала раньше.

— И все это из-за нескольких фраз? Подозреваю, Орелия, что вы просто знахарь, а вовсе не истинный врачеватель.

— Но я никогда и не претендовала на что-либо в этом роде, хотя все же иногда помогала другим.

— И мне помочь сможете?

Орелия внимательно на него посмотрела и опустила глаза:

— Не думаю, милорд, что вы нуждаетесь в моей помощи. Вы достаточно умны, чтобы знать, в чем причина вашего недовольства собой и окружающими.

— А кто вам сказал, что я недоволен?

Часы на камине пробили половину пятого, и Орелия молча встала.

— Мне надо идти. Вещи еще в холле, и если их увидят, то сразу поймут, что я хотела уехать.

— Да, вам нужно идти, — повторил, как эхо, маркиз, и ей показалось, что в его интонации прозвучало сожаление.

— Может быть… когда-нибудь… мы сможем опять поговорить, — нерешительно предположила Орелия.

Маркиз тоже встал и посмотрел на нее странным, загадочным взглядом:

— Полагаете, это было бы… разумно?

— Разумно? Я вас не понимаю, милорд.

— Думаю, что понимаете… Вы такая вся… правильная! Но, во всяком случае, я хоть посмотрю на вас, если мы снова встретимся для разговора…

С этими словами он круто повернулся, подошел к двери и открыл ее, чтобы она могла выйти. Поколебавшись, Орелия последовала за ним. Он взял плащ со стула и перекинул через ее руку, при этом дотронувшись до не прикрытой тканью кожи. То было мимолетное прикосновение, но Орелии показалось, будто ее пронзила молния. Не смея вздохнуть, она взглянула на маркиза, и опять их глаза встретились. Так они стояли, глядя друг на друга, и Орелии казалось, что сердца их говорят то, чего не смеют произнести губы, о чем они даже не смеют и помыслить. Маркиз порывисто отвернулся и шире распахнул дверь:

— Спокойной ночи, Орелия.

— Спокойной ночи… милорд, — прошептала она сдавленным голосом. — И… спасибо!

В холле было полутемно. Свечи уже догорели, но в окна сочился рассвет, и Орелия увидела свою сумку у подножия лестницы. Взяв ее, она стала подниматься наверх и только через несколько ступенек смогла обернуться и взглянуть на дверь библиотеки. Она думала, что он стоит там и смотрит ей вслед, но дверь была плотно закрыта.

Разбудила Орелию Кэролайн, стремительно ворвавшаяся в ее спальню.

— Все еще спишь, соня? Пора открывать глаза! Солнце сияет, небо синее, надо пользоваться хорошей погодой, поедем кататься в парк! — выкрикивала она.

Орелия приподнялась и села, опершись на подушки.

— А сколько времени?

— Да уже почти одиннадцать! Как быстро ты начинаешь следовать модным обычаям! Когда мы только приехали в Лондон, в восемь ты была уже на ногах, ранняя пташка.

— Одиннадцать! — ужаснулась Орелия. Ах, да… Легла-то она сегодня лишь в пять утра! Она предполагала, что долго не уснет и, лежа, будет вспоминать разговор с маркизом, однако уснула, едва ее голова коснулась подушки.

— Да, одиннадцать, и ты, наверное, премного удивишься, когда узнаешь, что я уже вот почти час как бодрствую. Его сиятельство пожелал меня видеть и говорить со мной. Ох, Орелия, ну почему же ты мне ничего не рассказала!..

— О чем?

— Что ты несчастна… что лорд Ротертон тебе вовсе не нравится… Что ты не хочешь выходить за него замуж…

— Но я же говорила тебе об этом! — возмутилась Орелия. — По крайней мере, пыталась тебе это сказать! И не раз, и не два…

— Я тебе тогда не поверила — такая выгодная партия… У меня просто в голове не могло поместиться, как это можно упустить такого выгодного жениха… Однако Дариус все так ясно мне объяснил, и ты извини меня, я ни за что бы не принуждала тебя выйти замуж за человека, который тебе так неприятен!

— А что именно сказал тебе маркиз? — мгновенно выудила Орелия из слов кузины то, что ее затронуло больше всего.

— Он так тепло, с такой добротой о тебе отозвался, Орелия, что, знаешь, я почти полюбила его за это!

Орелия насторожилась.

— До сих пор он был такой колючий, только и делал, что всех высмеивал и всякого поднимал на смех… А тут… Он говорил о тебе, как совсем другой человек! Таким я его не знала… Я очень приятно удивлена и рада сообщить тебе это!

От неожиданности Орелия не нашлась, что ей ответить. Но взволновалась.

— Кэролайн, что ты… хочешь сказать мне?..

— Да только то, что сказала! — быстро шагая по спальне взад и вперед, отвечала ей Кэролайн. — Когда Дариус вот такой, искренний и любезный, то он мне, знаешь ли, очень по душе!.. Очень!..

Орелия постаралась взять себя в руки.

— Ну, разумеется, Кэролайн, ты любишь его сиятельство, ведь ты… собираешься выйти за него замуж…

— Я уже говорила тебе раньше, Орелия, что Дариус — самый желательный и многообещающий поклонник из всех, кого любой женщине посчастливится встретить! Но когда он циничен, хмур и все время насмешничает, он, уверяю тебя, ужасно отталкивает!

— Кэролайн! — в смешанных чувствах воскликнула Орелия.

— А вот когда он заговорил так мило, как сегодня утром, когда речь у нас пошла о тебе, я поняла, что он сохранил в душе человечность. Сказать по правде, я была сражена наповал!

— Ты не знаешь, что говоришь, — снова воскликнула Орелия. — Кэролайн, милая, ты не должна выходить за того, к кому не чувствуешь настоящей любви, кого не уважаешь, кем не восхищаешься!

— О, я вполне восхищаюсь Дариусом — он всегда и неизменно получает то, чего желает! Я восхищаюсь любым человеком, который на это способен. Готова держать пари, Орелия, что он сделает котлету из своей бабушки! Они сейчас в библиотеке, разговаривают…

— И они говорят обо мне? — ужаснулась Орелия.

— А о ком же еще? Сегодня утром благородный маркиз сосредоточил все свое внимание на тебе.

И Кэролайн рассмеялась, однако у Орелии вид был весьма удрученный.

— Ее сиятельство будет просто в ярости… Она не любит, когда ей делают замечания, я заметила это… — уныло проговорила она.

— О нет, не будет она ни в какой ярости! Дариус достаточно умен, чтобы не допустить никакого скандала! Это будет доверительный разговор. Он просто скажет ей, как сказал мне, что ты не собираешься выходить замуж за лорда Ротертона, и мы не должны преследовать тебя за это нежелание и вообще — заставлять тебя поступать так, как ты поступать не хочешь.

Она рассмеялась:

— Представь, он говорит, что ты отличаешься от всех светских дур, которые мечтают лишь об одном — как бы найти себе богатого мужа с титулом! Он сказал также, что ты человек с идеальными представлениями о мире, и он желает, чтобы в его доме к тебе относились со всем уважением, которого ты заслуживаешь, и что он не потерпит, если тебя силой будут заставлять общаться с теми, кого ты не любишь. Как бы мне хотелось видеть лицо этой старой карги, когда он будет читать ей нотацию! — И Кэролайн опять рассмеялась, довольно злорадно.

— А мне совсем бы этого не хотелось! — сумрачно возразила сестре Орелия. — И позволь мне уехать домой, Кэролайн, там у меня все будет в порядке, а со временем я найду себе какое-нибудь оплачиваемое занятие и сама смогу себя содержать.

Кэролайн подбежала к кровати и обняла Орелию.

— Дариус сказал мне, что ты подумываешь уехать, но я ему не поверила! А оказывается, ты в самом деле хочешь покинуть меня… Дорогая моя, неужели ты и вправду считаешь, что я смогу без тебя обойтись? Нет, ты мне нужна! Очень нужна! У меня все идет по-другому, когда ты со мной! Ты не должна меня бросать, я этого просто не перенесу! И что написано в папином завещании? Ты собираешься действовать наперекор ему? — И Кэролайн бросила лукавый взгляд на сестру.

— Ты действительно хочешь, чтобы я осталась? — опешила Орелия, услышав все, что сказала сейчас Кэролайн.

— Конечно, хочу! Непременно хочу! Ты разве не понимаешь, что быть с тобой для меня просто необходимо? Знать, что ты понимаешь меня?

— Что именно я понимаю?

Кэролайн безвольно опустила руки:

— Орелия, я не знаю, что я чувствую!.. Я… запуталась…

— Ты не чувствуешь себя счастливой, Кэролайн? — взволнованно спросила Орелия.

— Нет, конечно, я счастлива… Как же я могу быть не счастлива? Ну, подумай сама! У меня есть все, чего можно только пожелать, разве не так? Но я все-таки не понимаю, что же представляет собой маркиз. И… — Она вдруг фыркнула: — Не претендую на то, чтобы понимать! Вот еще! — В последнее время у нее участились такие вот перепады настроения, и Орелию это очень настораживало. Ей казалось, что Кэролайн не все говорит о себе, что-то скрывает — впрочем, возможно, она просто хочет избавить себя от неприятных мыслей и чувств и потому не говорит о них вслух.

— Тогда… почему же ты так стремишься выйти за него замуж? — все же спросила она.

— Ну вот! Опять мы о том, о чем уже говорили! — И она намеренно членораздельно продолжила: — Я стремлюсь выйти за него по той причине, что он может дать мне все, чего я желаю… Из-за положения, которое я займу в обществе как его жена… — Она помолчала. — Однако он странный какой-то… Я никогда не знаю наверняка, что он думает, что чувствует… — И снова скачок настроения: — И, признаться, меня это не слишком интересует! — Она опять помолчала, с досадой кусая губы. — И у меня всегда такое впечатление, что он относится ко мне как-то критически, будто подсчитывает мои достоинства и недостатки и общая сумма его не удовлетворяет!

— Кэролайн, ты ошибаешься… — постаралась ее утешить Орелия. — Его сиятельство гордится твоей красотой, и я уверена… просто уверена! что он… должен любить тебя!

Но Орелия и сама почувствовала, как жалко и неубедительно прозвучали ее слова, а Кэролайн в ответ опять рассмеялась.

— Мы начали с ним сегодня с того, что заговорили о тебе. Дариус встал на твою сторону, принялся защищать тебя, и он был абсолютно прав. Мне стыдно, что я позволила этой полуразвалине-ведьме, его бабуле, убедить меня, что, мол, не надо слушать твоих возражений против брака с Ротертоном, что это все полная блажь девицы на выданье, а на самом деле ты этого ого-го как желаешь… Прости меня…

— Не надо говорить о вдовствующей герцогине в таком тоне, — попросила Орелия, резкость Кэролайн ее покоробила.

— Но почему же не надо? Это ведь правда! Она ужасна! жестока! И, как все говорят, всегда была такой. Муж был у нее на посылках, и не верю я ни на минуту, что она хоть сколько-нибудь любит Дариуса, она дорожит им только лишь из-за денег, которых он для нее не жалеет. Вот деньги она ценит больше всего на свете. И лошадей. Думаешь, ее внучек-маркиз случайно подарил ей упряжку? Он любит делать такие подарки — красивые, неожиданные… Что-то кроется в этом… Что-то отнюдь не случайное… Вот только не могу понять что… Будто ему хотелось ей угодить! Она в молодости очень увлекалась ездой верхом, скакала смело, с шиком и блеском… Истинная амазонка! Я слышала воспоминания тех, кто еще это помнит, только их совсем мало осталось, а скоро уже и вовсе не будет ни одного… Но все это далеко в прошлом, так что ей остались одни кареты с лакеями… Представляю себе, как она страдает в душе — ей ведь хочется прокатиться, как прежде, чтобы шарф за спиной развевался, чтобы ветер в лицо… Она даже брала барьеры на лошади, причем такие, на которые отваживался не каждый мужчина!

А Орелия, рассеянно слушая про подвиги бывшей лихой наездницы, вспомнила: маркиз прошлой ночью сказал, что его никто никогда не любил. Неужели родная бабушка может не любить внука, такого одинокого с самого юного возраста? Должна же была герцогиня знать, какой у ее внука отец! Значит, она сознательно не вникала, как тяжело на ее глазах живется ребенку, оставшемуся без матери!

Слова Кэролайн навели ее еще на одну мысль! Да, герцогиня бесчувственна, и, возможно, таковы и все остальные родственники маркиза: они жадно цепляются за его карман, но не испытывают к нему настоящей любви, не питают к нему никакой симпатии, только берут, берут, берут и ничего не дают взамен. Что же тут удивительного, что он стал циником, не верящим в возможность бескорыстных и добрых чувств!

Но раз он подарил герцогине — родная кровь! — такую упряжку, может быть, он еще борется за ее сердечность, душевность и искреннюю теплоту ее чувств? Неосознанно, подсознательно… как дети порой действуют непредсказуемо-интуитивно, но верно…

Орелия не на шутку задумалась. Какими странными сторонами могут оборачиваться поступки, если посмотреть на них иными глазами, если раскопать в них другой, скрытый смысл! Но часто ли мы это делаем, удовлетворяясь обычно поверхностным впечатлением?

А что за жена у него будет?.. И, подумав об этом, Орелия внезапно осознала, что радеет сейчас не о том, чтобы ее дорогая кузина обрела свое счастье, но чтобы его обрел наконец… этот несчастный мальчишка-маркиз!

— Кэролайн, — проговорила она, очень волнуясь, — послушай меня! Ты когда-нибудь думала о том, как несчастен был маркиз в детстве, как он был лишен ласки и понимания? Ведь его мать умерла при родах, и, зная его бабушку, ты можешь вообразить, как мало она была способна утешить и приласкать одинокого малыша, воспитываемого отцом-деспотом?

— Ну, я полагаю, Дариус научился со временем стоять за себя, — пожав плечами, беспечно отозвалась Кэролайн. — Его кузины все еще наперебой рассказывают о его детских проделках, будто это случилось вчера… Да он был сущим исчадием ада, как они говорят! И если ему попадало, то он сам в том был виноват! Но из того, что я обо всем этом слышала, можно сделать и такой вывод: наказания ничему хорошему его не научили.

— Но когда дети ведут себя из рук вон скверно, то для этого, как правило, есть причины, — грустно заметила Орелия и вздохнула.

— Вот когда у меня будет с полдюжины своих сорванцов, я постараюсь об этом помнить, — улыбнулась ей Кэролайн. — И если они пойдут в Дариуса, хлопот с ними не оберешься. Тебе придется тогда мне помогать, Орелия, и уверена, что ты им больше придешься по нраву, чем я…

Она опять помолчала и вдруг заявила:

— Неужели я сказала «полдюжины»? Наверное, совсем рехнулась! Не люблю я детей! Как только появится у Дариуса наследник, будь уверена, детей у меня больше не будет!

— Не говори так, Кэролайн, — умоляюще попросила ее Орелия, — ты, конечно, будешь любить их всех!

— Только если они не пойдут все в Дариуса — не будут строптивыми, упрямыми, непредсказуемыми, всегда готовыми насмехаться над родной матерью!

— Но кто же над тобой насмехается? С чего ты это взяла?

— А кто это может быть, по-твоему? Кто у нас циничен, саркастичен, ко всем и каждому исполнен презрения, держится отчужденно, высокомерен и недоступен? Святое небо! У меня иногда невольно появляется такое чувство, что я прогадала во многих отношениях — достаточно вспомнить, каким успехом я пользовалась в Риме или в Париже!

— Но нельзя ожидать от англичанина, что он станет расточать тебе такие же цветистые комплименты, как итальянцы или французы, а они, как известно, большие мастаки по этой части! — резонно заметила ей Орелия. — Громогласное восхищение женщиной — это часть их национальной культуры! А ты просто не учитываешь английский характер и делаешь из этого далеко идущие выводы, которые тебя же и не устраивают.

— Да, все так, как ты говоришь… Но мне нравятся именно такие цветистые комплименты. Мне нравится громогласное восхищение женщиной… И все остальное, что так пронизано романтизмом: прогулки под луной, признания в безумной любви, страсть… — Она вздохнула. — Вот что доставляет мне истинное наслаждение… Этого я хочу от жизни — быть любимой-любимой-любимой обаятельным, красивым мужчиной, который может выражать свои чувства, который говорил бы мне, как я прекрасна, и чье сердце начинало бы учащенно биться от одного моего присутствия рядом…

На это Орелия ничего не смогла ей ответить. В словах Кэролайн прозвучала острая боль, и сомневаться не приходилось: она говорит откровенно. Да, она хочет любви, но красиво обставленной, даже картинной… Однако такая любовь никогда — и Орелия была в том уверена — не принесет настоящего счастья. Вожделение как таковое — Кэролайн назвала это страстью — никогда не приносит чувства защищенности, столь необходимого любой женщине, и не только в молодости, но, главным образом, в преклонные годы. Страсть пройдет, но останется душевная привязанность и забота, и в этом оба супруга обретут свое счастье… А если у них при этом будут общие интересы, то большей радости в жизни и придумать нельзя.

— О Кэролайн, Кэролайн! — тихо сказала Орелия. — Как я могу убедить тебя, что большое богатство — это не самое главное?

— Этого ты не можешь, поэтому и не пытайся, — быстро ответила ей кузина. — С твоей стороны это был бы неверный шаг на пути моего спасения. — Она усмехнулась. — Я очень хорошо понимаю, что действую безрассудно, и тем не менее я намерена выйти замуж за маркиза Райда — тогда я стану самой удачливой женщиной в высшем обществе, и мне будут завидовать больше, чем кому бы то ни было! У маркиза есть все, и, в конце концов, он очень красив, и, как сказала бы наша старая Сара, он «сильно представительный»!

Орелия улыбнулась: да, старая Сара выразилась бы именно так — и вдруг почувствовала странную боль в сердце: а как же тот одинокий мальчик, у которого в детстве не было ни одной такой Сары? Став взрослым мужчиной и собираясь жениться, что он найдет в своем браке? Какое воздаяние — за годы, прожитые без любви?

Глава 5

Рука об руку Орелия и Кэролайн спускались по большой парадной лестнице. Кэролайн оживленно рассказывала о приеме, на котором побывала накануне вечером. Кузины уже почти сошли вниз, когда заметили, что их ожидает маркиз, вернувшийся с верховой прогулки, и Орелия почувствовала, как краснеет при воспоминании о прошлой ночи, а Кэролайн сбежала к нему со словами:

— Доброе утро, милорд! Надеюсь, вы не забыли, что обещали покатать меня в парке нынешним утром?

— Да, я вспомнил об этом и только что приказал подать фаэтон. Мы поедем с открытым верхом, чтобы все могли насладиться созерцанием вашего нового капора со всеми его авантажными достоинствами.

— Только созерцанием капора? — кокетливо уточнила Кэролайн. — Стыдись, Дариус, твой комплимент не слишком-то исполнен восторга! И это не комплимент, скорее насмешка…

В эту минуту к Орелии подошел дворецкий. В руках он держал серебряный поднос с небольшим пакетом на нем:

— Вот это только что доставили для вас, мисс, с посыльным.

Орелия в недоумении протянула руку к подносу, а Кэролайн оживилась:

— Пакет? На твое имя, Орелия? Что же там? Наверное, кто-то из твоих безнадежно влюбленных поклонников посылает тебе подарок! — Она коротко посмеялась, но никто не поддержал ее шутки. — Пакет, конечно, слишком большой для какого-нибудь драгоценного камня, а, как известно, самые лучшие подарки — самые маленькие, — и Кэролайн рассмеялась громче, словно призывала присоединиться к ней, но ответного смеха снова не прозвучало.

— Сейчас я это узнаю… — поспешно пробормотала Орелия, — наверное, ты права… У тебя верный глаз… — И, взяв с подноса пакет и не сказав более ни слова, она стала молча подниматься по лестнице. Кэролайн посмотрела ей вслед, но махнула рукой: ничего не значащие пустяки, надо просто забыть об этом и не придавать никакого значения…

И в этот момент в холл вошла герцогиня:

— Доброе утро, Кэролайн. Дариус — еще много раз тебе отпраздновать: я только что вспомнила, что сегодня твой день рождения.

— День рождения! — воскликнула Кэролайн, удивленная. — Но почему я ничего не знала об этом? Ты мне ничего не сказал! Не удостоил, Дариус? Я так это должна понимать?

— Полагаю, об этой дате жизни вообще лучше не вспоминать, — равнодушно отвечал ей маркиз, а Орелия, отойдя, обернулась: как это свойственно герцогине — вспомнить о дне рождения внука только в последний момент, и, очевидно, совершенно забыв о необходимости что-нибудь ему подарить! Да и вообще, вряд ли маркиз когда-нибудь получал подарки от родных в этот день!

А потом она вспомнила, что после свадьбы Кэролайн, когда она жила в доме дяди, он тоже иногда не помнил о ее дне рождения — правда, забывал он и о своем, уж такого склада это был человек, погруженный в бумаги и книги… Но как же она обижалась на то, что про ее день рожденья забыли, как остро ощущала свое одиночество: вот прошел еще один год ее жизни и сменился другим, но никто об этом не помнит!..

Она вбежала к себе в спальню, плотно закрыла дверь и дрожащими от нетерпения пальцами разорвала доставленный ей с посыльным пакет. Он был от известной книгоиздательской фирмы, и, расправив лист дорогой плотной бумаги, Орелия прочла:

«Мэдэм.

Имеем честь послать Вам экземпляр Вашей книги стихотворений — мы их опубликовали — и работы лорда Артура Стэниона, изданные посмертно. Работы говорят сами за себя, а к публикации Ваших стихотворений нас подвигло чрезвычайно одобрительное отношение к ним книгопродавцев и консультантов. В счет будущих потиражных отчислений прилагаем чек на сумму в 50 фунтов стерлингов. Мы рассчитываем, мэдэм, что Ваше творчество возымеет большое внимание со стороны читающей публики, и будем признательны Вам, если в ближайшее время Вы сможете обсудить с нами возможность издания следующей подборки Ваших стихотворений или прозаических произведений, если таково будет Ваше предпочтение.

Остаемся, мэдэм, преисполнены к Вам глубочайшего уважения,

Уоткинс и Руфус».

Негромко вскрикнув, Орелия воззрилась на чек, словно не могла поверить в реальность его существования. Пятьдесят фунтов! Сумма показалась ей невероятной. Она взяла в руки экземпляр книги стихов и долго смотрела на нее, тоже еще не веря, что слова, над которыми она так долго трудилась, вдруг обрели собственную, отдельную от нее жизнь… Книжка выглядела изящно. На зеленом кожаном переплете прочитывалось название: «Лондон глазами наблюдателя». Никакого другого ключа к установлению личности автора не было, и Орелия вздохнула с облегчением: никому не догадаться, кто такой этот «наблюдатель».

Когда она работала над книгой дяди Артура, готовя ее к печати, ей пришла в голову мысль послать издателям и свои собственные сочинения — стихотворные… Она совсем не ожидала, что ее труд будет почти сразу же издан. И сейчас, держа в руке томик стихов, Орелия не слишком верила, что книга будет хорошо продаваться, как предполагают издатели: ну кому понравятся или могут показаться интересными стихи, изданные неизвестным, да к тому же анонимным автором! Да, благодаря лорду Байрону поэзия стала модным жанром творчества, но ее собственные стихотворения — так считала Орелия — вряд ли можно отнести к настоящей поэзии, а следовательно, что бы ни предполагали Уоткинс и Руфус, ее поэзия привлечет мало внимания. Возможно, все это она говорила себе в утешение, если ее попытка станет напрасной тратой сил и времени. Но сейчас ей было чрезвычайно приятно!

И пятьдесят фунтов — огромная сумма, и она заработала ее вот этими самыми стихотворениями… Орелия снова и снова взглядывала на чек. А потом ее осенило: теперь она сможет воздать должное маркизу за его доброту! Нет, не звонкой монетой и, конечно, не в счет тех денег, что он истратил на ее дорогие наряды, это невозможно, и она не настолько глупа, чтобы считать, будто ее туалеты стоят всего пятьдесят фунтов, это было бы каплей в море его затрат. Однако теперь она тоже может сделать маркизу подарок, и в этом нельзя будет усмотреть ничего необычного, если она сделает это в день его рождения…

Волнуясь, Орелия надела капор, плащ и сбежала по лестнице в салон, надежно упрятав чек в сумочку. Маркиз и Кэролайн, наверное, уже уехали на прогулку, их не видно, но герцогиня еще пребывала в салоне: к ней только что приехал с визитом ее старинный друг.

— Извините, мэм, — проговорила Орелия, присев в низком поклоне, — можно ли мне поехать в лавку? Мне совершенно необходимо кое-что приобрести…

Герцогиня с утомленным видом и неодобрительным блеском в глазах взглянула на Орелию, которая сразу же поняла, что ее сиятельство весьма порицает вмешательство внука в события последних дней.

— Попросите одну из горничных вас сопровождать, — кратко ответила ей герцогиня и обратила взор к гостю.

Очень обрадованная тем, что может ехать куда ей заблагорассудится, Орелия скользнула прочь и попросила дворецкого подать ей к крыльцу ландо, на котором обычно прогуливалась Кэролайн, а потом поднялась наверх в поисках домоправительницы.

Миссис Мэйхью, женщина в преклонных годах, состоявшая здесь в услужении больше тридцати лет, любезно порекомендовала в распоряжение Орелии одну из горничных в качестве сопровождающей.

— Лучше возьмите с собой Эмму, мисс, — посоветовала она, — последнее время она как-то неважно выглядит, и свежий воздух ей не повредит. Она из сельской местности, и, по-моему, для деревенских лондонский климат совсем не подходит. Им не хватает активного движения, без чего не обойтись в имениях его сиятельства, а здесь совсем не то…

— Я с удовольствием возьму Эмму, — согласно кивнула Орелия. Ей часто приходилось прибегать к услугам этой девушки, когда горничная, официально приставленная к молодым леди, находила затруднительным обслуживать одновременно Кэролайн и Орелию, а розовощекая, ясноглазая Эмма с ее мягким хертфордским акцентом всегда вызывала ее симпатию.

Стояла прекрасная солнечная погода. Почти непременный в Англии дождь прошел рано утром, и теперь все вокруг сияло свежестью и чистыми яркими зелеными красками, какие растительность приобретает после дождя, и они с особенным удовольствием поехали по оживленной Пикадилли на Стрэнд, в банк мистера Кутса. Эмма, в капоре из соломки, подвязанном черными лентами, сидела напротив Орелии, спиной к лошадям, и с любопытством озиралась по сторонам — до этого ей, едва достигшей семнадцати лет, приходилось бывать в городе очень редко.

Еще относительно недавно добраться из сельской местности до центра города можно было только по узким немощеным улицам, а Лондон был окружен множеством хаотично разбросанных мелких заводиков по производству кирпича, открытых столиков для чаепития по время пути, загончиков для скота, огородов и фруктовых садов, травяного цвета заплат из заболоченных полей… Но затем была выстроена Нью-роуд, чтобы эта дорога разделила городскую территорию и деревенскую. Это способствовало строительству новых лондонских улиц и площадей, а затем и нового моста через несколько раз по всему течению прихотливо меняющую свое направление Темзу — он был назван Вестминстерским. Вестминстерский мост стал вторым в городе после в прошлом единственного Лондонского моста, но не последним, так что отношения центра города и его окраин стали иными — доступными и оживленными. На одной из центральных улиц — Пэлл Мэлл — появились первые газовые фонари и стали быстро распространяться на другие участки Лондона.

Улицы теперь изобиловали рекламными объявлениями на специальных вывесках, иногда таких больших, что они перегораживали улицу, и высота, не ниже которой должны были располагаться эти вывески, должна была позволять проехать под вывеской всаднику, хотя и не всегда это правило соблюдалось. Для рекламы использовались круглые деревянные тумбы с афишами аукционов и театральных спектаклей и даже особые фигуры из папье-маше, что делало улицы Лондона такими красочно-пестрыми, что глаза разбегались смотреть.

— Ух, мисс! — то и дело восклицала Эмма. — Как тут все необычно! А вы только посмотрите на ту обезьянку, вон там, наверху! В красной жилетке! И на шарманке играет! А вон медведь танцует! Мне говорили об этом, но своими глазами я ничего такого отродясь не видала!

— Ну, на улицах можно увидеть много всего, — улыбнулась Орелия. — Я впервые побывала в Лондоне семь лет назад, а потом приезжала еще два раза и каждый раз удивлялась, как он менялся! Столько удивительного и незнакомого я обнаруживала каждый раз здесь, где мы сейчас проезжаем!..

— Ужасно огромный он, этот Лондон, — почтительно прошептала Эмма. — Прямо страсть какой, и взглядом не охватить, куда там…

Орелия почти всю дорогу молчала, давая Эмме возможность пережить впечатления. Неожиданно для себя она вспомнила, как когда-то дядя Артур показал ей в Лондоне рыбный рынок — старый рынок возле Лондонского моста, чуть ниже по течению Темзы. Это было для нее, девочки-подростка, поразительным и волнующим зрелищем, почти театром. Они подъехали к рынку в карете, а затем выбрались из экипажа и пошли пешком — дядя Артур, как сейчас понимала Орелия, хотел видеть своими глазами картины жизни торговцев и бедноты. Этот рынок стоит на этом месте вот уже тысячу лет, сказал тогда дядя Артур. А рыба для горожан очень важный продукт питания — здесь продавали треску, селедку, хек, палтус, морской язык, омары, камбалу… А еще были окунь, плотва, карп, голавль, лещ… Много, очень много свежей и живой рыбы! Всем заправляли на рынке торговки — Орелии они запомнились корзинами на голове, глиняными трубками, которые они курили, и одеждой: плотными шерстяными платьями, стегаными нижними юбками — одеваться легче было нельзя, от реки постоянно несло сырым холодом. Знаменитые вестминстерские туманы! Почва под Вестминстером заболоченная, и поэтому здесь особенно сыро — значительно более туманно и сыро, чем на прибрежных холмах, где тоже гнездятся туманы, особенно по ночам. Причем болотная хмарь — густая, с особым болотным запахом! А осенние и зимние туманы над Темзой могли заразить опасной простудой и лихорадкой. Все это Орелии рассказывал дядя Артур, пока они ходили по рыбному рынку, и он подходил то к одной торговке, то к другой, заводя с ней разговор об улове, деньгах и распорядке торговли. От торговок он и узнал, что перекупщиков рыбы можно узнать по соломенным шляпам, в которых они бродили между рядами продавцов и влажно-серебристыми кучками рыбы. Сейчас Орелия вспоминала тот день с особенным чувством, в который уж раз поняв, как много все-таки для нее значил дядя Артур…

А вскоре они подъехали к банку. По своему чеку Орелия получила обещанные ей издателями деньги и, вернувшись в ландо, попросила кучера ехать на Бонд-стрит. Когда герцогиня покупала ей туалеты, она обратила внимание на одну табакерку… Да, именно ее и надо подарить маркизу в день рождения! Крышка табакерки, покрытой темно-синей и красной эмалью, была искусно расписана. Рисунок изображал фигуру мужчины — и, возможно, это был какой-нибудь из древних языческих богов, — созерцающий сверху, со ступеней разрушенного храма, бездонное пространство, простирающееся внизу. Было что-то властное в этой могучей фигуре, и в то же время от нее веяло глубоким одиночеством.

— Очень ценная вещица, мэм, — сказал ей продавец в лавке, нахваливая товар, — теперь этот художник очень известен, и его роспись обычно стоит дороже, но…

— И сколько же вы попросите за табакерку? Очень дорого? — нерешительно спросила Орелия и подняла на него глаза.

Она знала, что светские денди и модные щеголи готовы платить за подобные безделушки огромные суммы, и опасалась, что всех ее денег — и полученных сегодня по чеку, и ранее сбереженных, — может ей не хватить, но, после некоторого колебания, продавец все же ответил:

— В надежде сохранить вас в качестве покупательницы, мэм, я продам табакерку по специальной цене, всего за двадцать пять гиней. Уверяю, мы при этом не получим почти никакой выгоды, но будем рады видеть вас среди постоянных наших клиентов.

— Боюсь, у меня не будет столько денег, чтобы посещать ваш магазин постоянно, но я чрезвычайно хотела бы приобрести табакерку и могу сейчас же вам заплатить, сколько вы просите, — засмеялась Орелия и достала деньги, а продавец уже заворачивал покупку. Оставшиеся деньги — тут же решила Орелия — она сможет потратить на свадебный подарок для Кэролайн. Правда, у той есть все, чего только может пожелать молодая женщина, и найти для нее что-нибудь подходящее затруднительно. Впрочем, Орелия была уверена, что найдет и для Кэролайн подарок нужный, приятный, а главное, он будет такой, который напомнит ей даже в старости об их дружбе и взаимной любви.

Сопровождаемая низкими поклонами продавца, Орелия проследовала к ландо.

— Теперь мы можем вернуться домой, — сказала она лакею, закрывшему за ней дверь и вставшему на запятки, а кучер стегнул лошадей.

— Мы уже покончили с покупками? — грустно спросила Эмма.

— На сегодня закончили, но мне опять понадобится твоя помощь. Да и тебе понравилось, как я вижу, наше путешествие?

— Да, мисс, очень. Просто замечательно вот так ездить в карете, мне ведь никогда еще не приходилось, а очень хотелось!

— Ну, значит, решено, я возьму тебя и в следующий раз, когда он случится!

К удивлению Орелии, лицо Эммы омрачилось, а на глаза навернулись слезы.

— Да, хорошо бы оно так и случилось, мисс, да только в следующий раз меня здесь уже не будет…

— Не будет в Райд Хаузе? Но почему? Ты уезжаешь домой или переходишь на службу в другое имение его сиятельства?

— Ни то, ни другое, мисс, но не хочется мне говорить об этом, вы уж, пожалуйста, простите меня. Я так хорошо прогулялась с вами, мисс, что и думать позабыла…

— О чем?

Орелия видела, что Эмма чем-то очень расстроена, так яростно она вытерла слезы со щек.

— Нет, мисс, больше я ничего вам сказать не могу, — пробормотала она.

— Нет, тут что-то не так! — возразила Орелия. — Немедленно расскажи, что случилось с тобой! Я этого требую!

— Не смею я, мисс, просто не смею, но мне надо будет отсюда уезжать, и уже вскорости…

— Но почему? — настаивала Орелия.

— Да не могу я вам этого рассказать, мисс, не могу, и все тут, — крепко сплетя пальцы рук в дешевых черных перчатках, отвечала Эмма.

— Эмма, если у тебя какие-нибудь неприятности, — тихим голосом, но твердо проговорила Орелия, — я постараюсь тебе помочь, только доверься мне, расскажи, что у тебя не так.

Эмма еще помолчала, а потом ее словно прорвало:

— Я не виновата, мисс… Клянусь, это не моя вина… Я старалась вырваться, старалась изо всех сил, но он меня одолел… Швырнул на кровать, зажал мне рот: «Будешь кричать — всем расскажу, что ты сама мне навязалась, — сказал он, — так что тебя уволят без рекомендаций, и больше ты не сможешь устроиться на работу в приличный дом». — Эмма всхлипнула. — И я не закричала, мисс, я знала, что он так и сделает! Но я боролась с ним изо всех сил, только все было напрасно. А когда все кончилось, он бросил мне гинею и предупредил: «Держи язык на привязи, и все будет в порядке…»

Эмма зажмурилась, слезы ручьями потекли у нее по лицу.

— Но, мисс, все оказалось не в порядке, хоть я молилась день и ночь, чтобы… обошлось, но, видно, Бог такие просьбы не слышит. И теперь я уже два месяца как не одна…

— То есть у тебя должен быть ребенок? — Орелия ахнула и прижала ладони к щекам.

— Да, мисс, и что теперь будет со мною? Домой ехать боюсь, отец меня пришибет на месте. Он всю жизнь был уважаемым человеком, он ведь главный лесничий у его сиятельства и очень гордый. — Голос Эммы дрогнул и замер, а Орелия, побледневшая, потрясенная, еле слышно спросила:

— Но кто это сделал… кто это был… Эмма?

— Сэр Мортимер Розэм это был, мисс…

И Орелия едва не потеряла сознание, такое облегчение она почувствовала, но сразу же почти возненавидела себя за подозрение, которое минутой раньше промелькнуло у нее в голове… Боже праведный… Как могла она такое даже подумать — что человек, такой гордый и внушающий уважение, несмотря на свою репутацию, мог унизиться до подлого, скотского поступка?..

— А кто такой этот сэр Мортимер Розэм? — спросила она.

— Это джентльмен один, приятель его сиятельства. Тогда в доме была назначена большая вечеринка, и сэр Мортимер остался у нас ночевать, потому что, как мистер Уиллард, дворецкий, говорит, мол, слишком хлопотно развозить джентльменов по домам, когда они наберутся…

— И это произошло во время вечеринки?

— Нет, мисс. До нее. Он пришел в комнату, чтобы переодеться к обеду, а я как раз зашла, чтобы посмотреть, все ли там в порядке с камином, как горит, а камердинера еще не было. Я наклонилась над камином, а он тут и вошел… Я встала и поклонилась, но он захлопнул дверь и запер на ключ. Я сразу сообразила, мисс, к чему он клонит, и здорово испугалась…

И Эмма горестно расплакалась…

— Но что же нам делать? Ты можешь сказать сэру Мортимеру о том… что произошло? Вдруг он каким-то образом сумеет тебе помочь?

— Нет, мисс, он ото всего отопрется, и никто не поверит мне, если я стану обвинять во всем джентльмена…

— Да, верно, — понуро согласилась Орелия, — но если ты не можешь уехать домой, нет ли такого места, где тебе можно побыть… какое-то время?..

— Мне бы Джим помог, будь у него деньги. Мы с ним уже давно вместе, знаю его с детства, и мы всегда с ним думали, что обязательно поженимся когда-нибудь. Он бы и сейчас на мне женился и ребенка принял бы как своего, но только если я домой не заявлюсь, в нашу деревню, — и Эмма снова всхлипнула, — ведь тогда обо всем будет знать слишком много народу, а отец у него такой же гордый, как мой. Он у его сиятельства главный конюх, а уж лошади для его сиятельства… — Эмма примолкла, вытирая слезы с лица.

— Но Джиму необходимо на тебе жениться! — медленно и решительно проговорила Орелия. — А сколько денег вам понадобится, чтобы уехать туда, где вас никто не знает?

— Джим все надеялся, что он заведет свою конюшню для скаковых лошадей где-нибудь в северных графствах, и мы собирались накопить для этого денег. Он ведь, Джим-то, хорошо управляется с лошадьми, и ему нравится там, на севере. Там у него брат неплохо устроился, недалеко от Йорка. Но у нас с Джимом нету стольких денег, всего-то мы накопили несколько фунтов…

— А сколько будет стоить такая конюшня, если Джим решит ее завести или купить?

— Ужасно это дорого, мисс. Ох… Мы с Джимом и его братом как-то говорили об этом, и его брат, ну тот, что хорошо устроился, говорит, что потребуется семь сотен фунтов. Семь сотен! Это же такая прорва денег!..

И Эмма, глубоко вздохнув, опять вытерла ладонью глаза:

— Так что самое лучшее для меня, мисс, как я теперь думаю, утопиться!

— Эмма, ну как же ты можешь говорить такое! Это ведь дурно, это несправедливо! — гневно вскричала Орелия, злясь на весь мужской род.

— Знаю, мисс, да, это плохо, но что же я могу поделать теперь? Я ведь нигде не получу работы! Кто возьмет меня в приличный дом? А ведь скоро станет… заметно, и все узнают про мой позор!

— Это не твой позор! — в ярости вскричала Орелия, мало боясь, что ее кто-то может услышать — стук лошадиных копыт и уличный шум заглушали слова, которые они говорили друг другу. — И не ты должна за него расплачиваться, а тот, кто так обошелся с тобой!

И Орелия вдруг широко раскрыла глаза: она знает, что делать! И сэр Мортимер ответит за все…

— Послушай, Эмма, — начала она и, оглянувшись, увидела, что они приближаются к Парк-лейн. Орелия наклонилась и сжала руку служанки: — Послушай, Эмма, — повторила она, — я попытаюсь тебе помочь. Ничего не предпринимай без моего ведома. Хорошо? И не беспокойся так сильно, пока мы снова с тобой не поговорим. Обещаешь мне?

Эмма молчала.

— Обещаешь?

— Но как же вы сможете мне помочь, мисс?.. — Во взгляде Эммы засветился огонек надежды, но недоверие ее еще не покинуло.

— Я постараюсь, обещаю тебе, я постараюсь!

— Но вы не расскажете об этом его сиятельству? — робко спросила Эмма.

— Возможно, это и было бы самое лучшее! — раздумчиво отозвалась Орелия.

— Нет! Нет, мисс, — забилась в страхе Эмма, — даже если его сиятельство захочет все уладить по-доброму, ничего не выйдет из этого! Потому что все всё узнают — и миссис Мэйхью, и мистер Уилланд, и все другие слуги! И меня сразу же через несколько часов прогонят. — И Эмма опять разрыдалась. — У нас и прежде случалось такое, и к женщинам не было никакой жалости! С мужчины же всегда все как с гуся вода!

— Да, ты права… Нет, я ничего не скажу его сиятельству, но все равно попытаюсь тебе помочь.

— О, спасибо вам, мисс! Спасибо! Я вам так благодарна, что просто слов у меня нет! И Джим вам тоже спасибо скажет. Он ведь хороший человек, Джим-то, и никогда не станет вымещать зло на ребенке за то, что он не его собственный!

Кучер резко затормозил у парадного входа в Райд Хауз.

Бросив на Эмму последний ободряющий взгляд, Орелия проворно вышла из экипажа, а дальше прошествовала мимо шеренги слуг прямиком в мраморный зал. Эмма скромно скользнула к черному ходу.

— Вернулась ли леди Кэролайн? — не теряя времени, спросила Орелия у дворецкого.

— Да, миледи наверху.

— А его сиятельство?

— Его сиятельство в библиотеке.

— Он один?

— Один, мисс…

Орелия решительно пересекла холл, слуга открыл перед ней дверь библиотеки, и она вошла.

Маркиз сидел за столом и что-то писал. Удивленно взглянув на нее, он отложил в сторону большое гусиное перо и встал:

— Где вы были, Орелия? Занимались покупками?

Она подошла к столу и, вынув из сумочки маленький сверток, сказала:

— Желаю вам еще многих и счастливых дней рождения, милорд! Это для вас подарок!

Маркиз удивленно развернул сверток. Затем взял табакерку, покрутил ее в пальцах, потом положил на ладонь и долго смотрел на нее…

И вот тогда-то Орелия вспомнила, как сказала ему, что у нее нет лишнего пенни!

— Я это купила на собственные деньги, — поспешила она внести ясность.

— На собственные деньги? — недоверчиво повторил он, думая совсем о другом, и это было видно по выражению его лица — оно стало мягче, светлее.

— Да, я кое-что… продала. — А ведь это правда, тут же подумала она.

— Подарок для меня! — тихо сказал он. — Но за что?

— За то, что вы подарили мне мои чудесные платья, и потому, что вы тоже должны получить подарок в свой день рождения. Это ведь тот день, когда мы желаем, чтобы о нас… вспомнили.

— Прекрасная вещь, но вы ее выбрали в качестве подарка для меня по какой-то особой причине?

«Как он проницателен, — подумала Орелия, — он понял, что подарок имеет тайный смысл…»

— Я подумала, — нерешительно отвечала Орелия и покраснела при этом, — что человек… сидящий наедине с миром, раскинувшимся у его ног… чем-то похож… на вас…

— На меня?

— Вы тоже иногда смотрите таким взглядом, отчужденным от окружающего вас мира, словно не принимаете никакого участия в том, что совершается, и кажется, что вы намеренно отстраняетесь… от… самой… жизни.

Маркиз снова удивленно взглянул на Орелию:

— Как же вы это поняли?

— Я просто чувствую, что так оно и есть.

— Да, так оно и есть, — подтвердил он, — но никогда не думал, что это ясно не только мне одному.

Он взглянул ей в глаза, потом перевел взгляд на табакерку.

— Не стану заверять вас, Орелия, — проговорил он своим глубоким, выразительным голосом, — как я буду дорожить этим подарком. Он не только единственный, который я получил за многие годы в день своего рождения, но он значит для меня гораздо больше, чем можно выразить словами.

— Я… рада, — чуть-чуть задыхаясь от волнения, отвечала ему Орелия, не понимая, почему ей так трудно сейчас говорить.

Маркиз поднес ее руку к своим губам. Почувствовав это прикосновение, она совсем смутилась и выбежала из библиотеки, а маркиз долго смотрел на дверь, сжимая в ладони табакерку.

За праздничным завтраком собралось множество приглашенных. Маркиз сидел напротив Орелии, во главе стола. Но вот с едой было покончено, и герцогиня вместе с Кэролайн и Орелией поехала с визитами по знакомым. Где-то они оставляли только визитные карточки, где-то посещали хозяев дома и вернулись в Райд Хауз около пяти часов вечера.

— Мне надо отдохнуть, — объявила герцогиня, — и вам, девочки, советую сделать то же. Сегодня в Карлтон Хаузе будет большое празднество, и вам надо выглядеть как можно лучше.

— Я уж точно прилягу, — ответила ей Кэролайн, — и ты, Орелия, последуй моему примеру. Сегодня в Карлтон Хаузе будет настоящее столпотворение, и надо не потеряться в блеске столь грандиозных светил.

— Ну, уж тебя-то никто не затмит, Кэролайн, а я буду на тебя любоваться, — улыбнулась Орелия.

— Нет, мы обе должны быть замечены, поэтому обязательно надень свое платье из серебряной парчи, оно так тебе идет! А я надену свое красное газовое, с рубинами из райдовского собрания драгоценностей! Пойдем, ты еще раз на него посмотришь и скажешь мне, правильно ли я решила!

— Как же ты будешь в нем хороша! — искренне одобрила Орелия выбор.

— Надеюсь! — И сестра ее почему-то вздохнула.

Они вошли в спальню Кэролайн, и та уже собралась было позвонить горничной, но Орелия спросила ее:

— А что тебе известно о сэре Мортимере Розэме?

— Он что, пленил твое воображение?

— Нет, конечно! Я с ним даже и не знакома, хотя кое-что о нем слышала.

— Это лощеный, очень привлекательный внешне господин, но настолько самовлюбленный, что, когда он делает комплименты, у меня такое ощущение, что он сам бы от них не отказался.

— Он женат?

— О, да, и так крепко связан своими брачными обетами, что, по слухам, сильно побаивается жены, чрезвычайно почитающей правила приличия и очень высокородной. Она живет в их сельской усадьбе, однако сэр Мортимер частенько наслаждается прелестями холостяцкого положения и сейчас пребывает в Лондоне.

— Он очень близкий друг его сиятельства?

— Дариус всегда его приглашает на все приемы и вечеринки, так что ты обязательно с ним познакомишься, раз он вызывает у тебя такое любопытство, однако в Карлтон Хаузе его сегодня не будет. Сэр Мортимер считает себя придворным королевы и не связан с теми, кто близок к регенту, он чрезвычайно услужлив и умеет извлекать выгоды из своего положения.

— Ты как будто его недолюбливаешь?

— Да, он герой не моего романа, и тебе советую не слишком-то его привечать.

— Ну, этого-то не будет никогда, — холодно и жестко заявила Орелия.

Сказав, что ей тоже надо бы отдохнуть, она пошла к себе, но, войдя, снова надела капор, накинула плащ и взяла большую муфту из лебяжьего пуха, которую недавно в одном из набегов на магазины выбрала для нее герцогиня. Муфта была новинкой моды, но Орелия еще ни разу не воспользовалась ею. Одевшись так, она спустилась вниз, надеясь, что по дороге не встретится с маркизом. В этот вечерний час он обычно уезжал или в клуб, или в боксерский зал на Бонд-стрит. По словам Кэролайн, он успешно там тренировался, но как любитель.

— Я уже предупреждала Дариуса, что, если он будет неосторожен, ему сломают его аристократический нос, — как-то пожаловалась Кэролайн. — Но его сиятельство только смеется и говорит, что бокс доставляет ему удовольствие…

В холле не было никого, кроме двух обслуживающих сегодня лакеев. Попросив приготовить для нее экипаж, Орелия прошла в утреннюю гостиную. Там, как она успела узнать, на боковом столике стоял ящик с дуэльными пистолетами. Джентльмены часто украшали дома самым ценным и дорогим оружием! А эти пистолеты могли служить украшением в прямом смысле слова, поскольку были инкрустированы слоновой костью и вполне заслуживали чести быть выставленными на всеобщее обозрение. Но, ценное оружие и произведение искусства, они, как знала Орелия, вполне были готовы для применения их по прямому назначению. Найдя пули и вспомнив шутливые дядюшкины уроки, когда она донимала его просьбами научить ее обращаться с оружием и он уступил ей, она зарядила один пистолет и сунула его в муфту. Едва она с этим управилась, как появился лакей с докладом:

— Карета вас ждет у дверей, мисс!

Немного скованно Орелия двинулась к выходу, уверенная, впрочем, в том, что слуга не заметил, какую ношу она только что упрятала в муфту.

В холле был дворецкий Уилланд, и, увидев Орелию, он несколько удивился:

— Не хотите ли, мисс, взять с собою служанку?

— Нет, я совсем недалеко, мне надо проехать только несколько улиц. У меня записка к сэру Мортимеру Розэму. Дайте, пожалуйста, кучеру его адрес…

И снова на обычно невозмутимом лице дворецкого мелькнуло удивление, но он тут же приказал кучеру ехать на Хафмун-стрит, к дому 25. Орелия села в карету, и вскоре лошади довезли их до нужного места. Выйдя из кареты, она попросила лакея позвонить в дверь.

— Сэр Мортимер дома? — спросила она у слуги.

— Да, мэм, но я не думаю, что он кого-нибудь ожидает.

— Меня он примет, — уверенно отвечала Орелия.

Сэр Мортимер занимал комнаты на первом этаже, и надо было подняться всего на несколько ступенек. Сердце Орелии учащенно забилось: она только сию минуту поняла, как смело с ее стороны было одной приехать к мужчине и что это никак не согласуется с правилами приличия.

— Как доложить о вас, мисс? — справился слуга.

— Мисс Орелия Стэнион!..

И, распахнув дверь гостиной, слуга громко возгласил:

— Сэр Мортимер, к вам мисс Стэнион!

Сэр Мортимер, со стаканом бренди в руке, полулежал, удобно раскинувшись в кресле. Это был мужчина среднего возраста, красивый, но недавно начавший полнеть из-за малоподвижного образа жизни. Его удивление при виде Орелии могло показаться почти забавным, но спустя секунду он поставил стакан на столик и встал:

— Извините мне мое удивление, мэм, но не думаю, что имею удовольствие быть с вами знакомым!

— Я Орелия Стэнион. Моя кузина Кэролайн — невеста маркиза Райда. А вы, как полагаю, друг его сиятельства!

— Да, это так, но, клянусь честью, я никак не ожидал посещения со стороны столь красивой и привлекательной особы, как вы, и в такой час!

— Я рассчитывала застать вас в одиночестве, сэр Мортимер, так как мне надо сообщить вам кое-что важное.

— Вы меня заинтриговали, — и сэр Мортимер улыбнулся, — не присядете ли? Вам удобнее будет сообщить о том, какое дело привело вас ко мне. И позвольте мне также заметить, что видеть вас в моих апартаментах — большое удовольствие, хотя я и опасаюсь, что ваш визит сюда и в одиночестве может дать пищу многим болтливым языкам!

— Меня совсем не беспокоит то, что станут обо мне говорить. Сэр Мортимер, я пришла к вам, чтобы защитить девушку по имени Эмма Хигсон.

— Эмма Хигсон? — Он обескураженно потер переносицу. Было совершенно очевидно, что сэру Мортимеру это имя ничего не говорит. — Эмма Хигсон? — повторил он. — Извините, мисс Стэнион, но я не знаю женщины, носящей подобное имя!

— Очевидно, вы забыли спросить, как ее зовут, — холодно продолжала Орелия, — но, получив удовольствие от ее общества, вы заплатили ей гинею, а это вряд ли адекватная компенсация за услуги человеку, который обитает в Райд Хаузе.

Он внезапно сощурился и покраснел, и Орелия поняла, что сэр Мортимер вспомнил, о чем идет речь.

— Не имею ни малейшего представления, о ком вы говорите, мисс Стэнион, — тем не менее возразил он высокомерно, — и на что намекаете. И, собственно говоря, вам бы лучше оставить мой дом и удалиться в Райд Хауз, если вы там действительно остановились. Нет никаких причин обсуждать подобные темы, совершенно неподобающие для дамы вашего положения в обществе!

— Вы предпочитаете, чтобы я обсудила эту тему с кем-нибудь еще?

— Не понимаю, о чем вы толкуете, — сердито ответил сэр Мортимер. — Вот уж действительно: Эмма Хигсон! Никогда не слыхал об этой женщине!

— Сейчас я скажу, что мне от вас требуется, сэр Мортимер. У Эммы Хигсон должен родиться от вас ребенок. Чтобы дать ей возможность уехать из Лондона и выйти замуж за порядочного молодого человека, способного отнестись к будущему ребенку как к своему собственному, мне требуется получить от вас тысячу фунтов!

— Тысячу фунтов! — воскликнул сэр Мортимер. — Вы в своем уме? Неужели вы действительно думаете, что я выложу вам такую сумму из-за утверждений, которые, уверяю вас, абсолютно лживы?

— Нет, это правда, и вы тоже это знаете! Вы изнасиловали девушку в одной из спален Райд Хауза, в какой-то мере нарушив правила гостеприимства, каких неукоснительно придерживается хозяин дома!

— Но если девушка сказала, что я повел себя с ней таким образом, значит, она наглая врунья! — огрызнулся сэр Мортимер. — Как можете вы верить подобному обвинению из уст грязной девки, которая скажет все что угодно, лишь бы избежать обвинений в распутстве?

— Не могу поверить, чтобы ваш друг, маркиз Райд, принял бы к себе в дом в качестве горничной «грязную девку». Эта девушка, между прочим, дочь главного лесничего его сиятельства. Она приличная и порядочная девушка, во всяком случае, была таковой, пока вы не поступили с ней столь отвратительным образом, и единственный способ для вас избежать скандала, сэр, — это без единого возражения дать мне деньги, о которых я говорю, и радоваться тому, что вы отделываетесь только этим.

— Ах, вот как! Вы меня учите, как избежать скандала! — возопил сэр Мортимер, быстро расхаживая по гостиной. — О каком скандале вообще может идти речь? Неужели вы думаете, что слово какой-то блудливой девки будет что-либо значить по сравнению с моим словом?

— А вот это мы и узнаем, — угрожающе отвечала Орелия, — потому что, если вы не дадите мне немедленно денег, сэр Мортимер, я отвезу эту девушку к вашей жене, а если она откажется ее выслушать, я доставлю Эмму к самой королеве! Я знаю, что ее величество очень внимательно относится к подобным жалобам, и уж, во всяком случае, я-то аудиенцию у королевы получу! Как вам такой вариант?

— Вы способны на такой гадкий поступок? — вскричал разъяренный сэр Мортимер, явно уязвленный тем, что ему грозит потерять доверие королевы. Ну и жены тоже. — И как вы смеете мне угрожать этим?

— Я вам не угрожаю, я только довожу до вашего сведения, чт именно я предприму, если вы не дадите мне тысячу фунтов, чтобы Эмма Хигсон и человек, за которого она выйдет замуж, могли бы начать новую жизнь!

— Какая наглость! — бесновался сэр Мортимер, но вдруг замер на месте и взглянул на Орелию: — А как я могу быть уверен, что вы именно та особа, за которую себя выдаете? Вы явились ко мне, требуя тысячу фунтов! А может быть, вы столь же щедры в своих милостях, как крошка Эмма Хигсон, которую вы так старательно защищаете? — И, пожевав губами, он вдруг добавил просительно: — А может быть, мы, моя дорогая, придем к общему согласию? Мне очень и очень жаль платить какой-то там Эмме Хигсон, но вы — это совсем ведь другое дело! Ваша любовь вполне может стоить такой суммы!

И он начал медленно к ней приближаться, улыбаясь и с тем же плотоядным взглядом, каким смотрел на нее лорд Ротертон…

Тогда тоже медленно, глядя на него в упор, Орелия вынула пистолет из муфты, и он остановился как вкопанный.

— Да вы сумасшедшая! — заверещал он. — Вы совсем спятили! Сейчас позову слугу, и он вышвырнет вас из моего дома, чего вы и заслуживаете!

— Только попробуйте, и я немедленно еду к вашей жене!

С минуту он колебался.

— Ладно, вы получите деньги, — наконец уступил он. — Слишком мне хорошо известно, какую суматоху может устроить такая маленькая змея, как вы! Моя жена вам не поверит, но мне больше всего дорого семейное спокойствие. В каком виде вы хотите получить такую большую сумму?

— Преимущественно — наличными!

Сэр Мортимер открыл ящик письменного стола:

— Вот двести фунтов! Выиграл прошлой ночью в карты. А на пять сотен я вам выпишу чек.

— Не на пять, а на восемь, с вашего позволения! И выпишете их не на мое имя, а на имя Эммы Хигсон… И уверяю вас, она вас больше не потревожит…

Сэр Мортимер, выругавшись сквозь зубы, выписал чек, положил его на купюры в двести фунтов и отдал Орелии. По-прежнему держа в одной руке пистолет, другой она спрятала деньги в муфту.

— А если вы вздумаете опротестовать выданный чек, сэр Мортимер, то имейте в виду, что моя угроза рассказать обо всем вашей жене остается в силе, пока деньги не окажутся в руках Эммы.

— Вы получили, что хотели, а теперь убирайтесь из моего дома и будьте прокляты!

— Вряд ли вы думаете, что я задержусь в вашем доме хоть минутой дольше, чем это необходимо. Сэр Мортимер, меня от вас почти физически тошнит. Тот факт, что вы отдали мне тысячу фунтов, может в какой-то степени облегчить вашу совесть, но надеюсь, когда-нибудь вы вспомните о ребенке, отцом которого являетесь… ребенке, чья судьба, если бы не мое вмешательство, была бы — расти безымянной сиротой в доме для подкидышей, а может быть, окончить существование в реке, на дне грязной Темзы, вместе со своей матерью. Ненавижу и презираю вас, вы отвратительное и гадкое животное!

С этими словами Орелия вышла из комнаты, громыхнув дверью, и на дрожащих ногах спустилась вниз. Слуга открыл перед ней дверь, и, сев в экипаж, она велела ехать в Райд Хауз, не заметив, что за ее каретой следует фаэтон, и так всю дорогу, до Парк-лейн.

Войдя по возвращении в холл, она решила сразу же вернуть пистолет на место и поспешила в утреннюю гостиную к столику с оружием. В этот момент дверь открылась, и сердце у Орелии подпрыгнуло: вошел маркиз, и еще никогда она не видела его в таком состоянии — губы его сжались в одну жесткую, тонкую линию, в глазах полыхала ярость.

— Я видел вас, когда вы от него вышли… Я не мог поверить глазам своим! Чем вы там занимались? Чем он соблазнил вас, чем заманил при свете дня к себе, когда все могли вас увидеть! Вы можете это объяснить?

Орелия хотела было ответить, но лицо маркиза выражало такое отвращение, что она не могла произнести ни звука.

— Отвечайте же, — закричал он, — что для вас значит Розэм, этот вымогатель и растлитель девственниц, неужели и в самом деле он завоевал ваше сердце? А я-то думал, что вы — другая, я бы побился об заклад на собственную жизнь, что вы не такая, как прочие. Но, оказывается, я ошибался! Что же он вам предложил? Будучи женатым! Он, чья репутация во всем, что касается молодых женщин, просто смердит?

Глядя на побелевшее лицо Орелии, на ее задрожавшие губы, маркиз совсем утратил контроль над собой и, схватив ее за плечи, грубо встряхнул:

— Так отвечайте же, черт вас возьми, отвечайте! И говорите мне правду! Расскажите-ка, что произошло там, в доме известного всем насильника? Расскажите, пусть я узнаю все и представлю всю глубину вашего падения! Говорите!

И маркиз так сильно встряхнул ее еще раз, что с головы Орелии съехал капор и держался теперь только на лентах, завязанных на шее. Орелия попыталась оттолкнуть маркиза, но при этом ее движении из муфты посыпались банкноты, а за ними упал пистолет. Маркиз остановился, взглянул на пол и увидел все: банкноты, чек, оружие — и снова посмотрел на Орелию: губы у него побелели от ужаса!

— Вот, значит, каким образом вы зарабатываете деньги на табакерки, — прорычал он.

Глава 6

— Как вы… смеете… думать обо мне… такое? — спросила Орелия почти беззвучно. Негодование душило ее. Глаза ее потемнели, ее трясло от гнева. Маркиз отпустил ее, но купюры и пистолет остались лежать на полу.

— А что другое о вас можно подумать? — грубо спросил он. — Чего вы от меня ожидали?

— От вас я ничего не ожидаю… милорд, — с горечью отвечала Орелия.

— Тем не менее вы мне скажете, почему отправились на квартиру к Розэму, и скажете всю правду, если не хотите, чтобы я вытряс из вас душу!

Он поднял руки, словно опять собираясь схватить ее за плечи, и Орелия инстинктивно отступила назад, а затем с той же яростью, что и он, но тихо, сказала:

— Ладно… я вам отвечу… я скажу вам… всю правду! Я поехала… навестить этого вашего приятеля… потому что он… изнасиловал молодую девушку… вот здесь, в этом самом… доме, и теперь у нее будет ребенок!

Маркиз на мгновение окаменел, а потом его словно взорвало:

— А вам-то какое до всего этого дело, черт вас возьми? Если это правда, моя экономка сама разберется со всем!

— А что, по-вашему, она предпримет? — Орелия внезапно почувствовала, что готова наброситься на него и расцарапать ему лицо. — Она же просто выгонит эту бедную девушку на улицу или отошлет домой, где все узнают про ее позор! И неизвестно, что будет для нее лучше!

— А что другое можно сделать в подобном случае?

— Это «другое» — утопиться, что бедняга и собиралась сделать, — утопиться вместе с будущим незаконным ребенком, которым наградил ее ваш дружок!

— Ради бога, не называйте его моим дружком! — с отвращением воскликнул маркиз. — Вот уж чего нет, того нет! Вы так со мной говорите, словно я одобряю поведение Розэма и потворствую его похождениям!

— Но вы же не видите в нем ничего скверного!

— Не отрицаю, иногда мужчины ведут себя таким образом, и очень сожалею, что подобный отвратительный поступок был совершен под крышей моего дома, но эта девушка, безусловно, тоже могла бы вести себя и получше!

— Вы действительно думаете и верите, что испуганная деревенская девушка, почти еще подросток, могла оказать сопротивление мужчине такого телосложения, как сэр Мортимер? Уверяю вас, ваше сиятельство, единственное средство, которым она могла бы защитить свою невинность, — это оружие, которого у нее не было, как имела его я, когда решила поехать в дом этого… вашего друга! — На этот раз к «другу» маркиз не придрался.

— Вы утверждаете, что и в отношении вас он собирался так поступить? — недоверчиво уточнил он.

— Да, представьте, я это утверждаю! — почти с радостью вскричала Орелия.

— Да будь он проклят! — выругался маркиз. — Убью свинью!

— Вас, кажется, оскорбило то, что он мог ко мне приблизиться с таким намерением, — с горечью заметила Орелия. — Но вам как будто и дела нет до того, что он изнасиловал девушку, между прочим, по закону находившуюся под вашей защитой… Да, милорд, наверное, ваши моральные принципы примерно такие же, что у сэра Мортимера.

— Черт возьми! Не желаю, чтобы вы разговаривали со мной в таком тоне… Довожу до вашего сведения, Орелия, что ни разу в жизни я не вступал в близкие отношения с женщиной против ее воли и никогда не развлекался с горничными, как в своем доме, так и с теми, кто служит в чужих домах!

— Тогда давайте надеяться, что в дальнейшем сэру Мортимеру не будет так легко получить приглашение в любой из ваших домов, где он мог бы вступать в отношения с порядочными девушками любого происхождения!

— Ну, в этом вы можете быть уверены, но позвольте мне вам заметить, Орелия: вам не подобает быть лично связанной с такими проблемами. Светские дамы должны передоверять их более опытным людям!

— А кто же эти более опытные люди? Слуги, занимающие в доме более высокое положение и от этого чрезвычайно жестоко относящиеся к нижестоящим? Да нет, милорд, вы ведь хотели сейчас сказать совсем другое, а именно: светским дамам следует держаться подальше от таких отвратительных инцидентов… Вы это имели в виду?

— Да, именно это!

— Тогда позвольте заметить вам, — сердито возразила Орелия, — что я не отношусь к числу светских дам. Полагаю также, что уже настало время, когда все женщины, независимо от происхождения, должны знать, сколько низменных поступков и преступлений совершается вокруг них! — Глаза ее сверкнули, и звенящим от волнения голосом она продолжила, не помня себя: — Но, очевидно, светские джентльмены обращают внимание на подобные обстоятельства только в тех случаях, когда сами получают удовольствие, а их жены, которые могли бы проявить сочувствие к девушкам вроде Эммы, не желают заявить свой протест! Например, властям, разрешающим процветание публичных домов, существующих поблизости от священных семейных очагов этих дам и господ…

— Но откуда вы вообще можете знать о публичных домах? — взвился маркиз.

— Да будет вам известно, милорд, один из таких домов находится менее чем в пяти минутах езды от Райд Хауза! И любая светская дама, если она не слепа, конечно, проезжая на прием в Карлтон Хауз или еще в какой-нибудь из блестящих огнями дворцов, может видеть несчастных малолетних проституток, притаившихся в тени домов на Пикадилли.

— Вам не следует говорить о подобных вещах! — опять возвысил голос маркиз.

— А что же мне, по-вашему, следует делать? Зажмуриться при виде этих жалких существ? А ведь многим из них едва больше десяти лет. Они бродят по улицам в надежде, что какой-нибудь пьяный светский щеголь откликнется на их приглашение! А может быть, следует позабыть и о том, что в публичных домах квартала Сент-Джайлс обитает четыре сотни подобных несчастных и что мальчики, живущие там, с детства становятся ворами-карманниками, а девочек заставляют заниматься проституцией, поскольку других занятий там для них попросту нет? — Орелия задыхалась.

— Но откуда вам все это известно? — Лицо маркиза было растерянным и… несчастным.

— А вы полагаете, в Лондоне я могу видеть лишь блеск драгоценностей и слышать лишь звон бокалов с шампанским? — язвительно осведомилась Орелия, и щеки ее мгновенно стали пунцовыми от охватившего ее пламенного негодования, так что она не могла удержаться и обрушила на маркиза свой гнев: — И вы полагаете также, что все, кто читает газеты или следит за парламентскими дебатами, не подозревают о тех ужасах, что творятся в разных концах страны?.. — Голос ее достиг верхних октав. Она запнулась, закашлялась, помолчала немного и внезапно тихо продолжила: — Как же… как, милорд… как я могу не думать о женщинах, которые, обнажившись до пояса, таскают тележки с углем в душных, зловонных шахтах? О работающих на ткацких фабриках детях, которым иногда нет и пяти лет и которых избивают смотрители, когда они засыпают от страшной усталости… А когда я сама сладко сплю, меня могут разбудить крики маленьких трубочистов — этих лазающих мальчиков, как их называют! — очень многих из них родители, живущие в глубокой нужде, продают, когда им едва исполняется по четыре года, и они начинают работать в узких и тесных трубах, а вам должно быть отлично известно, что лондонские дымоходы — особенно узкие и извилистые, так что малышей туда буквально запихивают, а если они боятся туда лезть и сопротивляются, то их колют булавками или подпаливают огнем! Некоторые гибнут затем от удушья… А многие медленно умирают от рака мошонки — «профессиональной» болезни почти всех трубочистов… К двенадцати годам, когда эти бедные мальчики подрастают и в дымоход их уже не запихнуть, даже силой, они становятся и вовсе калеками… И все это ради того, милорд, чтобы камины вас согревали, а дети чтобы проворнее чистили дымоходы в домах… вашего, черт побери, сиятельства!.. А как вам нравится их праздник первого мая, когда они выбеливают себя мукой и пудрой и идут по улицам города, гремя своими орудиями труда — щеточками для сажи и «кошками» для пролезания в трубе — и поют… Вы верите в то, что им действительно так весело?.. И ведь второго мая кто-то из них уже умрет или погибнет… И никто из палаты лордов не поступит, как царь Эдип, когда узнал горькую преступную правду…

Замолчав, она смотрела на него исподлобья, была бледна. Хотела что-то еще сказать, но голос ее задрожал, прервался, и, отвернувшись, чтобы маркиз не заметил брызнувших из ее глаз слез, Орелия подошла к окну и устремила невидящий взгляд на улицу… В эту минуту ей казалось, что вокруг стоит полная непроглядная тьма.

— Простите меня, Орелия, — очень тихо и почти смиренно проговорил маркиз. — Простите…

— Н-нет… — Она сделала судорожное глотательное движение и старалась говорить спокойно и твердо, хотя голос ее снова дрогнул, — нет, никогда я… не прощу вас… за то, что вы… такое обо мне… подумали!

Она отошла от окна и под его неотрывным взглядом подобрала деньги и чек. Их она быстро спрятала в муфту, а пистолет так и остался лежать на полу.

Когда она уже подошла к двери и готова была шагнуть за порог, маркиз попросил:

— Орелия, позвольте мне… как-то помогать вам!

— Мне ваша помощь не требуется… милорд. Да и я вам… не доверяю!

— Если вы желали уязвить меня таким ответом, то своей цели вы успешно достигли! С чем я вас и поздравляю!

— Но мне вам нечего больше ответить, милорд! — И она вышла, аккуратно притворив за собой дверь. А он чувствовал себя так, словно на него обрушился ураган, закрутил его, поднял в воздух и бросил на землю. И все стихло…

Придя к себе, Орелия попросила прислать к ней Эмму. Та сначала ушам своим не поверила и замахала руками. Неужели им с Джимом удастся уехать на север и зажить там самостоятельно? Трудно даже представить, что все это может быть правдой! Это, наверное, просто ошибка какая-то…

— Но это правда, Эмма, в этом нет никакой ошибки и никакого обмана!

Из глаз Эммы хлынули слезы:

— О, мисс! Вот никогда бы я не поверила, что на свете еще осталось столько доброты! Как я смогу хоть когда-нибудь вас отблагодарить, мисс?

— Как можно скорее увидевшись с Джимом. Поторопись, Эмма! А миссис Мэйхью и другим слугам скажи, что Джим получил приглашение на работу в одно из северных графств и вам надо немедленно уезжать, потому что тогда он сможет для вас и конюшню купить, если поторопится… И еще скажи, что, хотя он берет тебя с собой, жить ты будешь до самой вашей свадьбы в семье его брата. Все, конечно, удивятся поспешности, с какой вы покинете эти места, но никто ни о чем не догадается…

И Орелия достала из муфты деньги и чек:

— Вот двести фунтов! А как только Джим откроет собственный счет в банке, то вы получите и деньги по чеку. Чек выписан на твое имя.

— О, мисс! Мисс! Это просто чудо какое-то! Я и мечтать о таком не смела! — И Эмма опять разрыдалась.

— Тогда перестань плакать! А то все подумают, что тебя ждут на похороны… Послушай меня! Пока я положу твои деньги сюда вот, в комод, им лучше полежать до поры до времени здесь, а не у тебя в комнате.

— И вправду, мисс, а то их увидят другие горничные…

— А когда я уеду на обед, постарайся поскорее все сообщить Джиму. Ну а сейчас, если ты не поможешь мне, я опоздаю в Карлтон Хауз, и герцогиня будет мною чрезвычайно недовольна!

Орелия быстро приняла ванну и с помощью Эммы, которая просияла лицом и в каждом движении которой начала сквозить радость, переоделась в нарядное платье, весьма сожалея, что приходится ехать, но отказаться от приглашения под предлогом недомогания было нельзя, не подняв изрядного шума. Ведь все было в порядке, когда они с Кэролайн разошлись по своим комнатам, и кузине, а главное, герцогине, ее внезапная болезнь — и Орелия это хорошо понимала — покажется странной и подозрительной. А вдруг они начнут разнюхивать и узнают, что какое-то время ее не было в Райд Хаузе? А если, по необъяснимому капризу судьбы, им станет известно что-нибудь насчет Эммы и ее тайны, тогда все усилия помочь ей окажутся тщетными!

«Нет, — решила Орелия, — я должна поехать в Карлтон Хауз. Надеюсь только… что не придется опять… говорить с маркизом… тем более что я его… ненавижу!..»

Тем не менее реакция на все пережитое сегодня не заставила себя долго ждать. Навалилась усталость. Мысли и чувства Орелии были вялы, безжизненны. От того яростного негодования, которое прорвалось в ее ссоре с маркизом, не осталось никакого следа… Она уныло бросила последний взгляд на свое отражение в зеркале и, едва волоча ноги, вышла из комнаты.

Однако платье из серебристой парчи, на котором настаивала Кэролайн, делало ее сказочной феей. Неземное видение, осиянное лунным светом… Лунный луч, скользящий по гладкой поверхности озера… Она была очень бледна. Глаза, немного запавшие и оттого ставшие просто огромными, выражали странное сочетание чувств и притягивали идущей из глубины ее существа отрешенностью… Как бы то ни было, у Кэролайн, когда они встретились, чтобы вместе спуститься в холл, не возникло ни малейшего подозрения, что Орелии сейчас может быть невыносимо плохо. А она была на грани того, чтобы вот-вот разрыдаться.

— Миленькая, ты замечательно выглядишь! — как всегда повышенно оживленная, когда ей предстояло появиться на людях, воскликнула Кэролайн, порхая вокруг сестры и искренне ею любуясь. — Ну-ка повернись, повернись, я на тебя посмотрю! А теперь пройдись… Та-а-ак… Чудесно! Ты совершенно прекрасна! Глаз не отвести!

— Нет, это ты — сама красота, — без всякого энтузиазма выполнив просьбу, с трудом отвечала Орелия, мучительно разлепив губы и стараясь попасть в нужный тон и соответствующую беззаботную интонацию, а не впасть в бесчувственное, апатичное состояние, объяснить которого она никак сейчас не сумеет.

Но своим замечанием она отнюдь не погрешила против истины. Темные волосы Кэролайн, ее белая кожа и алый соблазнительный рот вкупе с красным платьем, выписанным из Парижа, делали ее эффектной и яркой, притягивали к ней взгляд. Туго стянутое в талии, с пышными рукавами, платье было густо украшено розочками из тюля с крошечными искусственными рубинами, хотя драгоценные камни ее ожерелья были вполне настоящими, так что, не будь Кэролайн вдовой, оно вряд ли, по общепринятому суждению, подошло бы такой молодой особе. На тонких запястьях сверкали браслеты, унизанные тоже рубинами и в придачу к ним бриллиантами, на безымянном пальце вместо кольца с алмазом, подаренного маркизом в день их помолвки, алел огромный рубин, переливаясь таинственным, яростным темно-красным светом… Хороша! Безусловно и уверенно хороша! И отлично знает об этом.

Бок о бок Орелия и Кэролайн торжественно спустились по лестнице, у подножья которой их ожидал маркиз. Рядом с ним жемчужно мерцала бриллиантами герцогиня в роскошной тиаре с алмазами и сапфирами. Только на Орелии совсем не было драгоценностей. Очень юная, воздушная, она сошла вниз, избегая взгляда маркиза.

— Бабушка, — проговорил тот, следя за Орелией взглядом, — если мы не хотим нанести ущерба восхитительным туалетам наших очаровательных дам, то не лучше ли нам ехать на этот прием в двух каретах? Кэролайн я возьму к себе, а вы привезете Орелию…

— Разумное предложение, Дариус, — согласилась с ним герцогиня. — Идите вперед, Орелия, я последую за вами.

— И мы подождем вас в холле Карлтон Хауза, если вы запоздаете, — добавил маркиз.

Он быстро пошел к выходу вслед за Кэролайн, и Орелия украдкой посмотрела ему в спину. Да, она сердилась на него, возмущалась его поведением, но не могла не признаться себе в том, что еще никогда он не выглядел так, как сейчас. Его парадный сюртук, безукоризненно сидящий на широких плечах, сиял орденами. Среди них был и орден Подвязки с голубой ленточкой. «Но я все равно его ненавижу», — прошептала Орелия и снова ощутила боль в сердце при мысли, что он мог хотя бы на мгновение усомниться в чистоте ее побуждений и действий. Думать об этом было горько и унизительно, но тем выше она подняла голову, сев после герцогини в карету.

Часть пути они проехали в молчании, потом герцогиня заметила довольно-таки язвительно:

— Надеюсь, учитывая своеобразие ваших вкусов, Орелия, некоторые светские гости в Карлтон Хаузе все же покажутся вам родственными душами. — А так как Орелия не нашлась, что ей ответить, герцогиня продолжила тоном легкой насмешки: — Но боюсь, что при ваших утонченно-романтических взглядах ни один обыкновенный английский джентльмен не завладеет вашим воображением. И тут, знаете ли, ничего не поделаешь: некоторым особам женского пола, видно, на роду написано оставаться старыми девами.

Однако Орелия чувствовала себя сейчас слишком несчастной, чтобы как-либо защищаться. «Возможно, — подумала она, — вдова права, и я пропитана романтизмом до глупости… А все же какой мужчина мог бы так мне понравиться, чтобы я захотела выйти за него замуж?» — мысленно спросила она себя… Но не нашла ответа.

Сиятельная вдова продолжала монотонно витийствовать, не теряя ехидного намерения уколоть подопечную, но преуспела лишь в том, что только обострила ее чувство собственного достоинства. Орелия даже стала казаться немного выше ростом, когда вошла в ярко освещенный парадный вестибюль Карлтон Хауза.

В другое время она пришла бы в полный восторг от его роскошного внутреннего убранства и с любопытством осмотрела бы все позолоченные покои и бесценные произведения искусства, их украшавшие, однако сейчас, снедаемая унынием и недовольством собой, она не нашла ничего особенно примечательного в желтой китайской гостиной, а столовая, оклеенная посеребренными обоями, но с красно-желтыми гранитными колоннами, показалась ей верхом безвкусия.

Картины, статуи, фарфор и бесчисленные безделушки, которыми регент в изобилии наполнял комнаты — еще одна причина его огромных долгов, в которых он начал увязать с ранней юности, — были, на взгляд Орелии, лишены искреннего чувства, души их создателя и неинтересны. Она понимала, что ее настроение не располагает к любезности, и, может быть, сейчас это было бы глупо, но единственное, чего бы ей хотелось в эти минуты, так это бежать отсюда, не оглянувшись, и где-нибудь в тихом, укромном месте как следует выплакаться.

Ей стоило неимоверных усилий поддерживать за обедом разговор с двумя молодыми и довольно-таки приятными джентльменами, сидевшими по обе стороны от нее, и, хотя она потом не могла вспомнить, о чем шла беседа, все же очаровала собеседников своей способностью сочувственно внимать их речам, почему каждый в конце обеда попросил «очаровательную и так много знающую мисс» о встрече. Она как-то вывернулась, ограничившись обворожительными улыбками и уклончивыми словами благодарности за «недостойное ее скромной особы» внимание к ней.

Сам же регент Орелию разочаровал. Ей приходилось слышать, как он красив и обаятелен, но теперь некогда самый блестящий европейский кавалер стал похож на Фальстафа — и толщиною, и весом. Он давно уже не сдерживал своего аппетита и наел огромный живот. В этот день его королевское высочество был явно в очень хорошем и общительном настроении, благодушествовал. Он сам подошел к Кэролайн, и Орелия слышала, как он осыпал ее донельзя восторженными похвалами, восхищаясь ее красотой, и сказал маркизу — а к нему он особенно благоволил, — что непременно будет шафером на их свадьбе. Все это заняло какое-то время, и, когда регенту представили Орелию, гости уже потянулись в столовую. Она склонилась перед ним в поклоне, и он сжал в руке ее пальцы. Глаза регента одобрительно блеснули: «Очаровательна, прелестна», — пробормотал он, но тут леди Хертфорд, жеманно и зазывно помахивая веером, повела его в столовую, что-то конфиденциально нашептывая ему на ухо.

По сравнению с теми, какие обычно устраивал регент, это был небольшой прием, но к обществу из семидесяти наиболее важных гостей затем прибавилось еще свыше двух сотен приглашенных рангом «помельче», отобедавших несколько позже, а затем тоже вышедших в парк подышать свежим воздухом и размяться, другие из их числа сразу же устремились в танцевальный зал, где уже принялся за свое дело оркестр.

Надо заметить, что, пока гости не начали танцевать, музыканты исполняли произведения не так давно ставшего очень знаменитым и модным в английских салонах австрийского композитора Йозефа Гайдна. Орелия знала, что он прожил в Лондоне несколько лет — дядя Артур не раз ездил тогда из Мордена специально послушать его исполнение — и написал здесь двенадцать симфоний, которые получили название Лондонских, и другие произведения, настолько пришедшиеся по душе слушателям, что те восторженно воспринимали выдающийся факт: столицу Британии почтил своим пребыванием блистательный композитор, которого превозносят в Европе. Помимо симфоний, которыми Гайдн впервые прославился в музыке, как знала Орелия, он первым из композиторов начал писать квартеты для струнных, что особенно привлекало к нему простых слушателей и профессиональных ценителей музыки — квартеты отличались особой гармонией и мелодичностью.

Орелии, все же внимательно следящей за тем, что исполняет оркестр, не составило труда незаметно ускользнуть от шумного и нежеланного ей общества. Музыка помогла восстановить некоторое душевное равновесие. Погруженная в свои мысли и чувства, она в одиночестве переходила из салона в салон…

Общество тем временем разделилось на группы. Гости познатней и постарше элегантно и заинтересованно сплетничали, манерно и величественно поводя головами и разглядывая друг на друге наряды и украшения. Дамы сверкали фамильными драгоценностями, джентльмены пытались затмить этот блеск орденами и знаками отличия.

Смех, доносившийся до Орелии, казался ей сейчас оскорбительным и отнюдь не веселым, недобрым. От герцогини ей было прекрасно известно, что все лондонские слухи и сплетни исходили, как правило, из закоулков и едких кулис Карлтон Хауза. Сейчас то справа, то слева до ее слуха изредка доносился какой-то шепот, тут же сменявшийся взрывами хохота. Она слышала, как адмиралы и генералы в расшитых золотом мундирах бубнили о своих действительных или воображаемых победах, в надежде, что слухи о них так или иначе, но достигнут ушей регента.

Однако громче и усерднее всех работали языками светские леди. Один-два раза они упомянули и Кэролайн! — ну конечно же… обсуждают ее помолвку с маркизом, поняла Орелия и невольно вспомнила, как ее кузина жаждала такой вот известности. Кэролайн может радоваться — о ней говорят!

Ища большего уединения, Орелия вышла из анфилады салонов и, бродя по дворцу там, где было помалолюднее и потише, столкнулась лицом к лицу… с лордом Ротертоном. Уж не следил ли он за ней, молнией пронеслась мысль в ее воспаленном мозгу. Он был один, и с минуту они молча стояли, глаза в глаза, а потом, когда Орелия отвела взгляд и сделала движение отойти, он вдруг схватил ее за руку:

— Я хочу поговорить с вами!

— Но нам… не о чем говорить… милорд, — запинаясь и высвобождая кисть из его цепких пальцев, напомнивших ей клешни рака, отвечала Орелия.

— Думаю, нам все-таки есть что обсудить, — возразил лорд Ротертон, довольно дерзко, не выпуская ее руки. — Вы оказались превосходно умны! — И очень тихо, так что его никто не мог бы услышать, с нажимом проговорил: — Однако я не желаю, чтобы со мной обращались подобным образом!

— Не понимаю… чего вы от меня хотите… милорд!

— Полно… Не надо юлить и прикидываться невинной овечкой. Вы очень хорошо это понимаете. Но обещаю вам, моя красавица, что так легко я не сдамся! Я всегда получаю то, что хочу. Получу и вас, милая, — но этому свой черед!

От ужаса у нее перехватило дыхание, гортань пересохла, но гордость не позволила ей бежать со всех ног, расталкивая присутствующих.

— Вы… ошибаетесь, милорд! — И невероятным усилием воли Орелия заставила себя говорить решительно и твердо: — Я сразу же пыталась вам сказать, когда вы удостоили меня своим… вниманием, что никогда не смогу быть вашей… женой, но мне почему-то не удавалось… сообщить вам об этом, вот почему я просила маркиза передать вам мой отказ…

— Да, он мне все сказал, — хмуро отвечал Ротертон и выпустил ее руку.

— Тогда, пожалуйста, поверьте, милорд, что нет никакого смысла нам продолжать разговор на эту тему… Я своего решения не изменю!

— Ну не будьте так уж самонадеянны. Как я уже сказал вам — я никогда не сдаюсь!

Орелия хотела было повернуться и быстро уйти, но он снова схватил ее за руку, на этот раз резким движением приблизив ее к себе.

— Я хочу вас! — жгуче просвистел он ей в самое ухо. — Слышите вы меня? Хочу! Так, как не хотел никогда и никакой женщины! Вы будете моей женой, или, если вам предпочтительнее, любовницей, но вы станете моей! Раньше или позже, но я заключу вас в объятия, и вам не отвертеться! Вам никогда не удастся из них вырваться! Знайте же это!

Он вонзил в нее эти слова с такой страстью, что Орелия отшатнулась от него, собрав все силы, и вырвала свою руку. Да, сэр Мортимер тоже напугал ее животной похотью, но лорд Ротертон показался ей сейчас гораздо страшнее. Было в его поведении и словах нечто фанатическое, маниакальное. В его интонации, взгляде, в складке его ядовитых губ угадывалось столько безумного вожделения и бесстыдства… И Орелия за все время знакомства с этим ужасающим человеком впервые ощутила упавшим сердцем, что вряд ли ей удастся избежать западни, какую он ей готовит…

А дальше все было, как бывает в кошмарных снах: тебя преследуют, ты хочешь убежать, но не можешь! Он был могуч, властен и неодолим. Он словно завладел ее волей, и, если он действительно когда-нибудь обнимет ее, она не сможет оказать ему сопротивление!

— Нет… милорд! Нет, нет! — задыхаясь, через силу проговорила она, когда он снова протянул к ней руку, чтобы обнять, но в эту минуту послышались чьи-то шаги и шорох одежды. Орелия повернула голову. К ним шла герцогиня. Неужели лорд Ротертон намеренно ждал ее здесь?..

— Добрый вечер, милорд, — как ни в чем не бывало пропела старая дама, и граф Ротертон, опомнившись, обернулся на ее голос.

Орелия, почувствовав себя на свободе, не проронив больше ни звука, бросилась вон. У самого выхода из салона она вдруг остановилась и взглянула назад. Герцогиня и лорд Ротертон сидели рядом на стульях, обитых гобеленовой тканью, и о чем-то вели разговор. Было видно, что он их одинаково занимает. С минуту Орелия понаблюдала за ними: говорят явно о чем-то важном! Но что именно у этих двоих может быть в равной степени такого уж обоюдно важного?..

Отмахнувшись от этих вопросов и выбежав наконец из злополучного с этой его обманчивой тишиной салона, она спустилась по другой лестнице и оказалась на первом этаже, не зная, куда же ей теперь скрыться.

Ей хотелось поскорее исчезнуть отсюда, из этого наполненного суетой и такого, как оказалось, враждебного к ней Карлтон Хауза, разорвать невидимую сеть зла, снова окутавшую ее, причем как раз тогда, когда она уже считала себя свободной!

Последние несколько дней она и не думала о Ротертоне и почти забыла о том, что он еще может быть для нее чем-то опасен. Ведь маркиз обещал, что граф Ротертон больше не потревожит ее, и она ему в этом поверила! Теперь, однако, она понимала, что отпор ее лишь воспламенил желания графа, что чувство, которое он к ней испытывал, не было одномоментной прихотью светского щеголя, желающего произвести впечатление на неопытную девицу. Нет, то была всепожирающая страсть матерого хищника, и Орелия инстинктивно осознавала, что и ее стремление избегать его, и просьба маркиза оставить ее в покое только распалили этот темный огонь. И удастся ли его погасить?

«Что же делать? Что делать мне? Что?..» — стучало в ее голове. Ступив в очередной салон, где толпились гости большими и малыми группками — искать уединения ей теперь было страшно, — она с облегчением обнаружила, что французское окно, ведущее в сад, открыто, и устремилась к нему. Может быть, удастся пересидеть в саду время до момента отъезда? Просить о возвращении в столь еще ранний час было бы с ее стороны неосмотрительно — это значило бы только вызвать к себе подозрение и упреки в неблагодарности. Для большинства молодых особ попасть в Карлтон Хауз, в гости к самому регенту — предел радужных и честолюбивых мечтаний! А что же она, самая молодая из приглашенных на этот обед, не пребывает в восторге от такого невыразимого счастья?

Оказавшись в благодатной прохладе, она сразу же почувствовала себя лучше: в большинстве салонов царила стойкая духота и было немилосердно жарко от огромных канделябров с сотнями ярко горящих свечей.

Сад был тоже освещен — китайскими фонариками и мигающими «волшебными» огоньками «фей». Среди благоухающих кустов сирени, под кронами густолиственных деревьев бродили парочки в поисках затененных уютных местечек.

Что-то заставило вдруг Орелию оглянуться. В противоположном от нее конце террасы одиноко выделялась фигура. Высокий рост, широкие плечи, элегантная одежда не позволили ей усомниться: то был маркиз! Не сознавая, что делает, и совершенно забыв о своей на него обиде, Орелия с каким-то странным чувством полного облегчения и защищенности пошла к нему, медленно и неслышно ступая в туфельках из парчи по вымощенному плиткой полу террасы.

Он стоял, не шелохнувшись, все так же глядя на небо, как и стоял, когда она его увидела, но, едва она приблизилась, тихо спросил:

— Кто же опять вас так напугал?

Орелия совсем не удивилась вопросу. И — ничего сейчас не боялась. Маркиз был рядом — и этого ей достаточно! Ужас, который внушил ей лорд Ротертон и который минуту назад лишал ее присутствия духа и парализовывал, куда-то мгновенно рассеялся, и угроза, исходившая от него, когда он обрушил на нее свои безумные речи, вдруг показалась ей не стоящей сколь-нибудь серьезного внимания. А его разговор с герцогиней… Мало ли о чем могут говорить на светском приеме два хорошо закомых между собой человека из высшего общества?..

— Со мной… все в порядке, — так же тихо отозвалась Орелия и подошла к маркизу поближе. Перед ними была балюстрада. Орелия оперлась о нее, и маркиз повернулся к ней:

— Как не похоже на вас кого-то бояться! — И он обернул к ней лицо с доброй улыбкой.

— Но я… иногда… ничего не могу поделать с собой! — пролепетала она.

— Однако вы достаточно смелы, когда дело касается меня. — И Орелия снова распознала его хорошо упрятанную такую ему привычную насмешливую интонацию. Маркиз помолчал, словно тоже уловил насмешливость в своем тоне и захотел освободиться от нее, а потом очень ласково вдруг спросил: — Так я прощен, или мне следует коленопреклоненно молить вас об этом? Ваше прощение необходимо мне, Орелия, отчаянно необходимо!

Сейчас в его голосе было что-то такое, от чего сердце подпрыгнуло у нее в груди и горло перехватило. Ей очень хотелось взглянуть на него, но она не посмела, а смотрела прямо перед собой, на переплетенные ветви деревьев, траву, на которую кругами падал свет от китайских фонариков, на бродящие по саду фигуры людей…

— Сказать вам, о чем я думал в тот момент, когда вы ко мне подошли? — тихо спросил маркиз.

— О чем же вы… думали? — еще тише прошелестела одними губами Орелия.

— Я задавался вопросом: какие драгоценности вам к лицу больше всего, и понял, что нет в мире драгоценных камней, достаточно прекрасных и совершенных, и потому решил: только лунный луч, если можно было бы его, как венок, возложить вам на голову, окружив ее, словно нимбом, только он бы и подошел вам, этот прекрасный лунный венец!

Никогда еще он не говорил с ней так нежно, так проникновенно.

И они посмотрели друг другу в глаза…

— Вы, Орелия, сами напоминаете мне такой лунный луч, и у меня нет слов сказать вам, что означает для меня такое видение.

Сердце Орелии, словно молния, пронзила незнакомая ей прежде истома. И наконец открылась истина: она его любит! Да, она любит маркиза, уже давно! С момента их поцелуя в тот морозный ноябрьский день, когда они встретились в первый раз. А он — так, значит, вот он какой?.. Орелии казалось, что вся душа его открылась теперь перед нею как на ладони… Да, он так же наполнен романтическими чувствами, как и она, но просто скрывает их за иронией и сарказмом. В действительности маркиз очень добр и нежен… Стало быть, они очень похожи, они одинаково воспринимают мир и отношения людей в этом мире! Недавно он сравнил ее с «Весной» Боттичелли — и это тоже следствие его внутренних переживаний… Какое-то мгновение она ощущала чувство необыкновенной радости. Нет, то было настоящее счастье… Так вот, значит, что это такое — любовь! Вот что она искала, вот наконец пришло то, чего она ждала и была уверена, что оно когда-нибудь к ней придет! Что оно найдет ее, где бы она ни была!

А затем ее сразу ударила мысль: ведь маркиз принадлежит ее двоюродной сестре Кэролайн! И она почувствовала унизительность своего положения и устыдилась того, что может предательски поступить по отношению к кузине. В этой своей радости — уже поступила предательски! Но… разве можно предавать и чудо любви, забыть навсегда об охватившем ее чувстве? Однако сестра — ее обязательство, возложенное на нее судьбой. Кэролайн была ей завещана — как и ее благополучие! Она, Орелия, должна быть ее защитой, научить ее жить в соответствии с Долгом и велениями Совести! Разве может она, Орелия, вести себя столь недостойно — влюбиться в человека, за которого Кэролайн вот-вот выйдет замуж?

И сразу же, словно кто-то подсказал ей ответ — может быть, это была Сара или дядя Артур? — Орелия поняла: ее любовь к маркизу не должна доставлять и никому не доставит боли. Ее любовь — сокровенная тайна, и она, Орелия, не вправе запятнать эту любовь, превратив ее во что-то низменное и чуждое тому духовному экстазу, который снизошел на нее. Она любит обоих: и Кэролайн, и маркиза, и поэтому ее долг — помогать им. Ее любовь к ним должна и ее самое сделать более великодушной и чуткой. Она должна забыть о себе и сделать все, чтобы они тоже познали то невыразимое блаженство взаимной любви, которое она только что испытала…

Эта мысль так захватила Орелию, что некоторое время она стояла молча, все так же глядя на деревья в саду и кусты у края террасы, пока ее не вывел из этого состояния голос маркиза:

— Вы меня… слышали?

— Да, мне очень понравились эти стихи… — Она постеснялась высказать вслух предположение, что эти его стихи посвящены ей, и поблагодарить его.

— Но вы так и не ответили на мой вопрос! — помог ей маркиз преодолеть эту неловкость.

— Какой… вопрос?

О, столько вопросов она себе задавала! Но на какой же вопрос она должна ответить маркизу?

— Я спросил, прощаете ли вы меня, хотя сам я не считаю возможным извинить ни то, что я сказал вам, ни особенно то, что я о вас подумал. Это непростительно! Единственное, о чем я могу еще умолять вас, Орелия, так это чтобы вы доверяли мне…

— Но не следовало бы и мне так… говорить с вами, как я говорила… — тихо отвечала она, — и я вам верю, милорд, и всегда… верила. Дело в том, что я была очень уязвлена мыслью… что вы так плохо обо мне думаете! Мой рассудок страдал, и сердце страдало…

Они опять немного помолчали.

— Могу лишь надеяться, что вы меня простите, и всем сердцем, однако хочу, чтобы вы дали мне обещание…

— А что я должна обещать?

— Что вы больше никогда не поставите себя в столь опасное положение; что вы обратитесь ко мне за советом или за помощью, как бы трудно это для вас ни было. Клянусь, что ничем не оскорблю ваше доверие и постараюсь оказать вам помощь так, как вы того пожелаете, а не тем способом, какой мне представится наилучшим.

Орелия слегка улыбнулась:

— Это очень великодушно, милорд, ведь у меня такое чувство, что многое в моих поступках, словах и чувствах вызывает у вас сильное неодобрение…

— Дайте мне шанс доказать вам, что ваше доверие ко мне обоснованно и справедливо, — взмолился маркиз, и так искренне прозвучала его мольба, что она не устояла.

— Обещаю, — только и сказала она.

— И еще одно, — продолжил маркиз, — всегда говорите мне правду, Орелия, никогда не лгите, потому что вот этого я точно не вынесу.

— Но, как мне кажется, я всегда говорю правду!

— Не всегда, и вот это меня в вас поражает. Женщины вообще лживы, за очень немногими исключениями. Так вы мне обещаете?

— Да… разумеется! — поспешила она ответить, и ей показалось, что он даже вздохнул от облегчения. Она ожидала, что он, может быть, захочет продолжить их разговор, но внезапно появилась Кэролайн, войдя на террасу из двери за их спинами.

— О, вот ты где, Дариус! — воскликнула она. — А я-то все удивлялась, Орелия, куда это ты запропастилась. Мы с его превосходительством обыскали весь Карлтон Хауз — и безуспешно!

Орелия сразу же, по тону голоса, поняла, что Кэролайн лжет. Слишком хорошо она знает свою сестру, чтобы не распознавать моментально, с первых же звуков все свойственные ей интонации. Когда Кэролайн хотела о чем-нибудь умолчать, она говорила непоследовательно, очень взволнованно, перескакивая с одного на другое, и Орелия сразу же уловила сейчас эту тональность и поняла: Кэролайн понадобилось что-то скрыть. И никто, тем более маркиз, в этом бы ее не заподозрил, но Орелия, взглянув сначала на Кэролайн, потом на мужчину, ее сопровождавшего, сразу же поняла, чем вызвано ее «извилистое», как она его про себя называла, поведение! Слишком уж блестели ее глаза, слишком уж раскраснелись — стали просто пунцовыми! — щеки, и не могло быть никакого сомнения в том, что сейчас кто-то целовал ее губы: они стали полнее и ярче, как бывало на памяти Орелии не раз и не два. А затем Кэролайн представила Орелии своего спутника, и теперь уже все сомнения отпадали: Кэролайн сопровождал чрезвычайно красивый молодой человек, и как раз этот тип красоты, как было отлично известно Орелии, привлекал ее сильнее всего.

— Ваше превосходительство, — обратилась к спутнику Кэролайн, — позвольте представить вам мою кузину, мисс Орелию Стэнион! Орелия, это его превосходительство граф Аделино ди Савелли, итальянский посол. Ну и, разумеется, вы, ваше превосходительство, знакомы с моим женихом.

— Разумеется! — отвечал посол. — Как поживаете, милорд?

— Благодарю, ваше превосходительство, очень хорошо, если не считать того, что в доме в такую ночь невыносимо душно!

— О, мне тоже так хотелось оттуда вырваться на свежий воздух, — чуть-чуть оживленнее, чем надо бы, подхватила его мысль Кэролайн.

Тут Орелия не смогла не взглянуть вниз, на носки туфель, выглядывавших у Кэролайн из-под подола: они явно были запачканы, словно их обладательница всласть нагулялась по влажным дорожкам сада и по сырой траве.

— А теперь, Дариус, — певуче продолжила Кэролайн, беря под руку маркиза, — или пойдем потанцуем, или выпьем по бокалу шампанского. Куда направимся: в зал или в буфет?

— Разумеется, в буфет.

— А его превосходительство, Орелия, давно мечтает потанцевать с тобой. Ты что-то пренебрегаешь этим прекрасным паркетом, но я не могу поверить, что виной этому отсутствие партнеров.

— Но в зале действительно было очень душно, — пролепетала Орелия.

— Однако сейчас вы, наверное, уже вполне насладились прохладой, мисс Стэнион, — вежливо наклонил голову посол, — и согласитесь подарить мне медленный и не очень утомительный вальс!

Орелия жаждала отказаться, но не успела она и слова сказать, как вмешалась Кэролайн.

— Ну, тогда ты просто обязана принять приглашение, Орелия, его превосходительство танцует замечательно, и как же тебе продемонстрировать свой новый туалет, стоя в темноте на террасе? — И Кэролайн, хлопнув в ладоши, добавила: — Бегите, детки, а мы с Дариусом — по-стариковски, ха-ха-ха — будем потягивать шампанское и любоваться вами в открытые двери.

Выбирать не приходилось, и Орелия позволила послу провести ее обратно, через блистательно освещенный салон и коридор, в танцевальный зал. Она была уверена: Кэролайн по какой-то причине очень желает, чтобы они с послом пошли танцевать, но по какой? Это она не совсем понимала.

Стройный, темноволосый, с красноречивым взглядом очень темных, почти черных глаз, с чувственным ртом и завораживающей улыбкой, посол, разумеется, мог служить образцом чрезвычайно привлекательного мужчины. Ей он, правда, показался несколько молодым для такой важной должности, как посольская, о чем она и думала, когда он кружил ее по залу с изяществом и безукоризненным темпом превосходного танцора, каким и представила его Кэролайн.

— Мисс Стэнион, — тихо произнес он спустя некоторое время, — у меня есть к вам просьба.

Посол прекрасно говорил по-английски, хоть и с явным акцентом. Было что-то очень «не английское» в том, как он на нее посмотрел.

— О чем вы хотите просить?

— Нам с Кэролайн нужна ваша помощь.

— Кэролайн… и вашему превосходительству?

— Мы зависим от вас, вот почему Кэролайн хотела, чтобы вы потанцевали со мной.

— Так чего же вы от меня хотите? — Сердце у Орелии сжалось. Она уже почти догадалась, о чем он сейчас попросит.

— Кэролайн сказала, что вам можно довериться. Вы, наверное, не слишком будете удивлены, если я признаюсь, что страстно в нее влюблен?

— Вашему превосходительству должно быть хорошо известно, что моя кузина помолвлена с маркизом Райдом, — ледяным тоном отвечала Орелия.

— Мне это известно, — кивнул посол, — но у меня на родине, мисс Стэнион, браки заключаются между, так сказать, семьями. Смысл этого в том, чтобы найти подходящую партию, с тем же положением в обществе, с достаточным приданым, соответствующим происхождением, и это совсем не «союз сердец», как в таких случаях говорят французы.

— У нас, в Англии, эти дела совершаются совсем иначе!

— Но вы же не хотите этим сказать, мисс Стэнион, что ваша прекрасная кузина безумно влюблена в своего жениха?

— Мне кажется, ваше превосходительство, это касается исключительно их двоих!

Посол негромко рассмеялся:

— Вы просто очаровательны, когда отвечаете мне вот так, намеренно сухо и официально, и стараетесь, как бы это сказать, меня «осадить». Я правильно выразился? Но, уверяю вас, мисс Стэнион, у меня есть разрешение Кэролайн на подобный разговор с вами. И она сказала, что вы ее любите.

— Вот это, последнее, справедливо.

— Тогда позвольте мне дать ей немного счастья, — умоляюще произнес посол, — нам так необходима для этого ваша помощь!

— Но чем я могу вам помочь? А кроме того, позвольте мне разъяснить вам, что я подобных вещей не одобряю!

И снова он рассмеялся:

— О, как вы молоды и вместе с тем как строги, как туго зашнурованы приличиями!

И, ловко прокружив ее по залу, посол заметил:

— Но у меня создается впечатление, что вы не столь уж настроены против любви, как может показаться. Неужели мне нужно говорить о том, что, едва лишь увидев Кэролайн, я сразу же влюбился в нее до безумия?

— Однако она принадлежит другому, ваше превосходительство!

— Еще нет!

— Вы хотите сказать, что желаете сами жениться на Кэролайн? — быстро спросила Орелия.

Но он вздохнул и покачал головой:

— К сожалению, это невозможно. Уже несколько лет, как я обручен с одной милой и очень богатой девушкой, что очень важно для моего положения в обществе.

— И как вы думаете, что она почувствует, когда узнает, что вы любите другую женщину?

— Джанетта еще учится в монастырской школе. Через год-два ее представят светскому обществу, и тогда же мы объявим о нашей помолвке.

— Не понимаю ваших иностранных обычаев, да и не нравятся они мне, и очень прошу ваше превосходительство не склонять Кэролайн на глупые и опасные поступки, которые могут разрушить все ее будущее.

— Уверяю вас, я вовсе не хочу причинить боль прекрасной Кэролайн и хорошо понимаю, что не должно быть никакого скандала. Это было бы не только неприятно и опасно для репутации Кэролайн, но и для моей репутации тоже, и вот именно поэтому, мисс Стэнион, мы нуждаемся в вашей помощи.

— Боюсь, что не понимаю вас! — тоном, в котором звучала полная безнадежность, отвечала послу Орелия: у нее возникло чувство, будто ее насильно увлекают в лабиринт проблем и сложностей, из которого нет выхода…

Надо обо всем поговорить с Кэролайн. Надо упросить ее не делать глупостей. Она заставит ее понять, как безответственно и неумно она поступает, собираясь именно сейчас вступить в любовную связь. И… это все так некрасиво по отношению к маркизу!

И он снова представился ей одиноким мальчиком, каким, по его словам, был, — мальчиком, росшим без любви и ласки, без единого друга, к кому он мог бы прийти со своими невзгодами, за помощью и советом…

Вслух же она сказала:

— Вы не должны так поступать, ваше превосходительство! Вы не можете не знать, как легко вы с Кэролайн станете добычей сплетен. Вы слишком известные в свете люди, чтобы никто ничего не заметил!

— Но мы это понимаем, и поэтому, мисс Стэнион, я прошу вас, ради вашей любви к Кэролайн, создать впечатление, что я скорее ваш поклонник — а не вашей кузины.

Какое-то мгновение Орелия думала, что, наверное, она ослышалась или не поняла, что он имеет в виду, но, взглянув вверх и встретив умоляющий взгляд его черных глаз, уже не могла сомневаться: он сказал то, что сказал.

— Я, разумеется, не стану делать ничего подобного, — резко отвечала она, — да как вы можете предлагать мне такое? Но, главное, это значит — поощрять безумное поведение Кэролайн, что, я уверена, нанесет вред и ее репутации, и вашей!

— Конечно, если мы будем неосторожно вести себя… Но, уверяю вас, мисс Стэнион, я человек очень опытный в подобных делах.

— О, в этом я нимало не сомневаюсь, — усмехнулась Орелия, — но позвольте мне заявить, теперь и на будущее, ваше превосходительство, что я не желаю участвовать в каких-либо заговорах и сделаю все возможное, лишь бы не позволить Кэролайн вести себя таким гнусным образом, учитывая ее помолвку со столь важным лицом, как маркиз Райд!

— Смело сказано! Я восхищаюсь вами, мисс Стэнион, и вашими принципами, но я ведь знаю, что вы любите Кэролайн и не захотите видеть, как она страдает от клеветнических сплетен «бонтона» или от скандала, который затронет ее честь, о чем вы сейчас упомянули. Вот поэтому я и уверен, что вы нам поможете!

— Нет, не стану я этого делать!

— Ну, думаю, что Кэролайн сумеет вас переубедить!

Как раз в этот момент танец закончился, и, стоя посредине зала, Орелия взмолилась:

— Пожалуйста, ваше превосходительство, не делайте этого! Это так дурно! Ваши поступки могут вызвать самые опасные последствия. Умоляю вас, отступитесь и забудьте о Кэролайн!

— Вы обе с ней так прекрасны, — отвечал ей посол, и блеск его антрацитовых глаз почти смущал ее, — и надо иметь каменное сердце, чтобы отказать вам в чем-нибудь. Однако я не могу отступиться ни от своего счастья, ни от того, чтобы сделать счастливой Кэролайн. Поэтому, мисс Стэнион, как бы ни хотелось мне ответить согласием на вашу просьбу, хотя бы по той причине, что это именно вы просите меня, мой ответ на ваше предложение будет отрицательным. Я не могу с вами согласиться! И могу только верить, что любовь в вашем сердце окажется сильнее холодного здравого смысла, управляющего всеми мыслями в вашей прелестной головке.

Говоря это, он улыбнулся обворожительно-обманной улыбкой и поднес ее руку, затянутую в высокую перчатку, к своим губам. Этот интимный жест по отношению к девушке или незамужней женщине не позволил бы себе ни один англичанин, тем более в танцевальном зале, и Орелия, остро сознавая, что за ними наблюдают, вспыхнула, стараясь освободить руку.

— Вы очаровательны! — воскликнул посол, и достаточно громко, чтобы его услышали стоявшие вокруг. Глаза Орелии гневно сверкнули в ответ на его многозначительные слова, но она не могла сделать ничего, что не ухудшило бы ситуации. Оглянувшись, у входя в зал она увидела маркиза. Он тоже стоял и наблюдал за ней!

Дальше вечер тянулся так медленно, что это было почти невыносимо. Орелия протанцевала с несколькими молодыми людьми, чьи имена едва ли могла припомнить на следующий день. Посол снова пригласил ее, но на «деревенский танец», не позволивший, к ее облегчению, вести личные разговоры. И наконец она снова оказалась в карете рядом с герцогиней, которая всю дорогу насмешливо перебирала гостей, почти о каждом сообщая что-то нелестное, но Орелия, погруженная в свои мысли, даже не составила себе труда вслушаться в ее речи.

Ее беспокоила Кэролайн. А еще — собственная совесть: как может она поучать Кэролайн, если влюблена в маркиза, ее жениха! А что сам маркиз может подумать о ее поведении с итальянским послом, который вел себя в подчеркнуто любовной манере?

Облегченно вздохнув, она вошла в конце концов в комнату, отведенную ей в Райд Хаузе, и только успела снять вечерний туалет, как к ней ворвалась Кэролайн:

— Миленькая, ну?.. Что ты о нем думаешь? Ведь правда, он прелесть?

— Если ты говоришь о его превосходительстве итальянском после, то он ведет себя самым презренным образом, недостойным для человека его положения в обществе!

— Как мы церемонны! — насмешливо воскликнула Кэролайн. — Но я знала, что ты будешь шокирована. Однако, Орелия, ты обязана мне помочь! Обязана! Мы не можем обойтись без твоей помощи, а я должна с ним увидеться! Как ты не поймешь, что я совершенно не могу перед ним устоять! Я таю от одного его…

— Кэролайн, как ты можешь быть настолько ветрена и неблагоразумна? — почти гневно прервала ее Орелия. — Неужели ты не способна понять, какой скандал поднимется, если станет известно — а так будет обязательно, — что столь значительный в глазах всего окружения человек, итальянский посол, влюблен в тебя без памяти и не скрывает этого сомнительной нравственности факта?

— Вот в том-то все и дело! Поэтому никто не должен об этом знать! Пусть все думают, что он осаждает тебя! Что это в тебя он влюблен — а этот факт уже не будет сомнительной нравственности, согласись!

— Нет, Кэролайн, так нельзя!

— Орелия, неужели ты можешь мне отказать в возможности иногда с ним встречаться? Если бы ты только знала, какое блаженство быть в его объятиях!

— Кэролайн, о таком не говорят! — устало упрекнула ее Орелия.

— Но ведь это так! Именно так! Он так божественно целуется — гораздо лучше, чем тот, другой мой итальянский поклонник, и он с ума по мне сходит, правда-правда! Я же не дурочка, пойми, Орелия, я ведь знаю, когда мужчина только флиртует, а когда по-настоящему влюблен…

— И куда это тебя заведет? — Орелия прижала ладони к вискам и уставилась в пол. — Он же на тебе не женится, он мне об этом сказал. Он помолвлен с богатой девицей там, у себя в Италии, но пока она еще учится в монастырской школе!

— Да будь у меня деньги, он завтра же послал бы эту девицу к черту — Аделино мне сам говорил!

— Ну, это очень легко сказать женщине, которая тоже помолвлена с кем-то другим!

— О, будь я богата, он бы женился на мне, а если бы он был достаточно богат, тогда и я, наверное, вышла бы за него замуж. Но мы с ним не можем даже помыслить о таком счастье и должны благодарить судьбу за те дары, которые она нам посылает, а эти дары, Орелия, весьма скудны, если учесть, что у нас с ним осталась только одна неделя!

— Неделя?.. Почему же только одна неделя? — растерянно уронила Орелия, несколько нелогично. Сообщение Кэролайн что-то задело в ее душе. — А! Его превосходительство собирается вернуться в Италию? — Она почувствовала странное облегчение от этого своего предположения.

— Нет, это я собираюсь через неделю сочетаться браком!

— Через неделю??? Но почему такая спешка? Я думала, свадьба состоится не раньше середины лета!

— Дело в том, что регент предложил Дариусу быть шафером на нашей свадьбе и потом устроить прием в Карлтон Хаузе. Это большая честь, и весь бомонд будет скрипеть зубами от зависти, ненависти и злобы, — и Кэролайн обворожительно улыбнулась. — Вот почему нам надо успеть до переезда его королевского высочества в Виндзор. Леди Хертфорд предпочитает жить в Виндзоре, куда может взять и всю свою семью. Так что мы должны с маркизом пожениться до Аскотских скачек, на которых всегда присутствует королева и даже выставляет там своих лошадей. Регент к моменту скачек будет уже в Виндзоре и не захочет снова возвращаться в Лондон.

Неделя! Словно мертвенная рука стиснула сердце Орелии! Когда Кэролайн выйдет замуж, ей придется уехать из Райд Хауза, и она сможет видеться с маркизом крайне редко, от случая к случаю… Ее охватило чувство неприкаянности и одиночества. Впереди — пустыня, пугающая пустота бытия…

— Да, остается только неделя, — повторила между тем Кэролайн, пока любовные бури сокрушали душу ее сестры, норовя поглотить в своих пучинах ее чувство долга, — только одна неделя, Орелия! А после этого, как тебе известно, мне предстоит вести себя с величайшим благоразумием, и не только с Аделино — с любым другим мужчиной! Дариус не потерпит никаких мало-мальски сомнительных и уж тем более скандальных слухов, связанных с именем его жены. — Она усмехнулась. — У него самого скверная репутация по этой части, он может смеяться над принципами, но когда дело касается его фамильной чести, тут он, будь уверена, в высшей степени щепетилен и горд!

— И это правильно, — одобрительно кивнула Орелия, — вот почему, Кэролайн, не надо поощрять посла. Откажи ему, и сейчас, именно сейчас! Тебе же самой будет потом намного труднее, если ты с ним не расстанешься теперь же, ведь ты будешь все больше в него влюбляться, пойми это, как понимаю я!

Кэролайн бросилась на постель и бурно перевернулась на спину, хотя это и угрожало ее легкому изящному платью из газовой ткани.

— Но… действительно ли я его люблю? — медленно и задумчиво спросила она вслух. — Я все время задаю себе этот вопрос и, честно говоря, Орелия, не нахожу на него ответа… Когда я с Аделино — он меня возбуждает! Я жажду его поцелуев. Я хочу, чтобы он меня обнимал. Я трепещу, когда он до меня дотрагивается и дразнит меня своими чарующими комплиментами… А уж он на них мастер-виртуоз, не меньше, чем в танцах… Но в одном ты можешь быть уверена, моя Дорогая Совесть, я не собираюсь с ним бежать или совершить еще какую-нибудь подобную глупость! Даже если он сам бы об этом меня попросил — хотя он слишком для этого честолюбив, — я, конечно, сказала бы ему «нет»!

— Но тогда ты его не любишь, то есть не любишь по-настоящему! — сделала вывод Орелия. А про себя подумала: «Настоящая любовь преодолела бы все преграды, настоящую любовь не остановили бы никакие денежные соображения…»

— Но я его хочу! Я хочу его! — упрямо-капризно воскликнула Кэролайн, устремив глаза куда-то далеко вверх. — И в то же время я достаточно рассудительна, чтобы не рисковать своим будущим положением маркизы Райд или настраивать Дариуса против себя. Так что нет нужды тебе смотреть на меня с таким беспокойством. Я буду очень и очень осторожна… Если ты станешь мне помогать.

— Но ты же меня шантажируешь, — жалобно протянула Орелия, — и сама это понимаешь, Кэролайн, а также то, что это в высшей степени бессовестно!

— Дорогая моя, я хочу только немного поразвлечься, прежде чем стану образцом благоразумия. Если у меня родится ребенок в первый же год брака, ты только подумай, какой же скучной станет моя жизнь, с этими постоянными насмешками и замечаниями маркиза, и поэтому я хочу немного радости в эту последнюю неделю моей свободы!

— Но от меня чего ты ожидаешь, не понимаю?

— Значит, ты все сделаешь, как я хочу! — воскликнула Кэролайн, довольная, быстро садясь на постели. — Давно бы так! Как же я тебя люблю, дорогая моя! Ты самая чудесная, прекрасная и милая из всех двоюродных сестер, существующих или когда-либо существовавших на свете!

— Но я ничего тебе не стану обещать, — сурово возразила Орелия, — прежде чем не узнаю, чего ты от меня хочешь!

— Но это же так все просто, и разве Аделино тебе не объяснил? Ты притворишься, будто он к тебе неравнодушен, а я скажу герцогине, что мне он кажется выгодной для тебя партией. И скажу, что завтра он пригласит тебя на обед, но так как он иностранец, я должна обязательно тебя сопровождать. Вот почему мы с тобой завтра с ним обедаем.

— Одни?

— Ну, вряд ли он пригласит также маркиза или его бабушку, — с забавной гримаской ответила Кэролайн.

— Однако эта встреча покажется им довольно странной, — уныло пробормотала Орелия.

— Нет, я это устрою, только предоставь все мне! Завтра ты получишь приглашение на обед в итальянском посольстве, а я скажу герцогине, что его превосходительство предварительно справился у меня, разрешу ли я тебе как опекунша туда отправиться, и еще скажу, что я согласилась, потому что ты просто жаждешь этой встречи, но, конечно, не сможешь принять приглашение, если я не поеду вместе с тобой. А если Дариус скажет, что он тоже поедет — а он этого, конечно, не скажет, — я отвечу, мол, посол уже сделал заказ и присутствие еще одного гостя не совсем удобно.

— И герцогиня не сочтет все это странным?

— Ну, ей надо привыкать к тому, что ты чрезвычайно нравишься мужчинам, и я слышала сегодня, что опять появился лорд Ротертон, который делился с герцогиней своими сожалениями, что ты этакая недотрога.

Орелия ничего на это не ответила, но не могла не вспомнить, какое выражение лица было у маркиза, когда посол так нескромно поцеловал ее руку в перчатке.

— Пожалуйста, Кэролайн, — с отчаянием простонала она, — не заставляй меня все это делать!

— Но если ты не согласишься, то, клянусь, я все равно увижусь с Аделино. Я не могу от него отказаться. Он самый волнующий мужчина из всех, кого я встречала в последние несколько месяцев, и я пойду завтра обедать с ним, послав к черту все последствия!

Орелия глубоко вздохнула. Она знала, что когда Кэролайн говорит так, то невозможно заставить ее поступить иначе. Такой она была уже в самом раннем детстве, и чего бы ей ни хотелось получить, игрушку или лакомство, никакие уговоры или посулы не могли ничего изменить.

— Но, повторяю, ты меня шантажируешь, — угрюмо напомнила ей Орелия. — Ладно, я поеду обедать в это твое итальянское посольство, будь оно неладно, но обещай мне, что ты не зайдешь слишком далеко, что не забудешь, чьей женой собираешься стать, и постарайся вести себя соответственно этому статусу.

— Да, на публике я буду вести себя именно так… Но что касается моих личных дел — это, Орелия, совсем другое!

— Не желаю и слышать об этом! — набросилась на нее Орелия. — Ненавижу я это притворство! Всю эту ложь, эту фальшь! Мне отвратительна сама мысль, что ты затеяла эту интрижку, такую некрасивую, жалкую, пошлую!..

— Ну что ж, по крайней мере, ты изъяснилась со мной откровенно, — и Кэролайн встала с постели. Тон ее был холоден, но взгляд свидетельствовал о том, что она уязвлена, и Орелия порывисто обняла ее.

— Кэролайн, дорогая, я совсем не хотела тебя обидеть, но я так беспокоюсь за тебя, так боюсь, что ты испортишь всю свою жизнь, поступая подобным образом, то есть… непорядочно!

— Но иногда приходится быть непорядочной, — жестко ответила ей Кэролайн. — Неужели ты не понимаешь, что я по натуре своей люблю риск и волнение, что мне необходимы острые чувства?

— Это, наверное, оттого, что ты, Кэролайн, недостаточно любишь…

— Я старалась! Дариус очень мне нравится, но я тебе уже говорила: когда я с ним, у меня ощущение, будто я на экзамене. Вот если бы он со мной так разговаривал, как Аделино… — Она вздохнула. — Если бы хоть раз сердце у него забилось страстно, если бы от моей близости у него участилось дыхание, если бы от возбуждения он потерял власть над собой, тогда, может быть, я его полюбила бы!

— Но, может быть, когда вы поженитесь… — начала Орелия, но Кэролайн только засмеялась, резко и насмешливо.

— Неужели твоя голова набита одними грезами романтизма? Уверяю тебя, что только в повестях любовь приходит после свадьбы! Нет, вот когда мужчина тебя добивается, когда ты дразнишь его, а он стремится к недостижимому — вот тогда любовь вспыхивает ярким пламенем, и можешь называть это безумной любовью!

— Но это же не любовь! Это страсть или страстное желание. Кэролайн, а ты помнишь, как в юности мы мечтали о настоящей любви!

— Да, — снова засмеялась Кэролайн, — мы тогда мечтали, каждая — о своем прекрасном принце, который отнесет в объятиях свою Золушку в волшебный замок, и там она станет принцессой и будет жить со своим принцем долго и счастливо, как и полагается в сказках… — В голосе Кэролайн вдруг послышалась горечь. — Однако такие сказки не имеют ничего общего с жизнью, Орелия, и ты это знаешь не хуже меня. Никто на свете не может обладать всем, чем хочется. Даже принц, красивый, очень богатый и влюбленный до безумия. Да и не бывает так в жизни, чтобы в одном мужчине соединялись все мыслимые совершенства. Ты можешь выйти замуж или за принца, или за нищего! У принца будут деньги. У нищего — любовь. Если, конечно, ты не так умна, как я! А я сумела заполучить и пирожное, и сумею его со вкусом съесть!

— Все это лишь обманчивая фантазия!

— Обманчивая или нет, но я воплощу ее в жизнь, — беззаботно отвечала ей Кэролайн, — а теперь мне пора спать, потому что завтра, во время обеда, я хочу блистать красотой! Я хочу нравиться Аделино!

И она обняла Орелию:.

— Спасибо тебе, дорогая. Я знала, что ты меня не предашь. Пожалуйста, и совсем ненадолго, убери подальше свою надоедливую Совесть, и в самый темный ящик комода. Достанешь оттуда в день моей свадьбы!

— О, Кэролайн, Кэролайн! — и Орелия засмеялась, хотя на глазах у нее блеснули слезы. — Ну, что мне с тобой делать!

— Делай то, что я хочу, — ответила неукротимая, неуправляемая Кэролайн и отправилась, как обещала, спать.

Орелия медленно разделась и тоже легла в постель.

Ей казалось, что в эту ночь ей не уснуть — мысли о Кэролайн и ее будущем будут терзать ее и не давать ни минуты покоя… И она действительно не заснула — но думала вовсе не о сестре. О маркизе.

Теперь она уже не сомневалась в своей любви к нему и боялась своих мыслей о нем, еще не вполне понимая, что они — давно уже неотъемлемая часть ее сознания и самой ее жизни. Да, это любовь! Его поцелуй в ноябре ее разбудил! И с первого же момента появления в Райд Хаузе она остро ощущала его присутствие в этом доме. Ему достаточно было войти в комнату, где она была, или ей увидеть его случайно, спускаясь с лестницы, чтобы ощутить волнение, от которого у нее перехватывало горло и сердце начинало учащенно биться. Она изо всех сил сопротивлялась непреодолимому желанию видеть его снова и снова, в гостиной ли, в столовой или из окна, когда он мчался на лошади в парк… «Да, я люблю его», — бесконечно твердила Орелия в своих беспокойных мыслях. И она стала молиться, страстно, истово прося Небеса о возможности счастья для маркиза и Кэролайн. И еще о том, чтобы Господь ей помог укрепить их счастье. Да, пусть они станут счастливы, она сделает все, чтобы их будущая супружеская жизнь содержала в себе хоть подобие счастья, даже если они не познают блаженства страстной взаимной любви!

А затем Орелия вдруг устыдилась, что, сдавшись под просьбами Кэролайн в ее поисках мимолетного развлечения, она наносит ущерб счастью маркиза, пытаясь покрыть амурные приключения его невесты с итальянским послом. «Это дурно и несправедливо», — понуро терзалась Орелия. Да, все так, но каким же образом она могла бы помешать свиданию Кэролайн с его превосходительством? Ведь даже если бы она не согласилась исполнить просьбу сестры, та, избалованная и своенравная, все равно не отказалась бы от свидания. Кэролайн верит, как обычно в таких случаях верят женщины, что никто ничего не узнает, что завистливый, недоброжелательный взгляд не заметит, как она себя ведет, и что такое поведение не станет поводом для злобных сплетен. Кэролайн — и такова уж ее натура — всегда будет рисковать репутацией ради страсти. Она похожа на ребенка, жадно глотающего ледяное мороженое и не понимающего, какой вред он себе наносит! Теперь она решила отдаться послу, и, увы, с этим ничего не поделаешь, остается лишь попробовать защитить Кэролайн от возможных последствий ее же собственной глупости! Орелия глубоко вздохнула и потерла кончиками пальцев виски. Голова болела, мысли распирали ей лоб…

И тут она вспомнила о своем обещании, которое ночью дала маркизу: никогда и ничего от него не скрывать… А как раз сейчас она скрывает от него правду! И это может самым серьезным образом затронуть всю его жизнь!

В приступе глухого отчаяния она уткнулась лицом в подушку. Что хуже — не попытаться уберечь его от боли, какая ему уготована, когда все станет известно, или солгать, несмотря на данное ему обещание, в надежде, что он никогда не узнает об этом ее обмане?

Увы, у нее нет выбора… Ей надо продолжать играть роль, навязанную ей кузиной и ее ухажером! Рассудок убеждал Орелию, что это станет наименьшим из зол, но сердце твердило: надо остановиться, нельзя предавать маркиза, ведь она его любит, по-настоящему любит!

На следующее утро герцогиня и Кэролайн поздно явились к завтраку. Орелия, так и не сомкнувшая глаз всю ночь, встала ни свет ни заря и занялась многочисленными мелкими делами, давно ожидавшими ее внимания.

Первой в гостиной появилась Кэролайн — ослепительно красивая, победительная, в предвкушении ожидающего ее удовольствия.

— Доброе утро, — приветствовала ее Орелия, — хорошо ли спала?

— Как младенец! Я чувствовала себя уставшей и счастливой, а это самое лучшее снотворное. А кроме того, я представила, что сплю в объятиях Аделино! — И она звонко расхохоталась, увидев выражение лица Орелии: — Дорогая, ведь я тебя дразню, но у тебя в таких случаях чувство юмора куда-то исчезает.

— Особенно когда ты вот так отвечаешь, — грустно заметила Орелия. — О, Кэролайн, ну, пожалуйста, будь осторожнее, в этом доме у стен, наверное, есть уши!

— Ну, значит, в этом доме людям есть о чем поговорить и тем для пересудов хватает, — невозмутимо отвечала ей Кэролайн. — Ладно, Орелия, давай спустимся вниз, может быть, кто-нибудь захочет покатать нас в парке.

Орелия с подозрением покосилась на кузину, но та беспечно выбежала из комнаты и поспешила вниз. Она последовала за ней, и в холле ее взгляд сразу упал на огромную корзину белых орхидей, водруженную на золоченом столике.

— Что за чудесные цветы! — невольно вырвалось у нее.

— Интересно, откуда они? — нарочито певучим голоском, невинно-наивно поинтересовалась Кэролайн. — Ой, Орелия, их прислали тебе!

— Мне? Но это же… невозм… — Она осеклась, увидев предостерегающий взгляд Кэролайн.

— Но здесь и письмо есть! — многозначительно пропела ее «несведущая», «ничего не понимающая» кузина.

В эту же минуту открылась дверь библиотеки, и в холл вышел маркиз. Орелии не надо было даже видеть этого — при его появлении у нее, казалось, начинал вибрировать каждый нерв.

Почти машинально она взяла письмо, которое Кэролайн вложила ей в руки, и распечатала его. Вверху листа красовался огромный яркий герб итальянского посольства, и Орелия прочла:

«Очаровательная, обворожительная мисс Стэнион!

Могу ли я просить Вас оказать честь моему посольству и посетить обед, который будет дан сегодня вечером? Я очень надеюсь, что Вы согласитесь быть моей гостьей, в связи с чем за Вами в Райд Хауз к половине восьмого будет послан мой экипаж! Вы сказали, что сегодня вечером у Вас не будет других обязательств, и я не могу выразить словами, с каким нетерпением стану ожидать Вашего появления.

Остаюсь Вашим покорным слугой, с восхищением,

Аделино ди Савелли».

— Какое очаровательное письмо! — вскричала Кэролайн, прочитавшая его через плечо Орелии. — Однако, дорогая, мне кажется, будет не совсем правильно тебе ехать туда одной! Ведь как бы то ни было, вряд ли можно во всем доверять этим иностранцам, не правда ли, Дариус?

И она устремила взгляд на маркиза, который несколько презрительно, как показалось Орелии, разглядывал пышную корзину с орхидеями.

— О ком ты говоришь, Кэролайн? — спросил он самым безразличным тоном.

— Его превосходительство итальянский посол влюбился в нашу Орелию, — охотно поделилась Кэролайн «новостью». — Я по его взгляду вчера об этом догадалась, и он умоляет, чтобы я разрешила ей принять приглашение на обед сегодня вечером. Я сказала, что она может его принять, но с тем условием, чтобы я ее сопровождала, и я уверена, что ты одобришь мое условие, Дариус.

Орелия не смела и взглянуть на маркиза и смотрела ничего не видящим взглядом на письмо, которое все еще держала в руке: ей так хотелось порвать его, подальше выбросить клочки и объявить, что у нее нет ни малейшего желания ехать в итальянское посольство, но тут раздался голос маркиза:

— Разумеется, Орелия может делать все, что ей заблагорассудится, и если ты, Кэролайн, считаешь своим долгом защищать репутацию кузины, то, естественно, тебе непременно следует сопровождать ее.

Было в его интонации нечто такое, что чуть ли не испугало Орелию: нет, Кэролайн не удалось его обмануть, но она сразу же решила, что, наверное, дала волю воображению. С какой стати маркиз хоть на мгновение может заподозрить, что происходит на самом деле, а именно: итальянский посол заинтересован только в присутствии Кэролайн?

— Да, орхидеи просто великолепны! — И Кэролайн «заботливо» обратилась к Орелии: — А теперь, дорогая, иди наверх и напиши послу записочку, что мы обе с большим удовольствием принимаем его приглашение.

— Так ты поедешь сейчас кататься, Кэролайн? — отрывисто спросил маркиз. — Или у тебя другие планы на это утро?

И опять Орелии почудилось нечто подозрительное в том, как он сказал о «других планах». Все еще опасаясь встретить его взгляд и заговорить с ним, Орелия так быстро взбежала по лестнице, словно за нею гнались демоны. Оказавшись на верхней площадке, она услышала, как Кэролайн «доверительно» проговорила:

— А знаешь, Дариус, мне кажется, что этот итальянский посол — очень подходящая партия для Орелии, — однако ответа маркиза услышать уже не могла, потому что, вбежав в гостиную, крепко захлопнула за собой дверь.

«Невыносимо! Это просто невыносимо, что Кэролайн так распоряжается мною!» — подумала она и тут же с горечью и смирением напомнила себе, что мнение маркиза о ней и ее поступках не должно иметь никакого для нее значения. Он был к ней добр, это правда, но она для него только двоюродная сестра его невесты, девица, которой он оказывает покровительство, особа, настолько несведущая в отношениях, существующих в светском обществе, что он невольно чувствует ответственность за нее. Она припомнила, как он был сердечен с ней прошлой ночью, и то, как он сравнил ее с лучом лунного света. И стихи его вспомнила… Но это все слова, и только слова! Он мог даже почувствовать некоторое восхищение, глядя на нее, но ведь любой мужчина может восхищаться тем, как женщина выглядит, и совсем при этом не испытывать к ней интереса как к личности. Она снова припомнила также, что маркиз ее сравнивал с живописными образами Боттичелли. Вот она для него и есть то, о чем он говорил, то есть — объект эстетического восхищения и ничего более! Да, она привела его в ярость своим вызывающим, нескромным поступком, поездкой к сэру Мортимеру, но его гнев — и сейчас она это хорошо понимала — был продиктован мыслью о ее якобы неприличном поведении… А все же она никогда не забудет, какой у него был голос, когда он попросил у нее прощения!

И, сидя в одиночестве в гостиной, Орелия закрыла лицо руками. Вчера ей показалось, что ее окутывает туман, но нет, все гораздо хуже! Все теперь так, словно она бьется в гигантской паутине, и каждый раз, когда хочет освободиться, запутывается еще больше. Ей сейчас хотелось бежать и спрятаться в тайном убежище, но она знала, что ее долг — остаться. Она обязана помочь Кэролайн и поэтому должна обманывать маркиза. Ей отчаянно хотелось помочь им обоим. Увы, подумала она с горечью, помогая им, себя она обрекает на крестные муки…

Глава 7

Здание, где размещалось итальянское посольство, было почти так же величественно, как Карлтон Хауз! На стенах висели картины, привезенные послом из Рима, копии со знаменитых полотен, и повсюду, куда бы Орелия ни взглянула, она видела зеркала в резных рамах, позолоченные столики и мраморные статуи. Лакеи, одетые в причудливые ливреи, густо расшитые золотом, производили слегка театральное впечатление на Кэролайн и Орелию, когда их вели по бесконечным дорожкам из красного бархата в личные апартаменты посла. Здесь их приветствовал сам граф, выглядевший чрезвычайно элегантно, а гостиная так изобиловала предметами искусства, что производила скорее впечатление музея, но не жилой комнаты.

— Найду ли я слова, чтобы приветствовать вас? — спросил посол, взяв руки Кэролайн в свои и поднося их поочередно к губам. А затем, лукаво блеснув глазами, он обратился к Орелии:

— Я рад, что Кэролайн обладает б льшим даром убеждать, чем я, мисс Стэнион!

Орелия собиралась в ответ наградить его суровым взглядом, но внезапно улыбнулась: было что-то мальчишеское в его веселости и абсолютной искренности, с какой он восхищался Кэролайн. Тем не менее она ощущала беспокойство, видя, как фамильярно ведет он ее сестру по гостиной, как смотрит на нее горящим взглядом и нашептывает страстные комплименты, которые все же доносились и до ее слуха, и она не могла не думать о том, что все складывается не лучшим образом для репутации Кэролайн, а думая об этом, не раз вздохнула.

В качестве еще одного гостя им был представлен друг и коллега графа ди Савелли, тоже сотрудник посольства. Обедали они в личной столовой посла, и, хотя Орелия решила и хотела быть строгой и не скрывать своего неодобрения по поводу этого приватного приема, она то и дело смеялась, удивляясь остроумию двух итальянцев, весело перебрасывающихся изящными репликами, как пестрыми мячиками. В сущности, за все время ее пребывания на лондонских приемах, которые, как правило, омрачались для нее присутствием герцогини, этот вечер был самым интересным и самым приятным из всех вечеров, на которых она здесь побывала.

Не приходилось, однако, сомневаться и в том, что посол смотрит на Кэролайн с нескрываемым вожделением, а она, раскрасневшаяся, сверкая глазами, его всячески поощряет.

Граф Карлос Ферранда, третий гость, был примерно того же возраста, что и посол. Временами Орелии казалось, что его забавляет поведение друга, который изо всех сил старался быть обворожительным. Когда после обеда все перешли в салон, а Кэролайн и посол под надуманным предлогом удалились вдвоем, оставив ее наедине с графом, тот, заметив, что Орелия проводила их тревожным взглядом, улыбнулся:

— Мисс Стэнион, вы слишком юны, чтобы вести себя, как обеспокоенная дуэнья!

— Но я действительно беспокоюсь, — честно призналась Орелия, на что граф только выразительно пожал плечами.

— А что можно с этим поделать? Когда люди влюблены, они всегда забывают, что подают повод к сплетням. Так устроен мир: он поощряет влюбленных, он и судачит о них.

Граф явно ей симпатизировал, и, наклонившись к нему, Орелия взмолилась:

— Пожалуйста, попросите посла, который, как я понимаю, ваш близкий друг, не подвергать опасности репутацию Кэролайн. Он должен понимать, что уже наш приезд сюда, вдвоем, и вечером, и в столь малочисленное общество — весьма нескромный поступок.

— Неужели вы и в самом деле думаете, что посол прислушается к моим словам? Как я уже сказал, влюбленные — сами себе закон!

— Но им нельзя любить друг друга — вы же должны знать, сэр, что моя кузина через неделю должна выйти замуж, и если станет известно о нашем здесь обеде в интимной обстановке, вы же понимаете, чем это закончится и какое обвинительное суждение вынесет на этом основании общество!

— Да, я с вами согласен. Но, хотя нам всем предосудительно присутствовать здесь сегодня вечером вчетвером, насколько серьезнее, очевидно, были бы последствия, соберись здесь с десяток гостей, которые обязательно потом стали бы рассказывать о своем пребывании в итальянском посольстве!

— Да, вы, наверное, правы, — вздохнула Орелия, — но больше такое не должно повториться!

— А я надеюсь на обратное, — возразил граф, — и давайте забудем об этих негодниках, мисс Стэнион, и попробуем извлечь хоть какое-то удовольствие из происходящего. Могу ли я сказать вам, что вы прекраснее всех женщин, которых я успел повидать в Лондоне?

— Спасибо, но, пожалуйста, не делайте мне комплиментов.

— Но почему же?

— Потому что я чувствую себя от этого неловко и начинаю смущаться, — откровенно призналась Орелия. — Англичане-мужчины редко говорят комплименты, и поэтому, когда они начинают нам льстить, мы всегда сомневаемся в их искренности.

Граф расхохотался:

— Так вот в чем дело! У вас просто нет соответствующей практики! Да, вы не только самая прекрасная женщина, но и самая оригинальная. Однако, если так уж случилось и мы ненароком оказались в обществе друг друга, то, может быть, тоже найдем способ развлечься, — и он довольно дерзко поглядел на нее.

— Может быть, сыграем в пикет, — предложила Орелия, отвернувшись, — или еще в какую-нибудь карточную игру?

— Я вас смущаю, да? Но нет, знаете ли, я ненавижу карты. Почему бы нам просто не поговорить?

— При условии, что разговор пойдет не обо мне!

— О, уверяю вас — в мире нет другой женщины, которая так же, как вы, не хотела бы стать главной темой для разговора. Все мы интересуемся прежде всего самими собой, но кто же имеет для этого больше основания, чем красивые женщины?

— Вам это может показаться странным, но себе самой я неинтересна. И тогда, возможно, мы поговорим о вас?

Какое-то мгновение он как будто сомневался, не рисуется ли она попросту, «набивая себе цену», а затем, поняв, что это не так, поудобнее устроился на диване рядом с ней:

— Ну, что ж, расскажу вам о своей жизни в Италии и почему я очень рад пребыванию в Лондоне.

Он рассказывал интересно и занимательно. Орелия узнала, что он женат, но жена уже довольно давно тяжело больна и, по сути дела, прикована к постели, почему и не могла приехать с ним в Лондон, а так как их брак был заключен не по любви, но из материальных соображений, то, как поняла Орелия, графа очень устраивает одинокая холостяцкая жизнь.

Она расспрашивала его о видах на будущее и о том, каковы его планы, и так они, к обоюдному удовольствию, беседовали, пока Орелия в испуге не обнаружила, что уже одиннадцать часов вечера, а Кэролайн и посла все нет.

— Нам с кузиной пора возвращаться, — с беспокойством проговорила она.

— Вам стало скучно со мной? — огорчился граф.

— Нет-нет, что вы, — поспешила его успокоить Орелия, — мне чрезвычайно приятно было с вами поговорить, но так как сегодня в посольстве нет танцев, герцогиня уже, наверное, ожидает нашего возвращения.

— Так чего вы ждете от меня, — спросил граф, — чтобы я немедленно отправился на поиски наших беглецов? А вдруг я нарушу их уединение в самый неподходящий момент? — И он улыбнулся.

Но Орелия рассердилась:

— Пожалуйста, не надо так шутить! Все происходящее очень серьезно, и я чувствую ответственность за поведение кузины!

— Однако она старше вас!

— Но только годами! Иногда у меня возникает такое ощущение, словно Кэролайн еще непослушный ребенок, а я гожусь ей в матери, а то и в бабушки!

Граф рассмеялся и, наклонившись, сжал руку Орелии:

— Уверяю вас, mia bella[1], что вы нисколько не напоминаете бабушку. Вы кажетесь юной, как сама Весна!

И Орелия не могла снова не вспомнить, что маркиз тоже сравнивал ее с древнегреческой богиней, изображенной Боттичелли на полотне, названном им «Примавера» — «Весна». Ах, только бы он никогда не узнал о сегодняшней выходке Кэролайн! Но неужели его так легко ввести в заблуждение? Неужели он мог поверить, что Кэролайн может выступать в роли блюстительницы нравов и поехать сегодня в посольство не для собственного развлечения? А сама-то она — хороша!.. Покрывает преступников и предает жениха сестры… Чужого жениха, которого без памяти любит сама… И мысли ее снова пошли по кругу… Нет, это невыносимо! Орелия опять взглянула на часы. Уже десять минут двенадцатого!.. А вот уже двадцать минут…

— Нет, что-то надо делать, — взволнованно обратилась она к графу.

— Если вы так сильно беспокоитесь, то я пойду и посмотрю, что можно предпринять, — невозмутимо отвечал он.

— О, пожалуйста, пожалуйста, сделайте это! — взмолилась Орелия. — Поверьте, я не стала бы затруднять вас такой неприятной просьбой, но я очень-очень волнуюсь, ведь уже поздно!

— Ладно, — ответил он добродушно. — Однако, если посол уволит меня за несоблюдение субординации — тогда, мисс Стэнион, отвечать за это будете исключительно вы!

Орелия попыталась улыбнуться, но безуспешно, а когда граф ушел, стала нервно ходить взад-вперед по гостиной, с каждой минутой беспокоясь все больше. Наконец, когда она была уже на грани отчаяния, появилась Кэролайн, сияющая и счастливая — по причине, о которой красноречиво свидетельствовали выбившиеся из прически локоны, измятое платье и припухшие губы. Было совершенно ясно, как она провела послеобеденное время.

— Граф Карлос говорит, что ты очень нервничаешь, дорогая, но ведь еще так рано!

— Мы должны вернуться домой, — тихо сказала Орелия, — ты же прекрасно понимаешь, как нам трудно будет объяснить, почему мы задержались допоздна… Пожалуйста, поторопись!

— О боже, боже! — с притворным возмущением воскликнула Кэролайн. — Как же трудно существовать на свете под постоянным надзором Совести!

— Извини, — виновато пробурчала Орелия, — но, Кэролайн, будь разумна!

— Но почему же быть разумной всегда так неприятно? — надувшись, возразила ей Кэролайн.

К Орелии подошел посол и поднес ее руку к губам:

— Вы правы, мисс Стэнион, и простите мне мое безответственное поведение, но в раю часов не считают, а именно там я побывал сегодня вечером.

Граф Карлос накинул на плечи Орелии плащ, посол укутал в накидку Кэролайн, не отрывая от нее влюбленного взгляда. После бесконечных, как показалось Орелии, промедлений и чересчур пышных, витиеватых комплиментов они наконец сели в посольский экипаж и покатили в Райд Хауз. Пробормотав «Как же все было чудесно!..», Кэролайн уютно устроилась в своем углу и закрыла глаза, но Орелия огрызнулась, ибо терпение ее лопнуло:

— Ради всего святого! Постарайся создать впечатление, что тебе смертельно скучно! Если ты приедешь в Райд Хауз с выражением блаженства на лице, то никто не поверит, будто это я — объект страстного увлечения итальянского дипломата…

— Ну как же ты ко мне все время придираешься! — пожаловалась Кэролайн. — Прямо второй Дариус!

Однако, вступая в холл Райд Хауза, она попыталась принять вид серьезной, озабоченной особы. В холле никто их не ждал, и Орелия с облегчением выдохнула. Обошлось!

— Ее светлость удалилась на покой, — доложил им дворецкий, — а его сиятельство уехал вскоре после обеда и еще не возвратился.

Орелия радостно улыбнулась, но Кэролайн, когда они поднялись наверх, не преминула ее упрекнуть:

— Негодная! Ты вынудила меня уехать слишком рано! Я могла бы задержаться там еще почти на час! Целый час в объятиях такого незабываемого мужчины! Ты меня совсем не понимаешь…

— Но разве можно так рисковать? Как бы мы объяснили свое опоздание, если бы герцогиня и его сиятельство нас дожидались? Ты только представь себе эту картину!

— Ну, я бы что-нибудь придумала! — легкомысленно отмахнулась от нее Кэролайн. — И в следующий раз, запомни, я тебя ни за что не послушаюсь! — Сердитая, она прошла к себе в спальню и плотно закрыла за собой дверь.

На следующий день с утра Орелия и Кэролайн в сопровождении герцогини поехали в парк — в Лондоне это уже стало своего рода традицией и ритуалом: надо было предстать перед обществом, надо было сделать так, чтобы о тебе говорили, надо было самим получить повод для обсуждения полученных впечатлений дома или с особенно близкими тебе родственниками или приятельницами.

Они взяли ландо с открытым верхом, так что множество знакомых, кого они встретили по дороге, могли получить богатую пищу для разговоров о нарядах двух молодых красавиц и одной бывшей, блиставшей в светских гостиных не одно десятилетие назад, и о впряженных в их экипаж породистых лошадях — подарке маркиза бабушке, которая уже успела сообщить о нем кое-кому, а новости разлетаются в высшем обществе молниеносно, так что объектом внимания в это утро в парке была исключительно троица дам и две везущие их изящные тонконогие лошадки с пышными гривами.

В Райд Хауз дамы вернулись к ланчу. Оказалось, что на ланч приглашены несколько видных политиков.

— Это, наверное, твое влияние, Кэролайн? — узнав о необычных для этого дома гостях, немедленно обратила герцогиня вопрос к будущей родственнице. — Ведь Дариус никогда, по-моему, не питал ни малейшего интереса к политике.

— Ну, что вы! — стараясь сохранять уважительный тон, воскликнула Кэролайн. — Все эти споры между вигами и тори… Это такая скука! Я знаю только, что виги представляют интересы промышленников и торговцев, а тори — интересы земельной аристократии. И какие-то между тори и вигами есть религиозные разногласия, хоть те и другие ратуют за англиканскую церковь, но, кажется, тори тяготеют при этом к католицизму, за что виги их критикуют… И, кроме того, я никогда не могу запомнить, кто в какой партии состоит, и всегда попадаю в неловкое положение.

— Да ты, детка моя, неплохо подкована по части политических игр! — не преминула заметить ей герцогиня и внимательно на нее посмотрела, словно в чем-то подозревая.

Кэролайн смутилась:

— Да нет же, ваше сиятельство! Говорю вам, это только поверхностно кажется, будто я что-нибудь понимаю в политических спорах! А все эти люди не вызывают у меня ни малейшего интереса… — Она слегка покраснела и поспешила закончить разговор, тем более что Орелия сделала ей знак, незаметным движением приложив палец к губам: дескать, уймись, а не то скажешь лишнего…

Собралось общество из двадцати человек с лишним. Для Орелии все были только именами, не более того, но до тех пор, пока дворецкий Уиллард не возгласил: «Достопочтенный Генри Грей Беннетт, милорд!» — и в комнату вошел человек привлекательной внешности, с высоким лбом, открытым лицом. Здороваясь с маркизом, он сказал:

— Помните, Райд, вчера вечером мы говорили о проекте закона, который я передал на рассмотрение в парламент? Я предлагаю запретить использование труда малолетних трубочистов. Я еще сказал вам тогда, как мало значения общество придает таким актам жестокости… И, вот, представьте себе мое изумление, когда я стал обладателем этой книжечки…

И Генри Грей Беннетт протянул маркизу томик в зеленом кожаном переплете, а Орелия затаила дыхание: на минуту ей показалось, что она превратилась в каменное изваяние, так оцепенела она при виде своей книжки!

— А что это такое? — спросил маркиз.

Но тут один из гостей заметил:

— Я эту книгу видел уже вчера. Говорят, она вызвала сенсацию. Бог его знает, кто ее автор! Наверное, один из этих проклятых реформаторов! Мало нам Тома Пейна с его «Правами человека», этого наглого радикала, так еще и анонимные появились и сеют смуту!

— Кто бы он ни был, да благословит его Господь! — возразил достопочтенный Беннетт. — Я должен прочитать вам одно стихотворение, хотя бы уже потому, что оно, по-моему, очень поможет привлечь к моему законопроекту сторонников!

Беннетт немного помедлил, поцеловал герцогине руку, открыл книгу и начал читать. В комнате воцарилась полная тишина.

Лощеная Сент-Джеймс-стрит

Ночью не спит;

Хлыщ напомаженный — девочку

В пьяный притон волочит,

А малыш-трубочист

В жарком каминном дыму

Крики о помощи шлет…

Но — кому?

— Что вы думаете обо всем этом? — спросил он через мгновение, послав в пространство последний — так трагически и безнадежно звучащий — вопрос. — Общество, которое уже семнадцать лет требует запретить труд детей-трубочистов, обратилось ко мне с просьбой узнать, нельзя ли перепечатать эти стихи в их памфлете для широкой публики.

— А что, что это за книга? — еще раз спросил маркиз, и Генри Грей Беннетт вручил ему томик в зеленом переплете.

Маркиз с интересом стал его перелистывать. Орелия тем временем осторожно поспешила забиться подальше, в самый малоосвещенный угол комнаты — здесь, ей казалось, ее могут и не заметить.

Разве могла она даже помыслить, что ее стихотворения привлекут к себе такое внимание? Она знала этого человека, достопочтенного Генри Грея Беннетта, знала о нем и о его борьбе за права несчастных маленьких трубочистов. Два года назад, когда Беннетт представил в парламент петицию о запрете этого вида труда, под которой стояли сотни подписей, ее дядя Артур — граф Артур Морден, член палаты лордов, одним из первых подписал петицию, после чего вступил в переписку с достопочтенным Беннеттом, и Орелия не только читала все эти письма, но и помогала дяде Артуру отвечать на них.

Когда ее стихи были опубликованы, у нее возникла надежда, что они привлекут внимание хотя бы немногих читателей к ужасам, творящимся в Лондоне и в провинции, но теперь, слушая, как обсуждают строчки ее стихов, она трепетала — так непривычно было слышать свои стихи из уст другого человека, это было похоже на то, как публично раздеться… Орелии стало не по себе. А ведь в сборнике есть и другие ее стихи, романтические, мечтательные… О них сейчас разговора не шло. И хорошо — она вообразила себе на минуту, что собравшиеся здесь люди стали бы зачитывать ее душевные откровения…

Утешала лишь мысль, что никто не заподозрит в авторстве ее, безвестную Орелию Стэнтон! Так она подумала — и тут же услышала, как злобно воспринимающий все реформы лорд Вустер спросил:

— Чьи же это стихи, Генри?

— Дело в том, что я ничего не знаю об авторе и кто он, но мне бы очень хотелось с ним познакомиться.

— Пусть поостережется, — напрягся престарелый пэр, пыхтя от негодования, — иначе окажется в тюрьме за подстрекательство к мятежу.

— А вы не преувеличиваете? К мятежу? — изумился маркиз.

— Райд, я уже видел эту книгу, — недобро отвечал ему лорд Вустер. — Прочитайте стихотворение «Крики протестующих»! И вы поймете, с каким огнеопасным материалом мы имеем дело. Эти молодчики вздернут всех нас на фонари, если мы не покончим с ними прежде, чем они расплодятся!

Маркиз посмотрел на книгу, но ею уже завладел Генри Грей Беннетт:

— А я сейчас вам еще кое-что прочту! Если хотите знать мое мнение, то эти стихи замечательны!

— Можете и прочитать, но лично я считаю их чрезвычайно опасными, — стоял на своем пэр.

— Но о чем же они? — нетерпеливо вопросила герцогиня. — Давайте послушаем!

— Да, правда, прочитайте, — поддержал ее маркиз, — вы возбудили наше любопытство, Генри.

Достопочтенный Беннетт стал перелистывать страницы.

— Итак, оно называется «Крики протестующих», — и он начал тихо и выразительно читать.

Как приятно орде голодающих знать,

Чем пирует дворцовая знать:

Десятка три блюд ей слуги несут,

И шампанское льется рекой; а ты знай

Крути колесо быстрее, лентяй,

Шестилетний чумазый плут…

Пожилая швея шьет по двадцать часов,

По двадцать часов? А зачем же ей спать?

Достаточно знать, что миледи опять

В шитом золотом платье будет блистать!

Куда нам податься, когда же конец

Злобе, жестокости, голода мукам?

Другое правительство? Новый король?

«Да, наши деды восставали не зря», —

Пусть скажут и наши внуки!

Генри Грей Беннетт кончил читать. Никто не проронил ни слова. Молчание прервал престарелый пэр Вустер, брызжа ядовитой слюной:

— Вот оно, вот! Чего же больше? Чем скорее такие изменники будут посажены в Тауэр, тем лучше! Это анархия, вот что это такое… Они лишат трона бедного Принни[2] еще до того, как он на него сядет!

— Вы как будто уже знаете, что за человек автор этого стихотворения, — задумчиво ответил ему маркиз, а Орелия в своем углу съежилась еще сильнее, как будто хотела превратиться в точку и вовсе исчезнуть…

— Я знаю только одно — что такой печатный бред гораздо опаснее всяких там грязных карикатур, — снова злобно брызнул слюной лорд Вустер. — Вспомните, ведь именно с карикатур и памфлетов началась Французская революция! И если вы, джентльмены, желаете сохранить на плечах свои головы, если вы не хотите потерять свои усадьбы, вы должны сокрушить этих мятежников как можно скорее!

— Напротив! — твердо возразил ему Беннетт. — Я думаю, чем больше таких критических стихов станет доступно публике, тем выше вероятность того, что наконец выйдет закон, который положит конец подобным мерзостям.

— Бьюсь об заклад, что такой законопроект вы не протащите через парламент, — скрипучим голосом заметил пэр, — да его просто засмеют до смерти, особенно если Лодердейл приложит к этому руку, — и он издевательски рассмеялся. — Он уже заявлял, что вы просто старая баба, проливающая крокодиловы слезы над маленькими мальчиками, которым гораздо полезнее для их нравственности прочищать трубы, чем очищать карманы прохожих на улице!

Достопочтенный Генри уже приготовился к ответной сердитой реплике, но в этот момент Уиллард возвестил, что ланч подан.

— Перестаньте ссориться, господа! — сделала им внушение герцогиня. — Вот так всегда и бывает с политиками. Вы приглашаете на дружеский завтрак людей, как будто близких по взглядам, но они сразу же приходят в неистовство и начинают спорить на темы, которые должны интересовать лишь членов палаты общин.

— Вы правы, мэм, — с неожиданной готовностью поддержал ее лорд Вустер, — лично я считаю, что политика — это мрачная скукотища! Предпочитаю женщин и лошадей!

Герцогиня рассмеялась, он предложил ей руку и повел в столовую. Мир внешне был восстановлен.

Орелия замыкала шествие. Сердце у нее билось часто и неровно, руки дрожали. «Глупо же, глупо бояться», — сурово приказала она себе. Никто в их окружении не свяжет с ее именем эти стихи! Будет в порядке вещей приписать их мужчине!

Но все же ей было страшно — так запомнился ей разговор с маркизом на эту тему! Тогда, в пылу гнева, она высказала слишком многое… Например, выдала свое знакомство с проблемой публичных домов. По счастью, в прозвучавших только что стихах не было ни слова о них, но в разговоре с маркизом она упомянула и о детской проституции, и о малолетних трубочистах… Впрочем, в последнее время эта тема стала повсюду усиленно обсуждаться. Однажды она даже слышала, как пожилая леди во время одного из чаепитий, куда она приехала вместе с герцогиней, во всеуслышание заявила, что Генри Грей Беннетт — человек с причудами, и чем скорее лорд Тэнкевилл запретит своему сыну валять дурака, тем лучше для всех.

— Если бы не эти маленькие мальчики, то как же можно было бы содержать дымоходы в порядке? — разволновалась эта дама, и, похоже, никто из присутствующих не нашел, что ей ответить.

Тем не менее Орелия радовалась, что за ланчем сидит не рядом с Беннеттом, иначе она бы не удержалась и начала бы обсуждать с ним его законопроект или во всеуслышание пожелала бы, чтобы он был принят парламентом. И еще она удивилась, узнав из общего разговора, что накануне вечером маркиз долго с ним разговаривал. Неужели ей удалось пробудить у его сиятельства интерес к этой теме? Или это была случайная встреча, и разговор естественно зашел о том, что больше всего интересовало достопочтенного Генри?

Ланч тянулся бесконечно долго, и Орелия, сидевшая между двумя джентльменами, уделявшими больше внимания еде и питью, чем ее присутствию, обрадовалась, когда герцогиня наконец встала, и все дамы, предводительствуемые ею, потянулись в салон.

— Что вы будете делать сегодня вечером, Кэролайн? — спросила она, когда они тоже медленным шагом начали передвигаться в салон.

— Я обещала поехать покататься с одним из друзей. Он обещал показать мне пару гнедых, которых купил для своего фаэтона.

— А кто это? — с любопытством осведомилась герцогиня. — Я его знаю?

— Это граф Карлос Ферранда, однако не думаю, чтобы он имел удовольствие быть знакомым с вашей светлостью.

Орелия вздрогнула. Ей было хорошо известно, что Кэролайн опять хочет уединиться с послом, и граф только отвезет ее на эту встречу. Фаэтон вмещал лишь двоих ездоков, так что кто-нибудь третий уже не мог бы составить им компанию, значит, где-то и каким-то образом она должна пересечься со своим Аделино и потом опять окажется с ним один на один.

На этот раз Орелия не стала уговаривать сестру не нарушать приличий — она вдруг почувствовала жуткую усталость от всего происходящего. Что толку спорить? Кэролайн все равно поступит так, как ей хочется, что бы ей ни говорили, и да простит свою племянницу дядя Артур!..

Дамы, присутствовавшие на ланче, начали разъезжаться, не дожидаясь того, когда джентльмены покинут столовую. Кэролайн исчезла, и Орелия поднялась наверх. Надо было бы, наверное, все же зайти к ветреной кузине, которая как раз сейчас переодевалась, и для очистки совести еще раз попытаться убедить ее не ездить, но… стоп! это, конечно, будет только лишней тратой сил и времени…

Орелия, вздохнув, прошла прямиком в гостиную и достала из потайного ящика секретера шкатулку, в которой хранила личные бумаги. Хотя Генри Грей Беннетт и напугал ее, прочитав ее стихотворение вслух, теперь она немного успокоилась: она поступила правильно, предав возможным читателям свои зарифмованные мысли и чувства, и этого, безусловно, захотел бы и это одобрил бы дядя Артур. Его собственная — еще одна, помимо исторического труда, работа, которую он писал в течение трех последних лет жизни, — работа об ужасах существования детей в публичных домах, на фабриках, в шахтах и в самых отвратительных притонах Ист-Энда, никогда не была бы закончена и не увидела бы свет, если бы Орелия не взяла дело в свои руки. И она и впредь должна хоть как-то, в меру своих слабых сил продолжать дядин крестовый поход. Да, голос ее очень слаб, это действительно «глас вопиющего в пустыне», но она все же попытается продолжить это благородное дело. Ее зеленый томик стихотворений уже вызвал некоторое брожение в умах, хотя бы потому, что самые консервативные из них были раздражены. Ей невольно вспомнилось лицо лорда Вустера — искаженное гримасой злобы, брезгливое… Вот и хорошо!

Она достала из шкатулки еще несколько листков со своими стихотворениями. Надо бы их перечитать и кое-что поправить… А может быть, написать что-нибудь еще, а потом все послать Уоткинсу и Руфусу в надежде на их одобрение? Они же выразили желание познакомиться с ее новыми произведениями, и она предложит им одно из тех, что уже забрезжили в ее сознании.

Орелия разложила бумаги, подумала…

И внезапно к ней пришли нужные слова, и она, торопясь и пропуская буквы, быстро записала их, не отрываясь ни на минуту, словно кто-то ей диктовал эти неровные строчки, — так полно и законченно они вылились из-под ее пера, а затем внизу, под этими четырьмя строчками, она поставила дату. Сегодняшнюю.

Как все творческие люди, работая, она забыла о времени, месте и обо всем постороннем, так что, когда в дверь постучали, повинуясь безотчетному импульсу, она машинально сказала: «Войдите!»

— Вам прислали цветы, мисс, — раздался голос.

— Оставьте их у порога… — снова машинально попросила она.

Дверь закрылась, и Орелия стала перечитывать только что написанное стихотворение. Но тут кто-то снова — и довольно насмешливо — заговорил за ее сниной:

— Ваш новый поклонник, Орелия, безусловно, любит цветисто выражать свои чувства…

Орелия негромко вскрикнула и поднялась. В проеме дверей, рядом с огромной корзиной красных орхидей, стоял маркиз, и она безотчетно перевернула листок бумаги, прижав его к столу.

— Вы как будто очень удивились тому, что это я, — тоном упрека констатировал маркиз.

— Нет… милорд… то есть… да! Мне казалось, что вас нет дома.

— Кэролайн предпочла заняться другими делами, а не тратить время в моем обществе, и я пришел спросить, не хотите ли вы покататься со мной, однако вижу, вы чем-то премного заняты.

— Вы очень… добры, ваше сиятельство, но я… кое-что пишу…

— Любовное послание? И что, этот ваш другой джентльмен столь же экстравагантен с его восторженными признаниями, как тот, что изъявляет свои чувства с помощью цветочных букетов?

— Нет, милорд, это не письмо… послу, если вы на него намекаете.

— Тогда кто же он, кого вы удостоили своими доверительными признаниями?

— Никто… и это вообще… не письмо.

Маркиз вошел и медленно приблизился к месту, где стояла Орелия, пытаясь загородить собой стол с исписанным листочком на нем.

— Разве это не письмо вашему самому последнему и наиболее пылкому поклоннику?

— Нет, милорд.

— Тогда откуда такое желание сохранить переписку в секрете?

— Да это… так, это личное, но не то…

И ее голос прервался. Она покраснела и отвела взгляд в сторону.

— Тогда что вы от меня прячете? — В его голосе прозвучала пугающая жесткость.

— Но я… не прячу, — робко возразила Орелия, — я не хочу только… чтобы вы это увидели.

— А есть разница? И почему же вы подумали, что я обязательно захочу это увидеть?

А вот на это она уже ничего не могла ответить ему. Какая возникла неловкая ситуация! И все потому, что она так подозрительно быстро у него на глазах перевернула листок и прижала его к столу, словно чего-то боялась. Если бы она спокойно обернулась на его приход и просто отошла от стола, он ничего бы не заподозрил!

— Так что же такое там значится, на этом листке, чего мне знать не положено?

— Да… ничего такого… но вам не положено и допытываться у меня об этом…

— Нет, положено! Я имею право, вы сами мне его дали, пообещав, что будете мне доверять и что больше никогда не поставите себя в опасное положение и, более того, всегда будете говорить мне правду. Вот я и поймал вас, Орелия: вы нарушили оба ваши обещания!

— Нет, нет. Все это не имеет к вам… отношения, милорд! — в отчаянии почти вскричала Орелия. — Клянусь, что это… нечто совершенно другое, но о чем я никому ничего не могу сказать!

— Я вам не верю, — был ей суровый ответ.

Орелия удивленно взглянула на маркиза. Он смотрел на нее гневно и недоверчиво, однако было еще что-то в его взгляде, чему она не находила названия. Она поняла только, что он опять глубоко уязвлен, и снова маркиз показался ей грозным, властным великаном, противостоять которому было бы тщетно.

— Пожалуйста, ну, пожалуйста, поймите, что… я не могу показать вам это!..

— Почему же?

— Не могу и объяснить… просто не могу!

— Даже если я буду на этом настаивать?

— Вы не можете… не должны!

— Потому что вам стыдно стало; потому что выражение вашего лица, когда я вошел, выдало вас; потому что вы меня обманываете! Но я не позволю вам так поступать со мной, Орелия, и намерен прочесть то, что вы от меня прячете!

И маркиз взял листок со стола. Орелия только беспомощно всплеснула руками — сопротивление было бесполезно. Что-то неразборчиво пробормотав, она подбежала к окну и уставилась, ничего не видя, на сияющий под солнечными лучами пейзаж.

Глава 8

До ее слуха донесся шелест бумаги, и затем медленно, словно бы в удивлении, своим глубоким, низким голосом маркиз прочитал:

Тот поцелуй — для вас пустяк,

А для меня — блаженства знак,

С небес упавшая звезда

И прямо в сердце, навсегда!

Наступило молчание, а потом с интонацией, которой она никогда у него не слышала, маркиз спросил:

— И число стоит — сегодняшнее… Орелия… Вы действительно верите, что для меня это был «пустяк»? Но я уже тогда знал! Правда, я твердил себе, когда увидел ваше лицо, что это все игра света и тени и что я, наверное, выпил слишком много пунша в гостинице или очень устал после целого дня охоты. Но я и тогда это знал! Да, знал!

Как все женщины, она была любопытна и, совсем того не желая, обернулась:

— О чем же вы… ваше сиятельство… знали?

Никогда еще она не видела этого выражения его лица, никогда не замечала, как глубоко и резко обозначились его морщины.

— Я знал, что со мной случилось нечто такое, чего никогда прежде не испытывал, я понял, что полюбил.

— Нет, — прошептала Орелия, — этого не может быть!

— Это правда, — почти грубо возразил ей маркиз. — Думаете, я забыл, как были податливы и мягки ваши губы? И каким огненным был тот поцелуй, такое не забывается! Когда я вас поцеловал, то уже знал, что люблю, но я привык относиться и к женщинам, и к самой жизни с цинизмом, я поддался уговорам рассудка и решил, что опять ошибся.

Маркиз взглянул на листок, который все еще держал в руке.

— Я вас люблю, Орелия, и вы знаете, что я говорю вам правду.

— Но нам нельзя… об этом говорить, — тихо отвечала она. Однако душа ее возликовала при мысли о свершившемся чуде, взмыла ввысь и уже секунду спустя парила там, в небесах: он любит ее, он отвечает ей полной взаимностью!

— На следующий день я снова приехал туда, где мы встретились, а перед этим не спал всю ночь, думая о вас, но не смог объясниться по двум причинам.

Орелия не спросила «Почему?», но молча, всем сердцем ждала объяснения. И оно последовало:

— Тогда я не считал, что могу предложить вам брак, но не мог и помыслить о том, чтобы оскорбить ваше совершенство, предложив иные отношения… И еще одно: я не хотел снова испытать разочарование, как уже со мною бывало!

Она сжала руки. Ей было мучительно слышать его слова, столько было в них боли и горечи!

— Когда я пришел вам на помощь, — буквально прокричал он, — то был единственный добрый поступок, совершенный мной, и вот как мне воздал за него Бог, которого все называют милосердным!

— Нет, вот этого нельзя! Нельзя так думать и говорить! — ахнула Орелия. — Все было замечательно, чудесно, и не надо портить хорошие воспоминания напрасными сожалениями!

Маркиз взглянул на нее. Солнце освещало белокурые волосы, и они показались ему светлым нимбом вокруг ее головы, но в глазах Орелии по-прежнему отражалось внутреннее беспокойство, однако то было беспокойство о нем, не о себе…

— Милая моя, любимая, — воскликнул маркиз, и голос его дрогнул, — что же нам делать?..

— Но мы ничего сделать не можем… Вы обещали себя Кэролайн!

— А что, если я скажу ей правду и буду умолять вернуть мне слово, помочь нам?

— Нет, этого делать нельзя, — возразила ему Орелия, — если Кэролайн освободит вас от обещания, никто ни на секунду не поверит, что она сделала это добровольно, все решат, что вы ее бросили! Над нею будут смеяться, станут лицемерно ее жалеть! Нет, я никогда этого не допущу!

— Вам известно мое прозвище — Скверный Маркиз! Всю жизнь меня сопровождали дурная репутация и порицание общества. Да, я всегда был скверным, безответственным, но я никогда не изменял данному мною слову. Я никогда не поступал бесчестно с мужской точки зрения!

— Я это знаю, и неужели вы думаете, что я позволю вам совершить поступок, который причинит Кэролайн нестерпимую боль и покроет позором… нашу… любовь?

Последние слова она произнесла очень тихо, но маркиз их все-таки услышал.

— О, моя прекрасная, моя совершенная, моя Примавера, Венера… — хрипло воскликнул он. — Я схожу с ума от ревности, думая о других мужчинах, которые могут свободно приблизиться к вам, которые имеют право сказать все то, о чем я молчу, предложить то, чего я предложить не могу… — Теперь его голос звучал совсем глухо: — Как же я проживу жизнь без вас? Не любуясь вашей красотой, не восхищаясь вашим милым нравом, не слыша музыки вашего ангельски чистого голоса?

— Надо быть… стойкими… — неожиданно хрипло сказала она и осеклась.

— Но ведь это бессмысленно и жестоко! — в гневе вскричал маркиз. — В свое время я решил, что никогда не женюсь! Я думал, что нет на свете женщины, которая даст мне все, что мне так необходимо, которая будет любить меня чистой, честной, бескорыстной любовью, и любить меня, а не мой титул и не то, чем я владею. — И, немного помолчав, спросил: — Ведь вы же такой любовью меня любите?

— Да, и вы это хорошо знаете!

Он с минуту смотрел на нее, и Орелия не могла не почувствовать, каким огромным усилием воли он сдерживает себя, чтобы не броситься к ней, не обнять ее. Но он продолжил говорить:

— Когда я уехал после нашей первой встречи за границу, то не проходило ни дня, когда бы я не думал о вас. В Париже я попал в одну из неприглядных, скандальных историй, но не хочу оправдываться и говорить, что в этом был повинен не я один. Нет, я сознательно заигрывал с опасностью, а потом понял, что зашел слишком далеко и могу вызвать международный скандал, и вот тогда я сделал предложение Кэролайн… — Маркиз глубоко вздохнул. — То был удобный выход из создавшегося положения, но я никогда не притворялся, можете мне поверить, будто люблю ее и что наш брак станет чем-то большим, чем дружеское соглашение двух людей, которые, конечно, что-то оба выиграют от такого союза!

— Но Кэролайн вы… нравитесь, и она верит вам…

— Но неужели вы полагаете, что она вышла бы за меня, будь я беден и не имей видного положения в обществе?

На этот вопрос Орелии нечего было ответить.

— Мы заключили с ней своего рода соглашение, ничем не обольщаясь, но в день вашего приезда в Райд Хауз, когда я увидел вас рядом с Кэролайн в салоне, я понял, словно сам дьявол шепнул мне эту подсказку, что настал день возмездия. Вот, значит, какая расплата меня ожидала за мои грехи, и не на один день, а на всю мою предстоящую жизнь.

— Пожалуйста, не говорите так… Для меня счастье — любить вас… Это чудо, невыразимое словами… любить и знать, что я вам… тоже… небезразлична!

— Небезразлична?.. Я люблю вас, люблю! Зачем бояться правды, к чему эта уклончивость? Да, я вас люблю, люблю больше, чем кто-либо еще способен любить женщину!

И маркиз зашагал по комнате, не глядя на Орелию, словно все это было для него невыносимо.

— Прежде я смеялся над любовью, я думал, что это просто каприз воображения, причуда ума, романтическая сказка для юных и глупых! Откуда мне было знать, что я способен так чувствовать, как чувствую сейчас, ощущать одновременно смирение и гордость, страдать и мучиться, словно в аду, и в то же время испытывать небесное блаженство, о котором раньше и представления не имел, да и вообще не думал, что может существовать такая нежность!

— Но… мы должны поступать так, как… следует поступать…

— Но, милая моя, золотое мое сердечко, что же будет с тобой? — И, не дожидаясь ответа, он резко отчеканил: — Ты, конечно, выйдешь замуж, но мне даже помыслить об этом невозможно!

— Нет, я никогда и ни за кого не выйду!..

— Это чушь, ерунда! И ты сама это знаешь!

Орелия покачала головой и тихо, но твердо ответила:

— Когда я поняла, что люблю вас, то для меня уже никто из мужчин ничего не значил, все они не выдерживали сравнения… с вами! Наверное, я принадлежу к числу тех, кто любит только раз в жизни. Я буду всегда вас любить… где бы и с кем бы вы ни были!

— Ну, как же можно говорить и думать такое! Ты же прекрасна, ты — осуществленная мечта любого мужчины о том, какой должна быть женщина! Неужели ты не понимаешь, что обязана выйти замуж, что должна иметь детей? А кроме того, любимая, давай будем практичны! Ты же не можешь жить одна, у тебя для этого нет денег!

— Я их заработаю!

— Выпустишь еще одну книжечку стихов «наблюдателя»? — почти незаметно улыбнулся маркиз.

— Так вы догадались? — испуганно воскликнула Орелия.

— Глупенькая моя! Даже если ты, побывав у Розэма, обрушилась бы в гневе на меня не с теми же словами, то тебя вполне выдало бы выражение лица, когда Генри читал твои стихи.

— И вас… шокировало то, что я их пишу? — с тревогой спросила Орелия.

— Шокировало? Нет, напротив! Я горжусь тобой, очень горжусь, и в то же время не могу понять, как тебе удалось так много узнать о страданиях бедняков?

— А вам Кэролайн не рассказывала об одной из книг, над которой работал и которую не закончил ее отец?

— Я и понятия не имел, что граф был еще и писателем!

— Он сначала не был писателем, но он был ученым, исследователем, и заинтересовался ужасными условиями труда в шахтах и на фабриках. И стал об этом писать. А потом он познакомился с Уильямом Коббетом[3].

— Ты имеешь в виду того реформатора, который побывал в тюрьме за выступления против порки бунтовщиков?

— Да, я имею в виду его, и когда мы с дядей однажды приехали в Лондон, то очень много времени проводили в его обществе. Это он рассказал нам о публичных домах и показал один из них в Сент-Джайлсе. Конечно, внутрь я не входила, но ждала дядю и Коббета в карете и сама видела этих несчастных детей, которые туда шли и выходили оттуда.

— Коббет возил тебя в Сент-Джайлс! — воскликнул маркиз. — Да он с ума спятил!

— Наверное, меня он едва ли вообще заметил — так старался привлечь дядю в число своих сторонников! Он говорил ему о том, что все слои общества в Лондоне заражены пороком! Причем с самых малых лет — дети растут на улице и все видят и начинают подражать взрослым и воспринимать этот образ жизни. Если в таверне аристократы и члены парламента до самого утра заняты недостойными развлечениями, то детской распущенности не избежать. Что же тут удивляться, что во многих церквях Ист-Энда священники исполняют брачный обряд для тринадцати-четырнадцатилетних подростков, а в иных случаях — и их без счета — такие подростки обзаводятся потомством и вовсе без церковных обрядов. Всему этому надо как-то противостоять! Мы в Мордене получали письма и от Коббета, и от мистера Генри Грея Беннетта, и от многих других радикалов, реформаторов и несогласных с действиями правительства по всем этим проблемам, и все они очень помогали дяде собирать материалы для книги, над которой он уже работал и которую… — Орелия вздохнула, — так и не успел закончить. И я подумала, а вдруг я смогу помочь делу, которое он так отстаивал? Я доработала по его материалам эту книгу помимо исторической, которую тоже довела до конца, и написала несколько стихотворений… Надеюсь, они затронут всех, кто к этому небезразличен.

— И ты была права. Твои стихи уже произвели смятение в сознании многих и вызвали отклики и в палате общин, и в палате лордов!

— Неужели? — встрепенулась Орелия.

— Но ты должна понять, что это не просто стихи, а политические стихи. И это не так безопасно, как тебе кажется. Никто и никогда не должен узнать, кто их автор, — сурово предостерег маркиз. — Однако, кроме этой прямой опасности, что ты осмелилась обвинить власти в несправедливой политике по отношению к низам общества и в других неправедных действиях, есть еще и другая.

— Боже мой, это еще какая?

— Тебя подвергнут остракизму, любимая, люди станут ужасаться, что ты знаешь так много того, чего не полагается знать женщине!

— Да, понимаю. Но могу ли я по-прежнему заниматься творческим трудом? — спросила она, не сознавая, что самим вопросом этим дает маркизу право руководить ее жизнью и занятиями, то есть отныне она сможет действовать только с его согласия и в том направлении, какое он сочтет для нее подходящим.

— Если это будет касаться истории, можно. И если ты не свяжешь себя обязательствами с определенными кругами и не позволишь им вовлечь себя в неблаговидные поступки, — довольно размыто отвечал ей маркиз. — Ведь ты не только прекрасна, но так неиспорченна и неопытна! Было бы просто кощунством позволить тебе даже прикоснуться ко всему порочному и преступному, — прояснил он свою мысль.

— Но я буду жить в деревне! — отвечала Орелия, опустив голову.

— И тогда я тебя никогда не увижу? Боже милосердный! Орелия! Можешь ли ты вообразить, что это будет за жизнь без единственного утешения — видеть тебя, слышать твой голос, знать, что, хотя я не смею коснуться тебя, ты все же рядом со мной!

— Но для нас будет разумнее не видеться, — мягко возразила маркизу Орелия, — ведь рано или поздно это напряжение чувств окажется для нас непосильным, и мы… предадим самих себя… И еще одно: я никогда не заставлю свою сестру Кэролайн страдать.

— Кэролайн! Кэролайн! Почему всегда Кэролайн? Она стоит между нами, как ангел с огненным мечом! И я никого не могу винить в этом, кроме себя! Что я наделал?

— Что толку в напрасных сожалениях!.. Но, милорд, я хочу, чтобы вы знали: я всегда буду благодарна судьбе за нашу встречу и за то, что вы меня… немного любите. Это будет меня поддерживать и помогать мне во все дни моей жизни!

— Тебе, возможно, этого и достаточно, но для меня, сокровище мое, любимая, это не так! И жизнь моя представляется мне пустыней одиночества. Остается лишь молиться, чтобы я не слишком задержался на этом свете!

— Нет, нет! Ты не должен и думать так, и так говорить! — И она бросилась к маркизу, простирая руки, но он неожиданно жестко отстранился от нее, не дав ей приблизиться:

— Не подвергай меня и этому испытанию! Ведь я только человек… Твоя близость причиняет мне адское страдание и внушает такую безнадежность, что впору умолять небеса о вечном забвении!

Орелия остановилась в полушаге от него и опустила руки. Глаза ее наполнились слезами — боль, звучавшая в его словах, раздирала ей сердце.

А маркиз резко повернулся и вышел из комнаты, с грохотом захлопнув за собой дверь. Несколько минут она стояла неподвижно, глядя перед собой и пытаясь осознать, что же произошло. Потом медленно опустилась на колени и прижалась лицом к вышитой подушке.

Он любит ее! И все остальное потеряло для нее значение. Осталась только эта, потрясающая ее мысль: маркиз ее любит! И так он еще не любил ни одну из женщин…

В тот же день, позднее, Орелия узнала от Кэролайн, что маркиз был вызван в его деревенскую усадьбу по делам, не терпящим отлагательства. Она не сомневалась, что уехал он, опасаясь потерять над собой власть, и что сейчас для него нестерпимо видеться ни с ней, ни с Кэролайн. Самой ей тоже было тяжело вести себя как обычно: выслушивать бесконечные рассказы кузины, превозносящей достоинства посла, разговаривать с герцогиней о том, что происходит в светском обществе, и стараться не дать им заметить перемены, совершившейся в ней с утра.

Однако Орелия знала, что она теперь другая и жизнь ее изменилась коренным образом. Прежде она чувствовала себя одинокой, опасалась других и сторонилась их, а теперь, хотя маркиза в доме не было, а при встрече они могли обменяться только рукопожатием, она ощущала его постоянную близость. Любовь соединила их в одно целое! Теперь они были мужчиной и женщиной, которым посчастливилось найти свою половину, они соединились в блеске и совершенстве взаимной любви. Она все время думала о нем, живя точно во сне. И ночью он ей в самом деле приснился. В целом мире, казалось, существует только маркиз, звук его голоса, слова любви, которые он ей сказал, и она снова и снова видела его взгляд и выражение лица. «Люблю его», — шептала она снова и снова и трепетала при мысли, что ее любовь — взаимна.

Маркиз, однако, не вернулся и на следующий день, и Кэролайн, откровенно радуясь этому, опять воспользовалась случаем и отправилась на встречу с послом. До свадьбы оставалось два дня. Они с маркизом должны были сочетаться браком в церкви Святого Георгия на Гановер-сквер. Утром во вторник Орелия узнала, что маркиз все же вернулся накануне, однако очень поздно, когда в Райд Хаузе все легли спать. При этой новости Орелия вспыхнула от радости — уже совсем скоро она увидит его! — и сразу же сделала себе строгое внушение: из них двоих она должна быть сильнее. «Мне нельзя думать о своих чувствах», — мысленно повторяла она, однако вздрагивала всякий раз при звуке открываемой двери, не могла не прислушиваться к голосам, раздающимся в огромном доме, и не желать, с почти невыносимым волнением, поскорее увидеть широкоплечую фигуру и лицо, на котором, как ей теперь казалось, она знает каждую черточку. Однако, когда она спустилась вниз, маркиза не было, и Орелия стала ожидать появления герцогини. Вместо нее поспешно вошла Кэролайн в своем самом хорошеньком капоре.

— Дорогая, говорят, его сиятельство уехал в Эпсом, — тихим голосом быстро проговорила она, — и пробудет там весь день, проверяя состояние лошадей, которых тренируют перед скачками. Эпсонское дерби, ты же знаешь… Столько народу на них всегда собирается… Ну это же курорт, самое место для развлечений! Не только же пить минеральную воду! И маркиз должен блеснуть на скачках своими лошадками! Я тоже сейчас удаляюсь… А ты не позволяй ее светлости совать свой нос в то, что ее совсем не касается…

— Не надо и спрашивать, куда ты собралась, Кэролайн, но ты понимаешь, что на послезавтра назначена твоя свадьба?

— Да, помню об этом и поэтому радуюсь, что у меня появилась еще одна замечательная возможность побыть с Аделино, и, очевидно, в последний раз!

— Будь осторожна, о Кэролайн!

— Мы будем очень осторожны. У Аделино есть друг, он живет в Челси и может пустить нас в свою квартиру на целый день. Сам он уехал, а слугам дал отпуск, так что мы там будем совсем одни… У-ух! Ты только представь! — Кэролайн закатила в блаженстве глаза.

— Но, Кэролайн, это безумие! — горестно воскликнула Орелия.

— Ничуть! Это так увлекательно и волнующе, настоящее приключение, и, в конце концов, я этого желаю! — весело улыбнулась ей Кэролайн и звонко чмокнула ее в щеку. — И не позволяй старой драконше скучать! А теперь я бегу, иначе придется отвечать на ее многочисленные вопросы!

И, прежде чем Орелия успела что-либо возразить ей по поводу всех этих готовящихся безобразий, она исчезла — вместе со своей чарующей улыбкой на озорном личике и соблазнительным ароматом гардений.

Герцогиня же, разумеется, немедленно проявила чрезвычайную любознательность: где это их несравненная Кэролайн и чем она будет заниматься весь этот день?

— Кэролайн мне сказала, что у нее назначено несколько встреч, — объяснила Орелия, избегая прямого ответа на прямой вопрос. — А возможно, она сопровождает его сиятельство.

— Во всяком случае, я должна знать, что происходит, — кисло заметила герцогиня, — уже прибыла целая карета со свадебными подарками, и, хотя секретари составляют списки, Кэролайн сама должна бы взглянуть на то, что ей подарили! Проявить хотя бы интерес, как полагается в таких случаях!

— Думаю, это, конечно, ее интересует, мэм, но, знаете, перед свадьбой столько хлопот!

— А вам-то это откуда знать? — ехидно царапнула ее герцогиня. И все утро она то и дело придиралась к ней, выражала неудовольствие и вздорила…

Им подали легкий ланч, так как ее светлость собиралась во второй половине дня навестить приятельницу, живущую в Хэмстеде, и уже в час дня Орелия в новом дорожном плаще из бледно-голубого крепа сошла в холл. На ней был капор с лентами того же цвета, что и плащ, и отделанный у полей кружевами, обрамлявшими лицо, что придавало ей почти детский вид.

В одеянии из фиолетового шелка, в накидке, отороченной собольим мехом, и в капоре со страусовыми перьями тоже фиолетового цвета, герцогиня наконец сошла по лестнице, держа в руке небольшой сверток. «Наверное, подарок для подруги», — рассеянно подумала Орелия. У главного входа уже стоял экипаж, и под надзором дворецкого лакей раскатывал на тротуаре красную ковровую дорожку.

Орелия послушно следовала за герцогиней, когда у двери ее светлость остановилась.

— Вон там, на улице, — сказала она очень тихо, так что одна лишь Орелия могла ее слышать, — я вижу экипаж моей приятельницы, графини Беррингтон. Не будете ли вы так любезны, Орелия, передать ей этот вот мой знак внимания? Так… безделица… Вон там, — и она указала пальцем, — вон там стоит ее экипаж! Она поссорилась с его сиятельством и не желает входить в дом. Передайте также графине, что я с нетерпением жду нашей встречи на свадьбе, — и повелительным жестом герцогиня вложила пакет в руки Орелии, а та послушно поспешила к указанному герцогиней ландо.

У дверцы, держась за серебряную ручку, стоял лакей в шляпе с кокардой и в темной ливрее. При виде приближающейся Орелии он распахнул дверь, и, нагнувшись, она заглянула внутрь, но занавески были задернуты, и она ничего не смогла рассмотреть в полутьме.

— Ее светлость посылает… — начала она объяснять, но в этот момент ее с силой втолкнули в ландо, и дверца захлопнулась.

Орелия вскрикнула от испуга и столь неожиданно-грубого обращения, а лошади сорвались с места в карьер.

— Остановитесь, это ошибка! — закричала Орелия, почти лежа на полу и не понимая, что случилось. В ландо больше никого не было. Опершись руками на сиденье, она приподнялась и села, стараясь прийти в себя, а затем постучала в стенку, смежную с козлами.

— Остановитесь, остановитесь! — снова крикнула она, но ландо помчалось еще скорее, и Орелия, почуяв недоброе, уже закричала изо всех сил: — Помогите! Остановитесь! На помощь!

Ландо сильно трясло. Стараясь сохранять равновесие, наклонившись вперед, она смогла разглядеть выгравированный на серебристом фоне большой герб. Потом, держась за спинку сиденья, потому что ландо мчалось уже очень быстро, она откинула с окошка занавеску. Солнечный свет ворвался кабину, ярко осветив герб, и Орелия его узнала… Ее охватил панический страх. Теперь она поняла, что произошло! Ее похитили! И похитил лорд Ротертон!

— Остановитесь! — снова в отчаянии закричала она и поняла, как слаб ее голос, а мольбы и вовсе напрасны. Кто расслышит ее крики в оглушительном стуке копыт по вымощенным камнем улицам!..

Орелия попыталась повернуть дверную ручку. Они едут так быстро, что если она выбросится в открытую дверь, то получит тяжкие увечья, но это все же лучше, чем оказаться во власти лорда Ротертона. Однако ручка осталась неподвижной. Орелия еще и еще пыталась повернуть ее, но безуспешно. Она подняла занавеску на другом оконце: они только что миновали угол Гайд-парка и теперь ехали боковыми улочками, на которых было мало прохожих. Орелия ударила сразу двумя кулаками в стекло и… опустила руки. Какой в этом смысл? Даже если она привлечет внимание каких-нибудь леди или джентльмена, чем они сумеют помочь ей? Да еще при той скорости, с какой мчалось ландо! Даже если кто-нибудь сообразит, что дело нечисто, лошади уже почти скроются из виду. А кроме того, найдутся ли желающие остановить экипаж, принадлежащий, очевидно, знатному лицу!

Она откинулась на спинку сиденья, стараясь спокойно и трезво осмыслить происходящее. Может ли джентльмен того общественного положения, что лорд Ротертон, причинить ей вред или увезти ее куда-нибудь в окрестности, где она не смогла бы дать знать о себе герцогине или Кэролайн?..

Но тут она вспомнила фанатичный взгляд Ротертона, когда они были на балу в Карлтон Хаузе. Он сказал, что намерен жениться на ней или сделать ее своей любовницей! Неужели ее ждет такая судьба? — с дрожью подумала Орелия. Сердце у нее упало. Она всегда его боялась и всегда, с самого начала, отвергала и его, и то зло, которое, казалось, от него исходило. Теперь она убедилась, что эта инстинктивная неприязнь ее не обманула: лорд Ротертон, несомненно, был воплощением зла. Предчувствие, что ей невозможно обезопасить себя, действительно имело под собой основание…

А ландо тем временем мчалось уже с такой бешеной быстротой, что ей оставалось только пожалеть бедных лошадей, которых кучер гонит вперед с упорной жестокостью. И вот тут ее наконец осенило: да ведь кучер — не кто иной, как сам лорд Ротертон! Ему нет равных в управлении четверкой рысаков, и Орелия вскрикнула от ужаса, увидев, что центр города остался далеко позади и они скачут по проселочной дороге.

«Куда же он меня везет?» — терялась она в догадках. Каким образом сумеет она спастись, если он умчит ее в глубь страны? И она закрыла лицо руками. Ее сотрясала дрожь отчаяния. Потом, сделав глубокий вдох, она сказала себе, что единственный для нее шанс спасения — не поддаваться страху. Она обречена, если станет паниковать… Нет, надо напрячь все умственные способности, надо придумать, как бежать, прежде чем он возьмет ее силой, ведь она слишком мала ростом и слаба физически, чтобы оказать ему сопротивление. Если она ничего сейчас не придумает, то навеки станет его добычей!

Орелия вспомнила о маркизе и почувствовала прилив мужества. Затем вспомнила, что у лорда Ротертона есть имение вблизи Гилфорда — так говорила Кэролайн. Значит, он везет ее в Гилфорд! Но это довольно далеко от Лондона, и при той быстроте, с какой они мчатся, где-то по дороге им придется остановиться, чтобы сменить лошадей. Значит, единственный шанс на спасение — эта остановка! Тут же ей представилось, как она бежит, но лорд Ротертон посылает вдогонку слуг, и они опять насильно сажают ее в экипаж. И сдавленное рыдание вырвалось у нее из груди, хотя глаза остались сухими. А потом взгляд ее упал на пакет, валявшийся на полу. Тот самый пакет, который герцогиня просила передать своей мнимой приятельнице…

Ах вот, значит, как… Не случайно, стало быть, Кэролайн назвала эту коварную даму старой драконшей… Это герцогиня вместе с лордом Ротертоном затеяла интригу с ее похищением! Наверное, на балу в Карлтон Хаузе он просил герцогиню помочь ему в этом, недаром они сидели рядом и что-то так заинтересованно обсуждали. И договорились, где лорд Ротертон будет ожидать их в ландо, когда они выйдут сегодня на улицу. При мысли о таком вероломстве Орелия гневно вспыхнула, схватила пакет и разорвала его. Но там была только аккуратно сложенная пачка чистой писчей бумаги.

— Как же она посмела сделать такое? — вслух и громко спросила Орелия.

Кстати, каким образом герцогиня объяснит Кэролайн и маркизу ее отсутствие? Но Орелия уже знала ответ! Сиятельная вдова скажет, что Орелия Стэнион сбежала с лордом Ротертоном по собственному желанию! Еще герцогиня скажет, что, поразмыслив, мисс Стэнион все же решила принять матримониальное предложение лорда, однако, чтобы не отвлекать внимания от предстоящей свадьбы Кэролайн и маркиза, которая должна состояться уже во вторник, она согласилась обвенчаться тайно, тихо и без чьего-либо постороннего присутствия.

И Орелии почудилось, будто она и вправду слышит, как герцогиня рассказывает эту басню своему внуку и Кэролайн. Кузина, конечно, удивится, но, возможно, ничего дурного не заподозрит. И только маркиз поймет, что это ложь, но будет бессилен перед свершившимся фактом. Даже если он бросится на ее поиски, уже будет поздно. У нее не останется иного выхода, как выйти замуж за лорда Ротертона! Разумеется, если он, овладев ею насильно, все-таки сделает ей предложение стать его женой.

«Нет! Я скорее умру!» — прошептала Орелия: она уже знала, что, если действительно у нее не останется надежды на спасение, она убьет себя.

И все же ей не хотелось уступить безнадежности. Ей не верилось, что она не сможет переиграть лорда Ротертона, даже если сейчас у него на руках все козыри. И совершенно доверчиво, как ребенок, испугавшийся темноты, она взмолилась о ниспослании «света», то есть помощи. Еще никогда она не молилась в таких тяжелых обстоятельствах, но молитва всегда не только утешала ее, но и не оставалась без ответа.

— Помоги мне! Боже, помоги мне убежать от этого человека, — молилась она. — Даже если моя любовь к маркизу греховна, то участь жены или любовницы лорда Ротертона — настоящий, невыносимый позор! Это будет поношением всего, что прекрасно, чисто и свято в любви. Пожалуйста, Боже, помоги мне!..

Ландо немилосердно мотало из стороны в сторону. Теперь они мчались по большой проезжей дороге. Земля пересохла, и за ними клубилась пыль. Орелия взглянула в окошко: сколько же миль осталось до места, где поменяют лошадей? Может быть, лорд Ротертон заговорит с ней и скажет, куда ее везет? Орелия наклонилась вперед и выглянула из ландо. Что, если на придорожном столбе есть указатель и она узнает, сколько еще до Гилфорда и долго ли еще мчаться в таком сумасшедшем темпе — и тут сердце ее подпрыгнуло, она прочла: «Эпсом — 5 миль» и вскрикнула от радости. Эпсом! Это там сейчас находится маркиз, там, как сказала Кэролайн, он должен осмотреть свои конюшни и проверить состояние лошадей! В Эпсоме! И, наверное, именно там — такое у нее появилось предчувствие — лорд Ротертон будет менять лошадей…

— О, Господи, — опять взмолилась она, — помоги мне, Господи!..

…Надо только теперь как следует все обдумать, что сказать и что сделать, когда они остановятся! Необходимо составить план действий и найти предлог, чтобы выйти из ландо. Тогда появится возможность отыскать маркиза. Наверное, всем здешним жителям известно, где находятся конюшни маркиза! Но ведь лорд Ротертон и его лакей сделают все, чтобы помешать ей выйти? И почему лорд Ротертон сам сидит на козлах, а не рядом с ней, в ландо? Наверное, потому, что хочет поскорее довезти ее до своего дома или такого места, где он сможет взять у нее все, что ему надо… А может быть, какой-то потаенной частью сознания он желает произвести на нее впечатление такой умелой, быстрой ездой?

Да, он, конечно, вел происхождение от древнегреческого Возничего. Мало кто из знакомых Орелии мужчин мог бы мчаться на упряжке четверней с такой скоростью — и так бы искусно владел вожжами, как это делал лорд Ротертон, хотя только безумец мог бы запереть любимую женщину одну, беспомощную, в экипаже, опасно подпрыгивающем на ухабах, и ехать с такой бешеной скоростью вот уже почти два часа. Ведь не может он не понимать, что любая женщина, хоть сколько-нибудь чувствительная к дорожной тряске, должна сейчас испытывать сильнейшее волнение и страх, если не биться в истерике! А возможно, подумала Орелия, он ведет себя так с намерением запугать ее! Он хочет внушить ей чувство безвыходности ее положения, доказать, что он теперь хозяин ее судьбы, что она совершенно зависит от его воли и власти, словно рабыня на восточном базаре!

«Какое же он животное!» — с отвращением мысленно воскликнула Орелия.

Но что толку от ее негодования и возмущения? Все это — пустая трата времени! Ей непременно надо придумать план спасения!

— Господи, помоги мне! — И она снова начала молиться. — Помоги мне придумать, что ему сказать. Я скажу все, что угодно, лишь бы это помогло мне убежать! Если я ничего не придумаю, то, как ни греховно кончать самоубийством, я должна буду умереть! Я не смогу жить с таким человеком! Я не вынесу его объятий! — При одной только мысли о близости с ним она вздрогнула.

Она уже видела, как его горящий взгляд пожирает ее, как толстые губы ищут ее рот, а жадные руки грубо обшаривают тело. И почти нечеловеческим усилием воли подавила новый приступ панического ужаса. Такие мысли ей не помогут! Она должна отыскать выход — они приближаются к Эпсому! О, если бы она могла дать знать обо всем маркизу! И она вспомнила об ощущении мира и абсолютной безопасности, нахлынувших на нее в Карлтон Хаузе, когда она убежала от лорда Ротертона и увидела маркиза, одиноко стоявшего на террасе и глядящего в небо. Она словно попала тогда в тихую, защищенную со всех сторон гавань после жестокого шторма, встав подле него… «О, подумай сейчас обо мне! Ты мне так сейчас нужен!» — мысленно воззвала она к любимому всем сердцем и постаралась вообразить его сидящим рядом. Вот он разговаривает с ней, успокаивает ее и советует, что могла бы она предпринять!

— Что, что я должна делать? — громко спросила она. — Скажи мне, любимый! Скажи!

Закрыв глаза, она вообразила себе его лицо, плотно сжатые губы, и внезапно ее пронзила дрожь от сознания, что он так близко… Она почти слышала его дыхание.

Ландо замедлило скорость. Орелия открыла глаза: они подъехали к Эпсому. На узких улочках высились городские дома, катились нарядные экипажи с отдыхающими на этом хорошо известном английской (эпсомской) — слабительной — солью модном курорте британцами и иностранцами с континента, приехавшими специально на дерби, которое начали организовывать для курортников, но которое прославило Эпсом в мире.

Лошади бежали все медленнее, и через минуту они въехали под арку каретного двора. Орелия успела прочитать на вывеске гостиницы: «Летящий Орел». В эту минуту с быстротой молнии, пронзившей мрак, ей в голову пришла мысль! Теперь она знала, что делать!

Глава 9

Лорд Ротертон — да, это был он — соскочил с козел. На лице его играла самодовольная улыбка. Нет сомнения, он побил рекорд, покрыв расстояние от Лондона до Эпсома за минимальное время. Он радовался также тому, что перехитрил маркиза Райда и всего через пару часов Орелия будет его женой. Лорд Ротертон был твердо намерен жениться на ней, ибо знал, что, как только она станет принадлежать ему законным образом, никакая сила в мире, в том числе и маркиз, не смогут отнять ее у него. Все шло по плану: вот грум распрягает потных лошадей, а им на смену уже готова четверка таких же замечательных, породистых рысаков, которыми славятся его конюшни.

Он кивнул лакею, одновременно с ним спустившемуся с козел. Тот отпер дверцу ландо, и лорд Ротертон заглянул внутрь. Невероятно, однако Орелия исчезла!.. А затем он увидел, что она лежит на полу, только голова на сиденье, и глаза у нее закрыты.

— Вам нехорошо?

Орелия медленно, словно с большим усилием, разлепила веки:

— Меня… укачало, — еле слышно пробормотала она, — голова кружится… и так тошнит… Пожалуйста… можно мне… полежать немного?

— Укачало в экипаже! — воскликнул он. — Как же я этого не учел!

Посмотрев на ее мертвенно-бледное, безжизненное лицо и обмякшее неподвижное тело, он, по-видимому, был раздосадован на себя и не смог ей отказать в отдыхе.

— Ладно, даю вам десять минут. Чуточку виски, и вы оживете.

Он поднял ее и поставил на ноги. Орелия еле сдержалась, чтобы не вздрогнуть от его прикосновения, когда он, обняв ее и прижав к себе — гадость! гадость! — помог ей дойти до двери гостиницы.

На пороге, кланяясь, ожидал хозяин.

— Леди не совсем здорова, — тоном властного распорядителя проговорил Ротертон, — проводи ее в лучшую комнату с кроватью и немедленно принеси стакан своего лучшего виски.

— Очень хорошо, милорд. Молль! Выйди-ка сюда, — крикнул он, повернувшись к двери.

Почти сразу же из-за его широкой спины показалась молодая, румяная девушка в чепце и в безукоризненно белом переднике поверх пестрого платья. Она обняла Орелию, помогла ей подняться по узкой лестнице и провела в уютную спальню с окнами в сад. Как только дверь за ними закрылась, Орелия освободилась от объятий служанки и, быстро подойдя к двери, заперла ее на засов.

— Послушай, — сказала она, — мне нужна твоя помощь! — Молль вскинула на нее глаза, удивленно расширенные. — Этот джентльмен увез меня насильно, и мне нужно, чтобы кто-нибудь отвез мою записку маркизу Райду, в его конюшню. Ты знаешь, где она?

— Нет, мэм, но Джим знает.

— А кто такой Джим? — спросила Орелия, подходя к туалетному столику и сев затем в кресло. Открыв сумочку, она вынула из нее заранее приготовленный листок бумаги, которую герцогиня вложила в пакет с «подарком» — «так… безделица…», однако, похоже, не такая уж и безделица, невольно усмехнулась про себя Орелия, доставая вслед за бумагой маленькую расписную коробочку, которую подарила ей Кэролайн. Здесь было все необходимое для модницы, чтобы навести красоту утром или после утомительных танцев: зеркальце, пудра, румяна. Но самое главное, и в чем больше всего нуждалась Орелия в данный момент, там был тонкий черный карандаш для бровей, и Орелия быстро им написала:

«Лорд Ротертон насильно везет меня в свое имение около Гилфорда. Сейчас я в гостинице «Летящий Орел». Пожалуйста, спасите меня, милорд».

Она поставила свою подпись, сложила листок и надписала сверху печатными буквами: «Самому благородному из всех, маркизу Райду», после чего вручила записку Молль, с лица которой не сходила улыбка, свидетельствующая о том, что неожиданное приключение доставляет ей удовольствие в череде однообразных будней, наполненных заботами по хозяйству. А уж когда Орелия достала из кошелька соверен[4], Молль просияла: вот это да!

— Это отдай Джиму и скажи, что он получит еще один, если спешно доставит маркизу записку, пока он не уехал в Лондон.

— Джим обязательно отыщет его сиятельство, — заверила ее Молль, все еще улыбаясь, — уж будьте уверены, за такие-то деньги!

— А это вот для тебя! — И Орелия сунула такую же золотую монету в руку служанки.

— О мэм! Это больше, чем я зарабатываю за несколько месяцев! — Молль подхвалила рукою юбки и птицей устремилась к выходу.

— Подожди минуту! — остановила ее Орелия, всерьез испугавшись, что она снесет сейчас дверь, торопясь выполнить данное ей поручение. — Скажи Джиму, что он ни в коем случае не должен показывать кому-нибудь записку или говорить, куда он идет. И очень проси его поспешить, это очень-очень важно!

— Скажу.

— А если джентльмен, тот, что внизу, спросит, как я себя чувствую, то скажи, что мне очень плохо и я прошу некоторое время меня не тревожить, я должна полежать в тишине, и тогда смогу продолжить путешествие…

— Все сделаю, как вы сказали, мэм! — Молль бесшумно метнулась к двери.

Оставшись одна, Орелия подошла к тазу с водой, умылась и тщательно вымыла руки, словно общение с лордом Ротертоном оставило на ней грязные следы, а потом легла в постель и стала молиться, чтобы Джим нашел маркиза и вовремя передал записку. В глубине души она была уверена, что он спасет ее. Ее крик о помощи, еще с дороги, несомненно, достиг его слуха, и он должен был почувствовать что-то неладное! Между влюбленными так всегда и бывает! Однако доверяет ли маркиз интуитивным побуждениям? Орелия знала только одно: она так любит маркиза, что какое бы то ни было другое мужское прикосновение, и особенно прикосновение лорда Ротертона, для нее унизительно и оскорбительно, оно подло, отвратительно, гадко, и она помыслить не может об этом, не теряя способности здравого рассуждения.

Внизу, с лестницы, послышались голоса: лорд Ротертон разговаривал с Молль. Служанка отвечала на какой-то его вопрос, но Орелия могла разобрать только отдельные слова. Через минуту со стаканом виски в руке Молль вошла в ее комнату. Подождав, пока она не закроет за собой дверь, Орелия спросила:

— Все ли в порядке? Джим все понял?

— Да, мэм! Он знает, где эти конюшни. До них рукой подать, но он все равно помчался на лошади!

— Спасибо тебе! — Орелия облегченно вздохнула. Теперь она спасена!

— Джентльмен, который внизу, говорит, что вы должны уже ехать, — продолжила Молль, переминаясь с ноги на ногу и понимая, что огорчает щедрую даму.

Орелия сдвинула брови — что делать?

— Пойди и скажи ему, что я очень плохо себя чувствую и надо бы за врачом послать.

— Скажу, мэм, но он, наверное, меня не послушает. — Однако она сразу же спустилась вниз, а Орелия снова легла и через несколько минут услышала шаги лорда. Для видимого сохранения приличий он постучался, но почти сразу же толкнул дверь, не дожидаясь ее ответа.

— Что с вами такое? — требовательно вопросил он. — Немного укачало? Но от этого еще никто не умирал! Вставайте, Орелия, нас ждет священник…

Орелия медленно открыла глаза.

— Священник? — слабым голосом переспросила она.

— Именно так, нас ждет священник, и я еще никогда не встречал женщины, которая не почувствовала бы себя хорошо при виде обручального кольца на пальце!

— Но вы же знаете, что у меня нет желания… выходить за вас замуж, милорд.

— Зато я хочу жениться на вас! Вставайте же! У вас будет достаточно времени после брачной церемонии, чтобы отдыхать. — Он замолчал, обшаривая взглядом ее распростертое тело. Этот взгляд отметил и прелестную линию груди, и мягкий контур бедер. — Если, конечно, — добавил он тише, — я дам вам время на отдых.

Он был воплощением зла и похоти, с новой силой овладевшей им.

— Вы сами дойдете до экипажа или предпочитаете, чтобы я донес вас туда на руках?

Это предложение показалось ей столь омерзительным, что она быстро — пожалуй, слишком быстро для изнемогшей от качки больной! — сказала с протестом, которого не могла скрыть:

— Нет-нет, я сама! — И он в ответ рассмеялся, словно поняв, что она скорее прикидывается больной, чем в самом деле больна.

— Все еще пытаетесь сбежать от меня, Орелия? Но вы опоздали! Ведь я же вам говорил, что всегда получаю то, чего захочу!

Орелия встала и взяла со стола капор:

— Мне нечего вам ответить, милорд! Я могу только сказать, что ни один так называемый джентльмен не должен вести себя столь презренным образом по отношению к беззащитной и одинокой женщине.

— Но вы забываете, — глумливо рассмеялся Ротертон, — что я готов на вас жениться. Другой на моем месте мог бы вам этого и не предложить!

— Если вы ожидаете, что я безропотно позволю священнику сочетать нас браком, то вы ошибаетесь, — гневно возразила Орелия.

— Сомневаюсь, что через несколько часов вы повторите эти слова… — Она отшатнулась от него, как от ядовитой змеи, а он, видя, что жертва его испугалась, снова захохотал так, что смех этот показался Орелии звуком из преисподней: — Вы еще поблагодарите меня, что я сделал вас порядочной женщиной, — с издевкой намекнул он и, бесцеремонно ухватив ее за руку, повел к двери.

И Орелия села в экипаж — ничего другого ей не оставалось. Взглянув на свежую упряжку, она с упавшим сердцем заметила, что на козлах теперь сидит кучер с вожжами в руках. Как она и опасалась того, лорд Ротертон устроился на сиденье рядом с ней, лицом по ходу коляски. Лакей прыгнул на запятки, кучер стегнул лошадей, и они выехали на большую проезжую дорогу.

В страхе Орелия вжалась в самый угол у стенки. Полная самых ужасных предчувствий, она с отчаянием спрашивала себя, долго ли Джим будет искать маркиза? А вдруг, послушный роковому стечению обстоятельств, маркиз уже выехал из Эпсома в Лондон? И еще ее пугало соседство Ротертона. Он смотрел на нее тем самым взглядом, какой всегда ее настораживал. Когда лошади прибавили ходу, Ротертон обнял ее и притянул к себе.

— Не трогайте меня! — вскричала Орелия, дернувшись и пытаясь его оттолкнуть, но сразу же поняла, что совершенно беззащитна перед его превосходящей силой и жадностью плотоядных губ. Она вырывалась и отворачивалась, но он медленно, безжалостно привлек ее к себе! Одна ее рука, которой она упиралась ему в грудь, была теперь крепко зажата между их телами, другую он крепко держал в своей левой ладони, а правая оставалась свободной. Ротертон пальцами взялся за ее подбородок и повернул ее лицо к себе.

— Такая храбрая и такая беспомощная, — оскалился этот зверь и хищно впился ртом в ее губы.

Ее охватил смертельный страх. Казалось, она падает в бездну тьмы и чудовищного унижения. Было что-то маниакальное в жарком неистовстве его поцелуя. Она попыталась увернуться от его губ, но это было никак невозможно, а его рука уже проникла под плащ и мяла нежный муслин на ее груди. Ужас безысходности, жадность, с которой он впился своим отвратительным ртом в ее губы, не давая ей даже вздохнуть, словно высасывая все ее силы, почти лишали ее сознания. А потом, когда свет уже вовсе померк для нее, лошади внезапно остановились и раздались голоса.

Ротертон оторвался от ее губ, хватка его ослабла, Орелия вывернулась из его объятий и отодвинулась как можно дальше.

Дверь распахнулась!

— Какого дьявола? Что происходит? — яростно накинулся Ротертон на лакея, осмелившегося открыть дверь.

— Здесь два джентльмена, верхом, милорд, и один из них хочет поговорить с вашим сиятельством.

— Пошли его к черту! Я ни с кем не желаю говорить. Поезжай!

— Я думаю иначе, Ротертон!

Орелию словно подбросило к небесам, она вскрикнула от дикой и первозданной радости при звуке этого голоса. То был маркиз!

— Райд?! — воскликнул и Ротертон. И его словно подбросило, как и Орелию, но чувства его были при этом противоположного свойства.

— Выходи, я хочу с тобой поговорить! — ответил Ротертону маркиз, и Орелия поняла по его интонации, в какой он ярости. Она решила, что лорд Ротертон откажется выйти, но, поколебавшись, тот не стал обострять ситуацию, согласившись:

— Очень хорошо, я тебя выслушаю, Райд. Что же такого важного ты решил сообщить мне, что для этого остановил на дороге? У нас не будет для этой беседы другого времени, более подходящего?

— Сейчас как раз — самое подходящее! Выходи же…

Ротертон как-то особенно медленно, почти лениво, встал, приготовившись покинуть ландо, но при этом зачем-то быстрым и незаметным движением поднял крышку переднего сиденья — джентльмены, путешествуя, обычно прячут здесь ценные вещи на случай налета грабителей, но лорд Ротертон достал из укрытия… пистолет! Чтобы пустить его в ход, он должен был переложить его в другую руку, и Орелия, тут же заметив все это, в ужасе закричала:

— Берегитесь! Берегитесь!

Лорд Ротертон вскинул оружие. Маркиз отпрянул, и как раз вовремя — в ту же секунду прогремел выстрел. Пуля пролетела мимо, маркиз же схватил Ротертона за руку и, выдернув его из ландо, нанес ему ужасающий удар в челюсть. Ротертон почти согнулся пополам, но выпрямился и набросился на маркиза, как разъяренный бык.

Маркиз нанес ему новый удар и на этот раз свалил Ротертона на землю. Из носа и изо рта у того потекла тонкая струйка крови. Побелев от ярости, Ротертон снова поднялся, очевидно, даже не чувствуя боли, но маркиз, по-боксерски уверенно работая кулаками, опять уложил его наземь. Широко раскинув ноги, лорд Ротертон остался лежать в пыли неподвижно, однако маркиз схватил его за воротник и поднял.

— Нет, ты, свинья, не отделаешься от меня так легко! — прорычал он и еще раз ударил его, а потом еще, и кровь хлынула потоком у того по лицу. И только тогда, когда лорд Ротертон снова упал на землю, явно потеряв сознание, джентльмен, который сидел верхом на второй лошади, спешился и тронул маркиза за руку:

— Этого достаточно, Дариус!

— Нет, я хочу убить этого редкостного подонка! — мрачно ответил ему маркиз.

— Слишком многое придется тогда объяснять, — резонно отвечал его друг, — а кроме того, Ротертон — уже конченый человек. Он поднял пистолет на безоружного человека, а это поступок уже непростительный. Я уж позабочусь о том, чтобы с ним никто впредь не разговаривал и руки ему не подавал.

— А я, попадись он мне на глаза, — прохрипел маркиз, — уж не сомневайтесь, закончу дело, которое ты не дал мне закончить сейчас. — И, достав из кармана носовой платок, он вытер мерзкую кровь со своих пальцев.

В это время раздался стук колес и подъехал черно-желтый фаэтон, запряженный так хорошо знакомыми Орелии четырьмя безупречно подобранными в масть гнедыми. Маркиз взглянул в их сторону и подошел к ландо. На ступеньке стояла Орелия, очень бледная, но в больших глазах ее светилась несказанная радость.

— Вы спасли меня! — прошептала она, когда маркиз подошел поближе. Он, почти не глядя на нее, спросил:

— Вы достаточно хорошо себя чувствуете, чтобы дальше ехать со мной в фаэтоне?

— Но… разумеется!

Она торопливо надела капор и завязала ленты. Маркиз помог ей выйти из ландо, подвел к фаэтону и помог подняться на высокое сиденье, а потом, взяв вожжи у грума, приказал:

— Поезжай на Громе позади нас, Харрис.

— Очень хорошо, м’лорд.

Маркиз улыбнулся другу:

— Спасибо, Чарли, очень тебе обязан и готов оказать тебе ту же услугу, если понадобится.

— Ловлю тебя на слове! — И Чарли весело усмехнулся, усаживаясь на лошадь.

Маркиз ехал молча. Уезжая, он даже не взглянул на бесчувственное тело противника, оставшегося лежать вниз лицом на дороге, и его слуг, оцепеневших от страха. Орелия едва дышала от волнения, но они проехали почти милю, прежде чем маркиз спросил у нее:

— Он… он причинил вам какой-нибудь вред?

И она поняла, что он имеет в виду.

— Нет!.. Сначала он сам правил лошадьми, до самого Эпсома… и только когда мы поехали дальше… — Орелия замялась, подыскивая слова.

Однако маркиз молчал, и постепенно она успокоилась, страх ее рассеялся, она чувствовала себя в безопасности! Больше всего она испугалась за него. Но теперь все хорошо, он здесь, с ней! Он пришел, чтобы спасти ее! Впрочем, она ведь была уверена, что все так и будет!

Они уже проехали через Эпсом, когда маркиз остановился у маленькой бело-черной гостиницы, стоявшей в окружении нескольких домиков под соломенными крышами — картина, какую можно увидеть во множестве пригородов на территории Англии.

— Полагаю, нам с вами не повредит стаканчик вина, — объявил он. К ним уже подбежал конюший, остановивший гнедых, и маркиз помог Орелии спуститься, а Харрис соскочил с черного жеребца, на котором маркиз прискакал в Эпсом.

Их проводили в особую, небольшую гостиную, и маркиз заказал вино и мясную закуску. Когда за хозяином гостиницы закрылась дверь, он впервые за все время, как показалось Орелии, взглянул на нее. Она уже сняла капор и плащ. В бирюзово-голубом платье, немного надорванном у шеи грубыми пальцами Ротертона, она выглядела очень хрупкой, маленькой и беззащитной. Их глаза встретились, и, не отдавая себе отчета в своих поступках, ни о чем в этот момент не думая, Орелия подошла к маркизу и прижалась лицом к его плечу.

— Я думала, что он… убьет тебя! — прошептала она, и, обняв ее, он почувствовал, как она дрожит от пережитого.

— Но твой крик спас мне жизнь, — ответил маркиз. — Однако мне вряд ли было предназначено умереть, Орелия, ведь ты во мне так нуждалась!

— Я все время молилась, чтобы ты успел! Я чувствовала, что ты не можешь не сознавать, как мне… плохо, — опять прошептала она.

— Странное совпадение — то, о чем ты говоришь, — глухо ответил он. — Мне тоже как-то было не по себе весь день. Я чувствовал, что что-то случилось, и спешил вернуться в Лондон и, может быть, повидаться с тобой.

Он крепче сжал ее в объятиях и тихо проговорил:

— Орелия, поедем вместе? Мы поженимся за границей. Люди немного посудачат об этом, но когда мы вернемся в Англию, то все обо всем уже позабудут.

Орелия затаила дыхание и потом, словно осознав, что слишком тесно прижалась к нему, отступила. Он не пытался ее удержать, и теперь она стояла у каминной доски, глядя на холодный очаг.

— Кэро…лайн! — ответила она ему почти неслышно, прошелестела…

— Да, ее гордость будет уязвлена, — согласился маркиз, — но она, конечно, будет по-прежнему искать утешения с послом или кем-то подобным.

— Так ты знал про посла? — взглянула на него Орелия.

— Неужели ты считаешь меня настолько безмозглым, таким, какого легко обмануть любительским театральным действом, которое разыгрывали Кэролайн и Савелли, рассчитывая меня провести?

— И ты… не сердишься на Кэролайн? — с беспокойством спросила Орелия.

— Сержусь? Да кто я такой, чтобы осуждать Кэролайн? Да, она имеет право отдавать свои губы и тело послу, как я отдаю тебе мои сердце и душу, хотя, — и в голосе его прозвучала горькая нота, — вряд ли они представляют собой большую ценность!

— Но для меня они дороже всего на свете! — очень тихо отвечала Орелия.

Маркиз снова протянул к ней руки, но тут открылась дверь и вошел хозяин с подносом в руках, на котором были вино и холодное отварное мясо. Он поставил поднос на стол, открыл вино и взглянул на маркиза.

— Мы сами себя обслужим, — ответил тот, — и пусть нас больше никто не беспокоит!

— Очень хорошо, м’лорд.

Хозяин вышел и плотно затворил за собой дверь. Орелия приблизилась к окну и посмотрела на сад, полный цветов. Было очень тихо, если не считать жужжанья пчел. Маркиз молчал, и она обернулась к нему:

— А знаете, милорд, ведь это в первый раз мы с вами сидим и едим… в одиночестве. Может быть, мы притворимся, на очень недолгое время, будто мы двое самых обычных людей, которые встретились в пути и которые… неравнодушны друг к другу? — но он не ответил, и она продолжала: — Давайте вообразим, что мы не переживали никаких ужасов и что впереди нас не ожидает… какое-либо несчастье. И существует только сегодня… и существуем… лишь мы.

И маркиз капитулировал перед этой просьбой:

— Только на сегодня, только на данную минуту! Но, главное, эти двое обычных людей очень любят друг друга, Орелия!

Он взял ее руку, и она подумала, что он сейчас ее поцелует, но маркиз только смотрел на нее, сжимая в своей ладони:

— Какая маленькая рука, — сказал он, — и, однако, в ней заключается для меня все, ради чего стоит жить!

Орелия отошла к столу, и они сели. Маркиз, словно приняв правила игры, которую она предложила, начал рассказывать о лошадях и об Аскотских скачках, что проводятся в маленьком городке в графстве Беркшир, в которых участвует и королевская семья и которые он надеялся выиграть, а также об усовершенствованиях, которые задумал для своих конюшен на следующий год. Орелия же поведала ему, что издатели заинтересованы в ее следующей книге и что она как раз обдумывает новый сюжет. Однако во все продолжение разговора их взгляды постоянно встречались, и тогда наступали внезапные паузы и мгновения, когда казалось, что они внимают совсем иному разговору — тому, который ведут их сердца. Ели они мало, и вскоре маркиз со стаканом вина в руке откинулся на спинку стула. Как всегда, он выглядел очень элегантным и непринужденным, так, словно восседает, как обычно, за обеденным столом в Райд Хаузе, и сердце Орелии устремилось к нему с новой силой.

— А теперь, любимая, — сказал он, — я хочу знать обо всем, что случилось. Понимаю, что тебе не очень хочется говорить об этом, но я должен знать.

— Но разве мы не можем обо всем… просто забыть? — с надеждой на это отвечала Орелия, подумав, как будет неловко рассказывать ему о той роли, какую сыграла в случившемся его бабушка-герцогиня. Но как же поведать ему всю правду и как объяснить, прежде всего, почему она взяла у герцогини пакет и поднялась в ландо?

— Я хочу знать все, — упрямо повторил маркиз. А чего же ей было еще от него ожидать!

И нерешительно, запинаясь, Орелия все ему рассказала, хотя не сомневалась, что с его обостренным чувством фамильной чести ему будет унизительно узнать о роли, сыгранной герцогиней в случившемся. Затем она скороговоркой описала ему, как обманула лорда Ротертона, притворившись, будто ее укачало, а сама написала ему записку и просила скорее доставить ее на конюшню.

— Ой, позабыла! — воскликнула она. — Я же пообещала, что Джим получит соверен, если найдет тебя побыстрее!

— Не беспокойся, я уплатил ему этот соверен! И заплатил бы тысячу соверенов, если бы они тогда были у меня в кармане. Но я дал ему первую же попавшуюся монету и поскакал галопом к тебе, а Чарльз поскакал за мной… — Маркиз облегченно вздохнул. — И знай, любимая, ты была в безопасности уже с того самого момента, как я получил эту твою записку! Если бы мы не увидели на дороге ландо, я приехал бы к Ротертону домой и убил бы его прежде, чем он… — Маркиз скрипнул зубами.

И Орелия снова глубоко вздохнула: такая жгучая ярость послышалась в его словах, — а он продолжал:

— На этот раз я тебя спас, Орелия, но что предстоит? Что с тобой будет, моя крошка? Ведь тебе нельзя жить одной! Даже компаньонка, а я решил нанять ее для тебя, не будет достаточной защитой. — И голос его посуровел. — Всегда найдутся мужчины, которые будут сходить с ума от твоей красоты и захотят, так или иначе, тобой завладеть!

— Я смогу быть в безопасности, если уеду в деревню, где все меня знают, — объявила Орелия, — я мало с кем там вижусь, а в Морден Грин очень спокойно. — И, говоря это, она попыталась улыбнуться, но тут их глаза встретились, и она замолчала, словно завороженная его взглядом — этот взгляд сказал ей о многом.

— И ты можешь хоть на минуту вообразить, что я не сойду с ума, все время представляя себе, как ты живешь, совершенно одна и, возможно, в угрожающей обстановке, а я далеко и не смогу помочь тебе? — резко спросил он. — Разве я смогу спать спокойно, постоянно думая, все ли у тебя в порядке? Как я смогу прожить хоть единый день, когда все, чего я прошу от жизни, — это быть рядом с тобой?

Орелия опустила глаза и нервно переплела пальцы: ее пронзила дрожь — такая страсть снова прозвучала в его голосе.

— Мы только-только решили, что будем вести игру, словно мы двое влюбленных. Очень хорошо, но тогда позволь мне сказать тебе, что я люблю тебя бесконечно и до умопомрачения! Я не могу оставить тебя, сознавая, что лишь однажды поцеловал тебя и только раз, несколько минут назад, обнимал… Неужели ты не понимаешь, что больше райского блаженства я хотел бы всегда целовать тебя, ведь ты создана для поцелуев, и чтобы твои губы мне отвечали, чтобы я мог целовать твои глаза, щеки, шею?.. И затем, когда я почувствовал бы, что ты тоже взволнована, я бы стал целовать тебя всю-всю, начиная с твоей прелестной головки до пальчиков твоих маленьких ножек! Вот чего я хочу, Орелия, и думаю, что в глубине души ты хочешь того же самого!

Он замолчал, и теперь Орелия взглянула на маркиза. В его глазах полыхал огонь, и она вздрогнула от охватившего ее незнакомого, странного ощущения.

— Я тебя хочу, — хрипло сказал маркиз, — я желаю тебя нестерпимо, Орелия. Я не могу тебя оставить. Поедем со мной!

Она поднесла руки к груди, словно пытаясь успокоить бешено бьющееся сердце. Губы ее вздрогнули, будто уже чувствовали его жгучие поцелуи, а в широко раскрытых глазах блеснул огонек — как отражение пламени, охватившего маркиза.

Так они сидели, глядя друг на друга, и Орелии казалось, что она слилась с ним воедино и всецело подчинилась его требовательным желаниям.

— Ты поедешь со мной? — спросил маркиз таким дрожащим голосом, что она едва узнала его.

— Пожалуйста… пожалуйста, не заставляй меня отвечать. Я больше не в состоянии… думать! Я могу только чувствовать, как глубоко, как умопомрачительно я тебя люблю. Перед тобой я не могу быть сильной и добродетельной… я слаба и не знаю, что хорошо, а что… дурно! Знаю только, что люблю, и это для меня — самое главное в мире! — На мгновение она замолчала, ее душили слезы. — Я ничего не могу ответить тебе, не знаю, каков должен быть ответ! Я только хочу быть с тобой, и чтобы ты был со мной счастлив… и поэтому ты решай за нас обоих! Ты сам должен решить, как будет лучше для тебя… и для меня!

Голос ее замер, но потом, почти трагически, она добавила:

— Я больше не могу сопротивляться зову… наших сердец!

— Неужели ты просишь, любимая, защиты против себя самой? — недоверчиво спросил маркиз.

— Я не знаю, о чем прошу, — пролепетала Орелия, — но я хочу поступать так… как ты мне скажешь!

Долго-долго маркиз смотрел на нее, затем встал так внезапно и порывисто, что стул, на котором он сидел, с грохотом упал на пол.

— Поехали, — сказал он громко и хрипло, — я отвезу тебя обратно в Лондон.

Ехали они молча. Маркиз правил лошадьми почти столь же умело, как лорд Ротертон, но за тем лишь исключением, что у него был больший опыт и с лошадиной плотью он обращался бережнее. И только тогда, когда они обогнули Парк-лейн и впереди увидели Райд Хауз, Орелия взглянула на маркиза.

— Я тебя люблю… — сказала она. — И буду любить всю мою жизнь, но еще я испытываю… к тебе… уважение!

Он ничего не ответил. Лицо его было угрюмо и неподвижно, словно у осужденного на казнь. Они подъехали к Райд Хаузу. Орелия спустилась из экипажа и прошла в холл.

— У меня болит голова, Уилланд, — сказала она дворецкому. — Пожалуйста, сообщите ее светлости и леди Кэролайн, что я ушла к себе и просила меня не беспокоить ни при каких обстоятельствах.

— Очень хорошо, мисс!

Орелия подошла к большой лестнице. Взойдя наверх, она подавила желание оглянуться на маркиза, который должен был уже войти в холл. Сделав над собой неимоверное усилие, она сразу прошла в свою комнату и заперла за собой дверь. С минуту постояла недвижимо, потом сняла плащ, капор и положила их на стул. А затем что-то словно оборвалось у нее внутри, и она бросилась на кровать и уткнулась в подушку. И начала плакать. Отчаянно. Взахлеб. Безнадежно.

Глава 10

— Черт, я выгляжу привидением! — воскликнула Кэролайн. — Подай мне румяна, Марта!

Горничная вручила просимое, а Орелия сказала сестре:

— Ты и так сегодня очень красива и выглядишь великолепно! — что соответствовало истине.

Платье Кэролайн было белым, но из-за того, что в брак вступает не девица, а вдова, оно было вышито золотом у шеи, на рукавах и на подоле. Длинный шлейф, ниспадавший с плеч — его надлежало нести четырем пажам, — был вышит сплошь и заканчивался каймой из горностая. Голову Кэролайн украшала тиара, самая драгоценная и величественная в сокровищнице Райдов. Она почти напоминала корону и сияла, и сверкала при малейшем движении Кэролайн, и так же сияли и сверкали, на шее и на запястьях, ее бриллианты.

Вуаль из брюссельских кружев оттеняла темный цвет ее волос, а на столике лежал букет желтых лилий, перевязанный золотыми лентами.

— Что мне действительно сейчас нужно, так это бокал шампанского, — заявила Кэролайн. — Марта, пойди и скажи, чтобы принесли! Не понимаю, почему никто не думает о том, что мне, может быть, надо поддержать силы перед предстоящим испытанием!

— Но у тебя остается совсем мало времени, — заметила Орелия, когда Марта вышла. — Нельзя опаздывать и заставлять маркиза ждать.

— Ему это будет только во благо, — огрызнулась кузина.

Наступило молчание, потом Орелия попросила:

— Ты же будешь с ним доброй… да, Кэролайн? Он нуждается в доброте и понимании.

Но Кэролайн только рассмеялась, и не слишком мелодично:

— Это Дариус «нуждается в доброте и понимании»? — передразнила она Орелию. — А что насчет меня? Его сиятельство был очень со мной неприветлив весь вчерашний день и вел себя как медведь, у которого болит голова. Вот уж никто бы не назвал его страстно влюбленным и нетерпеливым женихом!

Она явно была настроена саркастически, и Орелия, поколебавшись, робко спросила:

— Кэролайн, ты… несчастлива?

Наступила недолгая пауза, затем Кэролайн вызывающе дернула подбородком:

— Вот еще, ничего подобного! А кроме того, медовый месяц тянется не очень долго, и Аделино подождет моего возвращения. Он поклялся, что не изменит мне за время, пока я отсутствую до нашей с ним встречи, и, хотя это может показаться странным, думаю, что он сдержит обещание.

— Но, Кэролайн, ты мне обещала, что после свадьбы станешь вести себя прилично! — опечаленно напомнила ей Орелия.

— А что ты называешь «приличным поведением»? Я тоже, и нетерпеливо, буду желать встречи с Аделино, если, конечно, мой парижский поклонник не покажется мне более привлекательным. Мы ведь, если помнишь, собираемся пару недель провести в «веселом городе»!

— Ну что я могу тебе на это ответить! — грустно отозвалась Орелия и, с болью в сердце посмотрев на отражение кузины в зеркале, едва слышно закончила: — Мне так хочется, чтобы… ты и маркиз… были счастливы…

— Когда мы говорим с тобой о счастье, то вкладываем в это слово разный смысл, и, ради бога, Орелия, перестань читать мне проповеди и поди узнай, что случилось с моим шампанским!

— Да, сейчас узнаю, — и Орелия шагнула было к двери, но, услышав за ней шум голосов, вернулась: — Несут, — сказала она, — однако тебе уже пора через три минуты ехать в церковь!

А голоса становились все громче и резче, и было похоже на то, что за дверью ожесточенно спорят двое мужчин.

Наконец дверь распахнулась, и вошел джентльмен, оттолкнув лакея, который пытался ему помешать. Волосы у джентльмена были в чудовищном беспорядке и падали прядями на лицо, темное от загара, сапоги и брюки были забрызганы грязью, что-то вроде пальто — в дорожной пыли. С минуту он стоял молча и с хрипами тяжело дышал…

И тут Кэролайн вскочила из-за туалетного столика:

— Джордж! Джордж! — пронзительно закричала она и бросилась грязному джентльмену на шею.

— Кэролайн! — схватил он ее и стиснул в объятиях. — Я не опоздал? До меня дошел слух, что ты сегодня сочетаешься браком! Судя по тому, как ты одета, мне не наврали…

— Ты вернулся! — обмерла Кэролайн. — О, Джордж, дорогой, ты вернулся! Мне это не снится?

И Кэролайн заплакала, зарыдала, а он прижал ее к себе что было сил, будто готовился, что кто-то будет сейчас отнимать ее у него — в момент долгожданного обретения.

— Мой корабль только вчера прибыл в Саутгемптон, и там мне сказали, что ты вот-вот выйдешь замуж… И дали адрес. Как полезны иногда светские сплетни! Просто спасительны! Я гнал лошадь всю ночь! Кэролайн, любимая, ты не можешь так поступить со мной! — Он говорил все это, сияя глазами и извергая вокруг себя столько радости, что было похоже, радость эта сметет все вокруг и все завертится в пестром вихре или полетит в бешеной скачке…

— Но я думала, что ты погиб, — прорыдала в ответ Кэролайн. — О, Джордж, где же ты пропадал так долго? И ничего не сообщал мне о себе… Как ты мог? Что я должна была думать? Что? Скажи мне на милость!

— Я был занят важным мужским делом! Сколачивал себе состояние… И теперь я богат, моя ненаглядная! Как мне того и хотелось!

— Но это не имеет никакого значения! Ни малейшего! — вытирая ладонями слезы, отвечала ему Кэролайн, не помня себя от счастья. — Только ты мне и нужен! А никакое не твое состояние! Я хочу только тебя! Я всегда тебя любила, всегда, тебя и больше никого!

— О, Кэролайн, Кэролайн… — И он приник к ее губам, а потом стал осыпать жадными поцелуями ее всю, а Кэролайн крепко обхватила его, как утопающий хватается за протянутую к нему руку, спасающую его от гибели в темной пучине моря во время шторма…

Орелия от неожиданности всего случившегося приросла к полу и молча наблюдала эту картину — встречу двух неистово любящих друг друга людей, но вспомнила вдруг, что маркиз вот-вот отправится в церковь… Она робко окликнула Кэролайн. Однако ее сестра и лорд Фарингэм по-прежнему сжимали друг друга в объятиях, совершенно не видя ничего и никого рядом. Тогда Орелия незаметно вышла. Внизу у лестницы по мраморному полу расхаживал взад-вперед маркиз. У подъезда уже стояла парадная карета, которую члены семейства Райдов всегда снаряжали для поездок на открытие парламентских заседаний или для подобных торжественных церемоний.

— Милорд! — окликнула маркиза Орелия, но слова замерли у нее на губах. — Милорд! — воззвала она снова, с трудом, но погромче, и на этот раз, уже подойдя было к двери, маркиз оглянулся и посмотрел наверх. Он был мрачен, суров, глаза его были потухшими и безжизненными.

— Кэролайн хотела бы… поговорить с вашим сиятельством, — еле-еле выговорила Орелия и, опасаясь, что сейчас он ответит отказом, быстро добавила: — Это чрезвычайно важно!

С жестом нетерпеливой досады, словно ему помешали, маркиз повернул обратно и стал подниматься по лестнице. Выглядел он очень торжественно, как и подобает джентльмену в такой знаменательный и ответственный день. Не взглянув на Орелию, он прошел мимо нее к Кэролайн. Лицо его было замкнутым, на нем залегли глубокие складки, словно выгравированные резцом.

Он постучал, никто ему не ответил, и он повернул ручку двери. Дверь распахнулась и явила взору маркиза ударную мизансцену, в любом драматическом спектакле такая взметнет вверх кассовый сбор: невеста главного персонажа целует в день свадьбы другого!.. Кэролайн повисла на шее лорда Фарингэма, и их губы слились в страстном сладостном поцелуе… На какое-то мгновение маркиз остолбенел, а потом его увидела Кэролайн. Лицо ее сияло небесным светом, глаза были влажны от слез, но сверкали как звезды.

— Дариус, прости, прости, — закричала она, и слова ее прозвучали как гимн радости и неземному блаженству. — Прости меня, но я не могу выйти за тебя замуж! Какое же это счастье!

Не в силах услышать ответ маркиза, Орелия закрыла за ним дверь: слишком все было неожиданно и мучительно, чтобы просто стоять и слушать. Сзади послышались шаги, и она обернулась — это подошел лакей с большим серебряным подносом, на котором стояли шампанское в ведерке со льдом и несколько хрустальных бокалов. Она поспешила воспользоваться этим удачным моментом.

— Сейчас нельзя беспокоить миледи, — скороговоркой остановила его Орелия, — поставьте шампанское вот сюда. — И лакей верным и элегантным движением опустил поднос на маленький столик, стоящий поблизости тут же, у самой стены. — А мне срочно нужно в деревню. Пожалуйста, скажите, чтобы подали дорожное ландо и попросите кучера ждать меня у черного входа на Парк-стрит…

Лакей был слишком хорошо знаком с причудами знатных хозяев, чтобы задавать вопросы, к примеру, такой: зачем надо срочно ехать в деревню перед самой свадьбой, и, ответив лишь «да, мисс, очень хорошо, мисс», как и положено, он отправился выполнять приказание.

Орелия вбежала в свою комнату. Не может она больше оставаться в Райд Хаузе! Ни секунды! Что здесь дальше будет происходить? Какое ей до всего этого дело… То, как прошел сейчас мимо нее маркиз, подсказало ей — она здесь лишняя. Лишняя, как бы ни сложились последующие обстоятельства…

Схватив старый, еще морденский плащ, Орелия на секунду замешкалась. Она была в нем, когда маркиз впервые ее поцеловал… Она потерла лоб… Нет, к чему сейчас эти неуместные провоцирующие воспоминания?.. Она достала холщовую сумку, с которой была в ту ночь, когда он помешал ей бежать из Райд Хауза… Господи, он! Снова и опять он!.. Наваждение…

В каком-то полузабытье она лихорадочно побросала в сумку свой стихотворный томик, одно нарядное платье, два-три предмета с туалетного столика и решительно вышла из спальни. Пройдя узкими коридорами, она тихо стала спускаться по лестнице вниз, в ту часть здания, где жили слуги. Здесь ей никто не встретился, коридоры и комнаты словно вымерли — почти весь штат прислуги был уже в церкви Святого Георгия, на предназначенных для них местах: всем хотелось поприсутствовать на свадьбе хозяина, насладиться созерцанием пышного зрелища и вкусить от этого лакомого удовольствия.

Ландо уже подали. Орелию никто не заметил. Сказав кучеру, куда лежит путь, она откинулась на подушки, стиснула руки и закрыла глаза, пытаясь успокоиться и унять дрожь во всем теле.

— Господи, пожалуйста, — взмолилась она, — что бы ни случилось, пусть он будет счастлив! Я желаю этого больше всего на свете: только чтобы он был счастлив!

Пошел уже четвертый день после ее приезда в поместье Морден.

Орелия вышла в сад, неся в руках писчую бумагу, чернильницу и гусиное перо. Солнце теплым лучом тронуло ее волосы, пронизало тонкий муслин платья, но ей было холодно. Она не замечала ни буйно цветущих клумб в запущенном, но прекрасном саду, ни множества бабочек, перелетающих с цветка на цветок, не слышала пения птиц. Она ощущала только леденящее одиночество, тяжким бременем осевшее в ее душе, непреходящей болью оно стискивало ей сердце. В дальнем конце сада стояла беседка — маленькое подобие древнегреческого храма. Некогда здесь работал лорд Артур Морден. Тут остались его письменный стол, диван и несколько очень удобных стульев, хотя и порядком потершихся.

Орелия разложила на столе бумагу, поставила чернильницу, положила перо и, сев, сурово сказала себе, что настало время самой зарабатывать себе на жизнь… У нее есть материал для маленькой книжки или статьи, о которых просили ее издатели. И сложились строчки стихов, только надо свести их воедино и рифмы поправить… Она сосредоточилась.

Но у мыслей, видно, был собственный путь в ее голове, далекий от благих намерений и творческого вдохновения…

Маркиз к ней так и не приехал! Значит, он потерян для нее навсегда. Женился ли он все-таки на Кэролайн или нет, к ней, Орелии, он больше не питает интереса. До этого она жила, хоть и недолго, в волшебном мире грез и мечтаний, ей снился чудесный, но несбыточный сон, теперь же она проснулась, и вокруг нее — реальная жизнь.

Как же она была глупа и наивна, твердила она себе, глядя на чистый лист бумаги. Как могла она вообразить хоть на минуту, что маркиз действительно может жениться на таком по всем статьям тщедушном создании, как она? Да, она слишком привыкла думать о нем — сначала как об одиноком, никем не любимом мальчике, потом считала его несчастным, забыв, какое важное положение занимает этот человек в обществе! Она совсем забыла о его обширных владениях и придворных обязанностях. Как по-детски смешно, как самонадеянно было с ее стороны полагать, что она сможет стать для него чем-то б льшим, нежели объектом преходящего вожделения, возникшего лишь потому, что его нельзя было удовлетворить, когда ему этого захотелось…

Она недовольно взяла перо, словно бы ожидая, что мысли ее сменят неугодное ей направление. Итак, о чем же она напишет? Опять о публичных домах, о несчастных фабричных детях, работающих от зари до зари, о младенцах, которых похищают у матерей или берут у них взаймы, чтобы просить милостыню, стараясь пробудить жалость прохожих? Да, она будет писать об этом, будет, пока ее не услышат те, от кого зависит судьба обездоленных в обществе и несчастных! Она занесла руку с пером над листом бумаги. Однако слова почему-то не шли к ней. Что-то мешало ей… Отвлекало в эту минуту… Неожиданно на белый бумажный лист скатилась слеза и расплылась там. За первой слезой капнула вторая, третья…

И вдруг глубокий, низкий голос над ее головой спросил:

— Ты плачешь? А я-то надеялся, любимая, что ты мне обрадуешься!

Вскрикнув, Орелия вскочила на ноги, и гусиное перо оставило на бумаге огромную кляксу. Ничего этого Орелия не заметила, она видела только маркиза, который неслышно подошел к ней сзади, шагая не по дорожке, а по траве. На нем были бриджи для верховой езды и до блеска начищенные сапоги, да и вообще он выглядел поразительно элегантно в желтом жилете и облегающем, из серого сукна, сюртуке с большим вырезом. В руке он держал шляпу с высокой тульей и перчатки, которые бросил на пол и остановился, глядя на Орелию, а она изумленно смотрела на него, держась за спинку стула, словно опасалась упасть. Ноги и в самом деле едва держали ее…

— Ты… ты… — проговорила она еле слышно, одними губами.

— А ты меня не ждала? Да, понимаю, я долго не приезжал, мое сердечко, но ты уж прости меня, что не бросился вслед за тобой, много было разных дел неотложных и требующих времени планов…

Сначала она ощущала только наплыв полного и совершенного счастья и словно онемела, но потом, сделав над собой усилие, проговорила:

— Я хочу… кое-что сказать вам… милорд!

— Слушаю!

Он не попытался подойти к ней поближе, а поудобнее прислонился к колонне беседки так, чтобы стало удобнее слушать.

Орелия посмотрела на сад, но все еще молчала, и он мягко напомнил:

— Я жду!

— Трудно подыскать слова… Вы сказали кое-что в тот день, когда спасли меня от лорда Ротертона, но тогда вы не были свободны, иначе… может быть, и не сказали бы того при других обстоятельствах! — И, немного помолчав, она с усилием продолжала: — Но вы это все-таки сказали, и я не хочу, чтобы вы считали себя связанным обязательствами передо мной!

— Ну, предположим, я не чувствую себя связанным! — усмехнулся маркиз. — И все же я, Орелия, связан с тобой — неразрывно, бесповоротно!

— Но я хотела сказать вам… еще вот что… — и губы у нее скривились и задрожали. — Я вам не подхожу!

— Не подходишь… для чего? — Он смотрел на нее и улыбался. Улыбка почему-то была счастливой и победительной.

— Для такого… значительного положения, — пролепетала она.

— Но я предлагаю тебе очень простое… положение, и даже очень простое! Быть моей женой. Может ли что-то быть проще?

И она вздрогнула. Счастье накрыло ее с головой, как морская волна. Маркиз же вдруг сказал повелительно:

— Орелия, а ну, посмотри на меня!

Ею, однако, внезапно овладела непонятная робость, и она долго не могла поднять глаз, но потом взгляды их встретились, и она в восторге затаила дыхание: еще никогда она не видела, чтобы маркиз выглядел таким молодым, таким… беззаботным, и, повинуясь его властному взгляду, она пошла к нему, и лишь когда подошла очень близко, он медленно, словно наслаждаясь этим моментом и желая его продлить, заключил Орелию в объятия, а из ее груди вырвался какой-то странный звук, и она прижалась лицом к его плечу. Щекой касаясь ее волос, он немного так постоял, а потом тем самым жестом, что при их первой встрече, приподнял пальцем ее подбородок и заглянул ей в глаза.

— Если бы ты только знала, как я мечтал вот об этой минуте, — тихо сказал он и поцеловал ее, очень нежно, словно боялся сделать больно этим мягким, пленительным устам, но когда она ответила на поцелуй, его объятия стали крепче и теснее, и Орелию охватил экстаз: наконец-то им ничто не мешает быть вместе!

То был неповторимый момент, исполненный такого высокого, одухотворенного смысла, что Орелии даже показалось, будто их, мужчину и женщину, коснулась длань Господа. Она задрожала, и маркиз, наверное, испытывал то же самое, потому что спросил изменившимся голосом:

— Неужели, сокровище мое, звезды снизошли к нам с небес?

— Нет, — прошептала она, — это ты… вознес меня к звездам!

Ответом ей был еще один поцелуй…

Позже, гораздо позже Орелия очнулась на старом диване все в той же уютной беседке. Она сидела, положив голову на плечо маркиза.

— А Кэролайн вышла замуж? — наконец спросила она.

— Да, и никогда в жизни я не видел такой сияющей новобрачной!

— А когда они поженились и где?

— Я передал Фарингэму свою одежду, карету, обручальное кольцо и место у алтаря, — весело улыбнулся маркиз. — И заодно невесту! Мне не жалко!

— Ты хочешь сказать, что они в тот же самый день и поженились? — Орелия приподняла голову и недоверчиво улыбнулась. — Так не бывает!

— Да, именно в тот же день! Только с одной небольшой задержкой, — усмехнулся маркиз, — но очень-очень недолгой. Фарингэм ни за что не хотел снова упустить Кэролайн: как сам он выразился — «время очень поджимает» и, мол, он сам «расплавился, будто корабль от жары в Бискайском заливе».

— А что сказал регент? И все общество, которое собралось в церкви?

— Когда я объяснил регенту, что случилось, Принни увидел в этом забавное приключение и очень обрадовался, что свадебный завтрак не пропадет… — И с лукавой искоркой в глазах маркиз добавил: — А что касается собравшихся в церкви, то они получили пищу для обсуждения и почувствовали большое удовлетворение, полагая, что впервые в жизни «скверный маркиз Райд» получил от ворот поворот, и так ему и надо, вот только жаль, что возмездие заставило себя долго ждать!.. Тем не менее все были в полном восторге!

Маркиз рассмеялся, но, быстро посерьезнев, сказал:

— Вот почему, любимая, я решил не давать им всем повода сплетничать и о тебе. Я придумал план, и, надеюсь, ты с ним согласишься.

— Но ты же знаешь, что я все для тебя сделаю… все, чего бы ты ни пожелал! Но как же я рада за Кэролайн, ведь она никого и никогда не любила, а только Джорджа!

— И, конечно, любит его и сейчас. Когда они уезжали в свое медовое путешествие, Кэролайн так и прыгала вокруг него, так и прыгала, исполняя все его малейшие пожелания, точно восточная женщина, в Индии, например. И им обоим это жутко нравилось, тут я не ошибусь в точности своих наблюдений!

— А он действительно разбогател?

— Джордж заверил меня, что богат, как Крез, но если это не так, я бы охотно отдал ему половину своего состояния. — И маркиз вздохнул, признавшись затем: — Я ведь уже потерял все надежды и не мог поверить, когда разыграл свою последнюю карту, что она принесет мне счастье!

— Но нам повезло! — блаженно прошептала Орелия. — И мы так счастливы, что мне и сейчас не верится, будто все наяву!

— Да, это все так, на самом деле, в нашей реальной жизни, сокровище мое, а теперь можно я расскажу тебе о своих планах?

— Какие же это планы?

— Рано утром, сегодня, я перегнал сюда, на конюшню, двух лошадей. Если мы поедем с тобой верхом по сельским дорогам, то это будет намного скорее, чем ехать по большой проезжей, и мы будем в моем загородном дворце, Райд Холле, меньше чем через три часа. И сегодня же вечером мы можем обвенчаться в домовой церкви!

— Сегодня же вечером, — опять прошептала Орелия, — неужели это возможно так быстро?

— Но этому ничто не может помешать, разве только ты разлюбишь меня до вечера…

— Ты же знаешь, я хочу быть с тобой до конца наших дней!

Маркиз медленно поцеловал ее в щеку, наслаждаясь нежностью ее кожи и, неохотно оторвав губы, продолжил:

— Я не хочу, любимая, чтобы и о тебе начали сплетничать, поэтому свадьба у нас будет тайная, а послезавтра мы с тобой уже уедем из Англии, и сначала я повезу тебя во Флоренцию, где ты увидишь свой портрет, написанный рукою великого Боттичелли почти четыреста лет назад. — И он снова поцеловал ее волосы. — А потом мы исследуем каналы Венеции, а потом, может быть, навестим Рим, Вечный город… После нашего двухмесячного отсутствия будет объявлено, что в Италии мы поженились. Ко времени нашего возвращения люди устанут судачить о нас. Какое-нибудь другое событие покажется им более заслуживающим внимания.

— Это все звучит так… заманчиво! — прошептала Орелия, голос, кажется, совсем изменил ей…

— Вот именно. Я согласен с тобой. Так что давай прямо сейчас и приступим к осуществлению этого плана. У меня сильное желание поскорее показать тебе мой усадебный дом, который должен стать нашим общим…

Он встал сам, затем одним сильным движением поставил ее на ноги, а она вдруг расстроилась:

— Да, но у меня же нет одежды для верховой езды! Я оставила ее в Лондоне, а свою старую выбросила, когда мы с Кэролайн уезжали в Райд Хауз…

— А я привез тебе твой верховой костюм!

— Ох… И как же тебе удалось все учесть и обо всем подумать?! — восхищенно ахнула Орелия.

— Но я же все время думаю о тебе! Мне просто невозможно думать о чем-то еще!.. — Секунду он помолчал, будто взвешивая, сказать ли ему сейчас или отложить сообщение на более подходящее время. Сейчас, решил он. Вполне подходящий момент! И продолжил, очень серьезно: — И, думая о тебе, я все подготовил к тому, чтобы открыть попечительский фонд для помощи несчастным детям и женщинам, нуждающимся в спасении и заботе… И как же я не додумался до этого раньше? Но ты преобразила меня, невольно заставила выйти из инерции жизни, сделала меня совсем другим…

— Неправда… Я не сделала тебя другим. Я вернула тебе себя самого, ты просто стал смелым, чтобы быть самим собой, жить, как подсказывает тебе сердце, а не следовать светским стереотипам.

— И я благодарен за это тебе, моя милая…

Орелия ничего не сказала в ответ, а просто тоже очень серьезно на него посмотрела. Взгляд ее глаз был глубоким и безгранично счастливым.

И, когда они дружно шагали к дому, она в свою очередь благодарно и нежно прижала его руку к своей щеке. Они шли через сад, и еще никогда Орелия не видела таких ярких цветов, таких пестрых и красивых бабочек, и птицы тоже никогда не пели так радостно ни в этом саду, ни в каком-либо другом для нее… Ей хотелось в эти минуты, чтобы каждый живущий на земле человек испытал когда-нибудь такое же счастье…

Старые слуги в поместье Морден приготовили им скромный ланч, а потом они сели на двух красавцев-скакунов с примесью арабской крови и поехали не по проезжей дороге, а через близлежащую сельскую местность прямо в Райд Холл.

То был лучезарный день, но свежий ветерок умерял жару. Над рекой — мелким притоком Темзы — стояла легкая дымка, переливающаяся цветными искорками от солнечного блеска, поля весело и озорно желтели цветущими лютиками, и казалось, что лошади ступают по золотому ковру, расстеленному в честь влюбленных.

По дороге они сделали остановку в придорожной гостинице, чтобы выпить домашнего сидра, а потом, по настоянию маркиза, немного отдохнули под сенью деревьев в лесу, и Орелия знала, что его пожелание отдохнуть было только предлогом: когда они спешились и привязали лошадей, она бросилась в его объятия, словно это была все та же спасительная гавань, но теперь дарованная ей навсегда…

Они сидели на стволе поваленного дерева, поросшего мхом. Рядом журчал ручей, и они смотрели, как стрекозы, сияя радужными крылышками, пляшут над его прозрачными водами, и зимородок летал туда и обратно над своим гнездом на берегу.

— Ты счастлива, дорогая? — спросил маркиз, пропуская сквозь пальцы прядку ее волос, которую чуть шевелил ветер возле ее щеки.

Орелия взглянула на него, и он увидел ответ в ее глазах еще прежде, чем она произнесла его вслух:

— Я даже не подозревала, что можно быть такой счастливой, и хорошо бы остаться здесь навсегда, вдали от всего мира, только ты и я!

— Но раз ты со мной, тебе уже нечего опасаться и в большом мире!

— Я не то чтобы опасаюсь, но… сомневаюсь… а вдруг я тебе не понравлюсь?

— Этому не бывать! — Голос его был глубок и низок.

— И еще мне страшно, что через некоторое время тебе станет скучно со мной… Ты знаешь столько прекрасных, умных, очень талантливых женщин, а я ничего не могу дать тебе, кроме своей любви…

Маркиз, запрокинув голову, расхохотался.

— Ох, ты сразила меня наповал! Да будет тебе известно, ты очень переоцениваешь всех этих «прекрасных, умных и очень талантливых» женщин… И столько же недооцениваешь себя, моя дорогая! Ты очень многое мне уже дала, поверь! А сколько еще впереди… Ты просто сама не представляешь это себе. Самое первое, если уж ты завела о том разговор, с тобой мне никогда не будет скучно, да-да!.. Ты меня… удивляешь! А это самое главное между влюбленными всю их жизнь — удивлять друг друга, не застывать в повседневности. Добавлять в свой круг знаний что-то новое, свежее… И в отношения… Тогда мы будем всегда интересны друг другу. Думаешь, для счастья нужно что-то еще? Впрочем, конечно же, нужно! И ты знаешь что. Но оно у нас, несомненно, есть, и следует это все сохранить как главную драгоценность… — Маркиз взял ее руку в свою и перецеловал все ее пальцы. — Понимаешь, любимая, мужчина, признается он в том или нет, всегда ищет женщину, которая будет второй его половинкой, и когда он находит такую, она кажется ему самим совершенством, даже если объективно в ней есть недостатки. Но прежде чем высмотреть эту женщину из сонма других, он должен неизбежно испытать много разочарований. Вот я их и испытал… Сколько же их было… Страшно вымолвить… Но все те женщины, о которых ты мне говоришь, уже на второй встрече с ними скучны… С ними невозможно испытать настоящего счастья на долгие годы! А тем более — приятного удивления…

— Вот сейчас мне с тобой не просто хорошо, а интересно… — протянула Орелия радостно. — А в чем для тебя счастье? — неожиданно для себя вдруг спросила она. Ей хотелось слушать его и слушать… До этого ей было интересно слушать дядю Артура, когда он рассказывал ей что-то из античной истории или искусства. Маркиз говорил с ней совсем о другом, о мало знакомой ей стороне жизни, и потому ей было сейчас особенно интересно. Даже волнующе…

— Видишь ли, — не ушел от ответа маркиз, — мужское счастье и женское, это разные виды счастья!

— Да? И какое же каждое? — настороженно оживилась Орелия.

— Мужское счастье — в удовольствии удовлетворения… — Он улыбался.

— А женское?

— Женское — в удовлетворении удовольствия…

— Как же это я должна понимать?

— Очень просто. Счастье мужчины состоит в том, чтобы делать, что хочешь. А женщина, чтобы быть счастливой, должна просто хотеть делать то, что она делает!

— Очень мудрено, но мудро, — звонко рассмеялась Орелия. — А как же мужчина и женщина совпадают в одном общем счастье, если полюбят друг друга?

— Вот именно — они совпадают, когда полюбят друг друга! Тогда они становятся одним целым, и мужчина получает свое законное удовольствие, а женщина хочет делать все то, что она делает для мужчины, которого любит… Все сходится, как в пасьянсе!

— Значит, встреча людей, которые полюбят друг друга, не более чем пасьянс?

— В каком-то смысле да. Так и есть.

— Вот так просто?

— А разве просто? Вспомни, сколько ходов ты должна сделать, пока этот пасьянс сойдется!

— А знаешь, милый… Ведь все так верно, что ты сказал сейчас! Но только думать так — это как-то…

— Цинично? Грубо?

— Пожалуй…

— Увы, это объективный взгляд на жизнь. Но ты, если хочешь, можешь сказать о настоящей любви по-другому. И я буду только рад это услышать… Да я и сам иногда говорю совсем по-другому о том, что чувствую…

Она молча кивнула.

— Ты абсолютно правильно чувствуешь! Как так выходит, что ты все-все про меня уже знаешь? Значит, потому я и есть для тебя вторая твоя половинка?

— Да, потому. Моя радость, моя прекрасная и удивительная… моя несравненная… И ты знаешь, что это так… Но, конечно, ты лучшая моя половина! Все в тебе дышит искренностью и непосредственностью, ты смела и стыдлива одновременно, необычайно добра и отзывчива, ты не способна предать, ты придешь на помощь всем, всегда и везде, чего бы тебе это ни стоило…

— Но ты сам сказал про объективные недостатки, — мягко перебила его Орелия, покраснев от таких его восхвалений и чтобы прервать их. — А они, недостатки, у меня тоже есть! Не только достоинства — только никакие это не достоинства, о чем ты сказал, а просто так надо… Я по-другому не мыслю…

— Вот-вот! О том я и говорю, перечисляя твои достоинства! Безусловные — не удержусь, чтобы заметить. Ты не мыслишь иначе, как поступаешь и чувствуешь… И это большая редкость.

Он помолчал, изучающе взглянув на Орелию. Та очень внимательно его слушала, и быстро меняющееся выражение ее лица отражало все ее чувства.

— А недостатки… — Маркиз пошевелился и сел поудобнее. Разговор, было видно, увлек его, и он рад был его продолжить. — Это просто черты характера и поведения, и я их не вижу… То есть какие-то твои черты, которые не подошли бы кому-то другому, какому-то другому мужчине, для меня не являются недостатками. Они просто не значат ничего для меня, а важны мне в тебе совсем другие твои черты… То есть я не считаю их недостатками, в то время как я, скверный…

Но она быстро прижала пальцы к его губам:

— Никогда больше не говори этого! Тебя прозвали «скверным», потому что ты был непокорен и сопротивлялся, но сопротивление было вызвано не злобой или дурными наклонностями, а шло из твоего одиночества и еще из потребности самоутвердиться, — и голос ее звучал очень мягко, — а для меня ты всегда был воплощением благородства и доброты. И никаких твоих возражений я слушать не стану…

Маркиз так крепко обнял ее, что Орелия невольно вскрикнула и зарылась лицом в его шею. А он воскликнул:

— Я люблю тебя! Как же я люблю тебя, Бог свидетель! И как я счастлив это сказать тебе!

Она молчала, затихнув в его объятиях, затаившись и приготовившись слушать его еще и еще…

— Сделай же меня таким, каким хочешь видеть! Сделай меня человеком, в которого веришь! — голосом, прерывающимся от глубины чувств, только и попросил он.

Было уже довольно поздно, когда они достигли Райд Холла. И лошади, и всадники порядком устали, но не прекращали интенсивного продвижения, пока не достигли цели.

Дворец открылся на повороте, с вершины холма — величественный, большой, и окна его светились золотом в лучах заходящего солнца. Верхушки деревьев пылали закатным огнем, и было в том что-то вроде пламенного привета, который природа послала им свыше как благословение. Это был добрый знак, прочитали они в своих душах…

Орелия знала, что перед ней — один из самых больших усадебных дворцов в Англии, но, увидев сейчас это грандиозное сооружение, она даже слегка испугалась, таким был Райд Холл огромным и так подавлял своим гордым видом. Она взглянула на маркиза. Тот тоже смотрел на нее.

— И ты всегда будешь здесь, — в унисон друг другу тихо проговорил каждый. И это прозвучало как клятва в верности, данная обоими одновременно…

— Но я бы удовлетворилась и простым сельским домом, где можно было бы работать для тебя, готовить тебе еду, ухаживать за тобой… — после секундного удивленного замешательства, что так складно у них получилось, сказала Орелия.

— Но раз так сложился пасьянс, что у меня есть этот дворец и в нем слуги, ты уж прими меня, каков я есть!.. — Он улыбнулся. Это была, конечно же, шутка, она поняла это, но в его голосе прозвучала и глубокая нежность, говорившая: он не знал другой женщины, которая удовольствовалась бы и самым скромным жилищем.

— Да, и с радостью! — И Орелия протянула ему руку, веселым взглядом ответив на его слова — высказанные и невысказанные.

Он опять поцеловал ее пальцы. Пришпорив лошадей — снова одновременно, охваченные общим желанием поскорее добраться до ожидающего их пристанища, они пустились вскачь.

Комната, куда по приезде проводили Орелию, была необычайно удобна и приятно обставлена. Она знала ее название: то была спальня новобрачной, и, войдя, Орелия сразу же ощутила ее ауру — ауру счастья.

От горячей ванны исходил аромат розовых лепестков, наполняя пространство всего помещения. Две горничные помогли Орелии снять дорожный костюм, и, пока она терялась в догадках, что же наденет потом, экономка достала из гардероба платье.

— Это его сиятельство побеспокоился, прислал из Лондона, вместе со всей вашей одеждой, — объяснила ей экономка.

Платье было редкостно восхитительное. Орелия никогда еще не видела наряда прекраснее: сшитое из белой газовой ткани и вышитое крошечными алмазными звездочками, оно словно парило в прозрачном воздухе, невесомое, как лунный луч на водной поверхности… Надев его после ванны, она замерла от восторга. Облик невесты довершила тиара, украшенная бриллиантами, и такое же ожерелье — новые, как сразу определила Орелия по упаковке их в обтянутые атласом коробочки, не из фамильной сокровищницы… Как это хорошо! Она будет первая, кто их наденет! Душа Орелии ликовала — не от самого вида и ценности украшений, а оттого, что ее любимый предусмотрел все эти, столь важные для нее мелочи! И правда, она и маркиз — половинки друг друга…

— Вы очень красивая невеста, мэм, — любуясь ею, воскликнула экономка, а горничные смотрели на Орелию во все глаза, словно перед ними вдруг ниоткуда предстала сказочная принцесса.

Теперь надо было спуститься вниз. Кружевная фата-паутинка окутывала Орелию бережным облаком. Она сошла вниз, и маркиз замер при виде нее. Молча он преподнес ей букет — не лилии и не экзотические орхидеи, но букет полураспустившихся маленьких белых розочек, очень трогательный и нежный. И снова он молча поцеловал ее пальцы, а затем, продев ее руку в сгиб своего локтя, повел по длинным извилистым коридорам, и наконец они вошли в домовую церковь дворца.

Тихо играл орган. Это был Иоганн Себастьян Бах. Токката и фуга ре-минор, определила Орелия, прежде уже слышавшая эту музыку в церкви, куда в один из приездов в Лондон водил ее дядя Артур. Сейчас она его вспомнила — и вспомнила свою любимую Сару. И Кэролайн — самых близких людей, в самый счастливый из всех часов ее жизни…

Резные скамьи были пусты, и только у алтаря возвышалась одинокая фигура капеллана. Золотисто-красный вечерний свет сиял в разноцветных витражах вверху, делая ярче их краски, пахло розами и жимолостью, и когда брачный обряд начался, Орелии даже почудилось, что она слышит откуда-то пение ангелов…

Рука в руке, маркиз и Орелия тихо и торжественно повторили за капелланом слова священных обетов. А после тем же путем пошли обратно, и маркиз ввел Орелию в маленькую нарядно убранную для них гостиную, глядящую окнами в сад, где тоже цвели для них розы. Лакей закрыл дверь, и, прежде чем обнять свою молодую жену, маркиз посмотрел на нее долгим взглядом.

— Моя жена, моя любовь, моя жизнь! — И голос его дрогнул. Горячая волна внутри, нахлынув, не дала ему говорить.

Как долго они пробыли здесь, впоследствии Орелия не могла бы сказать. Она чувствовала только, какое это трепетное блаженство, волшебство, всепоглощающая, всеобъемлющая, не изведанная до сей поры радость — быть рядом с любимым! А после они перешли в другую комнату, где на овальном столике их ждали белоснежные цветы в низкой вазе и был сервирован свадебный ужин.

— А знаешь, мы едим вместе уже не впервые… — улыбнулся маркиз.

Они не замечали, что ели, а когда слуги ушли, они еще долго вели беседу. Казалось, им так много надо поведать друг другу, столь о многом еще рассказать и узнать: ему — о ней, ей — о нем, что только бой каминных часов напомнил о времени.

Было уже очень поздно. Она затихла и, посмотрев на маркиза, на своего мужа, безошибочно поняла, о чем он сейчас безмолвно просит ее. Она поднялась, и они постояли, глядя друг другу в глаза. Он к ней не прикоснулся, но она сама пошла к лестнице и стала подниматься в спальню. Там ее ожидали горничные. Они сняли с нее платье и тиару и расчесали ей волосы, а потом задули свечи, оставив только по одной с каждой стороны кровати, и удалились.

Комната погрузилась в зыбкую полутьму, но по стенам бродили тени, и Орелия подумала, что это, наверное, тени прошлой любви, любви всех прежних новобрачных, тех, других женщин, входивших в этот дворец, чтобы сделать его домом для себя, своих мужей и будущих детей.

И она опустилась на колени возле кровати, чтобы вознести молитвы, а когда снова открыла глаза, то увидела стоящего у входа маркиза: она не слышала, как он вошел. Она разглядела на нем длинный, расшитый узорами халат с высоким бархатным воротником. Радостно вскрикнув, она подбежала к нему, совсем забыв, что на ней только пеньюар из тонкого прозрачного шифона. Она бросилась в объятия мужа — сердце ее стучало в груди от незнакомой радости и ожидания совсем другой — новой — жизни.

— О, Дариус! — выдохнула она едва слышно.

Он не поцеловал ее, но посмотрел ей в глаза со странным — новым для него — выражением.

— Ты молилась сейчас? — спросил он тихо. — Ты просила Бога… о помощи?

— Я благодарила Бога за то, что мы с тобой нашли друг друга и что теперь мы вместе! Милый мой, я так благодарна за ниспосланную нам любовь!

— Послушай, радость моя, я хочу кое-что тебе сказать!

Тон его был серьезен, и Орелия немного испугалась: а вдруг он сейчас скажет нечто такое, что омрачит их счастье?

— Что же… это?

— Мы с тобой только недавно узнали друг друга, — осторожно начал маркиз, — мы были вместе такое короткое время, что… пожалуйста, выслушай меня внимательно!

— Что-нибудь не так? — И она тревожно на него посмотрела.

— Нет, все хорошо, и ничто не может быть плохого теперь, когда ты стала мне женой, когда я могу назвать тебя своей. Но, моя маленькая, моя прекрасная, если ты хочешь, чтобы я немного подождал, прежде чем ты станешь совсем моей, не только потому, что я дал тебе свое имя… тогда я подожду! Я люблю тебя, Орелия, так люблю, что ни за что не хотел бы отпугнуть тебя каким-либо образом! — И, помолчав, он продолжил: — Ты знаешь, что я желаю тебя, как мужчина желает женщину. Меня жжет страсть, но я тебя обожаю… боюсь неловко коснуться тебя!.. Вот почему, если хочешь, мы подождем, пока ты не почувствуешь, что готова ответить мне тем же…

И тут Орелия поняла, как сильно он ее любит. Он приносил сейчас величайшую жертву, какую только может принести мужчина женщине в подобную минуту. До этого маркиз осознанно отказывался от нее и подавлял свои желания, потому что знал: она без рассуждений преступит для него закон и разделит с ним неодобрение общества и социальное небытие, но в душе она всегда будет знать, что поступила неправедно, вопреки собственным принципам и убеждениям. Однако и сейчас, когда рухнули все преграды на пути к счастью, он властвовал над своей страстью: отдав ей сердце и душу, он приносил ей в жертву свое мужское начало, и в первую секунду Орелия не знала, что и как ей ответить ему, а потом, очень-очень тихо, сказала:

— Я знаю, что наша любовь послана Богом, что он ее благословил… Но если ты желаешь меня как женщину, то и я желаю тебя как мужчину…

Мгновение маркиз смотрел на нее, затем нежно привлек к себе:

— Ты отдаешь себе отчет в том, что сказала? Ты уверена в этом, любимая, и в самом деле так чувствуешь?

— Я тебя люблю, — прошептала она, — и хочу принадлежать тебе… совсем… вся… Я хочу быть твоей! Пожалуйста, Дариус…

И больше она ничего не могла сказать: маркиз приник к ее губам торжествующим поцелуем и подхватил ее на руки.

1

Моя красавица (ит.).

2

Так называли принца-регента.

3

Английский публицист (1762–1835), историк, экономист демократических взглядов. В 1804 году был осужден на два года тюрьмы за статью против телесных наказаний в армии.

4

Золотая монета в один фунт стерлингов.

Content

Барбара Картленд
Скверный маркиз

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

1