Майер Герхард

Бородино

Герхард Майер

Бородино

Роман

Если допустить, что жизнь человеческая может управляться разумом, — то уничтожится возможность жизни.

Лев Толстой «Война и мир»[1]

«Я не хотел отвечать, Биндшедлер. Потом пришло повторное приглашение. Речь шла о юбилейной встрече. Мобилизовали нас как раз сорок лет назад. Многих и в живых-то уже нет. А встретимся еще раз, годика через три, допустим, так еще меньше останется…» — сказал Баур, шагнул к окну, вернулся к камину, опять к окну, заметил паутинку на ветке форзиции, вновь встал у камина.

«Значит, надо встрепенуться, надо включиться в процесс, освободить 11 ноября, оценить возможность поддержать отношения с друзьями, обменяться воспоминаниями.

И ровно в тот день, Биндшедлер, то есть именно когда была встреча, небо прояснилось. Установился восточный ветер, чем-то вроде запаха истории повеяло над местностью, и понеслись звуки труб, правда, неслышные. Настал ясный день», — сказал Баур. Он притулился к керамической облицовке камина, которая спереди, над топкой, образовывала каминную полку, где стояли три фарфоровые подставки, в двух торчали огарки свечей, в средней свеча полностью догорела.

Солнечные пятна на персидском ковре тем временем слегка побледнели.

«11 ноября я довольно рано прибыл в гарнизонный город. Стал слоняться вокруг техникума (ты же в курсе, я там высотному строительству обучался). К круглому фонтану отправился, к тому, который позади Липовой рощи. Погрузился взглядом в окно гимназии по эту сторону рощи, в котором, как нарочно, отражалось небо. Напомнил себе, что за таким же точно окном наверняка то и дело декламируют стихи, в том числе хрестоматийный стишок Гёте про розочку, и смотрят в глаза гимназистки, отражающие небо, небо над пустошью, где росла та самая розочка», — сказал Баур, заложив руки за спину и уставившись в какую-то точку в глубине сада.

«А потом, Биндшедлер, я зашагал по направлению к Городскому дому — месту нашего заседания. Дойдя до него, я развернулся и вновь направился к техникуму. Не без труда разминулся с целым отрядом бывших. Пересек кампус Высшей технической школы. Пошел своим когда-то обычным маршрутом, когда на переменках гулял. Но обсерватории по пути уже не встретил. Приблизился к вилле торговца сырами. Перед нею встал надолго. Полностью погрузился в мир фонтанов, с трех сторон окруженных фигурами Серебряного века. Лестницу обрамляли каменные ангелы, и я переводил взгляд с одного на другого.

Подумал о как минимум пятидесяти летних курортных сезонах, которые эти ангелы здесь выдержали, не состарившись и даже поз своих не поменяв», — сказал Баур, слегка скрестив ноги.

Я подумал о княжне Марье, о том месте из «Войны и мира» Толстого, где она решается отправиться в странствия. Потом перед глазами поплыли Праценские высоты, где князь Андрей Болконский (ее брат) лежал, истекающий кровью, сжимая древко знамени. И где он впервые в жизни обратил внимание на небо, на высоту, тишину, бесконечность небесного свода. Где он лежал, освободившись от страданий, желаний, надежд, открытый таинствам этого мира.

Я сидел нога на ногу. Смотрел через окно вдаль. Потом стал наблюдать за Бауром, который в данный момент ходил взад и вперед, то и дело посматривая за окно на ветку форзиции, которая вот-вот распустится.

«Когда я вернулся обратно к Городскому дому, Биндшедлер, туда как раз входила группа бывших. Я опознал только одного: Эрнст Шютц, ну помнишь, с которым мы еще вместе школу рекрутов заканчивали.

Поздоровались.

Я стал прикреплять юбилейный значок на воротник с левой стороны. Шютц мне помог. Кто-то протянул мне руку, представился, назвал меня по имени.

„Да-да, привет, Шаад“, — сказал я с радостной улыбкой, а про себя подумал: как бедняга изменился!

Вошли в холл гостиницы. За столиком сидел Фриц Цуллигер, он раздавал пригласительные билеты — за деньги. Фурье стоял рядом с ним, наш любезный служака из третьего полка. Он постарел. Носил усы.

Стояли все вместе, одной толпой.

Привыкали к именам.

„Фриц Хабеггер здесь?“ — спросил я. Мне сказали, что он уже внутри. И ротные пришли, и командиры взводов, вахтмейстеры, капралы, и майор Босхардт — тоже.

Пошли наверх в парадный зал. Столы были составлены в четыре ряда. Впереди — площадка для оркестра. На возвышении — стол в торце наших рядов, там сидели начальники. Третий взвод расположился за столами вдоль окон. Командир взвода Маттер пришел, вахтмейстер Эггер, Яун из стрелковых частей, который, казалось, пережил десятилетия, словно ангелы торговца сырами. С краю за столом обнаружил Фрица Хабеггера. Поздоровался. Подошел к нему. Положил ему руку на плечо. Сказал: „Фриц Хабеггер, стоит мне завести речь про действительную службу, как ты тут же приходишь на ум. Я говорю тогда, что вот тебя-то я бы без проблем всегда узнал, и ночью, и в лесу, и в любом другом месте, да на любом расстоянии, ей-богу. Всегда бы узнал тебя по бряканью котелка, по шагам или по кашлю. Да-да, ей-богу!!“

Хабеггер посмотрел на меня… Произнес: „Я тебя не знаю“.

Оркестр заиграл марш.

Фельдфебель Крэтли изображал бурную радость по поводу того, что собралось (последовало зову) так много бывших (168, по моим подсчетам). Он поприветствовал офицеров: капитана Ребера (теперь он — бригадир-полковник), капитана Амманна (теперь — подполковник), майора Босхардта (теперь он — полковник). Командир полка явился позже, высокий, худой, старый-престарый полковник Бахман, который когда-то принимал у нас присягу на пехотном полигоне. У него утром встреча была с однополчанами еще с Первой мировой», — сказал Баур и принялся прохаживаться туда-сюда.

«Биндшедлер, прекратив обороняться, мы дни напролет отступали на запад, шли ночами. Вдали громыхала гроза. „Они стреляли из Толстой Берты (гигантская немецкая пушка времен Первой мировой войны)“, — сказал я.

Пулеметчик Зуттер расслышал что-то о „толстых“ ружьях. И с тех пор его легкий пулемет стали называть толстым», — сказал Баур, прислонясь к камину.

Перед глазами у меня замаячили цепи гор, над которыми бушевала гроза. Я сказал Бауру, что у меня в памяти тоже запечатлелось то недоразумение во время ночного марша. И что пару лет назад я снова прошел весь тот маршрут.

«Итак, фельдфебель Крэтли выступил перед нами с приветственным обращением. Стали подавать еду: суп-лапшу с блинами, жаркое с картошкой, овощной салат. Лейтенант Маттер заказал красное вино. Ели. Чокались. Пили.

Биндшедлер, а для меня весь этот зал превратился в одну ледяную глыбу, в которую вмерзли лица, фигуры. Причем лед этот не казался местным, из наших ледников, это был лед русской тундры.

И с каждым взглядом, с каждым куском жаркого, с каждым глотком красного вина ледяная глыба подтаивала. Чем больше глотаешь картошки и мяса, тем отчетливее, тем живее, тем достовернее становятся люди за четырьмя столами.

Так что я лопал без остановки.

Таяние льда сопровождалось какими-то особенными звуками, какой-то свист воздуха, что ли, слышался, ветерка, гулявшего по каменоломням, где, бывало, упражняешься, занимаешься самоподготовкой, а от границы в это время доносится рокот орудий», — сказал Баур, опять уставившись в какую-то одну точку за окном, закинув руки за спину. Солнечные пятна тем временем уже немного сдвинулись. «Биндшедлер, мне не хватало Вилли Бютикофера, дояра из Винигер-Берге. Йохана Лемана мне не хватало, смешливого батрака из Эмменталя. Пауля Шаада, изготовителя циферблатов из Верденбурга, — мне даже показалось было, что я с ним поздоровался, — не хватало тоже. И еще много кого», — сказал Баур.

Я посмотрел в окно, за большой выгон, принадлежавший торговцу яйцами. Увидел, как Наполеон смотрит за Неман, в подзорную трубу, разумеется, используя пажа в качестве штатива. Утверждают, мол, Наполеон решил, что видит вдали русские степи, посреди которых и находится Москва. Какой-то уланский полковник, поляк, в безумном порыве воодушевления от присутствия Наполеона, ринулся со всем своим отрядом форсировать реку, и во время переправы сорок уланов из пятидесяти утонули вместе с лошадьми. Говорят, что Наполеон, не очень-то одобрив в целом этот показной героизм, позже наградил полковника орденом Почетного легиона — легиона, которым распоряжался лично. «Солнце сияло по-прежнему, хотя оно и было холодным, если можно так выразиться. Во время передышек, когда не надо было напрямую контактировать с ледяной глыбой (в которой происходили упомянутые изменения, сопровождаемые теми звуками), я смотрел в окно, где в поле моего зрения попадали, по крайней мере, три или четыре флага, висевших над улицей на натянутой веревке. Их трепал легкий восточный ветерок. Они были исполнены благородства и словно погружены в размышления, исторического толка, разумеется, — причем один из них, самый большой, флаг Швейцарской Конфедерации, вытягивался по ветру и реял почти горизонтально, потом опадал и начинал трепетать.

И я тогда подумал, слышь, Биндшедлер: „Вот они, флаги-то…“»

«Помнишь, как Болконский пошел со знаменем в руках навстречу французам (неважно, что знамя было не швейцарское), когда его земляки уже побежали от французов, и он практически остановил это бегство, бегство, которое разворачивалось прямо на глазах главнокомандующего Кутузова на Праценских высотах», — произнес я, прерывая Баура. Я уже не сидел, закинув ногу на ногу, я оперся на руки, готовясь вскочить, но все же остался сидеть.

Баур улыбнулся, посмотрел прямо перед собой.

«Да! Стало быть, там, в том зале, мне суждено было наблюдать практически воскресение из мертвых, овеваемое воздухом каменоломен, а на улице развевались флаги, благородно паря над домами на летнем курортном ветру», — промолвил Баур, снова скрестив ноги. Те самые ноги, которые, можно сказать, носили бравого пехотинца Баура вокруг всего света.

Баур подошел к окну, указал на ветки форзиции со словами: «Еще два-три дня, и они распустятся, я имею в виду — цветы. Я так рад, честно. Я люблю форзицию, она вся желтая такая. И знаешь, ветки, когда цветут, покачиваются так иногда, совсем как флаги».

У меня перед глазами снова встал Неман, за которым громоздились башни облаков, словно кто-то ставил театральные декорации, ожидая выхода героического тенора.

«Да, Биндшедлер, и тут как раз прибыл председатель городского совета. Он попросил чашечку кофе, за счет города, разумеется. Фельдфебель Крэтли сказал, что дождевая вода стекала за воротник офицерам. И что тем не менее целая группа стрелков (Фриц Цуллигер, еще трое и он, Крэтли) стреляли так метко, что завоевали штандарты. И он специально съездил в Лис эти штандарты забрать, чтобы они украшали нашу сегодняшнюю встречу. Вот, вывесил их здесь, стрелковые штандарты. А борьба была нелегкая. Но как бы то ни было, они победили. И лицо Цуллигера сияло. А фельдфебель словно куском подавился. Потом началось поминовение павших.

Фельдфебель Крэтли сказал, что шестьдесят пять наших товарищей (если я не ошибаюсь) оказались призваны в Великую армию усопших. Некоторые из них отправились туда еще во время действительной службы (кое-кто — по собственному почину, как тебе известно, Биндшедлер).

Он зачитывал погребальный список: Шаад Пауль… Бютикофер Вилли… Леман Йохан (который вроде, говорят, повесился)…

По сигналу Крэтли сто шестьдесят восемь человек встали, чтобы почтить память умерших.

Издали зазвучало „Мы шли под грохот канонады…“ в исполнении трубача, которого Крэтли, по-видимому, укрыл где-то позади зала, в коридоре», — сказал Баур, на ходу трижды хлопнув в ладоши, одарив меня улыбкой, которая затем исчезла с его лица.

«В четыре часа дня (по-моему, так) мемориальное заседание горной стрелковой роты было объявлено закрытым. В головах бродило вино. На улице еще светило солнце. Над улицами реяли флаги.

Я распрощался с товарищами из третьего взвода, с лейтенантом Маттером, впоследствии командиром полка; с капитаном Ребером, который позже стал бригадным офицером и, между прочим, выступил с докладом об обеспечении своевременной боеготовности, классный был доклад, кстати, если сравнивать с отдельными формулировочками фельдфебеля Крэтли, которые порой то в краску вгоняли, то в обморок — внутренне, конечно. Я попрощался и с Бахманом, этим длинным, худым, старым полковником. Упомянул к случаю, что когда пришел на встречу, то спрашивал, жив ли еще старина Бахман. Причем добавил тогда, что годика два назад вроде бы видел его издалека в Берне, но, правда, не поздоровался с ним. Офицер на входе заверил: нет-нет, Бахман давно умер.

Бахман разулыбался.

„Вот вам мой приказ, — сказал он, — в следующий раз подойти и поздороваться. Тогда мы с вами выпьем вместе чашку кофе или бокал вина“.

А организаторов, Биндшедлер, я проигнорировал, включая того самого вахтмейстера, которой отправил нас обоих через ледник Алеч без страховочной веревки.

Я его недавно видел на рынке. Он продавал какой-то женщине ветку форзиции».

Баур стоял у камина, неподвижно уставившись в одну точку в саду. Я сказал себе, что мы не виделись уже два с четвертью года со времени нашей прогулки по Ольтену; и что в Амрайн я, собственно говоря, приехал впервые в жизни; что, вполне возможно, мне (думал я, сидя на стуле, закинув ногу на ногу) суждено было находиться ровно в том месте, где в свое время стоял Баур, держа в руках коричневые полуботинки, а это, в свою очередь, напомнило Меретлайн — правда, та вместо полуботинок держала в руках череп ребенка и белую розу.

Ушли из гостиной, отправились в бывшую столовую, где раньше висела картина, изображавшая двух охотников во время утиной охоты, в тот момент, когда собака рвалась с поводка, поднятая выстрелом, второй охотник, не удержавшись, опрокидывался назад, падая из лодки в воду, утка падала вниз, а тот первый, с ружьем, покатывался со смеху, наблюдая всю эту сцену. Мы пошли наверх обедать, чтобы потом, после обеда, успеть поглазеть на детский маскарад.

Пройдя вперед, до поворота дороги, вспомнили о лепестках цветущей вишни, осыпавших траурную процессию. В привокзальном переулке помянули кузину Баура Иду, которая, заглядевшись на какого-то мужчину, неловко повернулась да и упала. Прошли через привокзальную площадь и, взглянув на пути, увидели другую кузину, Мину, которая стояла у окна вагона и с улыбкой приветствовала родственников, что могло создать в душе Баура впечатление, будто Мина только для того и родилась на свет, чтобы проездом через Амрайн поприветствовать своих родственников.

Всюду на привокзальной площади были разбросаны конфетти, преобладали лиловые, напоминая плац гимнастического союза, обсаженный отцветающими вишнями — японскими, конечно. Солнечный свет был белесого оттенка.

Мы прошли через подземный переход под железной дорогой. Стали попадаться первые детские маски. Баур сказал: «Ты знаешь, на карнавале, особенно в первые дни, время словно хочет закончиться. И мне кажется, что детские маски, особенно белые, с бубенцами на костюмах, способствуют тому, чтобы этого не случилось».

Ребенок в маске, которого вела за руку мама, нес трещотку, но вертеть ее был явно не в состоянии. Над нами взлетела целая стая голубей. «Биндшедлер, вон там ресторан, где обычно справляют поминки после похорон одноклассников, едят копченую колбасу и хлеб, пьют вино. И где на следующий день, ты ведь помнишь, остатки этой трапезы еще раз всплывают, рядом, в канализационной канаве. А напротив стена с плакатами, навевающими разноцветные партитуры греческих скал, от которых вздымается эгейский ветер, приносящий стрекот цикад», — говорит Баур.

Ребенок в маске перед нами отпустил руку матери, переложил трещотку в правую руку, стал ею размахивать. Вновь появилась стая голубей, на этот раз они полетели на восток. «Вон там жил Иоахим Шварц, ну тот, помнишь, который дерьмо из туалетов откачивал», — сказал Баур. Я глянул на этот двор, на каштаны, на то место, где стоял дом. Ребенок по-прежнему крутил трещотку. Я подумал, что в следующем доме жил майор кавалерии. И правда, западная стена походила на бугорчатый ковер, словно делящий фасад на лоскуты, за которыми рождались, жили и умирали — иногда и насильственной смертью.

«И ты знаешь, Биндшедлер, когда я вижу такую вот детскую колясочку на высоких колесах — вся белая, обода деревянные, — я невольно начинаю подозревать тут астральные субстанции, которые явно свидетельствуют, что прервалась нить времен», — сказал с улыбкой Баур, указывая на супружескую пару в масках и с коляской, только что свернувшую налево, за угол, и там, сразу за поворотом, приятели обнаружили целую толпу детей в масках, образовавшуюся перед рестораном «Медведь». Кто-то из масок уже прилип к игровым автоматам в ресторанном садике, другие гудели, визжали, швыряли конфетти.

«Этот ресторанный балдахин — видишь? — расписывал мой бывший одноклассник, Георг, он сейчас в Австралии живет», — сказал Баур. Посмотрели на балдахин.

Я вдруг увидел князя Андрея, как он, тогда, вечером 25 августа, лежит, облокотившись на руку, в разломанном сарае, на краю расположения своего полка, и в отверстие сломанной стены смотрит на стоящую у забора березу с обрубленными нижними сучьями, и размышляет о своей жизни, которая представляется ему тесной, тяжкой и никому не нужной[2]. Мне вспомнилось, что он, тем не менее, так же, как и семь лет назад в Аустерлице накануне сражения, чувствовал себя взволнованным и раздраженным; что его, князя Андрея, мучили в особенности три главных горя его жизни: утрата Наташи, смерть отца и французское нашествие на его страну. Я припомнил тот момент, когда князь Андрей, выпроводив всех своих посетителей (несколько офицеров и Пьера), вернулся в сарай, лег, растянувшись на покрывале, но не мог уснуть. Одни картины в его воображении сменялись другими, и на одной из них он надолго остановился. Когда Наташа однажды вечером в Петербурге рассказывала ему, как она минувшим летом, пойдя за грибами, заблудилась в большом лесу. И как она несвязно описывала ему и глушь леса, и свои чувства, и разговоры с пчельником. И как она, всякую минуту прерываясь, говорила, что не может рассказывать, что она рассказывает не так, что он ее не понимает. И как он, князь Андрей, всякий раз уверял, что прекрасно ее понимает. И как он действительно понимал все, что она хотела сказать. Больше того, именно эту-то силу и открытость душевную он и любил в ней, искренность души, которую как будто связывало тело[3].

Баур потянул меня в сторону. Я огляделся. Суматохи вокруг прибавилось. Я сказал, что меня только что посетило видение при виде того расписного балдахина: я воочию наблюдал, как Наташа рассказывает князю Андрею о случае в лесу, когда она собирала грибы. Баур расхохотался. Кругом свистели, вопили, трещали. На деревьях болтались бумажные змеи. Парочка с коляской остановилась немного поодаль. В юго-восточном углу ресторанного садика на мачте вяло шевелился флаг. Статуя сирены на крыше пришкольной постройки походила на гриб.

«Биндшедлер, смотри, вот там, на первом этаже, был парикмахерский магазин, — сказал Баур, указывая на дом напротив. — Хозяйничал в нем долгое время один автогонщик по имени Кепеник, курил как паровоз. На затылке у него вечно были фурункулы. Прямо над ним жил Бенно, мой родной брат, он тогда на металлургическом заводе работал, гимнастикой увлекался, а летом все по грибы ходил.

Бенно жил в постоянном страхе, что жена его обманет; например, вернувшись домой, он тайком шарил в платяном шкафу или вызывал специального агента, чтобы при свидетеле поймать свою Розу с поличным. А в свободное время ходил за грибами и больше всего любил лисички собирать. Я иногда ходил с ним за компанию, с превеликим удовольствием. И когда я сегодня вижу лисички, ну, скажем, на базельском рынке, перед глазами сразу встает моя мать, которая склонилась над плитой, трещат в топке дрова, а она помешивает в сковородке лисички, и запах жареных грибов, наполняя дом, опять-таки напоминает о Бенно, который хотел поймать Розу с поличным. Вот так оно и идет все по кругу, Биндшедлер», — добавил Баур. Возникло такое чувство, что нить времен все-таки не порвалась, вернее, что опасность разрыва миновала. Но, с другой стороны, мгновение стало восприниматься как нечто долговечное.

Под ресторанным балдахином маски кружились в хороводе, съезжали с горки, размахивая трещотками и бумажными змеями. В магазине напротив — ну там, где раньше заправлял своим парикмахерским салоном Кепеник, висели в витрине модели самолетов и громоздились картонные коробки. Я попытался представить себе, как выглядел этот самый Кепеник, заядлый курильщик с фурункулами на затылке, и решил, что у него наверняка была привычка носить шейный платок, даже за рулем гоночной машины.

«Биндшедлер, видишь вон того барабанщика? Я ведь его еще раньше спросил, умеет ли он вообще барабанить. Он с улыбочкой кивнул. Сдается мне, он забыл, что маску на лицо напялил, смотри, груша вместо носа. Этот парень, лет ему вроде около сорока пяти, он внук вдовы столяра, мы с Катариной ее время от времени навещали, ходили к ней в этот столярский дом, и там, на парадной половине дома, в гостиной, висела ее свадебная фотография, под которой она обычно в кресле сидела, и эта самая фотография с каждым разом темнела, деталей уже было не разобрать. Он на складе работает, этот внук, на штабелере ездит. Жена от него сбежала. Дети тоже куда-то подевались. А живет он ровно там, где раньше скорняк жил, который, к слову, тоже работал на металлургическом и гимнастикой увлекался, и в детстве я ему все кроличьи шкурки таскал и всякий раз боялся, что они ему не сгодятся.

Для внука вдовы столяра это великие дни, Биндшедлер, дни карнавала-то. В Амрайне всегда бывали люди, для которых карнавал — главное время. Люди, которые исключительно в такие дни и становились, собственно говоря, понятны другим», — сказал Баур.

Человек этот как раз тут и начал барабанить. Дети в масках выстроились в колонну следом за ним. Сразу вспомнился гамельнский крысолов. Пошли за ним на некотором расстоянии. Последними в карнавальном шествии шагали наши старые знакомые с детской коляской, у которой, судя по тихому покачиванию, обода были кривые. На площади перед «Медведем» кругом виднелись лиловые лужи. Ветер то и дело спускался вниз с балдахина и бороздил эти лужи.

Перед моими глазами встала Наташа, как она вместе с братом и дворней ехала в маске на санях к дяде в соседнее имение, участвовала в охоте на волков, и с охоты ее встречала балалайка. Оказалось, что это — распоряжение дяди, всякий раз встречать охоту балалайкой, а слуга-балалаечник сидел в охотнической.

Детская карнавальная процессия миновала бывшее подворье майора кавалерии, прах которого, говорят, был развеян из дырявой урны по ветру в буквальном смысле этого слова. Прошла мимо бывших угодий Иоахима Шварца, которые прежде тоже находились по ту сторону местной речки, текущей сейчас где-то под тротуаром. Оставила слева ресторан, где Баур с одноклассниками в память о погибших школьных товарищах вкушали копченую колбасу с красным вином и хлебом. У края дороги, в ветвях, извивались бумажные змеи. Конфетти продолжало сыпаться прохожим в лицо или за шиворот. Парочка с коляской немного подотстала. Слышался как будто скрип колесных ступиц. Многие дети сдвинули свои маски на затылок, и казалось, что они пятятся задом. Барабанщик во главе колонны вовсю обрабатывал, обстукивал пластиковую мембрану. Глядя на стену, увешанную плакатами, я попытался представить себе белую детскую маску с бубенчиками под костюмом, которой приходилось в одиночку шагать по Амрайну, потерявшись под вечер первого дня карнавала. Именно в этот момент опять показалась стая голубей, летящая на запад. Через несколько минут голуби пересекли детскую маскарадную процессию в восточном направлении. Пройдя через подземный переход, вышли на площадь, на которой рядком стояли сплошные магазины. Здесь барабанщик остановился. Море масок заполонило площадь. «Вон там, Биндшедлер, стояла красная гостиница, ее потом снесли! — сказал Баур, кивком головы указывая на торговый центр „Кооп“. — В красной гостинице была штаб-квартира духовой музыки. Слышишь, Биндшедлер, по весне, когда ее снесли, окрестные каштаны ночи напролет проводили в сомнениях, растить ли им и нынче из своих почек новые голубиные крылья. А осенью, когда они все-таки вырастили из почек листья, они лежали, сброшенные, голубым эхом — подобные мертвым птицам». Баур улыбнулся, провел рукой по лбу. Над торговым центром стояло белое облако. Я перенес тяжесть тела с правой ноги на левую, прислушался к трещоткам, трубам и тамбуринам.

«Красная гостиница была построена в конце того века, типичный фин-де-сьекль. Вход в ресторан, пара ступенек наверх, располагался на северо-западном углу. С восточной стороны к гостинице был пристроен мясной магазин, собственно, филиал конторы Иоахима Шварца. Дальше шла еще одна пристройка, универмаг, теперь все это как раз и называется „Кооп“. Там работал один управляющий, он еще фигурирует на снимке с гимнастами, который висит у моей дочери над столом, ну, ты знаешь, тот самый снимок, который под определенным углом зрения отливает перламутром, а сделано фото перед пивоварней. Раньше здесь главная улица проходила, потом вела через железнодорожные пути, и, стоя перед барьером, когда опускался шлагбаум, можно было причаститься колбасному магазину, впрочем, только вприглядку, через сетчатку, — тому самому колбасному магазину, владелец которого одним из первых в Амрайне завел себе автомобиль, причем не обыкновенный какой-нибудь, а такой очень спортивный, практически гоночный. А в ветвях могучей липы, которая до сих пор стоит, запутывалось небо, особенно осенью, когда над Амрайном задувал драконий ветер, превращая телеграфные провода в струны арфы и разучивая зимнюю песню, поначалу совсем тихим голосом.

Эта площадь была своего рода эпицентром карнавала. Приезжие общества гимнастов, и среди них самый активный — кружок из Инквила, выступали здесь с танцевальными программами, показывали танцы — негритянские, индейские, цыганские. В цыганских во время танца ударяли в тамбурины кулаками, били по локтям и коленям. А потом неделями напролет мы пытались передать мальчишкам искусство цыганских, индейских и негритянских танцев, стремясь подражать образцам в одежде, вооружении и музыкальных инструментах. И то же самое вооружение мы использовали осенью, в пору традиционных сражений, под звуки арфы драконьего ветра», — рассказывал Баур. Он подвергся нападению в виде пригоршни конфетти, которую, проходя мимо, бросила ему прямо в лицо дама с детской коляской, сделав вид, как будто так и надо. И вправду, теперь было хорошо слышно: ступицы и оси детской коляски требовали смазки. И еще вблизи отчетливо видно было покачивание коляски, вызванное кривыми ободами, зато из поля зрения ускользнуло ее содержимое, о котором у Баура уже сложилось свое мнение. Парочка с коляской удалилась в сторону пивоварни, подтверждая подозрения Баура, что именно паре с детской коляской и детской маске с лошадками или санками под белым костюмом предстояло выступить на карнавале в одиночку, одиноко или, так сказать, потерянно.

Продвинулись на несколько шагов вперед. Баур стряхивал с плеч конфетти. Торговый центр походил на теплоход: вот первая палуба, вторая, третья, — но до парохода с Миссисипи явно не дотягивал.

«А здесь, вот на этом самом месте, каждый раз в понедельник вечером, устраивали грандиозный спектакль. Маски плыли по площади, танцуя, жестикулируя, крича, они двигались от гостиницы к „Павлину“, от „Павлина“ — к гостинице, причем обслуга „Павлина“ перемещалась в гостиницу и работала там — и наоборот. Ресторан „Павлин“ находился к югу от красной гостиницы, и вместе они образовывали прямой угол в северо-западном направлении. В ресторане красной гостиницы стояло электрическое пианино. Музыку задавала картонная лента с дырочками. То была музыка фин-де-сьекль, звуки которой время от времени, и прежде всего в дни карнавала, роем устремлялись из красной гостиницы, взвиваясь вверх, и терялись в кронах каштанов, листья которых ложились на землю, словно мертвые птицы», — сказал Баур и втянул в себя воздух, присвистнув высоко и низко. Между тем какой-то ребенок в маске встал перед Катариной, чтобы поздороваться с ней. Катарина протянула ему руку, низко поклонилась, похвалила самодельную маску. Все по-прежнему было пронизано белесым светом. Никакого ветра в тот момент не чувствовалось.

«Здесь я однажды прогуливался в наряде пекаря, вместе с Линдой. А распорядитель по костюмам, его звали Остервальдер, так до сих пор и стоит на своем стуле, овеваемый время от времени перламутровым глянцем, слева, в самом заднем ряду, там, где все почетные члены, в темном костюме, из-под расстегнутого пиджака виднеется двухцветная лента гимнастического общества. Этот коллективный портрет гимнастов, как ты знаешь, долго хранился у нас на чердаке, заслоненный пружинным матрасом, в коричневой рамке, немного запыленный, разумеется», — сказал Баур, оглядываясь вокруг, словно занимаясь подсчетом отсутствующих каштанов.

«А вот тут недавно прошагал мимо один человек, пружинистым шагом, словно был обут в мокасины, можно было подумать, что его задача — явиться или уйти незамеченным. Этот человек пятьдесят лет назад был одним из устроителей ночного натюрморта в дни Амрайнского карнавала: комнаты в „Павлине“, распахнутая дверца кассы, в детской кроватке дочка хозяина — с комком ваты на лице», — сказал Баур.

Внук вдовы столяра, громко барабаня, зашагал в сторону Юрских гор, выбеленные вершины которых высились на севере, а контуры, если глядеть отсюда, то и дело прерывались стоящими кругом объектами недвижимости, но все равно можно было догадаться, что контуры эти мягко растворяются в небе, наподобие музыки Чарлза Айвза, теряющейся в молчании, в тишине. Между тем дети в масках вновь построились в колонну и зашагали следом за барабанщиком, причем девочка в самодельной маске бежала с мамой за руку позади всех. Мы пошли за ними на некотором расстоянии.

«Биндшедлер, вот здесь тоже открывалась возможность кое-чем поживиться, и опять только вприглядку», сказал Баур, указывая на мебельный магазин, стоявший напротив здания школы. Прежде он был покрашен в желтый Имперский цвет, и это неизгладимо врезалось в память. В первые два года учебы это созерцание мебели их особенно развлекало. У них была учительница, которая всегда ходила в коричневых полуботинках, она первая однажды принесла в школу бананы и засахаренный бернский лук. А на полуботинках у нее были настоящие индейские шнурки. Эта учительница переехала потом в Берн. Позже она умерла от атеросклероза, так что ее никто с тех пор не видел.

Мы шли мимо здания школы.

«Здесь, в северо-западном крыле, слышь, Биндшедлер, были старшие классы. Здесь и распустилась пышным цветом любовь к Линде. А вот там, слева, видишь окошко с барочной кованой решеткой? Там находилась школьная лавка, и мои коричневые полуботинки были куплены именно здесь, ну те самые, для конфирмации. А железная ограда справа — она еще тех времен. И турник тоже, я на нем большой оборот делал. Гимнастика была моей страстью. Я даже подумывал, не стать ли мне акробатом в цирке», — сказал Баур.

На крыше трансформаторной будки каркала ворона, но ее перекрывала барабанная дробь в исполнении внука вдовы столяра, чья свадебная фотография, по мнению Катарины и Баура, постепенно темнела.

«На эти деревья, — сказал Баур, указывая на каштаны южнее пивоварни, — я частенько засматривался из окон того самого северо-западного крыла, особенно весной, когда нежная зелень окутывала кроны и сквозь нее просвечивал фасад пивоварни, прямо как в Париже».

После того как детская маскарадная процессия расползлась между столиками на террасе ресторана, он встал, прислонившись спиной к каштану, этот внук вдовы столяра.

Между тем время подходило к четырем часам дня. Все так же светило солнце. Его белесый свет ложился на крыши, на юго-западные фасады, на кроны каштанов сверху, освещал он и людей (во всяком случае, те части их тел, которые были к нему обращены). Сейчас, в карнавальную субботу, в первый день того великого (по Бауру) представительного времени, когда мир раскрывается во всем своем великолепии, каковое и на самом деле, очевидно, ему присуще, чтобы во все оставшиеся триста шестьдесят два дня действовать словно под маскировкой. Из переулка открылся вид на Юрские горы. Я сказал Бауру, что эти горы своими мягко расплывающимися очертаниями напоминают мне музыкальные композиции Чарлза Айвза, которые точно так же словно тают, уходя в тишину. Баур ответил, что если смотреть на эти горы с шоссейного моста, то эта расплывчатость настолько бросается в глаза, особенно вечером в хорошую погоду, что возникает соблазн — коли уж привлекать какие-то музыкальные ассоциации — сравнить это таяние с Четвертой симфонией Шостаковича, причем постепенное затихание звуков в этой симфонии, во всяком случае для него лично, самое захватывающее во всей истории музыки, насколько он может судить, опираясь на ретроспективный обзор. Причем в истории музыки речь идет скорее не об обзоре, оценке на взгляд, а о суждении на слух, о прослушивании. Следующую, Пятую симфонию, Шостакович, реагируя на критику партии, завершил совсем иначе, так сказать, громоподобно.

Между прочим, как раз недавно он наткнулся на имя Шостаковича в связи с портретом русской пианистки Марии Юдиной, о независимости и личном мужестве которой Шостакович сообщает такие вещи, что дух захватывает. Например, она всегда и в любой компании сообщала о своих религиозных убеждениях, даже в тех условиях, когда атеизм в России настолько доминировал, что одна принадлежность к церкви имела для человека скверные политические последствия. Ее платье, напоминающее монашескую рясу, также красноречиво говорило о стремлении открыто провозглашать свою веру. Самая невероятная история, однако, связана со Сталиным. Диктатору понравилась непостижимым образом попавшая к нему пластинка с до-мажорным фортепианным концертом Моцарта № 25, по каталогу Кехеля № 503. Он распорядился отправить пианистке 20 000 рублей. Она (по словам Шостаковича) ответила следующим письмом: «Благодарю Вас, Иосиф Виссарионович, за Вашу помощь. Я буду молиться за Вас денно и нощно и просить Господа, чтобы он простил Ваши прегрешения перед народом и страной. Господь милостив, он простит. А деньги я отдам на ремонт церкви, в которую хожу». С Юдиной ничего не сделали. Утверждают, что пластинка с моцартовским концертом стояла у Сталина на диске патефона, когда его нашли мертвым в загородной резиденции.

Во времена всеобщего нивелирования личности и сходящего на нет индивидуализма фигуры, подобные Марии Юдиной (судя по портрету), несли людям утешение и радость. И, наверное, такие характеры могли формироваться и расцветать только под диктаторским давлением, когда попиралась духовная свобода.

Баур поправил на голове шляпу.

Вечерами на исходе лета над Юрскими горами нередко появлялись барашковые облачка, розовые, и было их очень много, и тогда размывание очертаний превращалось в величественную симфонию угасания. И если такие вечера приходились на субботу, то по воле случая с белых церковных колоколен вдоль хребта Юра лился колокольный звон, мощно вливаясь в эту симфонию угасания.

Прошли мимо пивоварни. Баур забыл оповестить окружающих, что именно здесь когда-то фотографировалось общество гимнастов. Но, судя по двум каштанам, слева и справа обрамляющим дом, по балкону над парадным крыльцом и черным кованым перилам, наверняка как раз здесь и было то самое место, где управляющий универмагом стоит на стуле в самом заднем ряду вместе с тремя другими ветеранами гимнастического общества, а само общество сгруппировалось вокруг.

А каштан, который высится с северной стороны, — тот самый, в семи шагах от которого стоял Баур, когда мимо проезжала праздничная процессия госпитального базара, и вместе с нею — Иоганна, изображавшая Гельвецию, в повозке с упряжкой убранных цветами лошадей.

Баур посмотрел на землю. И здесь тоже кругом все было усыпано конфетти. На кустах и выступах стен висели бумажные змеи, красные и зеленые.

Завернули на дорожку, по которой наверняка частенько хаживали Гизела, Юлия, Иоганна, а также Бенно и Филипп. Миновали вишневый сад на повороте дорожки. Сквозь ветви яблонь увидели значительный фрагмент Юрского массива, который простирался на восток, и в верхней его части виден был какой-то замок. В отчетливой прозрачности мгновения вороной жеребец, стоявший под яблонями на лугу торговца яйцами, воспринимался как статуя.

Подойдя ближе, Баур сказал мне: «Вот за этой дверью на гумно Филипп однажды встал, подняв вверх мотыгу. Он сказал: „Если попробуешь войти, я опущу мотыгу!“ Я вошел. Он опустил мотыгу… Несколько месяцев спустя я за Филиппом погнался. Он споткнулся о каменный колодец за домом, колено повредил, причем серьезно, — сказал Баур и посмотрел на опорную балку крыши, словно хотел сказать, что под этими стропилами училось жизни не одно поколение; потом указал на дощатый пол гумна и добавил: — Здесь стояла паровая молотилка, которая в конце лета путешествовала от одного двора к другому, испуская клубы дыма. В те же времена часто случалось, что локомотивы на железной дороге, выбрасывая искры, поджигали живые еловые изгороди вдоль путей, и это очень беспокоило стада коров, а тем временем сливовые деревья вверх и вниз по долине вбирали в себя всю голубизну неба, пронизанного ястребами, которые парили попарно в вышине, издавая пронзительные Крики, что немного не согласовывалось с созидательным занятием сливовых деревьев».

Я подумал о полковнике Бахмане, том древнем тощем старичке, которого Баур посчитал умершим. Луч солнца, пробившись между кирпичами, отразился в сияющей лысине Баура, который именно в этот момент обернулся и сказал: «На одном из этих ящиков лежал когда-то увитый лентами венок, который мы доставили в Цюрих на похороны Бенно. Он лежал под ясным небом в открытом гробу, можно было разглядеть левый клык у него во рту». Баур надел шляпу, обстоятельно придал ей нужную форму. Обойдя дом, он остановился и сказал, что именно здесь стоял свояк Фердинанд, глядя на вишню и произнося знаменательные слова о том, что больше никогда не допустит, чтобы его вишни разрастались так высоко.

Он спилил у них все верхушки. Он не хотел, чтобы вишни у него были высокими. На газоне западнее садового домика цвели желтые весенники, попадались и белоцветники. Даже подснежники встречались порой. Позади, в плодовом саду, виднелась белая дымка. Подойдя ближе, я убедился: это все белоцветники. Баур присел на корточки и замер, возможно, ожидая порыва ветра, чтобы ощутить аромат, — и дождался.

Солнце явно собиралось уже скрыться за холмом. Снова, подойдя к весенникам, я подумал, что это наверняка та самая вишня, под которую Анна с криком убежала прятаться от своих преследователей, намеревавшихся сплавить ее в психиатрическую клинику. Прохладный ветер освежал виски. Солнце зашло незаметно, никакого торжественного зрелища не было.

«Биндшедлер, ровно там, где ты стоишь, была раньше земля для пастбища и пашни. На северо-западе по весне всегда зеленело пшеничное поле, в середине лета оно уже было золотым и напоминало морские волны, когда поднимался ветер. А мужчина с пегой окладистой бородой, отец Анны, был, что называется, архитектором этого ландшафта, он делал так, чтобы осенью прямоугольный участок земли в северо-западной части его земельных угодий начинал выделяться насыщенным бурым цветом, а через несколько недель на этом участке появлялась нежная зелень. Секрет был прост: он сеял пшеничные зерна, бессознательно имитируя ван-гоговского „Сеятеля“, правда, еще через несколько недель ему приходилось мириться с тем, что всю его забаву с бурым и зеленым перечеркивала зима, растянув над возделанным полем белое покрывало, словно призывая глаза к покою, по крайней мере на несколько недель, после чего здесь начиналась настоящая оргия красок, предстающая отдохнувшим глазам вокруг вновь обретенного прямоугольника, покрытого нежной зеленью, и все это была прелюдия к победоносному круговороту», — сказал Баур, профиль которого на фоне гаснущего неба напоминал вырезанный ножницами силуэт. Полувальмовая крыша дома Баура отливала перламутром. По Амрайну разносилась барабанная дробь.

Поленница у северной стены дома в основном состояла из сливовых поленьев — на дрова порубили сливу, пораженную древесным грибком, который вредил дереву последние два-три года: ветки сделались ломкими, листья и плоды становились все мельче и мельче, сказал Баур. А ведь он мастерски завалил его, это дерево: обнажил боковые корни вокруг ствола, обрубил их топором и потом только свалил дерево с помощью веревки, привязанной к верхушке. Когда дерево упало и обнажились мощные стержневые корни, оказалось, что они полностью изъедены грибком, а ведь это и была причина, почему сливу непременно надо было убрать. Если бы он его просто спилил, сказал Баур, оставалась бы, кроме того, опасность, что крестьянин во время сенокоса наткнется на пень.

Ему было жаль этого дерева, ведь более полувека назад он срывал с него спелые сливы; иногда целыми днями, как говорится, торчал под ним, прислушиваясь к местности, правда, ничего особенного не слышал, потому что в ту пору здесь находились только дома акушерки, почтальона и мужчины с пегой окладистой бородой. Соседней фабрики тогда еще не было. Здесь, в основном, заготавливали сено для коров, потому что на клочке земли под названием «треуголка» росла всего одна яблоня — золотой ранет, а клочок этот Бенно взял в аренду у одного землевладельца. На соседнем поле, отделенном от «треуголки» ручейком, когда-то стоял лен. Когда лен однажды зацвел, синими такими цветами, Баур нарвал себе букет. Хозяин этого поля нажаловался тогда его матери, что, впрочем, не избавило Баура от пристрастия к голубому цветку.

Однажды во время игры одна девчонка улеглась в боковую борозду на этом поле. Тогда он принес в ладонях воды из того самого ручейка, что отделял льняное поле от «треуголки». Эту воду он вылил девочке на венерин бугорок; а брат этой девочки, помнится, все играл своим париком, стоя на перроне в Амрайне, когда служил в армии, десятилетиями позже, разумеется, проговорил Баур, повернув лицо к угасающему небу, и так замер на некоторое время — вид его чем-то напоминал старую фотографию.

Он был дитя природы, не иначе, сказал про себя Баур, вновь поворачиваясь ко мне, поэтому вновь почувствовал себя в своей тарелке только тогда, когда в поте лица своего стал возделывать фруктовый сад. На это же указывает и его увлечение Торо, Генри Дэвидом Торо, который построил себе в лесу хижину, на берегу озера, чтобы годами наблюдать за рыбами, травой, кленом, белкой, землеройкой, лисой, совой, снегом, ветром, молнией, льдом. Причем свои наблюдения он описал и сделал это до того удачно, что книга являет собой захватывающее чтение даже в переводе. Баур все время испытывает тягу к такому образу жизни, но редко может себе позволить помечтать об этом. Ведь так всегда: именно тем, что тебе близко, ты, по странному стечению обстоятельств, с легкостью пренебрегаешь. Именно так происходит у него с «Войной и миром» Толстого: всю жизнь — и всегда это происходило осенью — он испытывал отчетливую потребность в этой книге, но только минувшей зимой ему довелось эту потребность удовлетворить.

Тем временем мы зашли в садовый домик. Стояли оба, опустив руки по швам, взгляды устремлены на Юрские горы. Было уже совсем холодно. Что нас действительно объединяет, произнес Баур, так это, видимо, любовь к Востоку, я имею в виду славянские народы. Приходится признать, сказал он, что Россия для него воплощает страстную тоску по родине, возможно потому, что она такая большая — и такая истерзанная. Он считает, что на земле мало народов, которые столь самодостаточны. А те деформации, которые они испытывают сегодня, те непостижимые, бессмысленные деформации — они чем-то напоминают инфекционные заболевания, их просто нужно пережить, они — вроде насморка.

Мы оба посмотрели на Юрские горы, над которыми ширился покров тени. Я убедился, что весь южный склон порос буками, и представил себе, как четко выделяются буковые стволы на белом фоне, когда там выпадает снег. Вспомнил, что (по рассказам Баура) горы начинают как бы кипеть еще за несколько дней до наступления плохой погоды. Попробовал представить себе эту картину и тогда действительно услышал далекое пение лесов, и это пение перенесло меня назад, в тот вечер накануне битвы при Бородино, когда главнокомандующему сообщили, что пехотинцы надели белые рубахи, они готовили себя к завтрашнему дню, к смерти. На что Кутузов сказал: «Чудесный, бесподобный народ! — А потом, качая головой, с закрытыми глазами повторил еще раз: — Бесподобный народ!» Из Амрайна доносились звуки трещоток и рожков. Где-то совсем далеко гремел барабан.

Еще раз вышли наружу, в сад. Баур остановился, указал на островок свежей земли и сказал: «Здесь стоял клен, причем с тремя стволами. Но ты видишь, Биндшедлер, между этим каштаном и той группой ореховых деревьев уже ничего больше не помещается, тесно. Поэтому мы с Катариной и решились убрать этот клен. А здесь, где сейчас ты видишь несколько кустиков белоцветника, тоже стоял клен, правда, другой — красный, у него такие же цветы, как у шарообразных кленов на улице Индустриштрассе. Он плохо сочетался с соседними деревьями, да еще вдобавок так резво пустился в рост, что забот с ним было хоть отбавляй. К тому же осенью, когда он сбросил листья, образовалась целая гора палой листвы. А в нашем возрасте, Биндшедлер, развивается отвращение к палым листьям. Березы мы тоже спилили. Они стояли слишком близко к дому, водостоки то и дело засорялись березовыми сережками, а по осени — забивались листьями. Помимо прочего, березы относятся к разряду деревьев, которые не терпят обрезки, они, можно сказать, истерично реагируют на вмешательство в свой рост и всегда в ответ на обрезку начинают буйно и необузданно расти.

А видишь, Биндшедлер, вон ту низинку возле сливы, здесь раньше находился пруд с утками и гусями. Вокруг него стояли индюки, издавая клокочущие звуки, покачивая гребнями. Сад был обнесен проволочной сеткой, и зимой, покрытая инеем, в лучах солнца она казалась гибким драгоценным ожерельем. Мы видели его в окно гостиной, во всяком случае ту часть, которая выходила на улицу и где стояла старая вишня. Возле нее наш последний вороной конь еще раз оглянулся на дом, когда коновал уводил его», — сказал Баур, почесал себя за правым ухом (четырьмя пальцами правой руки, на тыльной стороне которой виднелись родинки), с плотоядным выражением прикрыл правый глаз и голову слегка склонил вправо, а левую руку чуть приподнял и в этой позе напомнил ангела, стоящего справа от ступеней крыльца, у входа на виллу торговца сыром, поднимая над головой лавровый венок, который (венок) вызывает в памяти тамбурин, когда цыганки вскидывают его над головой во время карнавала (по рассказам Баура) на площади перед красной гостиницей.

«На том месте, где сейчас стоит садовый домик, находился мой маленький садик, Биндшедлер, а в нем малина, клубника, астры, морковка. Особенно меня интересовала клубника. Она казалась мне чем-то чужеродным, чем-то из доисторических времен. Там я проводил эксперименты, ботанические эксперименты, обреченные на неудачу. В мой садик однажды забрела курица. Я пытался курицу прогнать. Курица вспорхнула, натолкнулась на проволочную сетку, упала, да так и осталась лежать, видимо, стала жертвой сердечного приступа. Так что мои контакты с курами отягчены муками совести», — подытожил Баур.

Теневая завеса над южными склонами Юры сгустилась, небо на западе поблекло, бывшее имение Анны стало темнее.

Я сказал Бауру, что мне только что пришло на ум слово Араканга, он знает, это зоопарк на Унтерфюрунгсштрассе, семнадцать, в Ольтене. Мне пришло в голову: бывают же такие роскошные слова: вот эта Араканга, к примеру, или — Бородино.

Было, как я уже сказал, очень прохладно. Пошли в дом, чтобы на втором этаже поужинать: рис с шампиньонами, зеленый салат. Гостиная была обшита деревом. К западной стенке лепилась скромная книжная полка. В проеме между окнами висела «Девочка на красном фоне» Анкера[4] (разумеется, репродукция). Офорты с изображением трав и пейзажей украшали остальные стены.

На десерт подали кофе и печенье. Баур сказал, что раньше он был заядлым курильщиком. С двадцати четырех лет он больше не курит — по случайному совпадению ровно столько же лет, сколько он дымил как паровоз. Он считает, что курение сжигает духовную энергию. Кстати, именно в этой комнате лежала Лина, жена Филиппа, когда у нее был туберкулезный менингит, и она выздоровела.

Над полями и угодьями между тем наступила ночь. Уже замерцали отдельные звезды. Серп луны висел прямо над Амрайном, где все слышнее громыхал карнавал: шутихи, гудки, сигналы трубы, беспорядочный барабанный бой.

Я подумал о Филиппе — и о вопросах, которые хотел бы задать.

Поблагодарил Катарину, собрался было спуститься вниз, но взгляд упал на один из офортов с изображением горы, цветной офорт, Баур, видимо, тоже обратил на него внимание, потому что тут же ни с того ни с сего подошел ко мне и сказал: «Завтра вечером именно здесь — причем топографически изображение не очень точное — будут праздновать День солнцестояния. На гребне этой горы зажгут огни, точно не менее пятидесяти, а у подножия будут запускать ракеты, чтобы в ночном небе распустились хризантемы, японские вишни (все в цвету, конечно), целые сады. А вот оттуда, — и он указал на место правее офорта, — другой такой же клуб будет стараться запустить в небо свои огненные сады, тоже с помощью фейерверка, внизу границу обозначат горящими кострами. Раньше этот праздник солнца праздновали каждый год, и всегда в карнавальное воскресенье по старому календарю, в восемь вечера, открывался он выстрелами из ракетниц. Это очень известная церемония. И тебе, Биндшедлер, думаю, понятно, что с годами, по прошествии десятилетий, она слилась воедино с религией, с карнавалом, с танцами инквильского гимнастического общества, которые исполнялись каждый раз на площади перед красной гостиницей — все эти индейские, негритянские и цыганские танцы. И если в течение года вам доведется увидеть замок Бехбург, то нередко вместе с ним вы видите хризантемы и огненные сады, и именно в тех местах исполняются упомянутые танцы».

Баур надел очки, показал пальцем на какую-то точку на офорте со словами: «Видишь, вот Амрайнская церковь. Это южный склон Юрского массива. Правда, замок Бехбург уже не так выглядит. Вот эта башня еще стоит, и та — тоже, но строения между ними уже разрушились, только фасады остались, а за ними ничего нет. На их месте сейчас висячий сад, и позади него старые каштаны, они хорошо видны.

В этом замке Бехбург я был однажды на дне рождения. Причем тогда мне впервые довелось посмотреть на Амрайн сверху. Южный склон Юры я до того момента тоже никогда не видел с этой перспективы. Вид на Швейцарское плато был просто грандиозен. Во время праздника я не раз заходил и в висячий сад, бывал там и в сумерках, и ночью — чтобы взглянуть на окружающие земли или чтобы снаружи заглянуть в пиршественный зал, одновременно держа правую руку на бруствере, чтобы прощупать пульс замка. Я люблю этот замок, Биндшедлер. Ну а кто, собственно, не любит замков? Недавно я прочитал книжку о замках Луары, довольно бегло ее просмотрел — и выяснил, что эти замки очень интересовали Бальзака, некоторые из них даже попали в его книги. Я стал думать о Бальзаке лучше.

Всякий раз заново для человека оказывается сюрпризом, Биндшедлер, что местность, импонирующая человеку, сразу вызывает в памяти образ женщины, и ты непроизвольно приписываешь ей историю жизни, обязательно связанную с обсуждаемой местностью и обладающую красноречивыми, хотя и юношескими, достоинствами. Причем выдуманные истории жизни всегда оказываются проще, чем реальные». Он отступил на шаг. Снаружи слышались вопли, гудки, беспорядочный барабанный бой.

«Так вот, значит, речь у нас шла о замке Бехбург, который сейчас выглядит несколько иначе. Теперь к замку ведет аллея. У меня она всегда связана с Рильке, с его „Осенней песнью“. И когда я по этой аллее шагаю, Райнер Мария Рильке тут же присоединяется и шагает вместе со мной. И восточная башня Бехбурга кажется мне тогда башней замка Мюзот, где Рильке заканчивает свои „Дуинские элегии“, где на него находит ужасающая немота, в этой атмосфере его сводит в могилу болезнь, а далекая возлюбленная преданно ухаживает за ним до смерти — находясь далеко от Мюзота», — сказал Баур и добавил, что День солнцестояния празднуется теперь раз в три года.

Катарина тем временем отнесла всю посуду на кухню и сразу приступила к мытью. Мы предложили свою помощь, она отказалась.

Снова отправились в путь, спустились вниз по лестнице, вышли на террасу и остановились. Баур указал на фруктовый сад, говоря: «Вон в той низине стоял обрубок ивы, прутья которой действительно шли на плетение корзин, а плел их Якоб-корзинщик, тот, что жил на склоне и был не только корзинщиком, но и пасечником, коз разводил и за деревьями ухаживал. В этом саду тоже есть деревья, которые он прививал. Он применял прививку черенков в расщеп. Просто никакого другого способа не знал. Якоб-корзинщик был большим ретроградом. Например, он не терпел у себя электрического света. Перед домом у него рос каштан. А под каштаном был колодец, в каменной нише которого он замачивал ивовые прутья, чтобы они сделались гибкими. Якобу-корзинщику открывался вид на долину, на лес, над которым весной дымилась цветочная пыльца, словно желтые облака невиданной величины. Небо тоже необычайно красиво смотрелось с его участка. Якоб-корзинщик вовсю использовал это преимущество и сделался знатоком погоды, соглядатаем сил небесных. А в синеве его глаз была частица амрайнского неба в ту пору, когда расцветает луговой шалфей. — Баур провел рукой по голове, ладонь его задержалась на затылке, пока он разглядывал Большую Медведицу, раскинувшуюся над Юрскими горами. — А сегодня от той ивы ничего уже и не осталось», — добавил он под конец.

Было зябко, посмотрели на градусник, висевший в беседке: минус два. Что поделаешь, февраль на дворе. Температура к утру может опуститься еще на три-четыре градуса. А днем погода уже, собственно говоря, теплая и солнечная, десять-двенадцать градусов тепла. Возможно, в марте февральская неустойчивость продолжится.

Когда мы вошли в нижнюю комнату, Баур указал на глиняные плиты со словами: «Здесь когда-то раньше стояла печка с подогреваемыми сиденьями, не кафельная, а облицованная песчаником. Однажды трубочист отсоветовал ею дальше пользоваться. К тому же выяснилось, что стену за печкой повело и она все больше выпучивается — пришлось ее срочно заменять. Решили дымоходы не перекрывать, и вместо печки построили камин. Кузина Элиза частенько стояла, прислонившись к этой печке, вся в черном, худая, с покрасневшими глазами. Локтем правой руки она опиралась обычно на верхнюю плиту-сиденье, рассказывая нам про жизнь, в основном про ту, которая шла на другом берегу реки. Вот так, Биндшедлер, она у меня в памяти и осталась — как кузина Элиза, стоящая у печки, и повешена эта картина на южный склон моей души». Баур шмыгнул носом довольно демонстративно и зашагал взад-вперед, на разворотах пружинисто прочерчивая в воздухе полукруг правой ногой.

Шторы на окнах подняли вверх. На столе в глиняном кувшине стояла ветка форзиции. Я сел в кресло, стоявшее, вполне вероятно, там, где когда-то стоял Баур в день конфирмации в синем костюмчике, держа в руках коричневые полуботинки, и говорил мне, что между окнами на секретере вроде бы должны стоять две влюбленные парочки, которые Баур предоставил для призов в дни детского храмового праздника, а потом заполучил обратно, так что эти милые фарфоровые фигурки вновь встали по обеим сторонам зеркала, перед которым приводила себя в порядок Иоганна, когда ей довелось исполнять роль Гельвеции летним воскресным днем в двадцатые годы.

Мне пришло в голову, что в картинной галерее Баура (во всяком случае, согласно моему опыту), судя по рассказанному, должны непременно висеть следующие картины: Кузина Элиза, стоящая у печи, Поле, усеянное костями, Три женщины с хризантемами.

Из Амрайна снова донесся барабанный бой, гудки, ликующие крики. Баур решил развести в камине огонь: поверх скомканной газеты он шалашиком сложил тонкую лучину, добавил более увесистых поленьев, поджег бумагу и схватил каминные щипцы, чтобы подправить это дровяное сооружение, если, горя, оно начнет разваливаться. Огонь начал гореть ровно, и Баур подложил пару крупных березовых плашек, наверное, от тех самых сваленных им берез, которые он уже упоминал. Одна, трехствольная, стояла раньше прямо перед домом, две другие — по отдельности позади дома, причем настолько близко, что сережки и листья всякий раз засоряли водосток, и ситуацию никак нельзя было улучшить подрезкой деревьев, поскольку березы этой операции не переносят и отвечают на обрезку истерически буйным ростом.

Баур подложил еще дров, посидел некоторое время на корточках перед камином, из которого поначалу пыхнуло дымом в помещение, провел рукой по каминной полке, к которой утром время от времени прислонялся, рассказывая о встрече ветеранов и то и дело сожалея, что я не мог на ней присутствовать.

Между тем я взял в руки иллюстрированную книгу «Замки Луары», которая лежала на видном месте, думая о словах Баура, что, мол, местность, располагающая к себе человека, как правило, сразу требует женщину, которой вегетативно можно приписать оживленную жизнь, соотносящуюся с этой местностью. Я как раз открыл страницу про замок Вилландри, где с правой стороны, в цвете, — общий вид замка, живописное изображение в разгар лета. И почувствовал, что точка зрения Баура и вправду добавляет достопримечательным местам очарования.

На другой странице я увидел черно-белую фотографию с изображением павильона, у которого левая сторона была обрезана краем страницы, перед ним — булыжная мостовая, лестница с двумя маршами, ведущая в террасный сад и обрамленная деревьями. Между лестницей и павильоном открывается вид вдаль.

Но самыми обворожительными в Вилландри были сады. Их восстановил доктор Карвальо в тридцатые годы. Эти сады, среди которых возвышалась главная башня и красовался на холме сам замок, располагались тремя ярусами. Их задумали в подражание садам эпохи Ренессанса: огород, огромный квадрат с цветочными клумбами, окаймленными стрижеными кустами самшита, фигурный сад в партере с разноцветными грядками, в самом верхнем ярусе — каскад фонтанов.

Две трети цветных иллюстраций посвящены были самшиту, фигурно подрезанные кустики которого составляли орнамент. Сам дворец стоял на берегу маленького озерца, сиял желтыми имперскими фасадами, отличался импозантной конструкцией крыши и многочисленными каминами.

Дымка истории, обволакивавшая Вилландри, навевала чуть ли не меланхолию. На ум приходили Наполеон, Бородино, Наташа, а между тем сквозь окна ворвалась ночь. Девочка на красном фоне сидела у открытого окна на самом верху башни, слушая звуки гитары, доносившиеся из самшитового сада, под луной, подернутой розовой дымкой. Да-а! Вот в какие дебри может увлечь Баур своей болтовней о замках и женщинах. Я захлопнул книгу с большой неохотой.

Между тем в каком-то подъезде, гараже или сарае наверняка уже поставили ту коляску, покачивание которой, как мы достоверно выяснили, связано было с кривизной деревянных ободов, ту самую, которую вечерней порой везла супружеская пара в масках, идя какое-то время позади детского маскарадного шествия. Правда, ее содержимое (астральные субстанции, которым — как утверждал Баур — суждено противостоять разрыву времен, и это происходит всякий раз в первый день Амрайнского карнавала) наверняка уже улетучилось.

Баур зажег два свечных огарка, сунул вилку в розетку, подошел к проигрывателю, поднял крышку и сказал: «А сейчас послушаем балалайку».

К слову, эту пластинку привез им из России сын вместе с остальными шестью пластинками. Он ездил по Транссибирской магистрали, не обошлось без приключений, что называется, потому что, пока ехали до Байкала, у него разыгралась невралгия, и левая половина лица распухла, так что потребовалась срочная консультация врача, и весь план путешествия порушился, потому что ему пришлось срочно отправиться в Москву, а оттуда он самолетом вернулся на Байкал, чтобы продолжить путешествие Транссибирским экспрессом.

Баур выключил свет. Мы расположились у камина. Балалайка все сильнее и сильнее затмевала того гитариста в самшитовых кустах под окном. Казалось, мы перенеслись на берега Немана, где стоял Наполеон, глядя в подзорную трубу на русские степи, в глубине которых ему мнилась Москва и откуда его прогнал неповоротливый с виду Кутузов, и этот факт отогнал балалайку на некоторое расстояние, побудил ее на время уступить поле битвы гитаре, пока Наполеон не оказался у окна на острове Святой Елены, он стоял, скрестив руки на груди, наблюдая за парусным судном, вот оно отошло от берега, и тут балалайка начала прорываться снова, все громче и громче, а парусник все удалялся — с Марией Валевской на борту.

Тем временем к нам присоединилась Катарина. Теперь мы сидели у камина втроем, слушая балалайку и отдаленный барабанный бой.

— Как поживает Филипп? — спросил я у Баура.

— Филипп умер, — сказал Баур.

Раздался выстрел из ракетницы, и перед глазами распустилась розовая вишня, огненный сад.

— Месяца полтора назад мы ездили на кремацию, — сказала Катарина.

Баур сделал музыку потише. Пахло березовыми дровами.

«Иоганна говорила, что Филиппу снова пришлось делать химиотерапию, — сказал Баур. — Это было перед Рождеством. И на этот раз он на все рождественские поздравления ответил, как говорится, с обратной почтой, еще и поздравление к Новому году успел послать.

А потом звонок Иоганны: „Филипп умер“.

Это было в воскресенье.

В тот же день началось расследование одного происшествия, и машинист локомотива показал, что рано утром, недалеко от станции Бехбург, прямо на путях перед локомотивом внезапно возник человек. Тело подняли с рельс, и тут обнаружили машину, в которой была найдена жена этого молодого человека, она была мертва.

Знаешь, Биндшедлер, несколько десятилетий назад тут сгорело одно подворье. Оно стояло южнее Амрайна, на лесной опушке. Во время спасательных работ пожарники наткнулись на два обгорелых трупа. Это был мужчина с винтовкой в руках и корова с веревкой на шее.

На месте пожара позже стоял улей одного учителя, который каждому своему классу читал вслух притчу Толстого „Сколько человеку земли нужно?“ и дом которого постигла та же участь (то есть он сгорел), и было это в тот период, когда в Амрайне месяц за месяцем, всегда в ночь с воскресенья на понедельник что-нибудь да горело. Теперь на месте пожарища весной и осенью устраиваются выставки, и музыка из выставочных павильонов — при нужном ветре, разумеется, — долетает до упомянутого улья, владелец которого наверняка давно уже сменился.

Представляешь, Биндшедлер, тот мужчина с винтовкой в руках был дедом супруга той женщины, которая сидела в машине возле железнодорожной платформы — мертвая».

Долго смотрели в огонь.

У меня перед глазами запестрели фиалки, которые (по словам Баура) зацветают на южном склоне Юры как раз в пору Амрайнской весенней ярмарки. Причем в синеву фиалок вливался барабанный бой, такими пульсирующими толчками.

«Иоганна взяла на себя заботу о венке. Был вторник, когда мы отправились в крематорий. Холодно было», — сказал Баур, подложив в огонь пару березовых поленьев. Он выглядел утомленным.

«Ну вот, ехали в поезде. Гизела приехала на пригородном из Верденбурга. Иоганна, Фрида и наша дочь ехали на скором, в который мы потом должны были подсесть. Мы с Катариной оказались напротив Иоганны и Гизелы. Остальные сидели через проход. Дочь пыталась подбодрить всех анекдотами. Мне нездоровилось.

„Ты слишком мало ешь!“ — сказала Иоганна, посмотрев на меня.

Мне невольно вспомнились индюшки моей матушки, их неотступные взгляды, булькающие звуки, их заискивающая манера поведения, в конце концов. Впечатление усугубляло обилие красного цвета в их экстерьере и трепетание налитого кровью гребня.

Я сказал сам себе, что индюки мне, собственно говоря, никогда не нравились, хотя англичане и американцы на Рождество едят именно индюшатину. А еще я подумал, что Гизела явно постарела, а ее сыновья как раз в том возрасте, в каком умер Фердинанд. И спросил себя, что должна чувствовать Гизела, видя того из сыновей, который копия Фердинанда.

За окном пробегали заснеженные пейзажи с редкими темными прогалинами, время от времени показывались деревушки, в основном неказистые. И я подумал, что ведь Филипп освоил несколько профессий, но с одной из них — ремеслом зверолова — опоздал эдак лет на сто пятьдесят. Наверное, он тогда играл бы на аккордеоне, как заправский зверолов, наигрывал бы народные мелодии, швейцарские, конечно, сидя у костра, под перламутровым небом, и смотрел бы, как ветер гонит барашки облаков из Канады, над лиловыми лужами, к Тихому океану.

Слышь, Биндшедлер, Филипп ведь был еще и хорошим танцором. Он, ну, как принято говорить, имел успех у женщин. Еще в очень юном возрасте он мне рассказывал, как занимался любовью с девушкой из Амрайна прямо в вагоне пригородного поезда. Тогда прямо вдоль полотна стояли каштаны. И нижние ветки ласкали вагонные бока на полном ходу, а при ветре — и на остановках. И еще колодец был под этими каштанами, из литого чугуна, весь в завитушках, и вокруг него — круглая чаша. Воду из этого колодца первоначально накачивали особой педалью. Позже сделали проточный колодец, и вода все время переливалась через край чаши, размягчая почву вокруг нее», — сказал Баур.

Снова раздался выстрел из ракетницы, рождая хризантемы и цветение японской вишни. Гудение рожков и крики тут же заглушили звуки балалайки. Обнаружился и барабан, выдавая присутствие внука вдовы столяра, который вечером возглавлял детское маскарадное шествие подобно амрайнскому крысолову.

Балалайка смолкла.

Баур подошел к проигрывателю, перевернул пластинку, еще убавил громкость, и музыка теперь звучала, так сказать, эхом из туманной дали. Катарина принесла бокалы со спиртным.

«Если подытожить жизнь Филиппа, Биндшедлер, что у нас будет тогда в сухом остатке?

У меня, как уже сказано, останется в памяти, как он занимался любовью с дочерью Амрайна, причем в вагоне пригородного поезда, стоящего на запасном пути под каштанами, возле чугунного колодца с шестигранным основанием, изделия фин-де-сьекль. И что была ночь, когда все это происходило, и что вода в колодце журчала, а ветер гнал по привокзальной площади древесный лист (или множество листьев), и одновременно листья каштана придавали подвижность свету фонарей, переменчивый отраженный свет то и дело ласкал груди девушки, груди, которые уже тем временем истлели на амрайнском кладбище, после того как стойко перенесли увядание в горячем свете амрайнского лета.

С этой привокзальной площадью, Биндшедлер, у нас вообще немало связано. Здесь, например, однажды упала на землю моя мама, споткнувшись о проволоку. Она шла к тете Ханне, которая была старше кузины Элизы, любившей стоять у печки, и в облике которой, во всяком случае в области глаз, наблюдалось сходство с императором Францем Иосифом того периода, когда он, всякий раз наклонившись вперед, подтирал нос указательным пальцем.

Тетя Ханна жила за сыроварней. Надо было взобраться по внешней деревянной лестнице, оттуда вы попадали на сумрачную веранду, с веранды — в темную кухню, и уже оттуда — в комнатку при кухне, где обычно все сидели вместе за чашкой чаю. Остальные комнаты никто никогда не видел. Пахло сушеными грушами, липовым цветом, перечной мятой, в редких случаях — квашеной капустой. Впоследствии тетя Ханна слилась для меня с прустовской тетей Леони», — улыбаясь, заявил Баур. Теперь он принялся расхаживать взад-вперед, словно стоял на тропинке, по которой хаживал его отец, а затем и Бенно, ранним утром, с сигаретой в зубах, а тем временем на рождественской елке горела одна-единственная свечка, по-видимому, не столько организуя, сколько подытоживая их жизнь, ибо его (Баура) род жил, собственно говоря, скорее прожитой жизнью. Когда Баур снова уселся, заложив ногу за ногу, сложив руки на коленях, стало казаться, что он вслушивается в какой-то отдаленный звук. Катарина принесла бутылку «Амзельфельдера», тарелку с арахисом, бокалы. Взяли по бокалу, Катарина разлила. Чокнулись за здоровье. Выпили. Держа в руках бокалы с вином, смотрели в огонь.

«Ну вот, мы сидим в поезде, — продолжил Баур. — И Гизела вдруг говорит: „Кстати, а что будет с имуществом Филиппа?“

Справа пробегали виноградники, а слева точно так же назад уходило Бильское озеро. Проехали мимо острова Святого Петра, вспоминая знаменитое имение Жан-Жака Руссо, заняться чтением которого я уже давно намеревался. Добрались до конца озера, потом глянули на Ле Ландерон, и дочь сказала: „Хочу как-нибудь съездить туда, в Ле Ландерон. Прелестный городишко, наверное“. Остальные подтвердили. Филипп рассказывал мне, что в Ле Ландероне он время от времени работает. Дело в том, что он какое-то время торговал швейными машинами, чинил их, делал профилактический осмотр. Так что Ле Ландерон неразрывно связан у меня с этой работой Филиппа, которая, правда, длилась недолго, но это от технических умений Филиппа никак не зависело.

Добравшись до Нойенбурга, надели плащи, вышли на перрон, встали прямо перед Филиппом, который явился нам во плоти — галлюцинация, не более того.

Под ручку с Гизелой спустился вниз по лестнице, прошел через подземный переход, опять поднялся вверх, как и все остальные. Стоя перед вокзалом, все единодушно решили перекусить — прямо здесь, в буфете, потому что времени было уже почти час дня, но я сказал, что мы дома успели пообедать. Я, тем не менее, тоже вошел в буфет, вспоминая, что мы тут уже как-то перекусывали с Филиппом.

Иоганна заказала еду, разумеется, по-французски. Мы с Катариной взяли фруктовый пирог и кофе.

„Каспар, ты слишком мало ешь!“ — обратилась ко мне Иоганна. И перед глазами опять встала индюшка с трясущимся красным горлом.

В привокзальном буфете пахло рвотой. Мы с Катариной ели за отдельным столиком. Разговор за соседним столом перерос в ропот недовольства. Дело в том, что еду, заказанную Иоганной, принесли, но напутали и подали не то. Возник небольшой скандальчик. Дело попытались уладить. На лицах посетителей за другими столиками расцвела улыбочка, хотя и не очень добрая. Мы между тем получили свой пирог и кофе. Пирог был вкусный.

За едой я поглядывал вокруг. „Эти итальяшки как-то живее, — подумал я, — да и благороднее“. Сообразил, что Филиппу десятилетиями приходилось общаться с ними.

Через высокие окна падал свет, холодный, какой-то городской зимний свет. Я полностью отдался во власть мгновения, изображая Филиппа, который частенько здесь сиживал. Я добавил к свету рвотного запаха, подмешал недовольного ропота, хождение туда-сюда, звяканье приборов, звон бокалов — и, выпив эту микстуру, добился ощущения легкого блаженства.

Сделали попытку заплатить. Опять разыгрался небольшой спектакль. В результате за всех заплатила Фрида — всю сумму.

Надели плащи, нашли туалет — те, кому он был нужен, разумеется.

Я спросил, не хочет ли кто-нибудь еще раз пройтись по городу и оттуда уже поехать в крематорий. Время-то есть. Договорившись, двинулись прочь парадным маршем, сокрушая рвотный запах. Шагая к озеру, миновали угодья, подвигнувшие дочь к восклицанию: „Папа, до чего прекрасно! Хотела бы я там жить“. Гизела шла со мной под ручку. Было холодно, но ясно.

Спустившись вниз, решили было, что видим перед собой музей. Это оказалось здание почты. Я вспомнил, что в здешнем музее должно висеть несколько полотен Ходлера[5], среди них — пейзаж с вишней, таким юным и хрупким вишневым деревцем в осеннем наряде, и еще картина с изображением улицы, которая уводит к горизонту, прямая как стрела, слева и справа обрамленная каштанами. Каштаны не особенно пышные и стоят не густо, как обычно вдоль аллей, а гораздо реже.

Справа располагался ресторан, где мы с Филиппом как-то перекусывали, прямо на бульваре. Слева, в гавани, стояли корабли. Прошли вперед, там надо было повернуть под прямым углом, прошагать мимо солидной шеренги желтых имперских фасадов, а по левую руку уже открылось озеро, и над ним гулял зимний ветер, который, конечно, долетал и до набережной, засаженной платанами, за которыми на берегу виднелись те самые желтые строения, создававшие атмосферу больших городов, не в последнюю очередь благодаря дующему с востока ветру.

Людей, кроме нас, почти не было. Какая-то женщина кормила чаек. Уцепившись за Гизелу, одетую в черное (как и Иоганна), я то и дело оборачивался, наблюдая за чаячьим балетом. В центре большой стаи чаек упомянутая женщина выглядела как хореограф (она тоже была вся в черном), в то время как наша благородная массовка, казалось, благотворно влияла на представление, придавая ему, однако, оттенки хичкоковского сценария, потому что все задавались вопросом: „Хорошо, а что мы будем делать, если эти чайки внезапно на нас нападут?“

Найдя нужную автобусную остановку, мы еще раз выпили кофе в чайной напротив.

Когда мы вышли на остановке „Крематорий“, стало еще холоднее. Справа, на склоне, виднелось желтое здание, со всех сторон окруженное деревьями. По дороге к кладбищу мы встретили квартирную хозяйку Филиппа. Поблагодарили ее. Недалеко от лестницы заметили детей Филиппа. Они разговаривали с каким-то знакомым. Племянников было не узнать. Собралось шестнадцать человек. Когда все спустились вниз по лестнице, похоронный служащий дал знак подойти ближе. При входе в ритуальный зал в глаза сразу бросался венок из еловых веток, огромный, с красными розами и красными гвоздиками. Он стоял на фоне тяжелого лилового занавеса. На полу также несколько ваз с цветами и гроб.

Все расселись по местам. Заиграл невидимый орган. Неслышно вошел молодой священник. Орган смолк. Священник начал говорить, по-французски разумеется.

„Французский надо бы знать“, — подумал я. И тут же: Филипп, тебе жилось нелегко. Но в то же время тебе жилось хорошо. Ты умел жить, остановив мгновение. А потом не смог. Мы постараемся держаться твоих принципов… Ты умел играть на аккордеоне. Ты мог на слух подбирать так называемые народные мелодии, только раз услышав их. И знаешь, Филипп, у тебя всегда были такие узкие, длинные, но главное — остроносые ботинки, чести донашивать которые был удостоен именно я. В техникуме я тоже носил такие, то есть это были твои ботинки. И во время перерывов, когда мне приходилось проходить мимо групп техников, у меня было ощущение, что непременно надо наклоняться вперед, но не из-за техников, а скорее из-за ботинок, потому что, когда слегка наклонишься, края брючин лучше закрывают ботинки.

Я никогда не стыдился тебя, Филипп, только самую малость — из-за ботинок. Летние туфли у тебя были, как правило, с дырочками. А помнишь, Филипп, как ты подвесил мяч в бывшей конюшне, на резинке, закрепленной вверху на потолке и внизу на земле? А как ты прыгал — легко, словно перышко? А как бил по мячу? Ты еще там, в конюшне, повесил мешок с песком, тяжелый такой. И ты убивался над ним в прямом смысле этого слова. Я до сих не могу понять, как это все вынесли твои суставы, локти и ключицы.

А ты помнишь, Филипп, как доктор пришел извиняться, когда умерла Лина, потому что за два-три дня до этого он сказал, что Лина — симулянтка? Ты ведь помнишь, как больно нам было слышать эти слова доктора, когда он назвал твою Лину симулянткой? И помнишь, как руки Лины в агонии пытались завести часы? И ты точно должен помнить, как потом, над траурной процессией, впереди, у поворота дороги, трепетали цветы вишни. Потом ты уехал в романскую Швейцарию. И остался там. Женился на другой. А потом однажды позвонил мне и сказал — голосом, который трудно было узнать: „Каспар, у меня рак гортани. Завтра операция“.

Позже ты своими боксерскими руками пытался помогать себе, когда говорил, но эти звуки уже нельзя было назвать речью. Ты кашлял через специальное кольцо, вделанное в шею. И тебе приходилось прочищать горло через это кольцо особой щеткой, тонкой и длинной.

Потом тебя бросила жена, забрав с собой детей. Старший сын, Филипп, завел себе тяжелый мотоцикл, наверное, почти такой же, какой был когда-то у свояка Фердинанда. Ты ведь в курсе, у него был этот знаменитый „Харли-Дэвидсон“. Мы ведь с тобой в детстве то никогда таких мотоциклов не видели. И помнишь, как мы гордились тем, что у нашего свояка, то есть у мужа нашей Гизелы, был настоящий „Харли-Дэвидсон“? И как они на нем выезжали по воскресеньям, и Гизела ехала в коляске сбоку? И как Фердинанд стоял потом за домом и, глядя на вишню в нашем саду, говорил: „Я не допущу, чтобы вишни вымахивали такие высокие. Все верхушки буду спиливать. Не нравится мне, когда вишни высокие“. Помнишь все это, Филипп?

Кстати, белоцветники, которые мы собирали в Левентале, расцветают по-прежнему. Когда они цветут, я сажусь перед ними на корточки и жду, когда порыв ветра принесет аромат.

Потом ты попросил сына завести себе автомобиль, потому что считал мотоцикл слишком опасным. На этом автомобиле он и врезался в стену. На его кремации ты еще смог присутствовать. А потом остался практически один. Однажды ты сообщил мне, что у тебя появилась подруга. Я сегодня пытался отыскать ее в толпе… Сейчас твои кости, твои глаза, твое сердце сжигают. Для тебя больше нет тени, нет зимы», — сказал Баур, пристально глядя на пылающие угли.

Свечи догорели.

Катарина хотела было подлить вина. Бутылка оказалась пуста.

Музыка стихла. Баур сказал, что сейчас надо было бы поставить Четвертую симфонию Шостаковича, но уже поздно.

Доели последние орешки. Из центра Амрайна звуки рожков, возгласы, барабанный бой слышались теперь с такой интенсивностью, что было ясно: карнавал достиг своего апогея.

Катарина принесла сверху три свечи, вставила их в шведские фарфоровые подсвечники, зажгла свечи. Баур подложил еще дров. И потом заходил взад-вперед, так сказать, по своему исторически сложившемуся маршруту.

Я подумал о том утре Бородинской битвы, когда над Колочею, в Бородине и по обеим сторонам его, особенно влево, там, где в болотистых берегах река Война впадает в реку Колочу, стоял тот туман, который тает, расплывается и просвечивает при выходе яркого солнца и волшебно окрашивает и очерчивает все виднеющееся сквозь него. К этому туману присоединялся дым выстрелов, и по этому туману и дыму везде блестели молнии утреннего света — то по воде, то по росе, то по штыкам войск, толпившихся по берегам и в Бородине. Сквозь туман этот виднелась белая церковь, кое-где крыши изб Бородина, кое-где сплошные массы солдат, кое-где зеленые ящики, пушки. И все это двигалось или казалось движущимся, потому что туман и дым тянулись по всему этому пространству. Как в этой местности низов около Бородина, покрытых туманом, так и вне его, выше и особенно левее по всей линии, по лесам, по полям, в низах, на вершинах возвышений, зарождались беспрестанно сами собой, из ничего, пушечные, то одинокие, то гуртовые, то редкие, то частые клубы дымов, которые, распухая, разрастаясь, клубясь, сливаясь, виднелись по всему этому пространству…[6]

Баур тем временем наконец сел. Втроем мы смотрели в огонь.

«Снова зазвучал орган, — сказал Баур, — и панихида подошла к концу. Выходя, мы оглянулись, мысленно послали последний привет Филиппу, посмотрели на венок с розами и гвоздиками; заметили раскрашенного ангела.

Над площадью по-прежнему сиял все тот же свет.

Посетили могилу Филиппа-младшего. Когда возвращались по склону наверх, из трубы крематория вылетело облачко дыма. За ним еще одно. И еще. И тогда стало совсем холодно.

Сквозь первое, верхнее облачко пролетели три чайки».

Серп луны тем временем переместился довольно далеко на запад и теперь почти касался вершины Гюггеля (примечательного возвышения в нижней трети южного склона Юры).

Мы стояли ровно на том месте, где стоял в свое время свояк Фердинанд, слово в слово повторяя недовольство по поводу разросшихся вишневых деревьев.

«Двое мужчин, созерцающих луну», — сказал Баур, после того как мы уже длительное время стояли, не спуская глаз с серпа луны, который, казалось, прочно запутался в филигранной резьбе листьев бузины. Дуновение амрайнской карнавальной ночи освежало лицо.

Баур почесал себя за ухом, поднимая и опуская руку с пальцами, сложенными в единый коготь, и звук этот создавал акустический противовес к карнавальным воплям из Амрайна, к которым, долетая со склонов Юры, добавился крик сыча, прозвучавший троекратно. «Каспар Давид Фридрих, говорят, написал свое полотно Двое мужчин, созерцающих луну около 1819 года. Еще за два года до этого на его картинах начинают встречаться два персонажа, погруженных в созерцание пейзажа. Например, двое путешественников, которые на фоне силуэтов Нойбранденбурга рассматривают краски неба, освобождающегося от утреннего тумана. Вот Двое мужчин на берегу моря наблюдают восход луны и смотрят на горизонт. Или другая картина: мужчина и женщина сидят на корме парусника, а перед ними видение города над водами моря[7]

Картина „Двое мужчин, созерцающих луну“ относится к числу этих пейзажей. За серебряным серпом уже угадывается весь лунный диск. Мужчина помладше дружески положил руку на плечо спутника. Вдвоем наблюдают они за небесным явлением. Сразу распознаешь в этом консолидирующую силу природы, культ дружбы, характерный для того времени, который для верующих представал непостижимой силой, внушающей одновременно доверие и священный трепет. Взгляд на луну считался одновременно взглядом внутрь себя.

На рыжевато-коричневом фоне заката плащи и капюшоны мужчин отчетливо выделяются», — сказал Баур, не отрывая взгляда от лунного серпа, который висел над Гюггелем, запутавшись в филигранной резьбе бузинной листвы.

Я застегнул вязаную куртку, поднял повыше воротник. Баур сложил руки на груди, наклонил вперед голову, слегка выпятил подбородок, выдвинул левую ногу на полступни перед правой, согнул левую в колене, оперся на правую. «Биндшедлер, недавно мы слушали одного священника на проповеди. Речь шла об истории творения. Он говорил, мол, необходимо учитывать, что люди в древние времена еще не представляли себе физическую картину мира. Поэтому написано, например, что луну на небо повесили — и так далее».

В этот момент серп вырвался на свободу. Филигранная резьба слегка отпрянула. «Биндшедлер, двадцать минут кряду этот человек пытался исправить нашу картину мира, то есть он отступил от того, что есть».

Подмораживало. С горы доносились крики сыча. Серп луны освещал теперь обратную сторону Гюггеля. Филигранная резьба листьев не пострадала.

«Мы, во всяком случае жители Европы, дожили до того, что готовы обменять все наши картины на одну-единственную: на материалистическую картину мира и окружающих миров», — сказал Баур.

Выстрел из ракетницы разорвал, что называется, тишину. За ним еще один. И еще.

«Впрочем, эта обменная акция, Биндшедлер, спровоцировала двойной трюк эволюции: телевидение и комиксы.

Так мы и дожили до машин, производящих картинки, и до историй в картинках с сопроводительным текстом в виде пузыря изо рта. Причем мы всерьез стараемся, чтобы народы тех стран, которые еще не причастились ко всему западному, поднялись до нашего уровня, помешавшись на том, чтобы навязать им одновременно свои фабрики картинок (пока они есть в запасе)», — сказал Баур. Он высморкался, пригладил волосы, и рука его на какое-то время так и замерла на затылке, пока он рассматривал созвездие Большой Медведицы, которое тем временем откочевало на север.

«Своей картиной „Двое мужчин, созерцающих луну“ Каспар Давид Фридрих делает более понятной хоть какую-то часть мира.

Этот акт постижения нас всегда волнует. Поэтому искусство — это нечто волнующее, построенное на сопричастности. Современное искусство зачастую помогает понять то, что не так-то просто поддается пониманию, поэтому некоторым людям оно кажется непонятным. Искусство, которое рассчитано на понимание сходу, наверняка стереотипно», — сказал Баур. Я повернулся и поднял глаза на южный склон. Над ним я тоже увидел Большую Медведицу.

«Вы что, так на морозе и стоите?» — сказала Катарина, направляясь наверх с нижнего этажа, где она устраивала мне место для ночлега.

«Биндшедлер, где-то ближе к концу своего романа „Война и мир“ Толстой говорит: если допустить, что жизнь человеческая может управляться разумом, — то уничтожится возможность жизни»[8].

Вдали снова послышалась барабанная дробь, к которой подмешивался крик сыча, а у меня перед глазами стоял князь Андрей, я видел, как он в нерешительности остановился, когда адъютант крикнул: «Ложись!» Граната, как волчок, дымясь, вертелась между ним и лежащим адъютантом. И я вспомнил о том, что князь Андрей совершенно новым, завистливым взглядом глядел на траву, на полынь, на струйку дыма, вьющуюся от гранаты, и говорил себе при этом, что он не может, не хочет умирать, что он любит жизнь, любит эту траву, землю, воздух…[9]

Потом граната взорвалась. Князь Андрей рванулся в сторону и, подняв кверху руку, упал на грудь. В пороховом дыму кустики полыни принимали причудливые очертания.

Отправились в дом. На веранде я сказал Бауру, что недавно прочитал у Карла Фридриха фон Вайцзеккера, что ограничение действительности миром разума и миром воли порождает искажение точки зрения и действий человека, что приводит сегодня к убийственным последствиям. Попытка изменить понятие познания в ходе самого познания осенена, впрочем, пониманием того факта, что философия для нас, людей, слишком сложна. Я добавил, что для меня человеческая жизнь подобна музыкальному произведению, когда заботятся не о его начале, средней части или завершении, а в большей степени о том, как его можно подать через отдельные детали, но так, чтобы в них отразилось целое. Относительно такого музыкального произведения редко задаются вопросом, откуда взялись отдельные ноты или для чего они в конце концов предназначены, а просто играют музыку по этим нотам, а фоном служат березовые рощи, Большая Нева, южный склон Юры, Брокдорф или катакомбы.

И я высказал мнение, что ни в коем случае нельзя просто-напросто убирать из произведения все низкие тона. И я считаю, что как раз произведения Дмитрия Шостаковича похожи на упомянутое музыкальное произведение. И вместо того чтобы болтать сейчас о сузившемся музыкальном восприятии, надо умнее обходиться с полнотой звучания клавиш, правда, иногда не покидает странное чувство, что звучит электрическое пианино.

Все вместе мы выпили наверху еще по чашке чаю. Потом разошлись.

Когда из крана по раковине забарабанила вода, я вспомнил детскую карнавальную процессию сегодня вечером, с внуком вдовы столяра во главе. Но сквозь кроны каштанов я увидел за окном вовсе не фасад пивоварни, как Баур, а белую церковь Бородина, и она проступала сквозь туман, который всему может придать волшебные очертания. К этому туману подмешивался дым шутих и ракет. Сквозь пелену тумана и дыма повсюду проступали уже отблески утренней зари.

Когда я спустился вниз, серп луны пропал. Зато ярче мерцали звезды. Прислушиваясь к звукам, доносившимся из сливового сада, я как будто услышал электрическое пианино красной гостиницы, звуки которого, роясь, рассыпались в кронах каштанов. Это случалось чаще всего в дни карнавала, но и летними воскресными вечерами, и в пору майских жуков, когда весь Амрайн бывает наполнен улетающим низким жужжанием, по крайней мере теми теплыми вечерами, когда нет опасности, что майские жуки по ошибке залетят в дом, потому что они тупо летят с юга на север, и значит, дверь, расположенная с северо-западной стороны, никак не может стать для них ловушкой.

Я подумал, что на тему «Разум и жизнь», конечно, можно было еще кое-что сказать. Например, что Карл Фридрих Вайцзеккер в той же связи упомянул следующее: европейская культура Нового времени различает в процессе познания теоретическое, рационально-прагматическое и моральное понимание. Теоретическое понимание венчает башня науки, рационально-прагматическое перерастает в широкий спектр техники и экономики, моральное охватывает рациональность прогрессивной политики, правовое государство, поиски истины в свободных публичных дискуссиях, социальную справедливость. Ни одна из этих сфер не предоставляет приюта чувственному восприятию того, о чем идет речь. Когда-то таким приютом была религия. Она и сегодня по-прежнему была бы таким единственным приютом, если бы ее можно было примирить с современным сознанием.

Я мог бы добавить от себя, что в западную тенденцию к повальной материализации всех сфер жизни вносит свой радикальный вклад восточная тенденция, а именно та, которая создала свою религию против всех религий.

Так ландшафт нашей жизни все больше и больше напоминает брошенные земельные угодья: кругом стоят уютные дома, ветер шевелит занавески на окнах, и они развеваются, как флаги, над ухоженными садами, которые аккуратно обрамляют дома; но так или иначе — людей там больше нет.

Но я, честно говоря, порадовался, что не сказал все это вслух, мы и без того уже стали напоминать общество заслуженных учителей, отпочковавшееся от общества сверхчеловеков.

Снова посмотрев на сливовый сад, я представил себе, как тогда, в марте, Баур сквозь открытое окно туалета, во время бритья, например, увидел местность, то есть южный склон Юры со сливовой рощей в придачу отраженным в зеркале в перевернутом виде, а за несколько дней до этого выпал снег, и земля была вся в белых и черных пятнах, дул фён, а этот альпийский ветер будил в душе Баура своего рода астральное пианино, далеко превосходящее по звучанию пианино в красной гостинице; по полноте звука оно могло сравниться с органом, а музыка прилетала не из космического пространства, она лилась из сливовых крон, провозглашая весну, провозглашая жизнь.

Свечи на каминной полке еще горели. Чтобы настроить себя на сон, я некоторое время прохаживался туда-сюда, думая о том, что сон, в свою очередь, можно рассматривать как настройку на смерть. А потом перед глазами явилось видение: я стоял, превратившись в Баура, перед его домом, за самшитовым деревцем. Мартовское утро. Накануне ночью выпал снег, украсив кусты и деревья резным кружевом. Я посмотрел поверх крыши бывшей конюшни на крону липы, возвышавшейся перед домом, где раньше жила Анна. На самой верхушке дерева сидел сарыч. Он повернул голову.

Пламя свечей начинало трепетать, когда я проходил мимо, от этого по окружающим предметам в комнате метались беспокойные тени — в той самой комнате, где Баур со своими домашними проводил довольно много времени, на Рождество например, по утрам, когда выпадал свежий снег, поздними осенними вечерами, когда соседняя липа сбрасывала листья, и они стаями летели к земле, или в летние воскресные дни, когда приезжали в гости Гизела и Фердинанд, и тогда у сарая стоял Фердинандов «Харли-Дэвидсон», поначалу — с коляской, и где они за чашечкой черного кофе, в духоте, вели беседы о видах на урожай пшеницы, о времени, проведенном на острове Рюген, наверное — и о больничном базаре, где Иоганне приходилось изображать Родину, и она ехала на телеге, украшенной летними цветами.

Я увидел Иоганну, стоящую перед зеркалом, которое висело в проеме между окнами, и решил, что ее платье тоже должно быть украшено кружевами ручной работы, и уже представлял себе, как такие кружева будут смотреться среди цветов, где обычно доминирует синий цвет, на фоне которого кружева будут выделяться особенно отчетливо, как и светлые волосы Иоганны.

Мне подумалось, что перед этим зеркалом брился еще отец Баура, причем в известный день — перед своим отъездом в Цюрих, где он, работая, копил свободные дни, чтобы потом, летом, помогать домашним собирать урожай пшеницы. В четыре часа утра он с косой на плече уже устремлялся на пшеничное поле, шагая по полевым тропинкам, срывая колоски, а тем временем в вышине пели жаворонки, они и сегодня поют, пока ветер создает в полях видимость прибоя.

Отец Баура всякий раз во время бритья немного нервничал, зато его сынок испытывал известное облегчение относительно предстоящей нормализации своих жизненных условий. Позже действительно начинали поспевать сливы, плоды, которые, так сказать, замыкают в себе всю тишину из синевы неба. Кстати, скрежет фруктового пресса во дворе у слесаря на повороте улицы способствовал тому, чтобы сделать эту тишину постижимой (временами дополняясь визгом свиньи, ведомой на бойню).

Я вспомнил семейные фотографии, которые показывал мне Баур и на обороте которых Катарина надписала имена и годы рождения изображенных. Люди стояли на фоне декорации, представляющей некий салон, с окнами, картинами, драпировкой, и было подозрение, что настоящие тут только ковер на полу, стулья и столик.

Столик находился в центре оси симметрии. На нем стоял свадебный букет Гизелы, расположившейся несколько позади столика в темном строгом платье с рукавами по локоть, опираясь большим пальцем правой руки о край столика, под ручку с Фердинандом, на котором тоже был свадебный темный пиджак с букетиком цветов на левом лацкане. Фердинанд походил на уланского ефрейтора, переодетого в штатское, времен императора Франца Иосифа, который на тот момент уже полдюжины лет как покоился в гробнице капуцинов в окружении Сисси и своего сына. У Гизелы на голове был веночек.

Оба сидели, устремив глаза в объектив, словно заглядывали в грядущие дни, которым предстояло наполниться копанием картофеля, варкой еловой древесины (для получения целлюлозы), во всяком случае, это касалось Фердинанда, который какое-то время своей жизни обязательно должен был отсидеть за рулем «Харли-Дэвидсона», первое время — с коляской, так что изображенной здесь паре предстояли поездки на «Харли-Дэвидсоне», в том числе в Амрайн, где Фердинанду всякий раз приходилось вставать позади дома и, глядя на вишни во фруктовом саду, высказывать свое мнение об облике вишневых деревьев. Далее ему предстояло сравнительно рано умереть, оставив Гизелу одну на десятилетия, ту самую Гизелу, которая, как и Баур, сначала поехала в Нойенбург вместе с Иоганной, чтобы принять участие в прощании с Филиппом, вынужденным провести последние годы своей жизни без голоса, с дыркой в шее, через которую он дышал и через которую вынужден был время от времени чистить свою трахею.

Слева от столика сидела мать Баура. Она выглядела моложаво, и на коленях у нее лежала белая роза. На ней было платье длиной до щиколоток. На груди красовался букетик.

По другую сторону столика восседала мать Фердинанда. Ее тоже обеспечили розой. Шею украшала нитка жемчуга.

Рядом с ней стоял Баур, положив правую руку на спинку ее белого стула. На нем были короткие штанишки, высокие ботинки на шнуровке, полосатая рубашка с широким отложным воротничком апаш а-ля Шиллер. Ему было на вид лет пять. Напротив него стоял Филипп. Левую руку он положил на спинку стула своей матери, на нем были короткие штанишки, рубашка с воротничком апаш.

В заднем ряду стояли (слева направо): Юлия (одета в белое, с букетом роз), папаша Баур (с усами, стрижка ежиком), новобрачные, Иоганна (примерно в том возрасте, когда она исполняла роль Родины), Бенно, гимнаст-виртуоз (у открытого окна, обрамленного драпировкой).

Такие семейные фотографии складируются в ящиках, а тем временем снаружи идет своим ходом история, на поля приходят весны, лета, уж не говоря о зимах, покрывающих мохнатым инеем проволочные сетки курятников.

Слышались сигналы рожков, гром литавр.

Я взял в руки лежавший сверху журнал. Свечи по-прежнему горели. Я сел, стал смотреть на красные угли. Даже сейчас слышны были крики, гудение, барабанный бой. Шел третий час ночи.

На обложке журнала был изображен атакующий медведь, на обороте слева — скачки, справа — танки, вертолеты, над ними флаг с серпом и молотом.

Я стал листать журнал. Советы уже вовсю осваивали Африку, посылали свой вооруженный флот во все страны мира и, проникнув на Кубу, поставили свой сапог на порог Южной Америки…

Стал листать дальше, наткнулся на фотографию в полный разворот листа: танк, вид сверху. Что не удалось казакам, того достиг Кремль с помощью своих танков: они заняли Афганистан.

«Мы говорим, что дальше нам не прорваться, и все-таки прорываемся, а потом любой сосед мирится с нашими завоеваниями». (Из русского журнала «Вестник Европы» за 1870 год.)

На Западе канцелярии и иностранные представительства осиротели, политики и чиновники давно покинули столицы, когда в сочельник первые из 350 транспортных самолетов приземлились на аэродромах Кабула и Баграма. 28 декабря Кабул надежно захвачен советскими войсками. Днем позже начинается наземная операция. Одна мотострелковая дивизия отправляется на северо-западную границу к Кандагару, другая прорывается прямо в Кабул. Ровно в момент начала нового десятилетия тиски сомкнулись; советские войска стояли на Хайберском перевале, захватив ворота в Пакистан и Индию…

Дальше в журнале я обнаружил карту: передвижение русских к Персидскому заливу обозначено было пятью стрелками. На одной из следующих страниц была фотография кадетов. Кто это, интересно: советские кадеты или кадеты царских времен? Фото, сделанное в московском Суворовском военном училище, на первый взгляд затрудняло ответ. Помпезные портьеры вполне могли относиться к XIX веку, так же как и традиционная форма, которую до сих пор носят будущие военные кадры в Советском Союзе. Под историческим полотном с изображением фельдмаршала М. И. Кутузова, героя освободительных войн против Наполеона, будущие офицеры поглощают завтрак. Распорядок дня, изобилующий строгой муштрой, позволяет им познакомиться с новейшими техническими методами ведения войны и с идеологическим арсеналом «Армии мира», которая в последние три десятилетия то и дело вторгается на чужую территорию.

Самая большая сложность — обладать знанием того, когда пора что-либо прекращать, сказал Горчаков (1798–1883).

Угли все больше и больше покрывались пеплом. Свечи почти догорели, звуки карнавала стихли. Я дремал.

Листая журнал дальше, я наткнулся на конное изображение царя, который держал икону перед отрядом коленопреклоненных офицеров. О Боге вспоминали всегда, как только Святая Русь завершала свои войны. Сегодня кремлевские властители дурят мир замаскированным экспансионизмом с совсем другой идеологической подоплекой. Еще году в 1900 один изобретательный педант подсчитал, что Российская империя на протяжении веков ежедневно увеличивалась на 90 квадратных километров. Дальше в журнале шло цветное изображение какой-то битвы.

Россия всегда оставалась для своих соседей внушающим страх безрассудным колоссом. И все же нет прямой преемственности между Петром Первым, Екатериной Второй, Сталиным и Брежневым. Связь прерывалась, русский империализм как в прошлом, так и сейчас подвержен колебаниям.

То, что историк восточных стран Райнхард Виттрам говорил в свое время о царской империи, похоже, до сих пор остается в силе: русская внешняя политика на всем пространстве России — от Дальнего Востока до Балтийского моря — строится на базе одной и той же имперской традиции, одновременно следуя различным сиюминутным потребностям, насыщенная традицией и свободная до произвола.

Пугающий призрак большой медведицы — или медведя.

Я смотрел на кучку золы.

Потом вернулся к портрету фельдмаршала Кутузова, которого представлял себе раньше более грубым, по-крестьянски, более усталым, но главное — он казался мне старше.

Свечи погасли.

Я лег в постель. Засыпая, я видел себя в автобусе, который едет по горной дороге на острове Эльба; видел дом, где жил Наполеон в изгнании; некоторое время удерживал перед глазами этот дом, озаренный ускользающим светом; вдыхал запах земли; видел, как желтизна испанского дрока смешивается с голубизной неба. Потом я заснул… Во сне мне вместе с другими солдатами предстояло взобраться по отвесному снежному склону, колонной по одному. Ослепительно солнечная погода. К острову Крит причалил парусник. Отдан приказ грузиться на корабль. Снежный мост рухнул. Во время падения стало ясно, что далеко внизу — освободившаяся от снега Зимментальская долина.

Меня разбудило давление мочевого пузыря. Я пошел за дом, в сливовую рощу, заодно посмотрел на Большую Медведицу, удивляясь тишине, которая царила над Амрайном, только что праздновавшим карнавал. Я подумал о том, как счастлив был князь Андрей, когда он наконец узнал такое небо. Все ничтожно, все ложь и обман, кроме этого неба. Нет ничего, ничего, кроме него самого. Но и это ничто. Нет ничего, кроме тишины и покоя.

Я услышал топот лошадей, голоса. Наполеон скакал по полю брани, осматривая убитых и раненых. Вплотную перед князем он остановился и сказал: «Какая прекрасная смерть!»

Я снова видел Большую Медведицу.

Было пронзительно ясное утро. Из Амрайна доносился звон колокола. Я подумал, что это один из пяти колоколов, звонивших во время похорон Анны. Стоя у открытого окна, я разглядывал бывший луг торговца яйцами, на котором не далее как вчера днем видел Наполеона, смотревшего в подзорную трубу за Неман, в русские степи, в середине которых он предполагал обнаружить Москву. Вдалеке между двумя домами виднелся дальний лес позади долины, над которой, когда дул фён, по утверждению Баура, возвышались Альпы.

Я представил себе этот просторный луг ранним летом, как он сиял тогда, размышляя попутно об Иоахиме Шварце, который фактически свел на нет восточную желтизну лугового разноцветья, все время направляя своих золотарей удобрять участок торговца.

«Если допустить, что жизнь человеческая может управляться разумом, то уничтожится возможность жизни», — произнес я про себя, повторяя слова Баура, а сам остановился у окна, скрестив на груди руки и неподвижно глядя в одну точку в саду.

Я закрыл окно, послонялся немного туда-сюда, протянул руку к альбому репродукций, лежавшему на книжной полке: Оскар Виггли (Коллекция Призм, Париж). Оскар Виггли живет в Париже, рассказывал мне Баур, и в Юрских горах, в Мирьо, в помещении бывшего ресторана; вывеска «Кафе Насьональ» там до сих пор висит, хотя буквы выцвели. Оскар Виггли относится к числу немногих скульпторов, которых Баур может принимать всерьез. После завтрака мы все вместе отправились на службу. Холод был нешуточный. Впереди, где дорога заворачивала, над лесом действительно видны были изящные контуры Альп. Указывая на виллу, стоящую на привокзальной улочке в окружении лип и прочих деревьев, Баур отметил, что они посажены здесь в те времена, когда император Франц Иосиф еще прочно сидел в седле. В липовой кроне над нами застрял объемистый кусок неба.

«Биндшедлер, довольно давно мы с Катариной прочитали „Марш Радецкого“[10] и это сподвигло нас на то, чтобы отправиться в Вену, причем именно в пору цветения каштанов.

В 19-м районе, вблизи Петцляйндорфского кладбища, мы остановились на ночлег; гуляли среди террасных виноградников Венского леса, посетили гробницу капуцинов, были в Пратере, всей душой привязались к Рингштрассе, к городскому парку, к его акациям и павлинам, заглянули в каждый уголок Хофбурга, зашли в Бургкапеллу, где он, император, каждый раз прощался со своими усопшими близкими, съездили в Шенбрунн, чтобы погулять по парку, постоять в приемной императора.

Во время путешествия мы неоднократно встречали на пути императора с его охотничьей свитой, во всяком случае, нам попадались лани и олени, в предков которых император, видимо не попал — промахнулся.

Мне часто приходилось разъяснять, что я испытываю привязанность не к одному только императору Францу Иосифу, ко всему тому пространству, которое он соединял воедино и которое породило Адальберта Штифтера, а также двух Густавов — Малера и Климта.

Наше паломничество, Биндшедлер, приблизило нас к тому историческому самосознанию, которым обладают каштаны, когда они цветут и наполняются ветром», — сказал Баур. Он посмотрел на небо, которое вновь простодушно раскинулось над нами.

Ворковал голубь. По привокзальной площади ветер гонял опавший лист. Ни одна машина, ни один мопед, не отправились еще, так сказать, в путь-дорогу. Мы подошли к подземному переходу. Баур сказал, что его охватывает странное щемящее чувство, когда он тут идет, потому что именно здесь стоял в свое время дом портного, очень похожий на жилища мелкопоместного русского дворянства. И такой красивый сад разбит был вокруг, причем на солнечной стороне располагались клумбы и грядки, а с севера и востока — яблоневый и вишневый сад. Кроме того, здесь росли ели, березы и разнообразные кустарники, например, ракитник и сирень. Так что оно было исполнено своеобразного благородства, это поместье с прилегающим к нему садом, где обитал портной со своим семейством и подмастерьями. Всего раз в жизни Баур позволил себе костюм на заказ, и сшил его тот самый портной, чей дом стоял там, где сейчас только воздух. Умер он, кстати, совсем недавно, этот добрый человек, который всю свою жизнь портняжничал, но, помимо всего прочего, основательно увлекался пением и был страстным орнитологом, организовавшим бесчисленное множество экскурсий, чтобы ближе познакомить людей с пением птиц. Он проводил свои экскурсии ранним утром по воскресеньям в близлежащих лесах.

На его похоронах, конечно, пел мужской хор. Раньше-то он, Баур, знал поименно каждого, а теперь, дай Бог, двух-трех певцов узнает в лицо. Так что он еще раз убедился в том, что человек — и без того родившись чужаком — постепенно становится на земле все более чужим.

Я в этот момент подумал о Болконском — о том, как он лежал под небом на Праценских высотах и таинство этого мира открылось перед ним.

Ветер играл бумажными змеями, которые свешивались с ветвей и болтались на подоконниках.

Церковь, дом священника и дом дьяка составляли тот фон, который напоминал о Мерике или о поэте звенящих знамен[11]. Посередине стоял огромный каштан. Теперь гудели все колокола. Золотой петух кричал, повернувшись на юго-восток. Мы вошли в церковь через северные ворота, использовав вход под башней, поднялись по лестнице до хоров, сели у южного окна. Людей было мало. Церковная кафедра явно относилась к XVI или XVII веку. На одном из окон впереди, там, где хоры, Христос благословлял ребенка. На другом окне он шагал по облакам с распростертыми руками. На окне справа он являлся Марии Магдалине.

«Две или три из этих живописных картин на стекле появились здесь в свое время по инициативе врача, отца первоначальной владелицы виллы на привокзальной улочке», — прошептал мне едва слышно Баур, явно заметив, что все мое внимание было поглощено росписями по стеклу.

В церковь вошел священник. Органист начал играть. За расписными окнами качались ветви деревьев. Орган смолк… «В начале сотворил Бог небо и землю. Земля же была безвидна и пуста, и тьма над бездною, и Дух Божий носился над водою. И сказал Бог: да будет свет. И стал свет. И увидел Бог свет, что он хорош, и отделил Бог свет от тьмы. И назвал Бог свет днем, а тьму ночью. И был вечер, и было утро: день один. И сказал Бог: да будет твердь посреди воды, и да отделяет она воду от воды. И создал Бог твердь, и отделил воду, которая под твердью, от воды, которая над твердью. И стало так. И назвал Бог твердь небом. И был вечер, и было утро: день второй.

И сказал Бог: да соберется вода, которая под небом, в одно место, и да явится суша. И стало так. И назвал Бог сушу землею, а собрание вод назвал морями. И увидел Бог, что это хорошо.

И сказал Бог: да произрастит земля зелень, траву, сеющую семя, дерево плодовитое, приносящее по роду своему плод, в котором семя его на земле. И стало так. И произвела земля зелень, траву, сеющую семя по роду ее, и дерево, приносящее плод, в котором семя его по роду его. И увидел Бог, что это хорошо. И был вечер, и было утро: день третий.

И сказал Бог: да будут светила на тверди небесной для отделения дня от ночи, и для знамений, и времен, и дней, и годов; и да будут они светильниками на тверди небесной, чтобы светить на землю. И стало так. И создал Бог два светила великие: светило большее, для управления днем, и светило меньшее, для управления ночью, и звезды; и поставил их Бог на тверди небесной, чтобы светить на землю, и управлять днем и ночью, и отделять свет от тьмы. И увидел Бог, что это хорошо. И был вечер, и было утро: день четвертый.

И сказал Бог: да произведет вода пресмыкающихся, душу живую; и птицы да полетят над землею, по тверди небесной. И сотворил Бог рыб больших и всякую душу животных пресмыкающихся, которых произвела вода, по роду их, и всякую птицу пернатую по роду ее. И увидел Бог, что это хорошо. И благословил их Бог, говоря: плодитесь и размножайтесь, и наполняйте воды в морях, и птицы да размножаются на земле. И был вечер, и было утро: день пятый.

И сказал Бог: да произведет земля душу живую по роду ее, скотов, и гадов, и зверей земных по роду их. И стало так. И создал Бог зверей земных по роду их, и скот по роду его, и всех гадов земных по роду их. И увидел Бог, что это хорошо. И сказал Бог: сотворим человека по образу Нашему по подобию Нашему, и да владычествуют они над рыбами морскими, и над птицами небесными, и над скотом, и над всею землею, и над всеми гадами, пресмыкающимися по земле. И сотворил Бог человека по образу Своему, по образу Божию сотворил его; мужчину и женщину сотворил их. И благословил их Бог, и сказал им Бог: плодитесь и размножайтесь, и наполняйте землю, и обладайте ею, и владычествуйте над рыбами морскими и над птицами небесными, и над всяким животным, пресмыкающимся по земле. И сказал Бог: вот, Я дал вам всякую траву, сеющую семя, какая есть на всей земле, и всякое дерево, у которого плод древесный, сеющий семя; вам сие будет в пищу; а всем зверям земным, и всем птицам небесным, и всякому пресмыкающемуся по земле, в котором душа живая, дал Я всю зелень травную в пищу. И стало так. И увидел Бог все, что Он создал, и вот, хорошо весьма. И был вечер, и было утро: день шестой»…[12]

Так начинается Библия, сказал священник, она начинается с истории творения. И он считает, что возникновение мира нельзя было описать нагляднее, чем это сделано с помощью грандиозных языковых образов Библии. Хор запел: «…Боже, дай нам узреть Твое величие, / не доверяться ничему преходящему, / не возрадоваться тщете; / сделай нас наивными / и пред Тобою на земле, / чтобы были мы кротки и радостны как дети…»[13]

Я подумал о восточной церкви и ее песнопениях. И о том, что там, впереди, на хорах, и стоял Баур полстолетия назад, в коричневых полуботинках конфирманта, запах которых он вспоминал во время прогулки в Ольтене…

«А дальше там сказано, — продолжил священник: — „<…> И создал Господь Бог человека из праха земного, и вдунул в лице его дыхание жизни, и стал человек душою живою. И насадил Господь Бог рай в Едеме на востоке, и поместил там человека, которого создал. И произрастил Господь Бог из земли всякое дерево, приятное на вид и хорошее для пищи, и дерево жизни посреди рая, и дерево познания добра и зла. И взял Господь Бог человека, и поселил его в саду Едемском, чтобы возделывать его и хранить его. И заповедал Господь Бог человеку, говоря: от всякого дерева в саду ты будешь есть, а от дерева познания добра и зла не ешь от него, ибо в день, в который ты вкусишь от него, смертью умрешь. И навел Господь Бог на человека крепкий сон; и, когда он уснул, взял одно из ребр его, и закрыл то место плотию. И создал Господь Бог из ребра, взятого у человека, жену, и привел ее к человеку. И были оба наги, Адам и жена его, и не стыдились. Змей был хитрее всех зверей полевых, которых создал Господь Бог. И сказал змей жене: подлинно ли сказал Бог: не ешьте ни от какого дерева в раю? И сказала жена змею: плоды с дерев мы можем есть, только плодов дерева, которое среди рая, сказал Бог, не ешьте их и не прикасайтесь к ним, чтобы вам не умереть. И сказал змей жене: нет, не умрете, но знает Бог, что в день, в который вы вкусите их, откроются глаза ваши, и вы будете, как боги, знающие добро и зло. И увидела жена, что дерево хорошо для пищи, и что оно приятно для глаз и вожделенно, потому что дает знание; и взяла плодов его и ела; и дала также мужу своему, и он ел. И выслал его Господь Бог из сада Едемского, чтобы возделывать землю, из которой он взят. И изгнал Адама, и поставил на востоке у сада Едемского Херувима и пламенный меч обращающийся, чтобы охранять путь к дереву жизни…“»[14]

За окном справа качались ветви деревьев.

Не хватает здесь еще и вязов, под сенью которых веками покоились гробницы. В зимнюю пору пушистый иней превращал их кроны в ветвистые рога, принадлежащие существу, которое стоит на страже в ожидании воскресения спящих вечным сном, дабы препроводить их в те края, где нет теней, нет зимы, сказала Иоганна, — так я подумал, когда мы (если верить Бауру) проходили через то место, где прежде эти вязы стояли.

«Моя мама зачесывала волосы наверх; выращивала мяту; срывала ее цветы в ту пору, когда над пшеничными полями дрожал горячий воздух. Особенно высоко она ценила полынь. И порой я вместе с нею, как я уже говорил, приходил к тете Ханне, квартира которой пахла липовым цветом. Но мы и в Верденбург ходили вместе, несколько раз даже в день храмового праздника, который отмечался всегда в первое воскресенье августа, как раз когда поспевали сливы — на дереве перед домом свекрови Гизелы, осанистой женщины строгих правил, мужа которой я никогда в жизни не видел. Впрочем, этот дом стоит до сих пор. Да и вокзал в Верденбурге все тот же. Изменился только зал ожидания, где встроили туалет, который занял половину всей площади зала. В Верденбурге, Биндшедлер, на главной улице был придорожный камень, он находился возле дома, который построили Фердинанд и Гизела. При виде этого камня возникало ощущение, что он раскрывает перед тобой ход времени, как только ты на него усядешься, сразу мелькают дни, ночи, месяцы, годы, лета и зимы», — говорил Баур, разглядывая камень, на котором бронзовыми буквами было написано: Каролина Баур-Кастен.

Побродили по кладбищу, прошли мимо могилы, где захоронена урна того самого Бергера, который всю свою жизнь положил на то, чтобы добиться получения наследства, оставленного ему в Англии; наткнулись на камень с изображением парусника, напоминающий прохожему о Марии Валевской, об острове Святой Елены, о Наполеоне; обнаружили дуб со сломанной верхушкой, открывавший вид на опушку леса с зарослями молодых дубков, трепещущих от ветра, и все это сопровождалось музыкой Бенджамина Бриттена, из вещи, название которой уже стерлось из нашей памяти.

«Тут лежит Юлия, — сказал Баур, — помнишь, та самая, которая забыла, что тополь — это тополь. Через несколько недель после этого она села на стул спиной к окну, а на лице у нее выросла почка, становясь все больше и больше, а росу с этой почки она однажды намазала на ручки двери и дверные косяки, потом собрала грязное белье, бокалы, столовые приборы, увязала все это в узел, вышла на улицу и поехала в Верденбург. Ее вернули обратно. Потом настала осень. Почка раскрылась, и расцвела роза[15]. Юлия попала в больницу. Пошел снег. Раковая роза пахла невыносимо. Юлия все время срывала повязку. Катарина навещала Юлию почти каждый день. А Юлия не помнила ни одного имени. А Юлия радовалась, когда ее навещали. Поначалу ее встречали в коридоре, где она ходила туда-сюда, одна или с мужчиной, который тоже забыл все имена. Они нравились друг другу, ходили друг к другу в гости в палату, стараясь никому не попадаться на глаза. Рассказывают, что однажды Юлия стоя заснула возле батареи и не удержала равновесие», — говорил Баур. Вязы стояли неподвижно, охватывая ветвями солидный кусок неба. Над Амрайном кружил сарыч. Бородинское сражение и последующая осада Москвы с бегством французов безо всяких новых сражений есть (по Толстому) одно из самых поучительных событий мировой истории. Сарыч камнем упал вниз. После победы французов при Бородине не только не состоялось ни одного решающего сражения, но и вообще ни одной значительной стычки, и тем не менее французская армия перестала существовать. Сарыч угодил в собственную ловушку. Кампания 1812 года от битвы при Бородине до изгнания французов доказала, что одна выигранная битва еще не означает завоевания страны и что сила, определяющая судьбу народов, заключена не в завоевателях.

«Биндшедлер, Юлия сломала тогда шейку бедра. Юлия со сломанной ногой шла навстречу смерти. Человеку, стоящему у ее кровати, она могла сказать: „А у тебя красивое лицо!“

Корешки раковой розы подавили болевые центры в мозгу Юлии, говорили врачи. Юлия стала выглядеть заметно моложе, а раковая роза посреди лица у нее все разрасталась и разрасталась. Потом настало Рождество. Юлия часами разглаживала рукой одеяло, с такой улыбкой, какая иногда появлялась у Филиппа, после того как он лишился голоса.

Иоганна и Гизела тоже навещали ее. Иоганна в таких случаях на несколько дней оставалась в Верденбурге. Свояк Густав каждый день с часу до трех сидел у постели Юлии, стараясь быть поближе к балконной двери. Гизелу запах раковой розы мучил тоже. Иоганна однажды принесла большую семейную фотографию. А позже, говорят, она показала Юлии увеличенное фото, на котором Юлия запечатлена как санитарка в сумасшедшем доме, она стоит, опираясь правой рукой на спинку белого стула.

Через несколько дней Катарина рассказала, что, когда она собралась уходить, Юлия долго трясла ее руку, улыбаясь. На следующее утро Юлия умерла.

Купили гвоздики (дело было в январе), красные гвоздики. Отправились в больницу. Медсестра отвела нас в морг. Там она отодвинула деревянную крышку. Юлия была видна по пояс. Раковая роза была прикрыта. Мы положили туда гвоздики. Теперь это был поясной портрет с красными гвоздиками», — сказал Баур.

Сарыч больше не кружил. С улицы Кирхгассе доносился звук трещотки, который сразу вызывал в памяти образ внука вдовы столяра, детскую маскарадную процессию, супружескую пару с коляской на высоких колесах.

«Вот по этой посыпанной гравием дороге и катил катафалк, раньше, когда траурная процессия обязательно проезжала по всему городу, — сказал Баур, поправляя шапку, а звук трещотки тем временем становился все глуше. — Кстати, о катафалке: Марсель Пруст в своем романе „В поисках утраченного времени“ описывает, как он возвращался домой со своей больной бабушкой. Солнце начинало опускаться; оно освещало бесконечную стену, вдоль которой ехала коляска, пока они не добрались до улицы, где жили. Тень лошадей и коляски, которую заходящее солнце рисовало на стене, на кирпичном фоне выглядела, словно катафалк на помпейской терракоте.

Биндшедлер, я считаю Пруста самым интеллектуальным писателем. Марсель Пруст (по крайней мере с моей точки зрения) писал самую ненапряженную прозу. Ненапряженность — это противоположность халтуре. Ненапряженность, наверное, стоило бы соотносить с качеством жизни.

Марсель Пруст сделал невыразимое выраженным. Для меня это мерило автора. Сделать невыразимое постижимым — общество не в состоянии этого сделать. Экономика тоже не в состоянии. И общество, и экономика оперируют тем, что в их распоряжении. Из жести, например, делаются автомобили. Половая любовь реализуется в детях.

В своих метаниях мы склоняемся к миру жести. Другой мир был бы полнее: с прозрачными горизонтами, окружающими сад, по центральной оси которого находится древо жизни.

Есть подозрение, что Астерикс и шоумен Руди Каррелл не способны продвинуть нас вперед, не способны это сделать ни жевательная резинка, ни Карл Маркс. Но и никто из нас на это не способен, хотя люди все вновь и вновь стремятся к простоте (к святой простоте, по возможности), которая, похоже, доступна только детям, старикам, монголоидам и позволяет им иногда видеть мир вдоль упомянутой оси», — сказал Баур с такой гримасой, как будто ему явился херувим с обнаженным разящим мечом.

«Зато в прошлом году мы подробно познакомились с Эльзасом. Искали дом Альберта Швейцера в Гюнсбахе, потому что жена нашего хозяина была его крестницей. Осмотрели Изенгеймский алтарь, съездили в Страсбург. По вечерам углублялись в дискуссии, в часы, когда над пограничной землей раскидывалось звездное небо. Обсуждали гуманитарную помощь, приходя к противоположным выводам, что, скорее всего, объяснялось тем, что миссионеры опирались на конкретный опыт, а мы — на сборную солянку готовых взглядов. Установили, что и церковь уже изменила свою точку зрения на Гитлера; и что интеллектуалы остались разве что только на Востоке, среди диссидентов.

В воскресенье отправились в Гертвайлер на проповедь. Там есть церковь времен фин-де-сьекль. Сначала прошли через деревню, на кладбище. Там они и упокоились, старые бойцы Первой и — в чуть более молодом возрасте — Второй Великой войны. Центральная ось кладбища отмечена была обелиском из искусственного камня. На большей части могил были помпезные надгробия, окруженные кустами роз, которые, конечно, цвели и источали аромат. Я посмотрел поверх могил на Вогезы, на склонах которых наверняка и погибли некоторые из этих бойцов.

Напротив кладбища находился вокзал, типичный образчик из „Обретенного времени“ Марселя Пруста: примерно четыре метра шириной, двенадцать длиной и двенадцать — в высоту, такой крайне скромный вокзальчик, и рельсовый путь перед фасадом, как бывает только в больших странах. На местность ложился свет вершины лета.

Вошли в церковь. Деревянный алтарь украшало зеленое покрывало с золотой бахромой. Точно так же была украшена балюстрада кафедры. В алтаре, слева от распятия, стоял букет полевых цветов. Блеклый розовый цвет стен проступал из-под патины пограничных времен.

Священник читал притчу о блудном сыне, а потом стал говорить на эту тему. Он был очень молод. Я то и дело посматривал на букет полевых цветов, исполненный простодушия нижнеэльзасских полей, красок, одновременно интенсивных и сдержанных, да еще в помещении, где, несмотря на роспись на окнах, угадывался пограничный свет вершины лета: символ прозы Пруста!»

Ворона села на верхушку вяза, выдавила из глотки каркающий звук, потом еще и еще.

Ветер обдувал лицо, карнавальный ветер. Можно было сказать, что он всегда уносит прочь звуки битвы, но и — лепет листьев, например, той березы, на которую смотрел князь Андрей накануне Бородинской битвы.

И можно было сказать, что ветер время от времени приносит дожди, затяжные дожди, в том числе и на Праценские высоты, от этого памятники покрываются мхом, лишайниками.

А когда снова прояснится, то тут, то там лопаются коробочки мака, семена которого не успокаиваются, пока не породят новые растения с такими же коробочками, и те снова начнут лопаться.

«Биндшедлер, примерно в восьми шагах к югу от могилы Юлии находилась могила Лины. В ответ на предсказание, что они когда-нибудь станут соседками, там, за вязами, они определенно сказали бы: „Невероятно!“ Глядя при этом на Юрские горы, покрытые первым снегом, который, если стоять вот здесь, всегда заставляет меня вспомнить Линду, Ханса, школьную комнату третьего класса, школьный двор с имперским желтым фасадом мебельного магазина, с ласточками в небе; они щебечут, а ветер приносит что-то вроде аромата шиповника. Потом, Биндшедлер, этот фасад стал для меня той самой ареной Ронды, которую испанцы считают не просто национальным архитектурным памятником, а местом, где в восемнадцатом веке был придуман классический бой быков. С тех пор бесчисленные тореадоры на деле доказывали то, что сказал однажды Педро Ромеро, виртуоз этого смертельного ритуала: „Страх наносит больше ран, чем бык!“» — сказал Баур, улыбаясь мне.

Дойдя до асфальтовой дорожки, ведущей к ритуальному залу, Баур остановился, указал на груду убранных могильных камней и сказал: «Там лежит ангел с розой, который был свидетелем того момента, когда прах майора кавалерии; подхваченный ветром, уносило из дырявой урны».

Когда мы проходили мимо дома священника, на память пришел «Художник Нольтен»[16], ведь давно было пора его основательно проштудировать. Затем мы свернули на дорожку, которая шла вдоль изгороди, за которой сплошь были неожиданные находки.

«В этом доме около семидесяти лет назад жили мои предки. Так что по этим плитам наверняка проходили и мама, и Гизела, а также Юлия, Иоганна и Бенно.

А там жил кузен Альберт, тот самый, у которого часы. На южном фасаде еще висит табличка с его именем. Сейчас там живет проповедник, у которого, кстати, сын — писатель. В Берлине живет. Мы с Катариной там два года назад были. Ранней весной. Посетили дворец Шарлоттенбург, обедали в зимнем саду, под тихую музыку, перед глазами — вся панорама замка, как у Юлии — все родственники на семейном фото. В павильоне Шинкеля по соседству есть полотна Каспара Давида Фридриха. Так что я первый раз в жизни, нет, второй (первые оригиналы я увидел в Цюрихе на выставке „Искусство из Дрездена“), стоял перед картинами моего любимца. Среди прочих полотен там были пейзажи острова Рюген, невероятная пластика.

Съездили и в Восточный Берлин. Пограничные формальности нас немного смутили, как и гигантский памятник солдату — в районе Кепеника, по-моему. На балконе виллы в стиле модерн, закусывая и глядя на Шпрее, я почувствовал, что смущение переросло в печаль. Незадолго до того я прочитал „Штехлин“ Фонтане, где описана Шпрее и корабли на ней. Кстати, жили мы в Тиргартене, где стоят особняки знаменитых архитекторов. Накануне возвращения, это было чудесное мартовское воскресенье, мы еще раз прошлись по Тиргартену, выпили кофе в уличном кафе, прогулялись в тюльпановом цветнике, разбитом при дворце, где частенько прогуливается федеральный президент, наткнулись недалеко от колонны Победы на монументальные бронзовые фигуры, изображающие кайзера и полководцев, которым довелось выстоять в бойне под Берлином.

С тех пор случается, Биндшедлер, что мне чудится, будто я в Тиргартене, пью кофе, а вокруг зеленеют кусты, и ясное небо висит над кайзером и над полководцами», — сказал Баур. Мы перешли через линию пригородной железной дороги, и Баур показал на какой-то куст, говоря, что это дикая роза. Его взволновало, что в Амрайне, посреди деревни, обнаружился такой роскошный розовый куст. Мол, в вагоне поезда он всегда садится так, чтобы видеть эту розу из окна. А когда куст цветет, то это для него важное событие, ведь, в конце концов, речь идет о той самой полевой розочке Гёте, от которой у гимназисток, говорят, глаза расцветали небесным цветом.

Потом пошли вдоль яблоневого сада, в котором он, Баур, несколько раз сталкивался со своей мамой, а если говорить точнее, то по воскресеньям в январе или феврале, когда деревья подергивались фосфоресцирующим зеленым налетом, дул альпийский фён, солнце ранней весны все это освещало, и яблоневый сад превращался в священную рощу, и в ней из аромата возникала призрачная мамина фигура.

Вот справа дом одного архитектора, отец которого некоторое время был любовником вдовы Альберта Баура. А там — бывшее жилище тети Ханны, недалеко от железнодорожной насыпи, где они с Катариной (это он говорит для Катарины) каждый год собирали летний букет из шалфея, маргариток, скабиозы, герани, эспарцета, но теперь это время позади, весь этот летний сбор, потому что даже вдоль насыпи уже ничего подобного не растет, наверное, из-за ядовитых веществ в осадках.

Остановились на мгновение, обернулись, увидели на коньке крыши, под которой жили когда-то предки Баура, голубей, сидящих ровной шеренгой, на одинаковом расстоянии друг от дружки, и все головки повернуты на юг. Баур заметил, что эти голуби всегда кружат вокруг домов Иоахима Шварца, Альберта Баура и его родственников, и еще обычно вокруг ресторана, где принято справлять поминки.

Ступая по лиловым лужам, прошли через короткий подземный переход, на той стороне стали взбираться вверх по крутой улочке, добрались до отвесной стены основного подземного перехода, за которым приветливо глядело на нас здание магазина «Кооп», чем-то напоминающее корабль — современный, разумеется. Раньше там стояла красная гостиница, магазин промышленных товаров, «Павлин», в котором, одурманенная, сидела дочка хозяина. Молочная лавка потеснила крестьянский двор, где стоял каштан, тень которого ложилась на желтый островерхий фронтон дома, обращенный, в свою очередь, к красной гостинице, дружелюбно глядящей из-за крестьянского сада, который летом заполонен цветущей живокостью, а осенью — георгинами, и с южной стороны которого неустанно журчит вода, вытекающая из деревенского колодца, плеск которой прерывается разве что порывами ветра или жаждущими прохожими. Разумеется, воробьи тоже утоляют жажду именно здесь, хотя поручиться за это было бы слишком смело.

С восточной стороны от этого дома стояло грушевое дерево, очень старое, за ним — мастерская шорника. Между нею и крестьянским двором, чуть сзади, виднелся торговый дом мебельщика, который слегка прихрамывал, много пил, однако мебельную торговлю в руках держал крепко.

Этот мебельный магазин позже перестроили в католическую часовню, но на фасаде, обращенном к улице, до сих пор не до конца стерлись надписи, предлагавшие шкафы, постельное белье, перины.

Итак, в сопровождении неустанного плеска воды гимнасты из Инквила показывали индейские, негритянские и цыганские танцы, а электропианино с правильными интервалами посылало музыкальные звуки вверх, к кронам каштана и груши, пока руководитель группы гимнастов громким распевным счетом сдерживал танцевальные ритмы своих подопечных.

Развернувшись, можно было увидеть старый мост для перехода над путями, дом тети Ханны, подворье у самых путей, затем маленький домик, принадлежащий закройщику, который был заядлым стрелком.

«Биндшедлер, вон там над самым обрывом стоял дом портного, который был еще певцом и орнитологом», — сказал Баур, на ходу подбирая с земли игральную карту — восьмерку.

По пути я смотрел на ту улицу, где мы шли вчера за детской карнавальной процессией. При этом мой взгляд скользил по бывшему мебельному магазину, в котором Бенно покупал свои шкафы.

Баур остановился. «Видишь ли, Биндшедлер, в этом доме живет теперь дочь хозяина „Павлина“. Все елки, которые тут растут, она посадила в один день: в тот самый, когда снесли „Павлина“. Вот так примерно выглядел тот крестьянский дом, который стоял напротив красной гостиницы, во всяком случае, у него была такая же островерхая крыша.

Однажды мы ходили сюда в гости. Был воскресный вечер. Не успел я оказаться в гостиной, как ударил по клавишам пианино, и раздался расплывчатый, не слыханный ранее, но, возможно, давно желанный звук — такой дальний, что ли. И потом, Биндшедлер, я невольно подумал о твоем Болконском, которому впервые только на Праценских высотах открылось небо, величие, тишина, бесконечность звездного неба, — проговорил Баур, почесывая себя за ухом, в этот момент — за правым. — Я окружил этот звук двумя-тремя другими звуками, они шли один за другим. Эти звуки затерялись в комнатных растениях, в портьерах, в безделушках. Так что получилось что-то вроде звуковой картины мира».

Ель зашевелилась. В ее верхушке застрекотала сорока, обратившись в сторону мебельного магазина, а у меня тем временем перед глазами поплыли санкт-галленские кружева, сплетающиеся в цветы, которые не источали аромата, но зато от них исходил удивительный покой, и украшены ими были королевские подушки, что — как говорится обычно в рекламе, — конечно, отнюдь не преувеличение, потому что подушки эти выходят за рамки обыкновенных вещей, это просто-напросто королевское украшение, причем редкие цвета ткани, оливковый и цикламеновый, подчеркивают особенность этих подушек самым отчетливым образом. И я подумал, что в восточнопрусских имениях, конечно, тоже висели занавеси с цветочным узором, которые то и дело пытались упорхнуть, по крайней мере, когда открывали окна или на сквозняке.

«А там еще есть печка в форме скульптуры, которая при желании производит тепло, да вдобавок еще запахи и звуки, и которую при сильном нагревании пронизывает дрожь. Эта печка стояла раньше в пивной, при пивоварне.

На столике у двери лежал том прозы Пушкина. Над пианино висела картина поперечного формата, в черной рамке, изображающая пейзаж, такой мрачноватый, пронизанный ветром. В углу над диваном висели увеличенные портреты хозяев „Павлина“. На внутренней стороне двери бросался в глаза портрет того столяра и члена кантонального парламента, который в соседнем городишке занимался строительным бизнесом и в свое время построил дом Фердинанда в Верденбурге. На этой фотографии топорщились легендарные усы, а сам их владелец смотрел в тот момент куда-то наверх, наверное, на своих столяров.

Так вот, значит, в гостиной стоит еще масляная печка из того ресторана, где обычно справляли поминки, например, после похорон Лины, отца, матери, Юлии, и всегда стол накрывают в малом зале ресторана, перед которым была сделана фотография гимнастического общества, где с западной стороны стоят два каштана, а над входом — балкон все с теми же коваными чугунными перилами, правда, кое-где они схвачены проволокой.

Биндшедлер, когда мы уходили, можно было напоследок заглянуть в сад сквозь кухонное окно. Там видны были березы и орешник. Там были подснежники и белоцветники», — сказал Баур.

По переулку мы вышли на главную улицу и пересекли ее. Баур показал на здание, у восточной стены которого видны были остатки плинтуса и паркета.

«Это дом Линды, знаешь, той самой, у которой отец был пекарь и гимнаст-виртуоз. А видишь беседку? Напротив нее мясная лавка, и там знаменитый разделочный стол из мрамора с золотом», — сказал Баур, сворачивая на улицу, ведущую мимо пожарного водоема. Прошли мимо дома с пристроенной к нему мастерской, где жил один из братьев пекаря — столяр; его четвертый по старшинству сын некоторое время выполнял роль почтальона — между Линдой и отцом. Позже он упал с крыши беседки и разбился насмерть.

На перекрестке остановились.

«Там старая больница, — сказал Баур, — а за ней новая. Посередине — бывший морг, там еще внизу был свинарник. И случалось, что свиньи начинали визжать, когда шло прощание с покойным.

Я вспоминаю, как строили старую больницу. Я даже помогал собирать продукты для прежней деревенской больницы. Она сегодня стоит пустая, то есть не совсем, иногда там военные квартируют, летом обычно там курсы живописи, рисунка, моделирования. Обнаженную натуру пишут в специально оборудованном помещении на чердаке. Там девушки — стоят или лежат. А те, кто их рисует, трудятся над их силуэтами, напоминающими отчасти горные цепи, низменности, тундру. Сейчас стена вся увита диким виноградом, он доползает до самой крыши. Отдельные плети проползают между кирпичей на чердак и потом снова прорастают усами наружу».

В небе кружили два коршуна.

Один из них кричал.

Придя домой, поднялись наверх, где висела гравюра с изображением замка Бехбург, над которым по вечерам распускаются хризантемы.

Катарина принесла суп-лапшу, потом жаркое из говядины, картофельное пюре, овощной салат. Она хитро улыбалась.

«Вообще-то Ханса Бютикофера там тоже не было», — сказал Баур. Я в этот момент как раз приступил к жаркому, перед глазами — заснеженные ели, долина Юстисталь.

В травинках отражался большой участок торговца яйцами.

Катарина принесла кофе.

«У бригадира Ребера доброе лицо старого индейца, — сказал Баур, заставив меня вздрогнуть, и тут же продолжил, назидательно подняв кверху указательный палец: — Биндшедлер, я тут на Рождество книгу в подарок получил, от Катарины, называется Как вздох буйвола зимой[17]».

Баур принес книгу, показал обратную сторону обложки. Там было написано: «Что такое жизнь? Это свечение светлячка в ночи. Это вздох буйвола зимой. Это маленькая тень, скользящая по траве и исчезающая на закате» (Кроуфут, предводитель черноногих индейцев, незадолго до своей смерти в 1890 году).

Из Амрайна вновь стали доноситься звуки труб, барабанная дробь. Возможно, та парочка с коляской снова в пути, так что имеются субстанции, способные противостоять разрыву времен.

Баур между тем открыл обращение вождя Ситла, произнесенное в 1855 году при передаче своей земли губернатору Стивенсу. Баур читал:

Мой народ стал малочисленным. Он как отдельные деревья на равнине, терзаемой ураганом… Когда-то эта земля была населена нашим народом. Мы подобны волнам взбудораженного ветром моря, пробегающим над усеянным раковинами морским дном. Но то время давно прошло, оно миновало вместе с величием моего народа, которое осталось теперь только в воспоминаниях, наполняющих нас тоской и печалью…

Для нас священны кости наших предков, и место их упокоения — обетованная земля. Вы уходите далеко от могил ваших отцов, и похоже, что уходите без сожаления. Ваша религия начертана вашим богом железными пальцами на каменных скрижалях, ибо иначе вы позабыли бы его законы. Красный Человек никогда не мог понять вас и вашу веру и поэтому не мог чтить ваши заповеди. Наша религия передана нам нашими предками; она живет в сновидениях наших стариков, и великий дух передает им ее в священные часы ночи. Она дает нашим военачальникам силы, чтобы сражаться, потому что она укоренена в сердце нашего народа.

Ваши мертвые перестают любить вас и землю вашего рождения, они становятся чужаками, как только переходят через ворота смерти и уходят странствовать за звездные пределы. Их скоро забудут, и они никогда не вернутся. Наши мертвые никогда не забывают тот прекрасный мир, который дал им жизнь…

Когда последний Красный Человек уйдет и воспоминание о его народе у Белых Людей превратится в миф, невидимые мертвые из моего племени населят эти берега, и если дети ваших детей будут думать, что они одни в поле или в лавке, в магазине или в тишине непроходимых лесов, то на самом деле они будут не одиноки… Ночью, когда улицы ваших городов и деревень молчат и вы думаете, что они покинуты, на них будут тесниться вернувшиеся толпы тех, кто некогда там жил, тех, кто по-прежнему любит эту прекрасную землю. Белый Человек никогда не будет одинок…

Да будет он справедлив и дружелюбен к моему народу, ибо мертвые не бессильны. Я сказал: мертвые? Смерти нет. Есть только смена миров.

Все единодушно решили устроить послеобеденный перерыв, потому что прошлая ночь оказалась для нас слишком короткой, и договорились собраться опять около трех часов.

Я уединился в нижней гостиной. Со стороны Амрайна доносился какой-то треск. Над Юрскими горами тянулись разрозненные облачка. Я пробежался взглядом по их контурам, думая при этом о тех девичьих телах, которые пытаются отобразить любители рисования и живописи на чердаке бывшей больницы каждым летом. Я сказал себе, что Толстой в «Войне и мире» самым проникновенным образом показал, как жизнь, история, течение времени неуклонно продолжаются, даже если преходящие судьбы людей уже свершились. Можно считать, что он показал, как все зарастает травой и как она снова прорастает, эта трава. Наташа, например, вышла замуж за Пьера, это Наташа-то, которая по уши влюблена была в князя Андрея Болконского, перехватившего у убитого адъютанта знамя, чтобы возглавить атаку против французов, Болконского, который позже, в другом сражении — в Бородинской битве — был ранен настолько тяжело, что жить ему оставалось недолго. Та самая Наташа, эта молодая, цветущая, восхитительная женщина, вышла замуж за Пьера, друга Болконского, родила детей, погрузнела, заботилась о своем муже и своих детях, ела суп-лапшу, жаркое из говядины, картофельное пюре, овощной салат, и над русской степью тянулись сезоны летних отпусков, и где-то там в глубине — Москва, которую предварительно сожгли, когда он, героический тенор, выпустил в нее свою армию, в то время как Пьер бродил по Москве и носился с мыслью убить Наполеона. Затем его схватили, после того как он спас ребенка из огня и заступился за русскую женщину, ограбленную французскими солдатами и прилюдно обвиненную на площади. Он был арестован как поджигатель и чуть было не казнен, оказался в отступающем обозе вместе с французскими войсками, ему пришлось перенести немыслимые тяготы русской зимы как военнопленному Наполеона, он был освобожден русскими войсками, вернулся домой, встретил Наташу, женился на Наташе, да, на той самой Наташе, которая потом вместе с ним, Пьером Безуховым, с их детьми и другими среди прочего ела лапшу с блинами, жаркое из говядины и так далее, стала старше, мягче, проще, а тем временем летний курортный сезон…

Из Амрайна доносились удары барабанов и литавр, но появились еще и сигналы трубы, которые все учащались. По-видимому, маскарадная суматоха началась снова, пока ветер бороздил лиловые лужи.

Я подумал: «Может быть амрайнцы затеяли карнавальное шествие по городу? Оно ведь должно проходить по тому маршруту, который обычно использовали золотари Иоахима Шварца». Я представил себе процессию с машинами, украшенными бумажными розами, рисунками, изречениями, персонажами на злобу дня, по следам последних событий.

Я прилег, но заснуть не мог. Я видел, как мы с Бауром стоим за домом, под звездным небом, рассматривая луну, молодой серп, пронзающий пик Гюггель. Я встал, взял альбом репродукций Каспара Давида Фридриха, нашел картину «Ступени жизни», на которой изображено что-то вроде острова мертвых с надеждой на жизнь, узнал ее формат, 72,5 × 94 см, а также местонахождение — в Музее изобразительных искусств в Лейпциге; добрался до картины «Большое поле у Дрездена», где показан момент перехода, перехода от лета к осени, от вечера к ночи, от жизни к смерти; натолкнулся на картину «Вечер на Балтийском море», напомнившую мне мать Баура, которая вот здесь, в углу, где стоит кушетка, провела свои последние мучительные дни, постоянно опекаемая Гизелой, Юлией, Иоганной, которые, стеная, гладили ее руки, а Иоганна в перерывах вставала в позу протеста против смерти. Я вновь переключил свое внимание на голубые, зеленые, бежевые оттенки облаков, в которых мне чудилось спиралевидное движение, рассмотрел два парусника на переднем плане, три-четыре других — на заднем, костер, у которого стоят два рыбака, а справа в море врезается узкий мыс, образуя гавань, в которой встал на якорь один из кораблей. Эта картина, написанная в 1831 году, находится в Дрездене.

Я отложил книгу и стал прохаживаться взад-вперед, причем по тому самому маршруту, по которому за день до этого прохаживался Баур, рассказывая мне о флагах, развевающихся на улицах гарнизонного городка, а самый большой — швейцарский — флаг то и дело вставал по ветру горизонтально. Я попытался представить себе зал, который в его воображении превратился в глыбу льда, с вмерзшими внутрь лицами и фигурами, смотрел, как он непрерывно ест, подумал о Вилли Бютикофере, Пауле Шааде, Иоганне Лемане, которых я очень любил, слышал голос фельдфебеля Крэтли, видел близко лицо бригадира Ребера, которое действительно, особенно в профиль, напоминало лицо индейца (только перьев не хватало, пусть даже это были бы не перья последнего из могикан), решил, что в ходе времени есть нечто сюрреалистическое, а еще сообразил, что Баур в те далекие времена вполне мог садиться на придорожный камень и сидеть там дни, недели напролет, чтобы уловить этот ход. Я встал у камина, перенес тяжесть тела на левую ногу, скрестил руки на груди, направил взгляд на одну точку в саду, попытался представить себе Гизелу, Юлию, Иоганну на общем семейном фото, но одновременно еще и пятилетнего Баура, и Филиппа, и Бенно, и Фердинанда; увидел, что мать Фердинанда держит в руках розовый бутон, мать Баура — распустившуюся розу, Юлия — букет роз; на мгновение задержал взгляд на отцовской стрижке ежиком; сказал себе, что из этих людей остались, собственно говоря, только Баур, Гизела, Иоганна, создавая теперь для меня тот самый фон, который некогда виднелся за спинами этих людей на фотографии.

Я отошел от камина и со скрещенными руками стал ходить взад и вперед, всякий раз видя впереди за окном ветку форзиции, на которой теперь появились отдельные цветки.

«Придуманное Карлом (Марксом), возглавленное кастой интеллигенции (во всяком случае, на Западе), продвигающееся в направлении рая шествие, Биндшедлер, напоминает мне вчерашнюю процессию под предводительством внука вдовы столяра, человека с барабаном и в полумаске, который — когда пришел — прислонился к каштану, взглянул на сияющий день, полный запахов карнавала», — сказал Баур, щелкнув пальцами, большим и безымянным.

По большому участку торговца яйцами прогуливалась ворона, тяжело переваливаясь с ноги на ногу, клевала что-то, поглядывала вокруг, опять клевала, потом взлетела — и опустилась на яблоню в том месте сада, где Баур когда-то наткнулся на необыкновенно крупные незабудки.

Конечно, многие на Западе знают, сказал я, вспомнив рассказ одной полячки, что жизнь при коммунистах была не сахар. Но истинную меру этого несчастья представить себе невозможно, потому что самоотречение и нужду мы измеряем по своим западным масштабам. Например, люди по десять, по пятнадцать лет добивались, чтобы им дали квартиру, а тем временем ютились в тесной квартирке еще с несколькими семьями. Царила постоянная нехватка продовольствия. Что-то купить означало отстоять очередь — занимали с трех часов утра, невзирая на дождь и снег. А если посчастливится что-нибудь купить, то уж запасались сразу основательно, чтобы потом произвести обмен с друзьями: сигареты на туалетную бумагу, шампунь на сыр — это была борьба всех за все. Не хватало школ, учителей и материалов. Ученики последней смены возвращались домой в девять часов вечера. С другой стороны, было слишком много людей с высшим образованием. На вступительных экзаменах в университеты дети рабочих и крестьян пользовались льготами — шла скрытая дискриминация интеллигенции. Членство в партии, взятки и связи — вот что определяло профессиональное продвижение. Каждого могли уволить без объяснений. Социального обеспечения не существовало. Безработному приходилось полагаться на свою семью и друзей. Для поступления на новую работу требовалась характеристика от начальника с прежнего места работы. Все руководящие посты занимали только партийные.

Все знали, что все будут получать равное количество злотых вне зависимости от того, делают они что-то на работе или нет. Зарплата не зависела от достижений. Кроме того, рабочий знал, что его труд изначально не имеет никакого смысла — потому что продукция выпускалась без учета рыночного спроса или потому что товар испортится раньше, чем дойдет до рынка. Предприятиям между тем предписывалось выполнение заранее невыполнимых пятилетних планов. Вследствие этой клоунады халатность расцветала пышным цветом. Деморализация такого рода — неизменная составляющая коммунистического общества… Между тем ворона снова слетела на землю, что-то клевала, глазела, сделала несколько прыжков, опять посмотрела вокруг — и улетела в направлении Юрских гор.

«Биндшедлер, мне кажется, нас сегодня не столько беспокоят общественные проблемы, сколько вакуум бездуховности, который увлекает нас, что называется, на край космической пропасти», — сказал Баур с улыбкой. Я предложил обратиться в качестве примера к финалу Четвертой симфонии Шостаковича, которую он, впрочем, запретил исполнять в декабре 1936 года, незадолго до премьеры, как написано на конверте к пластинке. О решении композитора не допускать эту вещь до исполнения существует много домыслов. Лишь четверть века спустя, 30 декабря 1961 года, измененную версию симфонии все-таки исполнили. Среди сочинений композитора Четвертая во многих отношениях является кульминацией. Согласно партитуре оркестр должен состоять более чем из ста двадцати человек. Умелое вовлечение композитором такого огромного числа исполнителей достойно восхищения. Только после знакомства с посмертно опубликованными воспоминаниями композитора раскрывается противоречие между неистовым, почти невротическим беспокойством, с одной стороны, и глубокой меланхолией — с другой. Чтобы в полной мере ощутить стереоэффект, мы расположились в середине гостиной. Баур сразу вручил мне фотоальбом «Древнерусская архитектура» со словами, что у него заведено воскресными вечерами, когда он слушает Шостаковича, листать этот альбом, открывая его в определенных местах, поэтому теперь он воспринимает Шостаковича и эти строения — вместе с пейзажем, разумеется, как нечто неразделимое.

Вот и я открыл фото «Вид на купола церкви Преображения Господня и Онежское озеро». Вступил фагот — после громкого зачина. Кресты отбрасывали тени на купола, которые на протяжении столетий переносили холод и жару, дождь и снег. Онега была неспокойна, окрашена синими тонами, пестрела островами, а по небу плыли летние облака, легкие, белые. Ударили колокола, зазвучала их перекличка, и в ответ запел ветер, зашумел в кронах деревьев. Вступили басы, за ними — высокие голоса скрипок, но вот и Наташа, и князь Андрей, вместе в одной лодке, которая плывет к острову. Наташа положила ногу на ногу, руки на коленях, она смотрит на остров, с которого доносится шум. Блузка облегает грудь. Князь Андрей смотрит то на одно, то на другое весло, потом снова на купола церкви Преображения Господня. Временами весло у него повисает горизонтально над водой, а он смотрит на облака, которые равнодушно плывут мимо, словно газовые платочки, только не развеваются на ветру.

В это небо вписана история России: ее морозы и пожары, победы и поражения. Лодка пристала к берегу, мягко воткнувшись в песок. Князь Андрей оставил весла, снял ботинки и носки, закатал штанины, перенес Наташу на берег.

Наташа засмеялась, склонилась над песчаной лилией (во всяком случае, этот цветок походил на лилию, хотя бы верхушкой, потому что листья скорее напоминали остролистный падуб), держа лилию в руке, указала на заросли шиповника у кромки леса, потом — на церковь Преображения, деревянную дранку которой уже было не разглядеть, повертела стебель лилии между большим и указательным пальцами, а блузка ее трепетала на ветру; и коршун, который давно уже кружил между островом и церковью, взмыл и там, в вышине, в пространстве, где не было облаков, парил, превратившись в маленькую лежачую восьмерку.

Князь Андрей повернулся к Наташе, погладил ее по щеке. Песчаная лилия вяло повисла на фоне Наташиной черной юбки. Коршун камнем упал вниз, схватил рыбину, которая блеснула в его когтях.

Наташа и князь Андрей шли к опушке леса, прошли сквозь перелесок и оказались на лугу. Луг пестрел маргаритками, геранью, скабиозами, шалфеем. Бабочки садились на цветы, качались на них, отталкивались лапками и взлетали вверх, особенно много было белых.

Наташа легла на мундир Андрея и закинула руки за голову. Андрей, опираясь на локоть, гладил Наташину шею и подбородок. В глазах Наташи стояли облака. По травинке взбирался муравей. Травинка склонилась к земле. Муравей переполз на лист земляники и исчез под ним.

Князь Андрей вскочил, зашагал к лесу, наклонившись, сорвал лисичку, рассмотрел, понюхал, стал прислушиваться к ветру, который гулял в вершинах деревьев.

Возвращаясь, Андрей раздавил ножку гриба между пальцами, подбросил шляпку левой рукой, пнул, как мячик. Запах гриба распространился вокруг. Наташа поднялась и все смотрела на лес, не замечая, впрочем, ни бабочек, ни шума деревьев.

На песке Наташа обнаружила еще одну лилию, заглянула в венчик. Андрей писал что-то на песке. Ветер тем временем поутих.

Они сели в лодку. Блузка трепетала на ветру, но совсем чуть-чуть. Наташа опустила правую руку в воду и так держала ее некоторое время. В воде стеклянным подвижным отражением стояла церковь Преображения. Наташа представляла себе свадьбу и поклялась, что еще много раз будет плавать на лодке по Онеге, летом, когда цветут песчаные лилии…

Я читал у одного туриста, говорил я по дороге на вокзал, что поле Бородинской битвы сплошь покрыто памятниками. Есть там и Музей воинской славы. В музее с потолка свисают русские полковые знамена с двуглавым царским орлом. Знамя 8-го полка императора Наполеона развернуто в особой витрине. Там выставлены мундиры и множество оружия. Можно увидеть карманный компас маршала Нея, столовый прибор Кутузова, его четырехместную коляску. Панорама поля битвы прежде всего поражает невероятным множеством задействованных войск. 26 августа 1812 года в Бородинском сражении участвовало на треть больше солдат, чем три года спустя в битве при Ватерлоо. Школьников, которые приходят сюда целыми классами, подводят к сцене, и, когда поднимается занавес, можно увидеть в действии напичканный артиллерией редут Раевского: клубится пороховой дым, из стволов орудий вырывается огонь, слышен оглушительный грохот битвы. Меньше удалась музейщикам увязка сражения 1812 года против Наполеона с боями 1941–1942 годов против немцев в той же местности. В витрине были выставлены искореженные немецкие стальные шлемы, пулемет, унтер-офицерские погоны, железные кресты.

Снаружи над Бородинским полем в тот весенний день сияло солнце, и утром в день битвы Наполеон надеялся, что оно станет для него солнцем Аустерлица.

Старинные русские боевые укрепления, которым уже полтора столетия, сохранились. Правда, их перенесли на несколько метров дальше, потому что на прежнем месте оставалось слишком много тел убитых. На памятнике 145-му пехотному Новочеркасскому императора Александра III полку значится, что в день битвы полк потерял убитыми 19 офицеров и 621 солдата, ранеными 23 офицера и 527 солдат[18].

Один британский военный историк написал в 1972 году в монографии, посвященной Бородину, что только в 1916 году в битве при Сомме потери на одном узком пространстве были столь же велики, как в Бородинском сражении.

Перед тем как прибыть в Москву на Белорусский вокзал, электричка делает остановку на станции Фили: там Кутузов после Бородинской битвы на военном совете принял решение оставить Москву.

«Здесь я каждый раз срывал розу, — сказал Баур, указывая вперед, на поворот дороги, где видна была оплетенная розами железная ограда, — предпочитал красную, если мы ехали с классом на экскурсию». Я тут же припомнил розовые кусты возле массивных надгробий на кладбище в Гертвайлере.

«Кстати, о розах, — сказал Баур, — когда мы были у Оскара Виггли, он на прощание поставил пластинку с фортепианной музыкой Эрика Сати. Я встал у окна рисовальной студии. Над Мюрьо раскинулось небо из стекла. Цвели первые крокусы.

Взгляд задержался на развилке дорог, где стоял каменный крест. Навозная куча позади него отливала желтизной в стиле Брейгеля. „Три гимнопедии“ Эрика Сати погрузили меня в грезы Роберта Вальзера о полете над ледяной поверхностью, тонкой и прозрачной, как оконное стекло, которая плавно опускается и поднимается, как стеклянные волны. Я летал над нею и был счастлив. Посреди ледяной равнины стоял храм, который на поверку оказался рестораном, стершимися буквами было написано: „Кафе Насьональ“… Крокусы склонили головки, когда Роберт Вальзер прибыл туда, а я сел на дощатый пол, поглядывая на развилку с каменным крестом, где как раз проходила мимо кошка. Мюрьо по-прежнему заливал свет.

„Этот пейзаж и породил музыкальную шкатулку!“ — сказал я, мысленно ступая по мосту Дубса, по которому мы накануне шли вместе с Оскаром Виггли, Яниной и Катариной, чтобы выпить на той стороне бокал вина, и это напомнило о Марселе Прусте, о соборах Нормандии, об их покрытых медной зеленью крышах. Повторяя поездку вверх по течению, я вслушивался в воды Дубса, которые раньше, когда здесь была мельница, обрушивались с уступа (с шумом, разумеется); я отдался во власть пейзажа, девственность которого почти отталкивала; вошел в ресторан, где Оскар Виггли запускал музыкальный автомат, и тогда можно было под сомнительную музыку смотреть в грохочущие воды и на тот берег…

Кошка прошла мимо навозной кучи, на этот раз в обратном направлении.

Представляя себе последние скульптурные работы Оскара Виггли, я понял, почему ему нравился Эрик Сати, который в „Трех гипнопедиях“ создал музыку, которая выгибается то вверх, то вниз, словно стеклянные волны… „Три гипнопедии“ Эрика Сати отзвучали.

Я повернулся к Оскару Виггли, сказал: „В прошлом году в Биле я увидел на постаменте с твоей железной скульптурой розы — две красные розы“».

С деревенской улицы донесся звук трещотки. Поволока тени над южным склоном Юры сгустилась, небо на западе побледнело.

Надо быть Колумбом для целых континентов и даже для целых миров, открывать новые пути, но не для торговли, а для мыслей, говорил Генри Дэвид Торо, — заметил я, обращаясь к Катарине, стоя на перроне, там, где навес над ним уже закончился.

Каждый человек есть властелин собственной империи, рядом с которой земная империя царя — лишь кучка земли, оставленная ледником…

Ветер гонял опавший лист над привокзальной площадью.

В нескольких шагах к востоку от нас стоял Баур и смотрел на замок Бехбург, потом на рельсы в направлении Ольтена, что напомнило мне Аракангу, зоопарк на Унтерфюрунгштрассе.

Сквозь грохот приближающегося пятичасового поезда я сказал себе: «И вправду, есть замечательные слова: Араканга, к примеру, или, скажем, — Бородино».

Примечания

1

Эпилог. Ч. 1. (Здесь и далее — прим. перев.).

2

Л. Н. Толстой. Война и мир. Т. 3, гл. XXIV.

3

Л. Н. Толстой. Война и мир. Т. 3, гл XXV.

4

Альберт Анкер (1831–1910) — швейцарский живописец, прославившийся в первую очередь отображением сельской жизни.

5

Фердинанд Ходлер (1853–1918) — швейцарский живописец.

6

Весь абзац представляет собой скрытую, но точную цитату из романа Л. Н. Толстого «Война и мир». Т. 3, гл. XXX. Орфография и пунктуация подлинника сохранены. (Прим. перев.).

7

Имеется в виду картина Каспара Давида Фридриха «На парусном корабле».

8

См. прим. 1.

9

Л. Н. Толстой. Война и мир. Т. 3, гл. XXXVI.

10

Самый известный роман австрийского писателя Йозефа Рота (1894–1939).

11

Нем. «klirrende Fahnen». Образ из последней строки известного стихотворения Гёльдерлина «Die Hälfte des Lebens» («Im Winde klirren die Fahnen»).

12

Бытие. 1:1–31.

13

Строфа из стихотворения Маттиаса Клаудиуса «Вечерняя песня» («Abendlied»).

14

Бытие. 2:7–9, 15–16, 21–22; 3:1–6, 23–24.

15

Нем. Rose — «роза», «рожа, рожистое воспаление». Здесь и далее — игра слов.

16

Новелла Эдуарда Мёрике (1804–1875).

17

Т. С. McLuhan. Wie der Hauch eines Büffels im Winter, 1971. Немецкий перевод книги «Touch the Earth: A Self-Portrait of Indian Existence».

18

Памятник установлен 24-й пехотной дивизии, а не 145-му пехотному полку.

Content

Майер Герхард Бородино

Герхард Майер Бородино Роман

Примечания