Дмитрий Вересов

Смотритель

Тут берега сходятся, тут противоречия вместе живут.

Ф. М. Достоевский

Пролог

Красный песчаник вздрогнул и, готовый просыпаться вниз тонкой эфемерной струйкой, на мгновение застыл, словно в нерешительности. Действительно, движение его и неизбежный шум, причиненный этим движением, непременно нарушили бы царившую тишину этого летнего утра. Ту волшебную тишину раннего июньского утра русского северо-запада, которое с успехом можно принять и за сентябрьское в Исландии – и за февральское в Италии. Наше лето воистину – карикатура южных зим,[1] а весна в Фиальте,[2] скорее всего, и вовсе существует не для нас.

Все стояло в полусне и сладкой неге пробуждения: сырые и седые ракиты, корабельные сосны над ними, пятнистые мореные валуны и даже ленивая вода речки Оредеж. Речка эта в глубине души так и не смирилась с новым, послереволюционным названием, превратившим ее женское существо с нежным мягким знаком в конце в мужское, кульминирующее в жестком и одновременно змеином звуке «ж». Но характер реки невольно изменился: ушли зеленые плавучие купальни, стыдливо-белокожие девушки и голенасто-породистые мальчики в матросках и шляпах канотье, веселые прачки, поющие уключины, изумрудные стрекозы… Их сменили мутные воды помоек, туристический мусор да гнилые туманы по таким вот волшебным тихим рассветам. Женская же составляющая реки схоронилась в глубине ее бездонных, как память, вод. Старожилы не раз уверяли, что перед рассветом где-нибудь подальше от шумного тракта, давно уже, тоже по-змеиному, называемого словом «шоссе», связывающего две бывшие русские столицы, можно увидеть и бледного отставного поручика с обрывком плохо намыленной веревки на шее,[3] и полуголого неславянской внешности молодца в красной рубашке,[4] и немощного, ненавидимого отцом царевича,[5] и даже, наоборот, очень любимого молодыми, богатыми и красивыми родителями подростка с сачком в руках.[6] Правда, этим вымыслам верили лишь туристы и местная ребятня: первые – в силу романтической настроенности, пригнавшей их в это захолустье, а вторые – из-за того, что в десять лет трудно не верить в реальность предметов, частенько выкидываемых на низкий правый берег. Предметы же эти с упрямством и глупостью фактов твердили о том, что река не забыла своего прошлого и умеет незаметно и ловко превращать в прошлое даже недалекое будущее. Но люди по обоим берегам к этому давно привыкли и практически не обращали на все это никакого внимания, если, конечно, таким фактом не становился выплывший труп какого-нибудь явно городского незнакомца. Да, честно говоря, и к последнему притерпелись благодушные милиционеры от Чикина до Горыни. «Вот принесла нелегкая!» – вздыхали они, подписывая очередной протокол, впрочем, подразумевая под нелегкой отнюдь не судьбу, а капризную Оредежь. Легко справляясь с людьми, река в равнодушном изобилии выносила на свои отлоги и множество сопутствующих им вещей: и рукоятки зонтов из слоновой кости, и черепки Мейсена, и бронзовые фибулы. Но никому в огромной, все повидавшей и века уже ничему не удивлявшейся стране не было дела до маленькой речки, дугой упиравшейся в постоянно и бешено шелестящий тракт – шоссе.

* * *

Мгновение, отпущенное горстке песчинок, наконец, миновало, и тонкая красноватая струйка с шорохом, напоминающим соблазняющий шепот, посыпалась вниз, в воду. Она вошла в нее нежно и бесшумно, на секунду оставив на поверхности мутное кругловатое пятно. На некоторое время все вокруг снова замерло, но уже в другой, не расслабленной, а напряженной тишине. Потом на самом верху левого берега недовольно зашумели кроны сосен, тотчас же им ответили потревоженные птицы, зашелестели разбуженные ракиты. Правда, сама Оредежь пока лишь полусонно заворчала, но не прошло и нескольких минут, как она заплескалась, заходила всем своим тугим телом и, наконец, вскипела бурунчиками правого берега. Из воды, оставляя на влажном твердом песке гроздья следов, вылезла большая собака и на несколько секунд замерла, словно не понимая, что она такое и где находится. Потом встряхнулась, поиграла каждым мускулом, потянулась и, таким образом будто бы удостоверив себе себя, успокоилась.

Это был крупный, лохматый и пестрый кобель, определить корни происхождения которого уже не представлялось никакой возможности. В нем явно смешались благородные крови всех обитавших здесь за долгие века псов: мощный костяк догов, широколобость меделянов, роскошный убор борзых и волчья повадка лаек. Рыжие глаза его смотрели на мир с хитрецой и в то же время с устрашающим всезнанием. Немного обсохнув на появившемся хилом солнце – или, точнее, еще на его предчувствии, – пес бодро потрусил к музейному холму,[7] больше, впрочем, интересуясь придорожными помойками, но вдруг остановился, прислушался, подумал – и решительно улегся на сырую траву. Еще некоторое время он вздрагивал полуопущенными ушами, скептически щурился на зудевших в изобилии комаров, но потом зевнул, обнажив белоснежные клыки и шершавый с крупными черными пятнами язык, и уронил голову на лапы. Скоро он уже бил хвостом и перебирал лапами во сне, снившемся по суровым законам собачьей физиологии, не допускающей хаотичного тасования событий минувшего.

И потому сначала он увидел узкий и влажный коридор, по которому он мог пробраться лишь с трудом, царапая тяжело дышащие бока о его стены, от которых шел мертвящий холод, пробиравшийся даже сквозь густую шерсть и холодивший горячую собачью кровь. Страха, впрочем, он не испытывал, ибо коридором этим проходил в жизни не раз и не два, а тысячи раз, привык к нему, хотя так и не мог до конца побороть липкого ощущения неявной, но реальной опасности, а главное, какого-то мучительного чувства перерождения. Потом замелькали руки, ноги, вонючие колеса, грязные заправки и весь тот отвратительный запах цивилизованного человечества, который сопровождает большие дороги и сгущается в маленьких придорожных поселках. Впрочем, пес, несмотря на отвращение, давно научился ориентироваться в этих «ароматах». К тому же было уже поздно, и на обочинах тракта дышать становилось значительно легче.

За спящим псом в незаметно сгущающихся сумерках вставал силуэт длинных приземистых строений, назначение которых было уже почти забыто: два одноэтажных домика одиноко стыли по краям кирпичной ограды, и сквозь дрожащее марево вечернего воздуха, так опасно меняющее все вокруг, пес видел, как красными угольками тлели на окнах горшки с бальзамином и пузырились пестрые занавески. Его напряженный слух улавливал и скрип колодезного ворота, и всхрапывание лошади, и чей-то недовольный требовательный голос, а иногда – даже тихий девичий плач. Впрочем, он знал, что, едва только он переберется на другую сторону тракта, поближе к домам, все эти картинки и звуки исчезнут, сменившись мертвым равнодушным покоем.

* * *

Но вот пес проснулся, потянулся и направился далее. Внушительные размеры и спокойная манера держаться позволили ему перейти тракт без особых хлопот, и он устроился неподалеку от ограды, около новой, но уже замшелой часовенки. Что привело его именно сюда, он не знал и не хотел знать, его вел инстинкт – или, лучше сказать, великая нерассуждающая сила, но не подавлявшая его волю, а, наоборот, становящаяся ею. В такие минуты опыт всех веков, всех поколений и пород сжимался в нем в тугой комок интуиции, изворотливости и разума, ведя к единственно верному месту. Пес привалился спиной к доскам и стал всматриваться в туман над трактом, из которого одна за другой деловито выплывали машины. Они появлялись с той стороны реки, как вестники чего-то неизведанного, порой слегка притормаживая и рассматривая розовую стену, возвышавшуюся за чуть приподнятым лохматым загривком. Но сам пес лежал спокойно, даже безразлично, удивляясь только тому ощущению холода, которое всегда охватывало его на этой стороне. Прошло еще с полчаса, машины шли все реже, и пес вдруг выпрямился и сел. Через несколько секунд рядом с часовенкой затормозила синяя «шкода» с поцарапанными неухоженными боками, и из нее вышел мужчина в потертых джинсах и гортексовской красной куртке. Он улыбнулся, глядя на собаку, с любопытством обошел часовню и постучал ногой в закрытые деревянные ворота в стене.

– Разумеется, уже закрыто. Да… здесь вам не тут… – Мужчина рассеянно вернулся к машине. – А ты, значит, сидишь, охраняешь? – На него посмотрели умные рыжие глаза. – Что, не охраняешь? Просто отдыхаешь, да? – Было видно, что мужчина никуда не торопится, настроен благодушно и не прочь поболтать с кем угодно. – А хорош, хорош… Голодный, что ли? – Но пес изобразил на морде полное равнодушие и лишь внимательней посмотрел на еще молодое, но уже несколько помятое лицо говорившего. Несмотря на неправильность черт, в нем было много обаяния, идущего от мальчишеской скуластости, веселых серых глаз за тонкими очками и крупного рта, честного и твердого. – Ладно, подожди. – Мужчина распрямился и отправился в ближайший продуктовый магазинчик, откуда вышел с двумя пачками дорогих сосисок. – Давай, ешь. – Но пес вежливо отвернулся. – Интересно, неужели ты всерьез думаешь, что я сейчас помчусь на Кузнечный, куплю тебе парной говядинки и вернусь обратно? И не подумаю. – «Как хочешь», ответило движение собаки. – Вот сволочь! – беззлобно выругался мужчина, оставил сосиски и пошел к машине. – Ну и черт с тобой, не жри, другие подберут! – крикнул он уже из салона.

Но, положив руку на руль, он неожиданно присвистнул, выругался и снова вылез.

Потом человек долго ходил вокруг так и не наклонившейся к сосискам собаки, чесал голову, сплевывал, что-то бормотал и пару раз даже стукнул кулаком по капоту.

– Вот тварь, – донеслось до пса. – Аристократ хренов, да кому ты нужен?! И на кой черт мне все это надо, на кой?! – Однако веселые глаза его, увеличенные линзами очков, все-таки не отрывались от лежащей собаки, и в них светилось неподдельное восхищение. – Но ведь красавец, гад, какой красавец, а! Как с картины… Где, кстати, я видел эту картину? Нет, кажется, фотографию, да, фотографию… что-то чертовски великосветское, прямо его императорское величество, не меньше… Вот чертовщина, осыпает мозги алкоголь, осыпает… Усадьба? Или дворец? Но какая форма, какая порода! Ну и ладно, и пошлю всех… А терять мне все равно нечего. Ну, давай! – Мужчина широким жестом распахнул дверцу заднего сиденья и призывно хлопнул по запачканной и протертой во многих местах коже.

Пес прыгнул в машину так, будто делал это всю жизнь.

Мимо, слепя непривыкшие к такой скорости глаза, помчался сухостой на бесконечных истощенных болотах, клонившийся в разные стороны, как палочки в тетрадях первоклассника. Потом болота сменились мертвыми неоновыми огнями пригородов – странной местности, не принадлежащей ни городу, ни природе и потому неприятной и ущербной. Город же тщетно старался перебить своими рекламами душную пелену белой ночи, отчего казался измотанным и старым. Рыжие глаза с холодным любопытством смотрели вокруг, и только на самом дне их вспыхивала невольная усмешка.

* * *

Пустая квартира с намеренно обнаженными сетями труб и прочих коммуникаций, пахла дорогим парфюмом, пролитым кофе и пылью. Мужчина устало опустился в просторное кресло и, поставив пса между расставленными коленями, положил легкую руку ему на голову.

– Ну, что, познакомимся, наконец, по-настоящему? Меня зовут Павлов. – Он усмехнулся. – Да, просто Павлов. На работу я хожу редко, так что тебе будет со мной хорошо. Гулять будем, ездить везде, к яхте тебя приучу. Любишь яхты, аристократ? Должен ведь любить, а? – Пес несильно стукнул хвостом о ногу в заляпанных дорожной грязью джинсах. – Ну, я так и знал. А требований, в общем, у меня немного: не гадить, не грызть, не убегать, ну и… любить, что ли. – После этого немного мужчина помолчал, глядя в мудрые глаза пса, и, наконец, продолжил: – А теперь ваша очередь представляться, сэр. Наверняка у тебя было какое-нибудь гордое имя, вроде лорда Байрона, а? Байрон! – позвал он, но пес никак не отреагировал. – Бреммель! Атос! Кардинал! Патрокл!.. Август, Цезарь, Дож, Карл, Роланд… – Но вот поток благозвучных имен иссяк, и Павлов задумчиво погладил лобастую голову. – Ну и что с тобой делать? А, погоди-погоди, надо бы все-таки проверить… – Он бросился разгребать стопки стоявших на полу книг, запорхавших вокруг тяжеловесными бабочками. – Не то, не то, где же этот проклятый альбом?! Да и хрен с ним, – внезапно сдался он. – И без него ясно, что будешь ты Сирин, птичка страдающих душ.[8] Впрочем, ты-то на страдание не очень тянешь, скорее, наоборот. Но, думаю, старик Набоков не обидится.[9] Правда, здорово? Павлов и Сирин. Хм, прямо Денисов и Николаев[10] какие-то… Но мы-то получше с тобой будем, правда? Мой пофигизм, твой аристократизм – и все козыри у нас на руках. Проживем, дружище, еще как проживем…

Спустя час новоявленный Сирин уже спал на широкой водяной кровати новоявленного хозяина, заняв добрую ее половину.

* * *

Но странный этот сон во сне, а вместе с ним и сон реальный были нарушены ревом затормозившего на тракте «Икаруса» и черным облаком гари, дошедшим даже до откоса реки. Бледное солнце дрожало на белесом небе, неспособное своим теплом и светом разогнать не только туман, но даже комаров. Пес клацнул зубами, пытаясь помочь светилу уничтожить хотя бы одного, и уверенно потрусил к шоссе.

На обочине, в тени холма, который от стоявшего на нем белоколонного дома казался еще выше, появилась высокая худая женщина. Она вздрагивала всем телом, словно ей было холодно именно от этой нависшей тени. Руку ей оттягивала тяжелая сумка, на сухих ногах виднелись сандалии наподобие римских, а выражение лица казалось гордым и одновременно обиженным. Она остановилась, нервно переминалась с ноги на ногу, начинала поднимать свободную руку, но тут же безнадежно и устало бросала ее вдоль узкого бедра по шевелящейся от речного ветра бирюзовой юбке. Пес долго смотрел на нее, потом тяжело вздохнул всем телом, как умеют только большие собаки, и подошел сзади, так что невесомая бирюза на мгновение накрыла ему глаза.

– О, господи! – ахнула женщина голосом неожиданно грудным и низким для ее, казалось, почти бесплотного тела. – Разве так можно, дурачок? Ну, чего тебе, чего? – Она смело протянула руку к черному носу. – А тощий какой! До чего, сволочи, довели собаку! – Она присела перед псом на корточки и запустила пальцы в шерсть на шее.

Пес стоял неподвижно и как-то обреченно, но неожиданно рядом с ними возник, будто ниоткуда, невысокий лысоватый старичок с русским носиком-луковкой. Пес вздрогнул, а старичок внимательно посмотрел на женщину с собакой и как-то укоризненно покачал головой.

– Ох, нехорошо, нехорошо. Ни к чему все это. – Он вскинул голову к хилому солнцу, почти севшему на портик дома на холме. – Да и время неподходящее. Нынче у нас июнь, значит, июль, август, сентябрь, октябрь… да нет. Пожалуй, только сентябрь и остается. Негусто. – Он еще немного подумал, вздохнул, но потом совершенно спокойно поднес к своему курносому носику руку с часами. – Однако, чего там… Вон уж и первый автобус приехал. – И старик, проворно перебирая ногами, поспешил на верхушку холма. Посередине пути он вдруг обернулся и хитро погрозил пальцем куда-то вдаль.

– Нет чтоб помочь, – вздохнула женщина, но невольно посмотрела в сторону дома. Теперь его было почти не видно от слепившего глаза света, но пес точно так же отчетливо, как и детали домиков на противоположной стороне тракта, видел развевающиеся синие ленты шляпы, небрежно брошенной на подоконник второго этажа, слышал шорох туго накачанных велосипедных шин по гравию и ломающийся капризный мальчишеский голос. Он знал, что и это мираж, и стоит только немного приблизиться, как все исчезнет, но перебежать сейчас на другую сторону шоссе было невозможно: легкие пальцы все еще лежали у него на холке. Он посмотрел женщине прямо в лицо и завыл, заскулил раздирающим душу обиженным воем.

Женщина прикусила губы и отдернула руку.

– Ну ты пойми, пойми, – горячим быстрым шепотом заговорила она, – куда мне тебя? Всех не подберешь, и денег… они то есть, то их нет. А тебе одного мяса сколько надо! – Но пес продолжал упорно подвывать, не сводя с женщины рыжего взгляда. – Нет, не могу, не могу, и не проси… Но такое место, надо же, такое место, и он, словно душа чья-то оттуда… – Женщина вдруг топнула сандалией, подняв фонтанчик даже сюда долетавшей придорожной пыли. – Пошли скорей, а то передумаю, и сама потом всю жизнь буду мучиться, – почти зло закончила она, и потянула пса через дорогу к остановке автобуса.

* * *

Сжатый со всех сторон клетчатыми сумками на колесиках, сквозь мутное стекло дверец он, однако, видел, как разноцветными тряпками замелькали поля люпинов, цветом от голубоватого до густо-фиолетового. От них пахло ромом и разгулом. Кое-где мыкались бурые стада коров, но чаще автобус провожали неутомимым жеванием важные козы с янтарными глазами.

Через полчаса они оказались в пустынном придорожном поселке. Дом, вернее, его обитаемая половина встретила их запахом нагретых книг и первой земляники. Пес вопросительно посмотрел на старый диван у стены под стеллажами, но женщина потащила его во двор, где долго мыла собственным шампунем и расчесывала тоже явно своей расческой.

– Бедный ты мой, бедный, – приговаривала она, – одни мослы да колтуны… Сирый ты мой бедняга. Ладно, вместе будет лучше, ты только не убегай, хорошо? Не надо убегать, тебе будет со мной хорошо, времени у меня теперь много, будем в поля ходить, здесь, за Бековым, много полей… Будешь мышковать, станешь красивый-красивый…

Наконец, когда ублаженный пес уже мирно сопел на диване, женщина присела с ним рядом, обняла и сказала:

– Ну вот, раз судьба у тебя была такая разнесчастная, то будешь ты, разумеется, Вырин,[11] а меня будешь звать – Маруся. Хорошо еще, не Дунечка,[12] – усмехнулась она вдруг. И тут же полуденная дрема сморила их обоих.

* * *

Пес плыл по темным волнам снов, уже перестав различать, где заканчивается один и начинается другой, и волны эти разливались все шире и шире, захлестывая прибрежные луга и поля. Река бушевала все мощней, словно пытаясь не дать смешаться двум мирам, торжествовавшим по ее берегам. Великие рукотворные миры стояли насмерть друг против друга, один утверждавший внешнюю гармонию, под личиной которой шевелился хаос, а другой, наоборот, под хаосом скрывающий вечный природный порядок. Не так давно, быть может, всего каких-то двести – триста лет назад мирам этим все же удалось выставить на землях врага свои передовые пикеты, и борьба их, продолжавшаяся века, с новой силой то утихала, то разгоралась, даруя временный перевес то одному, то другому, и порой лишь одна река, сделавшись неодолимой преградой, не давала свершиться неизбежному. Но за это она жестоко расплачивалась, каждый год отдавая крошечную свою часть одной из противоборствующих сторон. И за долгие века из могучего потока, отделявшего мрачную Гиперборею от оживленного античного мира, она превратилась в маленькую речушку, причудливо петляющую среди болот и песчаников, чтобы в конце пути отдать свои воды другой реке. И мало кто знал, что место дачных купаний среди своих красных, как кровь, откосов и в ледяных своих глубинах таит память о временах и людях, и что возмутить их даже ненароком – опасно. Современные жители, давно потерявшие чувство единения с природой и мистичность ее восприятия, не боялись ни духов места, ни эриний и беспечно теряли в прогревавшихся даже за короткое северное лето водах игрушки и цепочки, тапки и кольца, тела и души. Река принимала все, ибо ей все еще нужно было бороться, из последних сил держа щит между правым берегом и левым, Россией и Европой… И вставал ранними утрами и поздними вечерами над ней холодный ядовитый туман, в котором блазнились голоса и звуки, и горе было тому, кто попадал в их плен или под их власть. Они привязывались к ее берегам, уверяли, будто бы жить можно только здесь, твердили об особом понимании мира, открывшемся им, продавали имущество, нищали, спивались или, по редкому исключению, поднимались на невиданные вершины духа. А река питалась плотью первых или духом вторых и продолжала свое тайное дело… И только животным, существам, все еще кровно связанным с природой, доверяющим ей без капризов, условий и торгов, река открывала свои глубины, свои возможности и знания.

* * *

Вечер скрыл верхушки сосен и сделал лиловыми их золотые стволы. Розовая стена на тракте почти исчезла, превратившись в стоящий стеной лес, а стройный белоколонный дом стал похож на низко-низко опустившееся белесоватое облако. С левого берега доносились звуки гитары и два молодых, женский и мужской, голоса, пели про златой чертог. С правого же берега упоительно переливался фортепьянный Шопен, явно игравшийся в четыре руки. Мириады светляков мерцали по берегам, и в их призрачном свете на мгновение вырисовывались прихотливые узоры на крыльях махаонов и голубянок.

В небольшой песчаной пещерке под откосом спала большая собака с не до конца прикрытыми даже во сне умными рыжими глазами. Под головой у нее виднелись два ошейника, один дорогой, кожаный, с медными заклепками в виде дубовых листьев, а второй простой, брезентовый. В глубине же пещерки темнели груды каких-то непонятных предметов, разглядеть которые в сгущавшейся темноте было уже невозможно. Наконец смолкли все вечерние птицы, и их свист и щелканье сменились редким басовитым уханьем. Собака вздрогнула, но не проснулась до тех пор, пока спустя еще какое-то время над рекой не воцарилась полная тишина – та тишина, что всегда так раздражающе действует на существа впечатлительные и лишь на поверхностный взгляд кажется долгожданным покоем. И тогда, наконец, совершенно ясно почувствовав в кажущейся гармонии сторожкое напряженное затишье перед борьбой, пес проснулся. Он потянулся, касаясь загривком свода пещерки, ловко спустился к реке и бесшумно вошел в воду, которая поглотила его любовно и бережно.

Глава 1

Машина медленно поглощала пространство в неверном свете июльской ночи. Справа слабосильно рябила Фонтанка, слева мелькали полудворцы-полузамки, решетки, обшарпанные доходные дома. В салоне было накурено, сумбурно и… весело.

– Ну и что, и куда мы поедем в такую пору? – в десятый раз спрашивала молодая женщина, вальяжно откинувшаяся на переднем сиденье, и при этом вопросе распущенные волосы ее каждый раз одинаково мотались в сторону сидевшего за рулем Павлова.

– Да какая разница? – невозмутимо отвечал он, небрежно придерживая руль кончиками указательных пальцев. – Едем – и хорошо, куда-нибудь да приедем.

– Что это за глупости – «куда-нибудь»! – в очередной раз не выдерживала сидящая на заднем сиденье женщина постарше, коротко стриженная и откровенно лукавая. – Сколько можно говорить – мы едем в Медуши.[13] В Медуши, воронцовские, которые они потом продали фон Траубенбергам.

Слова ее звучали так, будто она рассталась с этими самыми Траубенбергами только вчера. Еще один пассажир меланхолично слушал этот странный разговор и не вмешивался.

– И что, мы там будем посреди ночи костер разводить? – не унималась длинноволосая.

– И купаться, и шашлыки жарить, – спокойно отвечал Павлов, пуская машину по пустой улице, как велосипед, плавным зигзагом.

– Ты пьяный, что ли? Это тебе не залив, и ты не на яхте!

– И ты мне уже не жена, – присвистнул он. – Отстань, Верка. Ну выпил малость, зато голова теперь, как стеклышко.

– Слава богу, Траубенберги ничего не испортили, все только улучшили, берега изменили, сделали водный лабиринт. Этакую Венецию устроили… – не обращая внимания на семейные препирательства, продолжала женщина сзади.

– Это те Траубенберги, которые… который набоковский кузен? – Вера, наконец, оставила в покое своего бывшего мужа.

– Вроде бы, да. Предки, конечно.

– Слушайте, вы, филологи несчастные, – машина едва не влетела на тротуар, – отрешитесь, наконец, от высоких материй и давайте хоть раз погуляем по-простому: костер, вода, любовь на лужайке, можно и вчетвером, а?

Все рассмеялись, и «шкода», как бешеная, вырвавшись наконец из города, понеслась по пустынному Таллинскому шоссе. Подвыпивший Павлов управлял машиной как своими двумя, и, хотя машину кидало из стороны в сторону, всем почему-то было весело. Пассажиры на какое-то время замолчали, вероятно, пытаясь мысленно представить себе, как могла бы разложиться эта четверная Вальпургиева ночь.

– А ты уголь-то для шашлыков припас? – неожиданно спохватилась еще не отвыкшая от семейного беспокойства за своего рассеянного муженька Верка.

– Тьфу ты, черт, – беззлобно выругался он. – Совсем забыл.

– О чем ты думал?.. – привычно начала Верка, но Павлов умиротворенно прервал ее:

– Сейчас заскочим на заправку, там и дрова есть, и угли, и все что надо…

Однако ожидаемой заправки в ближайшем пригороде не оказалось, и пришлось компании вновь вернуться к окраине города. Потом долго искали в ночи дорогу, то и дело останавливаясь и мучительно лазая по карте. Самое сложное было определить, а куда, собственно, их уже занесло, и спросить было не у кого.

Верка уже больше не ругалась. Угасающая ночь сгущалась в последних судорогах перед рассветом, когда компания, наконец, затряслась по жуткой проселочной дороге.

– Ну, Ольга, и где твои Медуши? Сил уже нет, охота есть и купаться.

– Спокойно, уже близко. Направо через Добряницы и к Изваре.[14]

Однако, как Ольга ни бодрилась, было видно, что первоначальный пыл у всех уже угас, и что на самом деле всем хочется теперь лишь одного – поскорее остановиться где угодно, формально перекусить и отдохнуть. И плевать всем и на Медуши, и на всех Траубенбергов вместе взятых. Машина вязла в невидимой, но громко чавкающей грязи, над которой лишь изредка вспыхивали тусклые красные огни мобильных вышек. Покосившаяся табличка наконец сообщила, что они прибыли на место. Однако после получаса кружения по заснувшей деревне выяснилось, что от водного лабиринта не осталось и следа. Зато, растревоженные ездящей кругами машиной, стали постепенно просыпаться мужики в избах. То тут, то там в окнах вспыхивали огоньки.

– Ну, сейчас мужики с дрекольем выйдут, сунут нас мордами в ближайшую лужу, – рассмеялась Вера, – и будет нам настоящий Иван Купала.

– Какого года книжка-то, где ты это вычитала? – подал вдруг голос промолчавший всю дорогу бородатый мужчина.

– Хм… Девяностых, наверное.

– Ну ты даешь!

– Ладно, Павлов, поворачивай-ка, лучше, еще правей, выедем к заливу, и вся недолга. Помнишь, мы там как-то раз останавливались в одном укромном местечке. Что ж, я зря купальник брала?

– А зачем купальник-то, я думал, без – языческий все же праздник!

«Шкода» завертелась, как пойманный зверек, потыкалась мордой в проселочные дороги и, наконец, вырвалась на странно прямое бетонное шоссе. Все повеселели и под свист в открытых окнах и эротическую болтовню еще долго не замечали, что дорога нигде не пересекается никакими другими и несется вперед стрелой, практически невозможной в этих болотистых призаливных местах.

Первой насторожилась Ольга.

– Слушайте, сколько мы едем? До залива не больше тридцатника, ну сорока, а мы едем уже час.

Павлов взглянул на спидометр – грех было ехать меньше ста. А дорога все так же терялась впереди, и ее стеной окружал темный хвойный лес. Ладно, он действительно сегодня выпил немало, но, во-первых, прошло уже несколько часов, а во-вторых, не ему же одному это мерещится.

– Может, обратно?

Всю компанию от одной этой мысли взяла оторопь. Шутка ли, уже около пяти часов колесили они по пригороду и все никак не могли найти пристанища.

И просто обратно после такого целеустремленного блуждания ехать было совсем глупо, и Павлов только прибавил скорость.

– Наверное, это военная дорога… – неуверенно пробубнил он.

– Ну да, и вместо пикничка попадем сейчас в лапы каких-нибудь полигонщиков. До вечера потом не выкрутимся.

– А они на нас какое-нибудь оружие секретное поиспытывают…

– Уже наверняка испытывают: галлюциноген какой-нибудь…

Несмотря на все эти натужные шутки, всем стало не себе, и дорога в наступающем рассвете стала выглядеть еще более призрачной и бесконечной. Вера инстинктивно закрыла окна, чтобы не слышать монотонного, усыпляющего шелеста елей.

– Послушайте, это просто не та Извара! – вдруг осенило Ольгу. – Мы в другую сторону едем, к рериховской Изваре.

– От этого не легче, – вздохнула Вера. – Рериховской! Там смури еще и побольше.

Действительно, мертвый черный поселок, сторожащий игрушечный домик художника-эзотерика всегда наводит на приезжающих ощущение выморочности и тоски, которые, впрочем, большинство склонно приписывать не изысканиям живописца, а военным, давно бросившим свои жилища и полигон.

Павлов, в силу своих занятий далекий от подобных рассуждений, все же был от природы человек тонкий – да и семь лет жизни с женой-филологом не прошли для него впустую. Он вдруг отчетливо ощутил разлившуюся по всему телу тоску, ту необъяснимую метафизическую тоску, какую испытывают только люди, у которых повреждены артерии, – и русские. На секунду он даже бросил руль, машина вильнула, и зловеще скрежетнул о придорожный камень диск. Павлов сжал истертый кожаный обод всей рукой и в следующее мгновение каким-то шестым чувством понял, что сейчас единственным спасением будет рывок, дикий, ничем не объяснимый рывок. Он дал газ до ста пятидесяти, и «шкода», взревев, вынеслась на холм – и… о чудо! Действительно перед ними слева блеснула полоска воды.

– Земля! Земля! – как мореплаватели, хором закричали все, и Павлов погнал машину уже прямо к воде по открывшейся лесной полупросеке-полудороге. Однако вода почти тут же исчезла, сменившись влажным серебристым туманом, в котором между двух раскидистых, словно нарисованных деревьев показалось какое-то подобие дома. Впрочем, и оно появилось и тут же исчезло, как только что вода; и опять замелькали деревья, только уже не ели, а ольха. Дорожка превратилась в тропинку, запетляла и уткнулась в крошечную речонку. Все вылезли.

Сыроватый луг, на который они выпрыгнули, был окружен белыми ивами, в центре поблескивал круглый пруд, посередине которого виднелся островок. Было ясно, что красота эта рукотворна, но давно запущенна.

– Что скажешь, Вергилий?[15] – усмехнулся Павлов, глядя на Ольгу, с любопытством озиравшуюся вокруг.

– Что скажу? Усадебный парк, по времени – года семидесятые прошлого, то бишь теперь уже позапрошлого века. Хозяин бедненький, но интеллигентный, разумный, с тонким вкусом, не барским, кстати… Какая вам разница – называется это Медуши или еще как-то? Давайте искать место.

Компания разбрелась по лугу. Павлов пошел по его краю и вдоль неожиданно обнаружившейся речонки. В голове шумело, и хотелось только лечь, вытянутся и заснуть. Зацветающая сирень пахла пронзительно и маняще, а сырая земля под ногами нежно пружинила. Не хотелось думать ни о чем: ни о завтрашнем дне, когда надо будет тащиться в магазин и наводить там порядок, расшатанный за неделю его отсутствия, ни об обратной дороге, ни о так и не выясненных до конца, несмотря на развод, отношениях с Веркой. Он машинально присел на первый попавшийся камень и почти заснул, но тут вдруг услышал тонкий веселый лепет. Под ногами пульсировал ручеек. Павлов сполз и жадно выпил вкусной воды. Сонливость тут же прошла, и он бодро пошел обратно к машине. Остальные уже сидели на берегу обнаруженного неподалеку пруда и разводили костер.

Через пару часов туман развеялся, зато сгустились пары винные, и жаркое июльское утро вступало в свои права. Ольга сидела, подтянув колени к подбородку, отчего казалась какой-то египетской статуей. Узкие глаза ее были соблазнительно полуприкрыты.

«Какого черта я чего-то тяну с ней? – вдруг вздохнул Павлов. – Все равно это лишь на раз, много на два-три…»

– Пойдем, покажи мне усадьбу… Всю.

Вера отвернулась, а четвертый спутник усмехнулся в густые усы.

Ольга лениво поднялась, и они пошли к дальнему краю луга, где дрожал быстро нагревающийся воздух.

– Видишь, парк когда-то был регулярный, дубы, липы, а последний интеллигентный хозяин насадил купы разномастных кустов, сделал его пейзажным, возжаждав романтики…

– А ты?

Ольга быстро подняла глаза:

– Мне хватает.

– А мне – нет.

– Продай магазин, уйди в свободное плавание.

– Ольга!

– Это глупо.

– Зато хорошо.

– А вот дорожка, вероятно, к часовне, они любили сирень вокруг часовен…

– Ольга!

– Знаешь, пойдем-ка туда, там, кажется, сад.

Они свернули к северу, и среди глухого заросшего сада, или, скорее, только уже его подобия, им неожиданно открылся дом, распластанный в высокой траве, с каменным первым этажом и широким фронтоном двускатной крыши. В центре в обветшавшую кровлю врезался мезонин с резными консольками балкона. Зрелище было неожиданное и живописное, отдающее чем-то мятным, старинным.

– Прямо какой-то дом с мезонином, – улыбнулся Павлов.

– Скорее, убежище прелестной экономки, тайной страсти хозяина, – тоже улыбнулась только глазами Ольга и потянула его в сырой сумрак дома.

Когда они вышли, вовсю слепило солнце, а в головах было бездумно и пусто. Мелькали бабочки, и резал глаза неожиданный блеск стрекозиного крыла.

– Смотри, что я нашел. – Павлов разжал ладонь и показал крошечный кусочек зеленой глазури. – Там, на полу… Я оперся рукой и чувствую…

– Брось, – холодно произнесла Ольга. – Сантимент неуместный, мы не подростки. – Ее почему-то разбирало чувство легкой досады. Она не собиралась сдаваться так просто, но после столь долгой и утомительной езды неожиданно попав в столь романтическое место, Ольга вдруг почувствовала какую-то пронзительную излишнесть какой бы то ни было любовной игры.

– Но ведь хорошо же было. И вообще… здорово. Дорога эта, усадьба. Ты. Как в живой воде искупался.

– А вдруг в мертвой? Ладно, шучу. Но без повторений, хорошо? Я дублей не люблю. – Они медленно возвращались к лугу. – Разумеется, среди зелени усадебный дом выделялся очень эффектно, – ровным уставшим голосом начала Ольга, – особенно если учитывать два этих дерева, чьи кроны сформированы явно искусственно.

– Как экскурсия? – прищурилась Вера. Ни по ее виду, ни по виду бородатого спокойного мужа Ольги было не понять, что тут происходило. Шашлыки, однако, были готовы и уже остывали.

– Хорошо, только сохранилось мало, – искренно ответил Павлов и украдкой показал Верке зеленую глазурь, после чего вожделенно ухватил смачный, отяжеленный мясом шампур.

– Вон Павлов даже нашел какой-то раритет, – зевнула Ольга, – мальцевского завода,[16] не меньше. Брось.

Но он опустил осколок в карман.

– А мы все-таки искупались, пока шашлыки жарились, – лукаво поглядывая на Ольгу, подкинула Верка.

Павлова аж передернуло внутренне от одного только представления о том, что для этого придется раздеться в этом знобком рассветном воздухе. А уж какая холодная небось теперь вода… Ольга же неожиданно спокойно вдруг начала молча раздеваться. Никто не смотрел на нее, то ли из ложной скромности, то ли из ложного стыда, делая вид, что в общем-то нет ничего необычного и привлекательного в обнаженном теле молодой стройной женщины, неторопливо направившейся к пруду и столь же неторопливо вскоре вернувшейся к небрежной кучке своей одежды, накрытой не совсем чистыми белыми трусиками.

Павлов все это время плотоядно освобождал зубами шампур.

А спустя еще полчаса «Шкода» уже неслась по вполне приличному проселку, выведшему их на волосовскую дорогу. У метро все вышли, но Павлов, среди пробок будничного дня, вернулся домой только к полудню.

Спать, впрочем, не хотелось. Он достал карту Ленобласти с намерением разобраться, куда же занесла их «ночь накануне Ивана Купала», но, обнаружив действительно две Извары, никакой прямой дороги нигде не нашел. Скорее всего, она и вправду была военная и потому на карте не обозначалась. А усадьба? Что это была за усадьба? Впрочем, таких заброшенных островков былой жизни разбросано по матушке-России столько, что устанешь считать. Теперь, правда, говорят, что в некоторых местах их выставляют на торги – и покупателей на барские фундаменты находится даже с излишком. «Купить, что ли?» – вдруг мелькнула у него шальная мысль, но неизбежно связанные с этим хлопоты мгновенно ее охладили. Хватит с него и магазина шуб, а главное – яхты. С ними-то не разобраться.

Павлов был патологически ленив во всем, что касалось денег и дел. Как функционировал его магазин, для всех оставалось загадкой, ибо, легкий на подъем и всегда готовый сорваться и помчаться в любое путешествие, он становился вялым и апатичным, как только речь заходила о расчетах, накладных, бизнес-планах и тому подобном. Цифры наводили на него какую-то мистическую дрему, веки тяжелели, мысли сбивались, жизнь становилась скучной. Даже таблица умножения не давалась ему ни в какую, и, прежде чем сдать капитанские экзамены, ему полгода пришлось мучиться с учебниками третьего класса по математике. Даже его бывшая жена Верка, филолог, разбиралась в цифрах лучше него.

Однако он был везунчик: его дела шли как-то сами собой – шубы худо-бедно продавались, яхта ходила, и «шкода» ездила. И это позволяло ему то отправляться куда-нибудь на Байкал, то неделями сидеть дома и запоем читать какого-нибудь Доде или Лимонова. За женщинами он особо не гонялся, в еде был неприхотлив, равно как и в питье, и в свои тридцать два года мог бы жить как божья пташка, если бы не случавшиеся иногда с ним порывы тоски. Причем никакой причины, закономерности или периодичности в них не было – просто накатывало, и все. Поначалу он, разумеется, пытался бороться с ними спиртным, женщинами, переменой мест, бешеной ездой, чтением всякой философской и психологической литературы, но все средства эти оказались абсолютно бесполезными, и Павлов смирился.

На яхте, купленной им пару лет назад и названной почему-то «Гунькой», он просто уходил далеко в залив и болтался там бездумно и бесстрастно, вызывая осуждение и раздражение настоящих яхтсменов. Серая безжизненная вода залива, мрачные очертания фортов и низкое небо гармонировали с его тоской, постепенно высасывая ее из души и оставляя последнюю прозрачной и легкой, как, впрочем, тому и положено было быть. После этого на некоторое время вполне удавалось позаниматься и шубами.

Так что с мыслью о барском фундаменте подобру-поздорову следовало распрощаться сразу же, несмотря на всю остро ощущаемую им прелесть подобных местечек. Эти северные усадьбы в краю холмов и песчаных гряд, перелесков и крутых берегов носили отпечаток какой-то томящей женственности, а разбросанные вокруг в изобилии старинные могильники, курганы и жальники придавали им налет печальной и уже совсем нестрашной мистики. Да и народ тут жил небогатый, средней руки, поместья нещадно дробились наследниками, всякими поручиками да секунд-майорами, редко что полковниками. И что-то было в них пронзительное, щемящее в отличие от помпезных южных или московских ансамблей, а минувшая жизнь поражала Павлова своей терпеливой удовлетворенностью. О, как легко он мог бы жить так же: хозяйственные дела, охота, да изредка незатейливые, но веселые праздники, да барышня-соседка, да щей горшок, да сам большой…[17]

Впрочем, Павлов знал, что это лишь иллюзия и обман: город давно лишил своих обитателей даже тех чувств, какими проживалась та незатейливая жизнь. Поэтому он со спокойной совестью отбросил карту. Куда ему без компьютера и без Интернета – да и зачем? А Ольга все-таки оказалась сладкая, хотя и совершенно ускользающая, даже в последний миг, – но зачем ему и Ольга? Замужняя женщина, лишние хлопоты… А хлопот и без нее уйма, сантехник опять, конечно, не явился… На кухне упорно капала вода.

Павлов поднялся и наступил ногой на карту, закрыв разом три уезда и захватив пальцами Лужскую губу. В квартире пахло летом, и грубые кирпичные стены кухни с обнаженными трубами, которые так уютно смотрелись зимой, теперь напоминали внутренности котельной семидесятых. Солнце сверкало на металле посуды, на сгибах плиты и торцах полок, а телефон-автомат, какие когда-то были на каждом углу, казался раскаленным, как в будке. Павлов выпил кофе, полистал журнал, сунутый ему в окошечко тинейджером, когда его «Шкода» застряла в пробке, полез за сигаретами и наткнулся на зеленый осколок. Из холодного и блестящего он стал теплым и мутным, и Павлов небрежным щелчком отправил его в пепельницу. Надо было двигаться на Каменноостровский, к шубам, которые как раз должны привезти. Но солнце светило так ярко, кот из квартиры напротив так плотоядно крался за голубем, и от рубашки еще так явственно пахло костром и травой, что Павлов снова, в который уже раз в своей жизни, махнул рукой и, спустившись к машине, поехал совсем в другую сторону. Быть может, именно это постоянное непостоянство и разлучило с ним Верку, считавшую такие рывки порывами слабости.

На этот раз он решил обмануть случай и сделать обратный путь от забытой усадьбы к Медушам. Быть может, где-нибудь он все же вывернет на эту загадочную дорогу. Но, добравшись до Жельцов, где они вчера выскочили на Киевское шоссе, он понял, что ему теперь не найти даже той самой усадебки. Он упрямо спрашивал всех встречных и поперечных, красочно описывал луг, родник и шале, но на него смотрели как на сумасшедшего. Наконец, какая-то тетка вытерла потное лицо косынкой.

– Ты на машине? Так и отправился бы вон к Сев Севычу в Рождествено, он тебе все как есть расскажет. Знато-о-ок! – с уважением добавила она.

– А где его искать там, в Рождествено?

– Господи! Да его каждая собака на тракте знает! Только спросишь, где, мол, Сев Севыч живет, – тебе любой и скажет.

К мосту Павлов подъехал уже в сумерках, но на обочинах, как назло, не было ни души – даже собачьей, которая тоже, как уверяла тетка, должна знать пресловутого Сев Севыча. Павлов постоял, дожидаясь, но шоссе оставалось пустым, и только спустя минут пятнадцать появился дебильного вида парень. На вопрос о Сев Севыче он ухмыльнулся:

– Где-где? Ясно дело, либо у Рукавишниковых[18] кофе пьет, либо у Самсона[19] чаи гоняет, а то, може, и у себя спит.

– И где мне искать этих Рукавишниковых?

Парень прыснул и убежал. Оставалось только идти искать неведомых гостеприимных хозяев, но Павлов вовремя вспомнил, что совсем рядом Выра, где есть музей, и уж там-то ему все расскажут. Должны же они знать про усадьбы в своем уезде! Он медленно, так никого больше и не встретив, переехал мост и тут же увидел грязно-розовую унылую стену музейчика. Прямо посередине, будто подпирая часовенку, сидел роскошный мраморный дог. «Сторожит, наверное, – подумал Павлов, глянув на часы, – и ничего ведь мне не скажет, собака такая… А все ушли, раз пса выпустили… – Но на всякий случай он подошел к воротам, естественно, оказавшимся запертыми. Дог, не скрываясь, внимательно следил за ним. – Голодный, наверное, или это я сам с утра не ел? То есть с ночи…» – Павлов неожиданно для себя развернулся и в ближайшем павильоне купил гамбургер и пару пачек сосисок псу, хотя пять минут назад о еде даже не думал. Однако гордая животина даже не повернула головы – будто и впрямь была изваяна из мрамора! – и Павлов ни с того ни с сего разозлился; разозлился на впустую потраченный день, на холодность Ольги, на грядущий скандал с поставщиком, на идиотские, рано закрывающиеся музеи и на презрительных собак. Он уже сел за руль, как вдруг увидел в глазах собаки не презрение, не голод, а ту же беспричинную тоску, что слишком хорошо была знакома ему самому. Это был всего лишь миг, доля секунды, но рука его уже открывала дверцу. Пес ловко прыгнул на заднее сиденье, и тотчас Павлову стало все ясно, что Рукавишниковы – это, конечно же, музей Набокова на холме, а у Самсона – это никак не иначе как в домике смотрителя. Но ломиться в давно уже закрытые музеи было глупо, да и желание узнать про усадебку пропало, как будто его и не было. Зато сзади, элегантно скрестив когтистые передние лапы, лежал пес – давняя-давняя, почти забытая детская мечта Павлова, сбывшаяся так неожиданно.

Глава 2

«… и, отскочив на пару шагов, сэр Эндрю выхватил шпагу. Набережная Джудекки в этот ранний час была пуста, и только далеко на противоположном берегу вставал в непроглядном тумане шпиль Сен-Ладзаро».

Маруся нажала «статистику» – десять тысяч знаков, на сегодня хватит, несмотря на действительно ранний час. Корпус старенькой «двоечки» уже накалился от падавшего в окно солнца, и где-то одиноко заливался петух. В принципе Беково давно считалось поселком нежилым и так именно и обозначалось на картах. Но на деле здесь все-таки имелось несколько дворов зажившихся на белом свете старух и медленно спивавшихся мужичков. Процветавшее когда-то на самом оживленном и старинном российском тракте, оно как-то неожиданно захирело и вымерло под натиском расплодившихся вокруг могучих садоводств-городков. Но тем свободней росли за мертвыми домами всевозможные травы, на опушках грибы, а чуть глубже в лес – мелкая, но разнообразная живность.

Маруся попала сюда три года назад, разведясь с мужем и ради своей давней любви к жесту гордо бросив ему в лицо не только свидетельство о браке, но и, для полноты ощущений, целую квартиру на Васильевском. Ее же переводческих денег хватило лишь на половину покосившегося дома в нежилом Бекове. Но, преодолев первые месяцы житья без водопровода и прочих городских удобств, она вдруг полюбила и эту скудную жизнь, и редкие наезды в Питер за деньгами или заказами, и, главное, этот новый, окружающий ее мир.

Древнее Полужье с его монастырями на юго-востоке и болотами на западе, пушкинская, худшая, за исключением Новоржева, на свете,[20] Луга и набоковские роскоши создавали вокруг какое-то странное сочетание хрупкой гармонии, под которой, однако, всегда чувствовалось некое неутихающее беспокойство и даже хаос. Не особо обременяя себя работой и переводя столько, сколько обеспечивало ей минимум существования, Маруся летом большую часть времени проводила в окрестностях, лазая по холмам, бывшим когда-то городищами, и старым усадьбам, а зимой перерывая толстые разрозненные журналы. Журналы эти она неожиданно обнаружила, зайдя в гости к одной из трех с половиной старух в поселке. Та и сама не так давно нашла их на чердаке, знать не знала, откуда они взялись, и благополучно растапливала ими чихающую печь. Маруся, в свое время закончившая исторический, ахнула и купила все разом за лишнюю машину дров хозяйке. Та назвала ее контуженой, но что ей было за дело до этого. Зато несколько мешков журналов перекочевали в небольшую Марусину комнату и заняли полстены. То были «Нивы» без начал и концов, осыпающаяся по краям «Русская старина», слипшиеся «Город и усадьба» и еще множество томов, чью принадлежность определить было уже и вовсе невозможно.

И каждую зиму перед Марусей воздвигался призрачный мир ушедших в отставку бравых вояк, некогда возводивших на плоскогорьях барские дома, прорубали в лесах подъездные аллеи да разводили фруктовые сады. А летом в ее одиноких путешествиях этот мир становился почти реальным. Воссозданный воображением над крошащимися кирпичами фундаментов и в переплетениях парковых дорожек, давно ставших лесами, этот мир давно уже манил ее гораздо больше окружавшей пустой реальности. И, бродя где-нибудь в Стелево или в Домкино, как собственную боль ощущала она разрушение прелестного старинного быта под беспощадными шагами реформ, железных дорог, орд дачников, советской власти и немецкой оккупации. Отложив в сторону книгу про неустрашимого сэра Эндрю, волею судеб занесенного в Венецию, Маруся пододвинула к себе один из безымянных номеров. Залитый не то йодом, не то кровью, этим своим пятном он вызвал почему-то в капризной памяти бессмертные строчки:

Пробочка над крепким йодом,

Как ты скоро перетлела!

Так же и душа незримо

Жжет и разъедает тело…[21]

И так, намурлыкивая слова, от беспрестанного повторения стремительно теряющие смысл, она еще раз внимательно перечитала статейку без начала, отмечая карандашом важные для себя места. «…индолог и тибетолог… половину жизни… археологией… делилась с Сукиным… – Стоп, уж не с тем ли самым, что при декабристах был комендантом Петропавловки? Или его батюшка? – …откупил у Вальронда… к востоку сады и огороды, к северу – хозяйственные постройки… каменный крест… дом экономки… не описана…» Потом на тетрадной страничке принялась набрасывать план. – Значит, сначала до Толмачева, потом… как-нибудь до Тесова, хм… ну а дальше? На палочке верхом? – Денег у Маруси было всегда в обрез, и потому она предпочитала как можно большую часть пути проходить пешком. Длинные ее, сухие ноги становились летом почти черными и сверкали свежими царапинами, как у первоклашки, а уж китайские кроссовки летели по три пары за сезон. – Правда, можно попробовать лодку попросить… Ах, нет, против течения же не поплывешь. Значит, придется пешком до Клюкошиц. Ну и ладно.

Она вышла в шортах и надетом по-деревенски платке, оставлявшем одни глаза. Неугомонный петух снова залился надтреснутым пением.

Маруся добралась до места только часам к четырем. Июньский ровный гул стоял над старой запрудой, и разноцветье растений казалось лишь отражением порхающих над лугами насекомых. Она достала бутерброды и жадно напилась из родника, увенчанного белым православным крестом. На высоком холме напротив багровел, отражаясь в светлой воде каналов, барский дом в рамке двух любовно выращенных деревьев. Дубы и липы ласковым объятием окружали его с обеих сторон, и хотелось, превратившись в спящую красавицу, навсегда остаться на этой вдруг распахнувшейся перед ней дикой поляне. Над ней, опасно убаюкивая, шелестели века. Маруся посидела на ступеньках давно спящего дома, потом медленно спустилась по глубокой выемке, где когда-то, вероятно, проходила дорога к реке, и по расшатанному мостику вышла к руинам церкви, утопавшим в белой сирени. Здесь было совсем тихо, сыро и влажно, хорошо молилось, а мечталось еще лучше.

Выродившаяся за полтора века бесхозности сирень пахла слабо, словно через силу, и в этих мелких гроздьях Маруся в тысячный раз за эти три года подумала, а насколько хватит ее при подобной жизни? Ей тридцать пять. Ну еще десять лет она, предположим, будет самодостаточна, а потом? Не рожать же, как делают многочисленные нынешние фемины, ребеночка «для себя»! И не выходить же замуж по расчету – да и какой может быть расчет в Бекове! И сколько еще она сможет жить, практически не сталкиваясь с социумом, который при первой же возможности безжалостно мстит подобным отщепенцам? Даже на набережной Джудекки ей никогда не побывать, ибо никто не пустит за границу человека без определенной работы и дохода… У нас все еще до сих пор того, кто не ходит каждое утро «на завод», официально считают безработным. Азия-с, Азия-с, где уж нам понять суровое европейское слово – контракт…

Но воды Тесовки и сливавшейся здесь с ней Язвинки лепетали так сладко, что Маруся даже устыдилась своих предательских мыслей о величавом венецианском канале. Нет уж, пока будут силы, она лучше будет проживать свою жизнь так, как хочется: среди прошлого и поэзии старых дворянских гнезд, которые для нее куда живее нынешнего мира, суетливого, внешнего и одномерного.

Быстро вечерело, и надо было спешить, чтобы хотя бы к полночи вернуться домой. Но на проселочной дороге, где высадил ее днем мужик на разбитой «копейке», никого не было. Маруся постояла с полчаса. До Тесова километров пятнадцать, пройти их, конечно же, не так уж и сложно, но что дальше? Вряд ли оттуда в такую пору что-нибудь идет. Еще до Луги, наверное, добраться можно, но это деньги и огромный крюк. А дорога была все так же пустынна, и только дом наверху загорелся светом садящегося за ним солнца.

И все же, положившись, как всегда, на Божий промысел, Маруся махнула рукой и пошла не в сторону поселка, а обратно к дому. Было еще время, чтобы посмотреть, каким видится он с другой стороны поляны. Скоро она оказалась в запущенном саду, перевитом ползучим лесным плющом. Каким пенным облаком, должно быть, смотрелся этот сад весной, особенно когда спускаешься по ступеням усадьбы! Как, должно быть, украдкой завороженно пробирались сюда наследники на какое-нибудь невинное свидание! С каким непередаваемым внутренним трепетом заходили в полумрак обязательной сторожки… Вдруг действительно впереди, как по заказу, появилось крошечное шале в русском стиле. От ветхого деревянного мезонина пахло нагретым старым деревом, а над облупившейся побелкой внизу курилась едва различимая розоватая пыль. Маруся счастливо улыбнулась, зашла в шале и, ловко карабкаясь по остаткам балок и лестницы, взобралась на низкий второй этаж. Бросив рюкзак, она вышла на балкон, поблагодарила судьбу за столь щедрый подарок и крепко заснула, свернувшись калачиком на нагретых за день досках.

* * *

Утром ее разбудило что-то бережно щекотавшее нос. Маруся осторожно приоткрыла глаз и увидела нечто муаровое, неровными пятнами расползающееся по бледно-палевому, и попугаячий глазок. Она никогда не страдала набоковщиной, наоборот, весьма скептически относилась к холодному заграничному мастерству, но вид этого огромного махаона все-таки был восхитителен. Этот нежданный кавалер сулил ей радость и удачный день. Легко дунув, чтобы бабочка улетела, Маруся потянулась, не позволяя глазам сразу окунаться в большой мир, а с удовольствием рассматривая волшебно игравший в лучах раннего солнца мир малый, со всех сторон окружавший ее в этот час. Дубовые доски давно рассохлись, оставив дырочки от выпавших сучков, и кое-где уже покрылись изумрудным налетом мха. По ним ползли два муравья, и где-то еле слышно тренькал засыпающий сверчок. Маруся могла бы еще долго изучать этот крошечный мирок, населяя его любыми своими фантазиями, но неподалеку вдруг увидела закатившуюся в одну из сучковых дырок пуговицу. Пуговица сверкала алым, и грани ее дробились на солнце. Маруся осторожно, словно опасаясь, что пуговица исчезнет, протянула руку и взяла ее. Стекло еще не успело нагреться и легло в ладонь как льдинка. Это была крошечная стразовая пуговка, вероятно, от дамской перчатки. И хозяйка ее была явно не дворянкой – настоящие дамы цветных перчаток не носили. Маруся рассмеялась – да уж, наверняка на свидание в сад приходили девушки попроще – и машинально сунула пуговку в карман. А на остановке в Луге пуговка, выпавшая из рваного кармана, еще раз порадовала своей дешевой красотой веселого мальчугана, собиравшего у вокзала пивные бутылки.

* * *

Она на удивление легко добралась до дома, и на всю следующую неделю опять оказалась прикована к невероятным приключениям сэра Эндрю и даже подарила от себя найденную пуговку одной из его многочисленных возлюбленных.

А в субботу Маруся, как обычно, отправилась за провизией. На этот раз наступил черед Рождествена, и, закупив продуктов на неделю, она встала на остановке под знаменитым муравчатым холмом.[22] Перед ней по-прежнему тянулось шоссе с бобриком травы, песчаными проплешинами и сиреневыми кустами перед замшелыми избами, а рядом лениво текла река. В этом месте любого мало-мальски тонко чувствующего человека всегда охватывало ощущение безвременья, или, точнее, отсутствия времени. Из краткой летаргии Марусю вырвал «Икарус», притормозивший, но почему-то так и не остановившийся. Следующий должен бы появиться только спустя час, и Маруся, разозленная тем, что ей помешали мечтать, тихо выругалась. Еще бы, набоковская коляска уже едва не проехала мимо ее устремленного в небытие взора, и вот-вот должна была появиться хрестоматийная белозубая собачонка, сберегавшая лай, как говорится… Но тут это вонючее красное чудовище все испортило.

Маруся махнула рукой, не то отгоняя остатки видения, не то успокаивая себя, и в тот же миг под колени ей ткнулось что-то холодное и упругое. Она резко обернулась и увидела огромную грязную дворнягу, всю какую-то клочкастую и в репьях, явно пришедшую со стороны Выры.

Собак Маруся любила, но после того, как в юности ее любимого ризена сбил автомобиль, поклялась, что никогда больше… никогда…

Пес медленно поднял тяжелую голову и заглянул ей прямо в глаза: в них была даже не мольба – в них было требование, приказ, воля. Она попыталась что-то объяснить собаке, но уже видела, что любые ее объяснения жалки и бессмысленны, и надо скорее просто убегать. И, будь она одна, она непременно сделала бы это, но тут, как назло, на мосту появился какой-то невзрачный русский мужичок. Он привычно щурился на солнце, что-то бормотал и сочувственно смотрел на Марусю, не понимающую, как ей поступить с собакой. После этого ретироваться было поздно и стыдно. Да и по какому-то мгновенному озарению Маруся решила, что с собакой ей будет все-таки, пожалуй, лучше, чем без. Пса можно отмыть, привести в божеский вид, и он наверняка станет верным ее спутником, как в долгих летних походах, так и в не менее длинных зимних бдениях. А поскольку пес прибежал с другой стороны реки и выглядел уж очень жалко и непрезентабельно, то в выборе имени[23] Маруся не колебалась ни минуты.

* * *

Однако, несмотря на все Марусины усилия, Вырин так и не превратился в ухоженную домашнюю собаку, словно колтуны и страдающий вид были его породными признаками, избавиться от которых и не представлялось возможным. Да и удержать его дома не было никакой возможности: он бродил, где придется, как подозревала Маруся, душил где-то кур и порой пропадал на несколько дней. Однако остальное время преданнее его не было в мире существа, и после тесно проведенных с ним двух-трех дней Марусе казалось, что провела она их не с животным, а с человеком. А когда он радостно заваливался рядом с ней на диван, пристроив лобастую голову на плече, ей и вовсе, порой, становилось не по себе.

С появлением Вырина как-то неожиданно закончились старинные журналы, хотя Маруся была уверена, что ей хватит этого развлечения еще на пару лет. «Перетаскал он их куда-то, что ли? – уже не раз думала она. – Но он ведь не сука, мастерящая гнездо!» Однако, как ни старалась, никакой разгадки Маруся не нашла, а лето оказалось вдруг пустым и ничем не заполненным, ибо ведь нельзя же было в самом деле считать настоящим заполнением жизни бесконечные приключения сэра Эндрю и поездки то в Рождествено, то в Мшинскую за едой. Марусе стало скучно, и как-то ночью, чувствуя под боком костистую спину Вырина, от которой почему-то пахло пряным болотным ароматом ночной красавицы, она решила в следующий же раз последовать за ним в его таинственных путешествиях.

Отказав себе в банке растворимого кофе, которого обычно хватало на неделю, и выкроив таким образом сто рублей, она купила длиннющий брезентовый поводок и стала ждать. Разумеется, Вырин тут же начал вести архипримерную жизнь, никуда не отлучался и даже пару раз принес ей полузадушенных кротов. Но Маруся не собиралась уступать так просто и тоже стала играть в равнодушие. Наконец, одним ранним утром она каким-то нутряным женским чутьем почувствовала, как пес неслышно спрыгнул с дивана.

– Нет уж, голубчик, я с тобой! – рассмеялась Маруся, примкнула поводок и понеслась за Выриным по пустынному Бекову, напоминая себе Маргариту в злосчастную ночь.[24]

Вероятно почувствовав непреклонную Марусину волю, пес скоро как-то сбавил прыть, и за околицей они побежали уже легкой трусцой. Поле сменилось пролесками, пролески молодым борком, борок – старой мшагой; справа и слева мелькали безымянные речушки, но Вырин трусил так спокойно и уверенно, что Маруся даже не волновалась. В своих скитаниях по малым градкам Полужья она, бывало, проходила гораздо больше и по намного более худшим дорогам.

И потому сейчас, ведомая туго натянутым поводком, она могла расслабиться и просто впитывать скромную, но странно берущую за сердце красоту этих мест. Ей уже давно казалось, что именно здесь, в этих невзрачных, не имеющих четкой формы и границ пространствах лучше всего выражается русская душа – аморфная, растекающаяся, зыбкая. И это соответствие пейзажа души и пейзажа окружающего как-то успокаивало, если не сказать – завораживало. На душе ее стало легко и безмятежно, ибо уходил вечный грех, так или иначе мучающий тонкие души: грех захвата человеком природы – по праву силы. Марусе совсем не хотелось разнообразия природы только для себя, как это происходило и происходит во всех окружающих Петербург ансамблях, ей хотелось естественного слияния с природой, растворения в ней, гармонии.

И вот здесь, в забытом Богом поселке и окружающих его пустошах, она неожиданно нашла желанное. Или почти нашла. Там, за оредежскими холмами, царила над природой власть, подлинное имперское насилие, скрывающееся под личиной блеска мыслей и слов, а здесь, в бедности, еще жили созерцание и пространство, завещанные Стоглавом[25] и радонежским старцем.[26] И сейчас Маруся вдруг, как никогда, ощутила свое растворение в предрассветных туманах и серых гризайлях[27] утреннего леса.

Вырин тоже перестал тянуть, утробно вздохнул, будто с облегчением, и, миновав густой черничник с зеленым бисером будущих ягод, вывел свою полузачарованную хозяйку на высокий берег очередной речки. Склон был густо заплетен упавшими деревьями, перевитыми кустами, внизу голубели озерца незабудок, а посередине на маленьком островке мерцал огонь в окнах почти игрушечного домика, словно перенесенного сюда с гравюр двухсотлетней давности. Вокруг стояла неправдоподобная для лесного утра тишина, но в ней не было покоя, а только какой-то перехватывавший горло спазм. Маруся невольно протерла глаза и ущипнула себя за руку, но пес, быстро обернувшись, уже нырнул в гущу. Маруся, едва не упав от неожиданного рывка, тоже окунулась в зелень, еще хранившую вчерашнее тепло, и по невидимой сверху тропинке спустилась на берег.

Вырин уже брезгливо трогал лапой воду.

– Ты уверен, что… это необходимо?

Но собака вместо ответа спокойно вошла в прозрачный коричневатый поток, и вслед за ним Маруся тоже оттолкнулась от плотного прибрежного песка. Вода на удивление оказалась парной и плотной, как в море.

Глава 3

С появлением Сирина Павлов неожиданно оказался в центре внимания гораздо большего числа народу, чем ему того хотелось бы. Откуда ни возьмись появились всевозможные знатоки, стали агитировать его вступить в члены всевозможных собачьих клубов, въедливые собачники приставали прямо на улицах, и даже продавщицы собственных шуб теперь буквально повисали на нем с бесконечными расспросами о «прелестной собачке» и таскали для передачи всякую ерунду, вроде псевдокостей. Не восторгалась одна только Ольга, встреченная Павловым почти случайно в парке неподалеку от ее дома. Она оценивающе оглядела пса и, пробурчав про сомнительный постав и еще что-то маловразумительное, вдруг хмыкнула:

– Слишком много… виртуозности, скажем так. И эта надменная насмешечка над клыками. Но главное… – Ольга посмотрела прямо в глаза растерявшемуся Павлову, – души в нем нет.

– Но это же собака! – промямлил он.

– Вот именно, – уже равнодушно подтвердила Ольга. – Смотри, будь поосторожней с ним. Ночью тебя же, благодетеля, придушит и красиво уйдет.

«Нет, она все-таки немного сумасшедшая, несмотря на все свои таланты!» – вздохнул про себя Павлов и ревниво погладил мраморную, воистину античную, голову пса.

А через день после этого идиотского разговора Сирин исчез. Причем исчез совершенно необъяснимо. Быстро привыкнув, что собака не отстает от него ни на шаг, Павлов спокойно ходил с Сириным без поводка – и всегда пес ровно бежал чуть впереди него. В тот же раз Павлов едва успел свернуть с улицы Социалистической на улицу Правды, как через пять секунд, едва только обогнул полуподвальный магазинчик, Павлов вдруг заметил, что собаки нигде не видно.

«Должно быть, замешкался за углом», – подумал Павлов и быстро вернулся обратно. Однако и там повторилась та же история – нигде никаких собак. Он кричал, останавливал прохожих, даже, против всех своих правил, обратился к ментам у метро – бесполезно. А главное, было в этом исчезновении нечто обидное, почти унизительное, но что именно – Павлов никак не мог понять.

Однако он поставил на уши всех, кто, по его мнению, мог помочь в розыске пса, задействовал радио, сам мотался ночью по городу, клеил аршинные объявления, но… все оставалось безрезультатным. Сирин все-таки сильно прикипел к его сердцу, и красота его была действительно неземная.

Тем не менее спустя три дня пес объявился так же неожиданно, как исчез. Просто возник у подъезда, и самое странное, что ни тени раскаяния не было у него на морде.

Павлов, собиравшийся показать характер, выдержал всего несколько часов и сдался под холодным, почти насмешливым взглядом карих глаз. Зато после этого Сирин беспрекословно поднялся на борт «Гуньки» и безукоризненно продержался весь небольшой шторм, в который они попали у Серой Лошади.[28] Только когти уж очень неприятно царапали отполированную палубу.

А вскоре, еще после пары подобных исчезновений, Павлов привык. Видно, такая ему досталась собака, и ничего с этим не сделаешь, а может, Сирин – просто половой гигант и удирает по гулящим самкам, которых в огромном городе не счесть. Ради любопытства Павлов даже пожертвовал сотней долларов и сводил Сирина в собачий бордель, но тот аристократично и даже брезгливо отказался от всех предложенных ему сучонок, вызвав неподдельное удивление хозяев заведения.

– Что ж, видно, вольная любовь слаще, – рассмеялся Павлов и перестал волноваться насчет регулярных пропаж пса. Он все-таки взрослый и вполне самостоятельный субъект.

* * *

Подступал август, а с ним и очередная волна тоски, на этот раз имеющей более или менее внятный привкус Ольгиного равнодушия и почему-то – так и не найденной усадьбы. Что ему было это умершее имение, которому уже никогда не воскреснуть? Павлов всегда с любопытством читал об энтузиастах, пытающихся вдохнуть жизнь в такого рода погибшие места. Ведь любому известно, что оживить труп невозможно, что, даже восстановив дом и парк, невозможно восстановить ту среду и ту атмосферу, которые породили красивую, но навсегда ушедшую жизнь. Что же тогда движет этими людьми? Какой самообман или какая глупость? Но так он думал до этого. А вот теперь сам вдруг начал неизбывно тосковать о серебряных ивах вокруг луга, о забавном шале, но больше всего – почему-то о двух одиноких деревьях, казавшихся ему теперь настоящими пиниями Рима. Как знать, может быть, тот, кто посадил их, тайно грустил о невозможности побывать в Вечном городе, или просто вернуться туда, или о любви, которую там потерял… Обедневший капитан, с горя построивший уединенное шале, чтобы там страдать… или мять крестьянских девок… Но тут мысли Павлова, сделав романтический круг, обычно вновь возвращались к Ольге, и тоска становилась все сильнее. Он уже внутренне желал даже исчезновения Сирина, что отвлекло бы его и, так или иначе, заняло чувства другим. Однако пес все последнее время только внимательно на него смотрел и старался вести себя как можно послушней. Это трогало, но от тоски не спасало. Потом Сирин и вовсе как-то скукожился, стал вялым и хмурым, и Павлов пристыженно собрался вывезти его, наконец, за город.

Он, ни на что не надеясь, позвонил Ольге, но она, разумеется, отказалась, сославшись на то, что ей интересно только новое, а все места вокруг Питера она уже знает слишком хорошо. Ответ был циничный, но честный.

– А ты съезди со своим аристократом туда, где его подобрал, – под конец усмехнулась она. – Только сразу сворачивай направо, к Батову, там псу раздолье, они[29] же сами вечно держали этих… как их… свирепых, но продажных…[30] А впрочем, ерунда, забыла. Ну и… потом позвони, расскажи.

Это была почти победа, и воодушевившийся Павлов с оживившимся Сириным рванули по Киевскому тракту.

Действительно сразу за дорогой у Оредежи начинались поля, которые трудно было представить: дикие, жирные, нехоженые. К вечеру, съев на пару с собакой все содержимое огромного рюкзака, Павлов утомился, правда опьяненный больше воздухом, чем вином, но Сирин упорно не давал ему присесть и тянул все дальше и дальше. Давно исчезли следы человеческого жилья, даже былого, а пес все не уставал исполнять свой причудливый танец вольной твари в лесу. И Павлов не мог отвести глаз от уверенных, плавных и в то же время стремительных движений этого сильного животного. В сумерках они вышли на низкий берег какой-то болотной речонки, где Сирин, налакавшись вдоволь водицы, вдруг успокоился, уткнул голову в лапы и мгновенно заснул. Павлов тоже сел и почувствовал, как его необоримо тянет в сон.

Вообще говоря, сон есть не только тайное прибежище русского человека, но и какой-то сладкий его соблазн, в котором он подспудно надеется найти не то облегчение, не то ответ. Мысль эта закладывается ему с детства бесконечным вдалбливанием пословицы насчет мудреного утра. Потом в дело вступают всяческие исторические сны, которые открывали героям их славное будущее. И под конец добивают русского человека и герои литературные, то и дело засыпающие и видящие бог знает что. Ладно бы это были какие-то высшие люди – так нет, обыкновенные совершенно обленившиеся барчуки, полусумасшедшие девицы, разбитые в пух и прах генералы и всякая прочая шушера.

Павлов попытался припомнить еще кого-нибудь, но заснул.

Проснулся он, как ему показалось, от блеска воды, неожиданно заигравшей оранжево-синими сполохами. Однако никакой луны или северного сияния на небе не было. Павлов невольно протер глаза и увидел, что там, где речонка делает плавный изгиб, на фоне высокого противоположного берега, образующего живописный задник, стоит островок. А на нем игрушечный дом самых современных форм: гнутые конструкции, стекло, одинокий японский клен.

– Ты что-нибудь понимаешь, а, Сирин? – Однако невозмутимая морда собаки говорила о том, что понимать тут и нечего, что весь этот фантастический вид – нечто само собой разумеющееся, и принимать его надо так, как есть. – И кому же пришло в голову тут такое устроить? Бабки-то ведь затрачены бешеные, а престижа никакого… Уж не напроситься ли нам в гости, а, Сирин? – Павлов быстро прикинул, что плыть тут пять минут, никак не более, если, конечно, не попадешь на невидимую с берега быстрину или, хуже того, в водоворот. Но уж слишком неожиданным оказалось зрелище – и слишком соблазнительно близким.

Павлов быстро разделся и, подняв над головой узел с одеждой и кроссовками, ухнул в ледяную воду. Сирин, мирно отфыркиваясь, поплыл рядом. Через несколько минут они вылезли на противоположный осклизлый илистый берег, вероятно кишащий всякими мерзкими тварями. Павлов уже совал в джинсы вторую ногу, как вдруг услышал над собой насмешливый женский голос:

– Неужели боги послали мне второго Одиссея? Но предупреждаю сразу, странник: я не Навсикая. Скорее – Кирка.[31]

Павлов, стоящий в одной из самых нелепых и смешных для мужчины поз – на одной ноге, согнувшись, с недонадетыми штанами, тихо выругался, но мужественно закончил процесс одевания и только после этого поднял голову.

Опершись коленом на декоративный валун, над ним стояла женщина с молодым лицом и почти седыми волосами, небрежно собранными в узел. Она насмешливо щурила синие глаза.

– Простите, что явился без приглашения, – обезоруживающе улыбнулся в ответ на ее откровенный и любопытный взгляд Павлов, – но уж больно тут у вас интересно. Надеюсь, никому не помешал, ничего не нарушил и ничто не испортил…

– В общем-то надеетесь верно. Я живу одна, по ночам не сплю, собак люблю, новых людей любопытствую. Так что пока все в порядке. А то, что без приглашения, так это совсем несложно теперь исправить…

– Так не бывает, – вырвалось у Павлова.

– Почему же это так не бывает? Могу даже очень это объяснить, да вы и сами можете придумать с десяток вариантов прекраснейших объяснений. Только скучно все это, уж лучше сразу примите все, как есть. – Они прошли по ухоженной дорожке, посыпанной каким-то мерцающим гравием, и поднялись на стеклянную терраску без перил. На этой живописной терраске, откуда открывался фантастический вид, белел изящный столик, на котором стояли кофеварка, бутылка вина и два бокала.

– Вы хотите сказать, что ждали… кого-то?

– Почему же так сразу и не говорите – «меня»? Ах, да, как я могла ждать вас, вас не зная! Но это все равно, садитесь, пейте, что хотите, и рассказывайте.

«Сумасшедшая», – тотчас же мелькнуло у Павлова, но так спокойно было насмешливое лицо в ореоле седых волос, что мысль эта быстренько улетучилась, так и не успев оформиться окончательно.

– Тоска заела, – неожиданно для себя самого просто сказал Павлов и налил полный бокал вина. Вино оказалось вязкое и тягучее.

– Это не кровь, это – марсала, – поспешила пояснить женщина. – Тоска… Тоскана, эти лиловеющие от густого воздуха холмы и вечный угол красной крыши, и пинии…[32]

– Я видел две пинии здесь неподалеку, то есть не пинии, а как будто… – Губы Павлова произносили все эти слова, а сознание тем временем отчетливо фиксировало какую-то невероятную абсурдность всего происходящего. – Скажите, это сон?

– Сон? Нет, конечно! Кто бы во сне сказал вам, что это сон? Меня зовут Татьяна, Тата. А вас…

– Сергей. А собаку – Сирин.

– Как хорошо! А то я думала – Бокс Третий. Знаете, здесь шагу невозможно ступить, чтобы не… Все эти геометриды, махаоны, круглые железные столы, фланелевые пиджаки, пикейные юбки…[33] Я так устала и так хотела бы вырваться…

Вопрос «а почему бы вам не переплыть речку и не сесть в Рождествено на автобус» даже не пришел Павлову в голову. Вместо этого он взял тонкую холодную руку в свою:

– Ах, я знаю, из себя трудно вырваться. У меня, например, совсем не получается. То есть я готов, совсем готов, но как – понятия не имею. Говорят, надо просто начать все делать по-другому? Но я пробовал делать все не так, как привык. Не так есть, не так пить, не так читать, одеваться по-другому, заниматься какими-то совсем-совсем другими вещами… Мыслить и вправду начинаешь немного иначе, но чувства! Чувства никуда не денешь, их не перевернешь, не сменишь, как… одеколон.

– Есть нечто худшее, чем чувства, – печально ответила Тата, и пальцы ее дрогнули. – Есть власть культуры – и ты в ней, как в сетях. Вот я, например, уже давно и прекрасно знаю, что мне никогда не избавиться от образов, которые на самом деле давнымдавно сгорели, сгнили, рассыпались в прах. А кто-то все равно все выходит в сад, и полыхают зарницы, и чем-то горьковатым тянет с полей[34] И что самое ужасное – эта ловушка все продолжает смыкать свои железные челюсти. И тут вся разница в том, кто в какую ловушку попал. Вот вы… Впрочем, раз вы здесь, то вопрос мой неуместен. Лучше задам другой вопрос – почему?

– Я в детстве, до школы еще, жил на Козьем болоте, ну, на Почтамтской, в коммуналке, и весь этот фиолетовый снег вечером на Морской, граненые деревья зимой в сквере…

– Понятно, понятно, – остановила его Тата, – только не продолжайте. – Она как-то нервно посмотрела на высокий берег. – Но вам пора, уже светает.

Павлов торопливо поднялся, хотя был уверен, что просидел на терраске никак не больше получаса.

– Сирин! Сирин! – Однако пес не отзывался. – Послушайте, я без него никуда не поеду, – вдруг решительно сказал он и приблизился к этой загадочной женщине.

– О, господи! – прошептала Тата. – Вы с ума сошли! Давайте поищем вместе.

Но пес так и не отзывался, хотя только что лежал под стеклянным полом террасы, выглядя сверху каким-то нелепо распластанным подобием динозавра.

– Так получилось, само как-то… Я ничего не имел в виду… – как мальчишка, начал оправдываться Павлов, но Тата уже поспешно тянула его к берегу.

– Ступайте, ступайте, никуда он не денется, побегает и вернется… Идите же!

– Да вы что? До города километров пятьдесят! Нет, я никуда без него не уеду! Сяду вот тут и буду ждать! – Он уселся на валун, на который до этого опиралась коленом Тата.

На секунду ее лицо стало таким же бело-серебряным, как волосы.

– Да вон ваша собака, уже на том берегу, видите?

Действительно среди чахлых кустов низкого берега мелькали черно-белые пятна. И Павлов быстро снова разделся и, не оглядываясь, бросился в воду.

Но на берегу он напрасно бегал и звал Сирина – ему отвечала только болотная тишь, а шале на острове – да и сам остров – пропали в ночной августовской мгле.

* * *

Павлов с трудом добрался до машины, лег на заднее сиденье и вернулся в город только после того, как рассосались утренние пробки. Как ни странно, подступившая уже совсем близко тоска, словно застыла в своем обычно неумолимом движении. Или было просто не до нее? Очередное исчезновение Сирина, странный дом и еще более странная женщина совершенно поглотили его мысли и чувства. Особенно засела у него в сознании последняя. В ней было то, чего так не хватало ему в большинстве современных женщин: полное отсутствие желания понравиться. Как человек молодой, холостой и с деньгами, Павлов не раз ради любопытства залезал в Сеть на соответствующие сайты и всегда выходил оттуда с ощущением глубокого омерзения. У него никак не укладывалось в голове, как молодые, вполне нормальные и даже привлекательные на вид дамы и девицы пытаются продать себя всеми доступными способами. Из каждого комментария так и кричало одно: ну возьми меня, меня, я лучше той и лучше этой, как угодно, только возьми! И уже ничего удивительного не было после всего этого в циничных реакциях развращенных таким образом мужчин. Разумеется, он понимал, что пропаганда вечной молодости и красоты, так усиленно насаждаемая отовсюду, обращена вовсе не на то, чтобы люди действительно были здоровы и хорошо выглядели, а исключительно для того, чтобы выгодней продаться. Что большинство, как всегда глупое и податливое, давно съело эту приманку и теперь из кожи вон лезет, чтобы соответствовать идиотским стандартам, не имеющим ничего общего с подлинной красотой и с настоящей женственностью. Все эти нынешние бабы подменяют влекущую власть пола легкой доступностью. Этой легкой доступности наслаждения не так-то легко противиться, но все же вполне по силам человеку, тем более что тело – не уникально. А вот противостоять глубокой и темной нерассуждающей власти пола…

Но, похоже, нынче все позабыли о влекущих тайнах бытия, подменив их рублем и плотью. Что ж, похоже и впрямь, как говаривал старина Тютчев, не плоть, но дух растлился в наши дни…[35] И когда толпы молодых девиц превращаются в простые готовые к употреблению овощи, что можно ждать от мужчин? От одной мысли об этом Павлова уже передергивало. Многое можно понять, многое даже оправдать. Конечно же, человек слаб, нестоек, и девушкам ныне, в этот продажный век, ужасно сложно, но… Но не до такой же степени. Павлова неизменно поражала степень, до которой дошло ныне это убожество духа.

А тут красивая женщина вела себя абсолютно естественно, говорила открыто и в то же время об очень личном, не было у нее ни маникюра, ни косметики, ни сногсшибательного загара, зато шел от нее ровный глубинный ток теплой женственности, от которой кружилась голова. «Вот меня и закружило, – подумал Павлов, – должно быть, оттого, что такая естественная женственность чрезвычайно редка в наше время».

* * *

Сирин, как ни в чем не бывало, появился на этот раз всего через пару дней, но к этому времени Павлов понял уже окончательно, что влюблен в столь необычно явившуюся ему Тату по уши. Он придирчиво осмотрел пса, глупо надеясь, что обнаружит на нем какие-нибудь знаки того, где тот был. Может быть, он, мерзавец, просто просидел все эти дни у стройных Татиных ног? Но на Сирине, как всегда после его отлучек, не было и намека на странствия: все та же идеально ровная, лоснящаяся шерсть, ни ссадины, ни пятнышка грязи, хотя всю ночь перед его возвращением бушевала сильная гроза с ливнем. – Черт знает что такое! – резюмировал Павлов и собрался сегодня же снова ехать туда, не знаю куда. Он уже давно и безуспешно изучил карту, на которой, кроме странно прямых безымянных не то речонок, не то канав, в этом месте не было изображено ничего. Он даже залез в Google, но и там промелькнула лишь унылая штриховка болот да еще какая-то проселочная дорога, которой он, кстати, нигде не пересекал. Сирина Павлов на этот раз решил оставить дома. Пес оскорбленно выл за запираемой дверью, но тут гнусно затрезвонил междугородний, и вернувшемуся Павлову сообщили о поставке новой партии шуб, которую надо было немедленно принять. А назавтра грянула аудиторская проверка, и еще несколько дней нечего было и думать о том, чтобы куда-то там еще выбираться.

Глава 4

Сквозь нежный прибрежный туман дом казался беспомощно сделанной акварелькой: охряные стены, несколько шатких колонн, с которых, шелестя, осыпалась краска, поющее под речным ветром круглое окно крошечного мезонина, скрипящие от времени перила белого крыльца. Марусе невольно захотелось крикнуть: «Мисюсь, где ты?»,[36] но вокруг было так тихо, что теперь любые слова прозвучали бы совсем неуместно. Розовые пятна солнца кое-где уже лежали на влажном песке. Пока Маруся выливала воду из кроссовок и отжимала футболку и шорты, Вырин уже двумя прыжками преодолел крыльцо и разлегся на веранде, в которой едва поместился.

«Интересно, чье же это имение? – неторопливо обходя дом, подумала Маруся. – Тут, на севере, никто и не строился. Может быть, дача? Но дач так не строили… Да, вот и парадное крыльцо, и словно бы даже след от пушечки. Но размеры, размеры – таких просто не бывает, а если бы и были и так сохранились, то об этом кричали бы давно все справочники. Странно…» Все это было и в самом деле весьма странно. Однако домик стоял и даже пах чем-то давно забытым, читанным только в книгах: то ли пенками со свежих сливок, то ли бельем под нагреваемым на плите утюгом.

Наконец, Маруся осторожно поднялась на веранду и толкнула дверь с веселой рамкой из разноцветных стеклышек.

В крошечных сенцах, темных и ветхих, пахло мышами и почему-то шоколадом. Из них шли две двери, хотя Маруся была уверена, что снаружи дом был никак не больше одних этих сеней. Она долго колебалась, какую же ручку тронуть: гнутую медную или латунную с акантовым листочком, но любовь к античности перевесила, и она толкнула левую. Дверь, шурша, растворилась, и Маруся попала в крошечную комнату с двумя окнами, служившую, вероятно, гостиной: овальный ореховый столик, пара гнутых полукресел, изразцовая печка с шандалами. На столике в беспорядке валялись книги, в том числе и раскрытые. От всего веяло покоем и отрешенностью.

Маруся осторожно подошла к окну, но не увидела ничего, кроме кустов жасмина и сирени, которых, кстати, явно не было снаружи. Или она их не увидела? Но этого просто никак не может быть – она обошла домик со всех сторон, даже касаясь стен руками; никаких кустов вокруг не было и в помине. Странно. Однако кусты шевелились под речным ветерком и даже слабо благоухали. Тогда она, не дыша, села на полукресло, ожидая, что оно сейчас под ней рассыплется. Но штофное сиденье только легко вздохнуло, принимая ее, и Марусе тут же показалось, будто она сидела в нем всю жизнь.

Некоторое время она просидела, как школьница, сложив руки на коленях и ожидая неизвестно чего, но потом взгляд ее невольно скользнул по раскрытой странице.

«…предстал оледеневший человек, маскирующий свое беспокойство, скрывающий сердце под гордыней, а гордыню за „неприсутствием“…»[37] Слова эти были энергично отчеркнуты ногтем. Марусе стало как-то не по себе и от этой фразы, и от тишины, и от непонятных кустов за окнами. Она уже положила руки на подлокотники, чтобы подняться, но сзади послышался звук открываемой двери. Маруся похолодела: никакой двери, кроме той, в которую она вошла, в комнате не было.

– А вы дальше прочтите, дальше, – произнес за ее спиной красивый мужской голос.

Не поворачивая головы, Маруся послушно наклонилась к странице.

«…Человек горящего холода и зачинатель дела, в котором сочетаются расчетливость и необъятность», – прочитала она вслух.

– Вот именно, – голос был печален. – Но и это еще ничего не объясняет. Сидите, сидите, – и в следующее мгновение на втором полукресле перед Марусей оказался высокий, очень худой человек лет под сорок, с поредевшими русыми кудрями, мягкой бородкой и хищными, изящно вырезанными ноздрями тонкого носа.

Он взял ее руку и склонился над ней:

– Артемий Николаевич. Гильо. Однако, несмотря на фамилию, по матери русский столбовой дворянин…

Маруся даже вспыхнула: она всегда хотела когда-нибудь увидеть человека, который мог проследить свою родословную никак не позже, чем с XV века. Но хозяин, видимо, понял ее неправильно.

– Ежели сомневаетесь, можете справиться в Бархатной книге. Ба…

– О, нет, что вы, я верю, верю!

– Продолжаю. Владелец сего именьица, но без душ – однодворец так сказать…

Маруся быстро окинула взглядом его вельветовые джинсы и мятую ковбойку.

– Послушайте, зачем вы разыгрываете этот спектакль? Какое имение, какие души, когда за окном двадцать первый век?

– За окном, между прочим, персидская сирень и валенсийский жасмин. Я хотел было и акацию, поскольку под ней, как известно, никогда не водятся никакие гады, но нигде не мог найти турецкой…

– Хорошо, пусть сирень, но что за понятия? Вы купили этот остров?

– Купил? Нет, его купил, кажется, прапрадед, после того как вернулся с Крымской…

– Тоже ладно, но зачем вы тут изображаете какого-то помещика?

– Я не изображаю – я живу, – усмехнулись под русыми усами совсем молодые еще полнокровные губы. – Да, представьте, жил и живу. Впрочем, простите, я, вероятно, ошибся, и вас совсем не интересует усадебная жизнь и прочие минувшие прелести. В таком случае – покорнейше прошу извинить, – и Артемий Николаевич уже приготовился взять в охапку лежавшие на столике книги.

– А что это за книги? И про кого?

– Лучше – про что. А про то, как все это, – он неопределенно махнул рукой, – ушло. Только вот что ушло сначала: плоть или дух? Вещи или восприятие? Или просто-напросто все в этот мире как явление доходит до некоего предела и становится пародией на само себя? Но… идет ли этот процесс изнутри или его что-то или кто-то подталкивает снаружи? Как, например, этот господин. – Артемий пустил веером страницы другой, закрытой книги, одетой в мраморный самодельный переплет. – Ведь именно с ним вошло в русскую литературу – и, соответственно, в русскую жизнь – нечто новое и блистательное, но в то же время и страшное. И разрушило… И он никогда не будет, как Пушкин, символом и дыханием всего народа… – Маруся слушала эти полубезумные речи, но по спине у нее вдруг пробежал озноб – не от слов, но от какой-то глубинной их истинности. На мгновение ей показалось, что перед ней открылась какая-то черная, холодная и бездонная яма. – Понимаете, еще с самого начала можно было заметить в нем излишнюю виртуозность, чуждую русскому, а потом и пошло-поехало. Эта насмешливая надменность по отношению к читателю, и главное – его тонко-тонко, еще едва уловимо намечающаяся бездуховность. Сначала просто где-то чего не хватало, где-то были провалы – а ведь русскую литературу всегда отличало что-то существенное, то есть требовались не только художества, но и добрые чувства. Да, да, непременно добрые, благие… И – чувства – в первую очередь. Недаром Бунин назвал его «чудовищем»…

– О, господи, так вы это про – Сирина! – вырвалось у Маруси почти с облегчением.

– Разумеется. – Но в следующую минуту пыл хозяина почему-то вдруг угас столь же неожиданно, как и возгорелся. – Впрочем, извините, – несколько смущенно произнес неизвестный мужчина, – ведь я не предложил вам чаю, болван! Утро, туман, да одежда на вас мокрая. Сейчас, сейчас. – Он заторопился и через несколько минут вернулся с подносом, на котором шипела спиртовка с бульонкой и на розовой тарелочке лежали какие-то булочки.

– А я думала – вы принесете самовар, – выдохнула, сама того не ожидая, Маруся.

– Но кто же его, простите, поставит? – искренне удивился Артемий. – У меня слуг нет. Бриоши, к несчастью, тоже не очень свежие.

Однако вкус и чая, и булочек, несмотря на непривычность обстановки, оказался замечательным. Маруся съела все до одной, но дальше слушать речи про нелюбимого ею писателя ей не хотелось.

– А ваша усадьба есть в справочниках? – попыталась она сменить тему. – Сейчас вышли очень хорошие обзорные книги, прямо по районам…

Артемий задумался:

– Ну, возможно, в Алфавитном списке по уездам или в каком-нибудь обзоре помещичьих усадеб… Не знаю, не интересовался. А вам, собственно, зачем?

– Не знаю, – честно ответила Маруся. – У меня душа оттаивает, когда я попадаю в такие углы. Знаете, эти въездные аллеи, отцветшие куртины, старички за преферансом, дети на качелях…

– Знаю, – серьезно подтвердил хозяин.

– У меня ничего этого не было – этого золотого, общестарорусского детства, и я чувствую свою шаткость, неуверенность, словно опоры нет… А когда я попадаю… пусть даже на руины, мне становится хорошо, прочно как-то, спокойно… Мне это очень, очень нужно. Мне говорят, что сегодня мало кому такое нужно, но это неправда, всем нужно, просто они не понимают… – Тут Маруся окончательно сбилась и встала. – Спасибо, я, пожалуй, пойду уже…

Артемий тоже поднялся и положил ей на плечи свои худые, на вид почти бесплотные руки, ощущавшиеся однако тяжело и значительно. От них шел жар, и Маруся невольно посмотрела прямо в серые глаза под тяжелыми тонкими подрагивающими веками.

«Вы нужны мне», – прямо говорили они, и Марусино сердце дрогнуло от жалости и любви. Конечно, трудно жить такому странному, никем нынче не понимаемому, вероятно, свихнувшемуся на прошлом, в общем-то молодому еще человеку. Сидит в своем придуманном мире, как в скорлупе… – Я еще… приду, – прошептала она и опрометью выбежала из гостиной, успев все же заметить в сенцах новую полураскрытую дверь, за которой сверкнул блестящий бок рояля. Совсем смешавшись от увиденного и услышанного, Маруся позвала Вырина, как что-то единственно реальное, но противный пес не показывался и на крик не отзывался. Она с тайным страхом обежала домик, но, кроме голого прибрежного песка, не увидела ничего. Не было ни кустов, ни собаки, а рояль в это крошечное помещение внести было и вовсе невозможно. И, словно спасаясь от самой себя, Маруся с разбегу бросилась в воду.

* * *

Она долго плутала лесом, разбила коленку и даже, к своему ужасу, – ибо гонорар должен был прийти только через пару недель – утопила в болоте кроссовку. Наконец, уже где-то часам к трем пополудни, она вышла в придорожный борок, который нельзя было спутать ни с каким другим, и через полчаса оказалась дома. Пса-предателя там не оказалось, но Маруся, как ни странно, не испытывала по этому поводу никакой тревоги или злости. Все-таки именно благодаря ему она попала в этот странный дом и увидела этого непонятного, наверняка ненормального, но такого красивого и удивительного человека. А пес – что? За время, прожитое за городом, Маруся вполне прониклась крестьянским убеждением, что никакая собака в лесу не пропадет. Завтра же она встанет пораньше, переведет свои положенные десять тысяч печатных знаков и уже сама отправиться на остров. Но плавание в утренней реке не прошло для Маруси даром: на неделю она слегла с жесточайшей простудой, так что даже пришлось посылать появившегося Вырина к соседке с запиской в зубах. Меду Марусе принесли, но на ноги она поднялась только к первому Спасу.

Глава 5

Август стоял грозовой, но не было в этих грозах напряжения и духоты; просто по утрам легко дышалось, травы поднимались выше пояса, и деревья постоянно сверкали свежевымытыми листьями. Маруся, еще болея, как-то быстро и складно закончила переводить бесконечные россказни про неподражаемого сэра Эндрю, гонорар вместе с новым заказом ей привезла приятельница, и потому теперь в середине месяца у нее неожиданно образовалось несколько совершенно свободных дней. Несколько раз она уходила с Выриным далеко в поля, но присмиревший в последнее время пес почему-то никуда больше не рвался и вел себя добропорядочным домашним животным. Не добившись толку от Вырина, Маруся сама принялась исследовать все окрестности в поисках того молодого борка, от которого теперь дорога к островку казалась ей простой и ясной. Но борок исчез, словно сквозь землю провалился.

В принципе в этом не было ничего удивительного: по Полужью теперь бесследно исчезали не то что борки, а целые леса, и Маруся сама часто просыпалась от выматывающего душу, как сирена воздушной тревоги, звука пил где-нибудь за Ящерой или Веряжкой. От него было невозможно избавиться, он ввинчивался в нервы, проникал в самую плоть, и потом, стоя порой на платформе и видя, как проносятся мимо в сторону белоглазой чуди[38] вагоны с мертвым лесом, Маруся никак не могла избавиться от сравнения этих товарняков с вагонетками Дахау. Так что, должно быть, нет более того борка, как и не было, а в незнакомом месте найти искореженную тракторами землю и пни в нынешнем августовском буйстве было практически невозможно.

Тогда Маруся стала просто бродить по окрестным лесам наобум. Она открыла для себя много прелестных уголков, обнаружила нетронутый брусничник, как розовой пеной, залитый спеющими ягодами, и даже один раз увидела медведя, с жадностью пожирающего остатки малины. Но ничего похожего на болота, встретившиеся тогда на ее пути к островку, не было и в помине. Наконец, она решила прибегнуть к народной магии: хоть это и было весьма неудобно, надела левый сапог на правую ногу, воткнула в отворот куртки иголку и отправилась искать такое место, чтобы там рядом с молодой жизнью новой поросли обязательно стояли бы деревья, уже приговоренные к смерти, и лежали бы мертвые, как гробовой доской, покрытые мхом стволы.

Часа через два она все-таки нашла нечто подобное – своеобразное лесное кладбище с уже засохшими ночными красавицами, которые, как большинство красавиц, в глубокой старости становятся особенно страшными. Здесь было прохладно, а качающиеся стволы терлись друг о друга и скрипели, вызывая мурашки по всему телу. Вырин, устроившись под вывернутым корнем полусгнившего дерева, свернулся в кольцо и периодически тихонько рычал, нервно вертя кудлатой головой. Марусе стало вдруг жутко не по себе, ибо точно так же, как собака, она чувствовала свое полное ничтожество и бессилие в этом диком и недружелюбно поглядывавшем на нее мире. Быть может, человек деревенский, с детства выросший на сказках и в лесах, и способен органично войти в подобное пространство, но литературной женщине, тридцать лет прожившей в огромном, пусть, правда, и тоже мифическом городе…

Маруся сжала пальцами иголку и поспешно забормотала нечто невразумительное о том, что ей непременно нужно выбраться отсюда, и чтобы полноправный хозяин леса помог ей выйти на нужную дорогу:

– Сгинь, сгинь, обернись, красной шапкой поклонись… Лист против сердца, рябину на хребет, угроз нет и просьб нет… выведи до петухов меня, травой до груди да лесом до пня…

Слова были совершенно бессмысленными, но, произнося их, Маруся все отчетливей понимала, что именно в таких местах и рождалась у русского человека его безнадежная лесная вера, не ушедшая даже с православием. Какой-то живой трепет разливался по лесу, и, когда где-то вдалеке вдруг промелькнуло что-то ярко-красное, она даже не удивилась и не испугалась. Зато вскочил Вырин, но, вместо того чтобы с лаем броситься вперед, спрятал хвост между костлявых задних лап и как-то боком потрусил к еловым зарослям.

– Вырин! – обиженно крикнула Маруся. – Как не стыдно?!

Но пес уже скрылся среди низкой, почти черной завесы. Когда же Маруся снова повернулась в сторону сухого болота, то увидела, что к ней, ловко прыгая по кочкам, приближается невысокий старичок в широкополой красной шапке и с корзинкой в руке.

Трудно современному человеку поверить в реальное действие простонародного заговора, но Маруся уже почти не сомневалась, что перед ней действительно лешак, гаркун, ляд, вольный или – как там называют его еще. От растерянности она даже разжала пальцы, все еще сжимавшие иголку. Старичок остановился и, щуря небольшие глаза над облупившимся носиком, стал смотреть на Марусю с большим любопытством.

– Овечья морда, овечья шерсть… – еще машинально прошептала она.

Тогда старик звонко расхохотался:

– Так вы меня… Меня! За лешего приняли?! – Старик смеялся так, что выронил корзину, из которой вывалились на траву роскошные боровички. – Вот ведь история! А надо было бы, надо! Может, раз в жизни такое человеку и выпадет, чтобы его искренне – и за лешака! Эх, я бы вам такого лешего сыграл – внукам рассказывали бы!

– Извините, – только и пролепетала Маруся, некстати вспомнив, что, кроме всего прочего, и стоит она в сапогах навыворот.

– Что ж тут извиняться. Оно лешего-то и вправду было бы полезно при нынешней вакханалии напустить. А то вчера к Замостью ходил – а там и места не узнать, все вырублено. И сколько ни кричал, ни доказывал в управлении культуры, чтобы хоть здесь унялись, – все втуне.

Упоминание управления культуры, к тому же в сочетании со словечком «втуне» Марусю сразу успокоило, хотя и задало новые загадки.

– Уж простите, я никак про лешего не подумал, тем более слыша, как вы зачем-то поминали давно упокоившегося Самсонушку. Зачем, думаю, и почему? – Маруся повертела головой в поисках виновника, но противного пса и след простыл. – Да и места эти не его.

– Что значит «не его»? – уже окончательно пришла в себя Маруся.

– То, что он тут лишь обязанности свои исполнял, долг нес, так сказать, а место ему, конечно, куда южнее, кореннее. Здесь же места наносные, нехорошие, ненашенские. Я вам признаюсь, что и сам, будучи по роду службы хранитель и представитель, все-таки как-то не того… не уверен. Вас как зовут?

– Маруся. Мария, разумеется.

– Вот-вот. И лицо у вас хорошее, русское – что вам делать на этой-то стороне? Ваше место – там. – И старик махнул рукой непонятно куда. – Выйти сможете?

– Наверное.

– Ну и идите с Богом. А будете рядом, заходите чайку попить, поговорим еще о Вырине, а заодно уж и о Сирине тоже. – И, не слушая Марусиного ответа, старик повернулся и бодро зашагал прочь, подскакивая на кочках.

«Дачник какой-нибудь из университетских гуманитариев. Они там всегда любили почудить да и поизображать из себя, а на старости лет и подавно», – подумала Маруся, но старичок еще долго не шел у нее из головы. Постояв еще немного в раздумьях, она направилась прямо в ту сторону, в которую будто бы как-то неопределенно махнул рукой старичок, и, не плутая более, вернулась домой, решив впредь не трогать уже всю эту странную народную магию, не давшую ничего, кроме стертой ноги. Правда, явно не захотевший встретиться с болотным старичком Вырин после этого похода опять исчез, и это исчезновение вкупе с его странным поведением в лесу все-таки утвердило Марусю в существовании некой силы, которую, впрочем, можно назвать как угодно: хоть лешим, хоть университетским профессором на отдыхе.

* * *

Назавтра был Второй Спас, и три с половиной бабки, обитавшие в Бекове, давно уже слезно молившие Марусю отправиться с ними в ближайшую церковь, то есть в Рождествено, наконец-то превозмогли ее непонятное упрямство. Они почему-то свято верили в то, что новая городская насельница может одним движением руки остановить попутку, а то и автобус. Ехать в переполненную модную церковь Марусе не хотелось: уже несколько лет, еще живя в городе, она полюбила отмечать этот почти языческий праздник где-нибудь в крошечной сельской церквушке. Там, где разнообразие выложенных на столы и полы плодов так славно сочетается по цвету с простыми старыми иконами и где в светлой службе читается живое благословление всем земным радостям. Она любила этот странный, ни с чем не сравнимый запах воска и яблок, поздних цветов и накрахмаленных до синего хруста старушечьих платочков, запах прощания, слившегося с надеждой.

А в Рождествено явно понаедут городские эстеты, станут изображать набоковских гостей и испортят всю прелесть воистину деревенского праздника. Однако, в тысячный раз упрекнув себя в неуемной и неуместной гордости, Маруся согласилась и уже в половине седьмого тряслась в автобусе, зажатая с обеих сторон скрипящими кочнами капусты и дыша розовобокими яблоками.

Впрочем, теперь она уже не жалела о поездке, решив, что как раз в Рождествене-то и можно будет спросить у старожилов и о таинственном острове, и о странном его обитателе, а заодно уж и о чудаковатом «профессоре».

Вокруг красной церкви плескалось разноцветное людское море, в сотни раз умноженное и отраженное красками принесенных даров. Священник, видно, уже давно кропил горы огурцов, брюкв, яблок и появившихся на таких праздниках не столь давно арбузов, дынь и даже авокадо с манго. Достояв службу до того самого места, когда, по идее, весь храм должен единым дыханием отчитать «Символ веры», а на самом деле едва подшепетывает двум-трем старухам, Маруся решила выйти, в очередной раз упрекнув себя за то, что так и не удосужилась выучить эти красивые и простые слова. Она уже осторожно проталкивалась сквозь толпу к выходу, когда до ее слуха вдруг донесся шепот двух мальчишек лет по десяти, которых сюда явно загнали какие-нибудь прабабки. Разговор этот чем-то насторожил ее.

– Да ну, все говорят, что там жуть какая-то, и огромный пес сторожит. Загрызет еще на фиг!

– Дурак ты, Валька! Сегодня что?

– Говорят, Спас…

– А больше ничего не говорят? Эх, ты, лето в деревне прожил, а ни черта не знаешь! – Соседняя бабка, секунду назад казавшаяся ушедшей в молитву, тут же, не изменяя благостного выражения лица, больно ущипнула юного богохульника за щеку.

– У, злыдня! – огрызнулся тот, но продолжил: – Так вот, бабка Антонова говорит, что сегодня еще и гороховые разговины!

– Чего-чего?

– Того! – Он опасливо покосился на соседку. – Историю знать надо! – Он сладострастно испытывал терпение товарища никак не меньше полминуты. – Можно лазать по всем чужим гороховым полям и жрать вволю. А там, я сам видел, во-о-от такое поле и горох жирный-прежирный. Наверное, тот псих в шляпе с ленточками откуда-нибудь из-за границы привез, здесь такого нету, я уж везде все обшарил.

Второй мальчишка согласно кивнул, и они тоже стали пробираться к выходу. Маруся, застывшая было на месте во время этого заговорщицкого перешептывания, двинулась за ними. Огромная собака и псих в шляпе с лентами, хотя и не очень правдоподобно, но каким-то непонятным образом связывались у нее с потерянным в лесах островом и его обитателем. А мальчишки – всегда народ ушлый и знает порой куда больше, чем взрослые, тем более в делах, касающихся чего-нибудь непривычного и таинственного.

Парочка юных заговорщиков зайцами перескочила шоссе и помчалась по правому берегу в сторону ляд.[39] Маруся, проклиная стертую ногу и так и не купленные новые кроссовки, поспешила за ними в то и дело спадающих старых голубых босоножках. Однако она быстро забыла про все неудобства, поскольку с детским восторгом вдруг почувствовала и себя тоже героем своих переводов. «Сэр Эндрю туже запахнул вишневый плащ и бесплотной тенью помчался вдоль берега зеленого Арно к Понто Веккьо…»

Мальчишки быстро свернули влево, и Марусе пришлось продолжить погоню по лабиринту дорожек, видимо лет сто назад бывших парковыми, а теперь превратившихся в лесные. Вьетнамки пришлось взять в руки и скользить по слежавшейся хвое уже босиком. Парк незаметно, но быстро переходил в лес, и Маруся вдруг и в самом деле совершенно отчетлив поняла, что это и есть тот самый уже как будто бы навсегда потерянный ею борок. Правда, на сей раз он выглядел как-то уж слишком правильно и картинно: матово синела голубика, сверкали сталью бочажки, забытыми свечками стояли непонятно откуда взявшиеся здесь люпины, а над всем этим скользили рои бабочек всех размеров и оттенков, от лилового до розового и черного. На секунду отвлекшись на созерцание этого пиршества духа – ибо назвать скопище бабочек пиром плоти у нее как-то не поворачивался язык, – Маруся потеряла из виду обе синие спортивные курточки своих неожиданных проводников.

Поначалу она даже не расстроилась, а обрадовалась: дорога теперь и так ясна, а бегать босиком по лесу – занятие все же не из приятных. Но, пробродив вокруг с полчаса, она так и не нашла ни болотца, ни тропки к озеру. Оставался единственный ориентир в виде горохового поля, которого, правда, в тот раз она не видела.

Перестав бессистемно метаться из стороны в сторону, Маруся действительно очень быстро вышла на край желто-зеленого пространства уже с заметными проплешинами, над которым витал сытный и смачный дух поспевшего гороха. Прислушавшись, Маруся различила и чавкающий хруст – но ни собаки, ни жути, ни, тем более, человека в шляпе с лентами здесь не было и в помине.

Тогда она медленно пошла по самой опушке, стараясь не спугнуть воришек, но поле все не кончалось и не кончалось. Судя по солнцу, давно миновал полдень, стихли редкие птицы, а кузнечики в горохе, вероятно, не водились. Стояла глухая тишина, давно неприятная человеку городскому, давно забывшему о слиянии с природой и во всякой земной тишине чувствующему только подвох и опасность. Маруся тоже занервничала и уже несколько раз вспомнила об оставленном дома Вырине: все-таки с собакой, открытой другим мирам, в лесу чувствуешь себя куда надежнее. И тут, словно в ответ на ее мысли, по кустам леса прошуршало что-то большое и быстрое.

За время, прожитое в Бекове, она, к счастью, успела растерять многие городские предрассудки и знала, что летом медведя и кабана слышно издалека, рысь, наоборот, не услышишь, а волк сыт. Словом, бояться в лесу в это время можно либо змеи или, и даже скорее всего, человека, а поскольку это было не то и не другое, Маруся тут же упала в гороховые заросли и почти неслышно поскребла сухую землю, надеясь, что животное, привлеченное этим мышиным звуком, так или иначе выйдет на опушку.

Действительно, через пару минут из кустов наполовину посунулся роскошный немецкий дог с вываленным от жары языком. На какое-то мгновение жуткая мысль о бешенстве пришла Марусе в голову, но пес стоял совершенно спокойно, и она усилием воли прогнала ее. Однако даже секундный испуг погнал адреналин, и над полем промчался тот самый запах страха, который чувствует любое животное. Дог тревожно повел носом, но в карих глазах его появился не азарт, а, наоборот, недоумение и смущение. Пес судорожно зевнул и втянулся обратно в кусты, после чего до слуха Маруси донеслась торопливая и нетаящаяся поскачка. Несомненно, именно о нем говорили вездесущие мальчишки, и он действительно охраняет это поле. В разум собак Маруся верила и, чувствуя себя невиновной в грехе воровства, спокойно поднялась и пошла дальше, несмотря на появившееся вдруг чувство голода, не став рвать стручков. Она шла краем поля, огибая сиреневые, весьма декадентски поросшие изумрудным мхом валуны, думала о своем и совсем потеряла ощущение времени. По небу побежали тучки, а потом горизонт и вовсе затянулся мрачной пеленой. Однако ощущения близкого дождя не было, и гороховое поле все не кончалось. Никаких признаков мальчишек тоже не было видно.

Маруся устала и уже решила было повернуть обратно, как над полем вдруг промелькнуло что-то цветное, нездешнее. Поначалу ей показалось, что это просто облачко бабочек, которых по сочиненной за океаном традиции, здесь действительно развелось множество, но, приглядевшись, она увидела, что над изжелта-зеленой путаницей растительности проплывает плетеное канотье с развевающимися алыми лентами. «Бред, игра воображения, – мелькнуло у Маруси, – чересчур напереводилась». «И, нырнув в первую попавшуюся лавчонку на Гренцио, сэр Эндрю купил столь распространенную на каналах шляпу гондольера с падавшими на плечи атласными лентами…»

Однако, приблизившись к ней совсем близко, словно давая возможность удостовериться в своей реальности, шляпа вдруг стала быстро уплывать вдаль.

– Артемий Николаевич! – громко крикнула Маруся и рванулась в густые переплетения, оказавшиеся почти непроходимыми.

Но догнала она его лишь тогда, когда он уже стоял на берегу острова, и белый его фланелевый костюм был совершенно сух.

Глава 6

Павлов лениво пил кофе в своем так называемом рабочем кабинете – крошечной комнатенке без окон, заваленной образцами меха, бумагами, вероятно деловыми, обрывками канатов, пустыми папиросными пачками и старыми дисками. Ему нравилось иногда посидеть здесь, чувствуя себя кем-то иным, не таким, каким он был в квартире, на яхте, в постели. И сейчас он намеренно неторопливо тянул кофе, несмотря на то что из зала слышался какой-то подозрительный шум. Аудит, слава богу, прошел без особых неприятностей, денег пришлось выложить не так много, как он предполагал, и тетка, согласившаяся после выполнения всех формальностей сходить с ним в «Рыбу», оказалась вполне вменяемой и даже симпатичной. А вообще-то бухгалтерия и бухгалтеры наводили на Павлова иррациональную тоску; он не мог понять, как молодые и красивые женщины могут тратить время на копание в безжизненных и, по сути, бессмысленных цифрах.

«Нет, будь я женщиной и окажись в ситуации, что надо заниматься бухгалтерией, я лучше пошел бы на панель или в дворники», – всегда приходил он после таких размышлений к одному и тому же выводу и был уверен, что заниматься этой мертвой работой могут только люди, у которых напрочь отсутствует творческое начало. Поэтому он всегда относился к бухгалтерам женского пола с определенной долей жалости, даже отчасти соболезнуя. Да и название-то одно чего стоит!

Павлов в сотый раз попробовал слово на вкус, надеясь, что после милого ужина с милой аудиторшей что-то изменится. Но в конце концов только сплюнул, как от попавшей в рот шершавой бумаги или дрянной сигареты.

– Сереж, выйди, пожалуйста! – раздался кокетливый голосок продавщицы, разгильдяйством хозяина совершенно избалованной и не соблюдавшей субординации.

– Кофе не дадут спокойно попить… Появишься на работе в кои-то веки, и то не дадут отдохнуть… – бурчал Павлов, который терпеть не мог разбираться ни с документами, ни с покупателями.

В зале, полутемном по случаю того, что солнце попадало на эту сторону проспекта только после полудня, а искусственное освещение летом Павлова раздражало, обе продавщицы наблюдали за тем, как невысокий посетитель придирчиво рассматривал данную ему женскую шубу ярко-красного меха. Надо сказать, делал он это виртуозно: нырял, выворачивал и встряхивал ее так, словно это была его собственная шкура. Павлов даже загляделся, и на миг ему показалось, что перед ним не пожилой невзрачный человечек, а матадор с быком.

– Вот так уже минут двадцать колбасится, – громким шепотом сообщила продавщица, а вторая поддакнула:

– И ведь за километр видно – денег нет.

– Ну почему же? – хмыкнул Павлов, удивляясь, как глупые девки до сих пор не развили нюха на нестандартных покупателей. Откуда только такие берутся?! Однако он тут же вспомнил, что у одной из них был университетский диплом русистки, а у второй экономистки, и почти со злостью сказал: – Да, может, я ему сам заплачу за подобное действо.

Девки обиженно и демонстративно ушли в подсобку.

Павлов еще некоторое время с удовольствием понаблюдал за манипуляциями деда, но потом в глазах у него зарябило от красного мелькания.

– Простите, так вам понравилась шуба?

Мелькание прекратилось, словно только и ждало этого вопроса.

– Хороша, только вот, думаю, по лесу в ней будет ходить не очень-то удобно: слишком много нефункциональных деталей, понимаете ли.

– По лесу?

– Ну, по долам, по холмам, – неопределенно махнул загорелой рукой покупатель. – А с другой стороны: красная – это то, что надо. Даже не думал, что найду когда-нибудь такую. Красные девки, красное крыльцо… Только ведь это совсем не то, что обычно при этом думают. Красное – это не красоты знак, а предупреждения, огонь, который может разгореться и все пожрать, не остановишь. – Он поднял на Павлова свои небольшие глаза неопределенного цвета, от чего тот почему-то смутился. – Это в глобальном, так сказать, смысле.

– И что же, вы хотите купить эту шубу, чтобы служить, так сказать, семафором? Я тоже в глобальном смысле, – без тени усмешки уставился на странного посетителя Павлов.

– В общем – да, угадали. Ну и еще есть обстоятельства.

– Но шуба – женская…

– Вижу. Мне все равно. То есть не совсем все равно, но мужской такой ведь не найдешь?

– Давайте я вам закажу, – вдруг брякнул Павлов. – Подороже, конечно, будет, но… А, ладно. Давайте мне свой телефон, и через месяц шуба ваша. И без всяких там лишних прибамбасиков.

В ответ покупатель прикрыл глаза и зашевелил губами, словно что-то подсчитывая.

– Нет, месяц – это многовато. Не успеется, – наконец, решительно изрек он. – Давайте-ка побыстрее, дней этак через десять. Тогда согласен. Пишите. – И он продиктовал Павлову какой-то областной телефон.

– И вы не спрашиваете, сколько это будет стоить? – не выдержал все еще не совсем все понимавший хозяин магазина.

– А это неважно. То есть – для вас – неважно. Нус, до встречи. – И покупатель исчез из зала, будто бы его никогда тут и не было. Шуба, тем не менее, оказалась снова на вешалке.

Павлов потер глаза тыльной стороной ладони. Старикан точно не подходил к стойкам. Или он так увлекся разговором? Но какой уж тут особый разговор? Или это он успел сделать, когда посмотрел на него своими не то прозрачными, не то, наоборот, какими-то разноцветными глазами? «А вот так незаметно и начинается алкоголизм…» – вдруг подумалось ему, но на самом деле это было просто ловким финтом сознания, ибо с помощью привычных формул объяснить что-то из ряда вон случившееся все-таки проще всего.

Тем не менее в тот же день Павлов позвонил и заказал красный мужской полушубок с большими карманами и на пуговицах, после чего поставщик, и так относившийся к нему со странной смесью любопытства-презрения-осторожности, окончательно уверился в том, что «этот чувак» точно не в себе.

* * *

Целых десять дней Сирин вел себя тише воды ниже травы, лизался, как щенок, никуда не пропадал и смотрел на Павлова с обожанием, которого молодой человек так давно ждал от своего нового друга. Словом, это были упоительные десять дней с преданностью собаки, открыто заинтересованными взглядами женщин и даже звонком Ольги.

– Послушай, я чувствую, с тобой что-то не то, – как всегда спокойно и откровенно сказала она после привычного трепа «кто и как». – У тебя появилась женщина?

– Нет, но я видел нечто подобное.

– Где?

– А разве так мало мест, где подобных можно увидеть?

– Разумеется, мало. К тому же нужно слишком плотно накидывать сеть и иметь упорство. А у тебя ни того ни другого.

– А везение?

– Согласна. Но тебе всю жизнь и так везет: в делах и вообще. Слишком много везения не бывает, а потому не лучше ли посчитать все это просто предупреждением? – Красная шуба на мгновение мелькнула у Павлова перед глазами. – Правда, будь поосторожней, это я тебе как друг говорю. – Бесплотное Ольгино тело скользнуло по его рукам и растворилось тенью в заброшенном шале. – Может, не стоит пытаться увидеть ее еще раз?

– Да я пока и не пытался, – промямлил Павлов, тут же осознав, что именно этим и только этим отныне и станет заниматься.

– Вот и хорошо. Ты, Сережка, человек все же очень… открытый… Нет. Ранимый? Ну, в общем, не совсем этому миру принадлежащий, поэтому с тобой всякое может случиться, а мне не хотелось бы…

– Приходить на похороны?

– Нет – потерять тебя… Потерять ведь по-разному можно. Словом, хватит разводить эту мракотень. Просто я прошу тебя – не пытайся специально ничего повторять, ладно? Поедем лучше в Ялкалу,[40] что ли? Давно хотела посмотреть, во что превратилось это капище.

Однако еще неделю назад отозвавшийся бы на подобный призыв с радостно дрогнувшим сердцем теперь Павлов лишь вежливо поблагодарил. И Сирин при этом вдруг восторженно лизнул ему коленку.

* * *

Но вот Павлову, наконец, доставили заказанную им шубу. Он набрал номер, трубку кто-то снял, но долго не говорил, и Павлов некоторое время с любопытством слушал непонятное переплетение голосов.

– Да это какая-то violet de bureau…[41]

– Но вы же понимаете, что, чем радикальнее русский человек в своих политических взглядах, тем консервативнее в художественных…

– Народ, три группы! уже полчаса под горой мается…

– Дети, la-bas dans la montagne![42]

– Но, vraiment, Voldemar…[43]

Потом где-то раздался звук фортепьяно, и словно бы зашелестела листва.

Павлов с любопытством слушал эту какофонию чужой жизни, пытаясь понять, какое же отношение может иметь к ней старик, собиравшийся ходить по лесу в красной шубке за тысячу долларов, но мысли почему-то уплывали, и оставалось лишь какое-то сладкое томление не то духа, не то даже и плоти.

Наконец в трубке послышался чуть хрипловатый голос чудаковатого покупателя.

– Шуба готова и… могу даже привезти, – вдруг опять вырвалось у Павлова. – С вас «штука».

– Добро, – ответил покупатель. – Привозите. Значит, сначала до Сиверской электричкой…

– Я на машине.

– Ах, да, я же так и думал. Значит, по Киевскому до не нашей[44] Выры, там перед мостом налево…

– Как до «не нашей»?

– О, господи, извините, замотался тут. Конечно, просто до Выры и налево, только смотрите, у меня петух драчливый, и пес ваш – ведь наверняка дог, а? – спасует точно, так что вы его лучше в машине оставьте… – Павлов окончательно растерялся при упоминании о Сирине, и на том конце провода тут же этим воспользовались. – Ну, вот и все, вот и все. – В трубке запищало. А когда Павлов стал снова набирать номер, чтобы спросить, кого, собственно, искать в этой почему-то «не нашей» Выре, ему отвечало бесконечное «занято», а Сирин как-то виновато поджал хвост. – Ладно, разберемся, поехали! – И они вышли на улицу, где Павлов, наконец, после того как вприпрыжку вслед за псом преодолел четыре лестничных марша, сообразил, что человек, живущий в Выре, запросто мог видеть, как месяц назад он подобрал пса у музея. Говорят, они в деревнях всегда все видят… «Ну да, да, конечно… и потом он специально проследил за мной и притащился в мой магазин… Чушь какая!» Но не успел Павлов додумать этой мысли, как Сирин, первым выскочивший на пустынную улицу, вдруг махнул не к машине, а в сторону Семеновского плаца и через полминуты скрылся, несмотря на возмущенный крик и команду «назад». «Неужели петуха испугался, гад?» – с обидой подумал Павлов, но, погрозив пустому углу улицы свертком с шубой, бухнулся в машину и поехал, плюя на осточертевшие ему хуже горькой редьки ПДД.

* * *

Павлов добрался до места без всяких помех, удивившись – да и то машинально – странной табличке, встретившейся ему неподалеку: «Осторожно! Туман!» Тумана, однако, никакого не только не было и в помине, ибо стоял дивный августовский день, но и не предполагалось, потому что дорога проходила не болотами или речками, а самой настоящей возвышенностью. Павлов ехал по обезлюдевшему поселку, внимательно приглядываясь, где свернуть, но никаких поворотов видно не было, зато впереди слева у темно-красной церкви плескалось разноцветное людское море. «Экое идиотское место», – в десятый раз подумал он, вспоминая, как в прошлый раз здесь же пытался найти какого-нибудь вменяемого прохожего, и как мальчишка плел ему что-то про какого-то Сев Севыча, гоняющего чаи или кофеи, и как затем появился надменный Сирин.

И вот он опять тут, и опять начинаются какие-то непонятки. Однако сверток с красной шубой был совершенно реальным, и потому Павлов упорно разворачивался и снова начинал искать поворот. Когда же он уже сбился со счета, и огромные тополя начали мельтешить так, что мутился ум, из ивовых кустов обочины появился тот самый покупатель, причем в хорошем костюме и внезапно сверкнувших на солнце дорогих часах.

– Вот и славно! – взмахнул он как-то по-игрушечному ручками, останавливая машину. – Чего тянуть-то? Давайте сразу и опробуем, что ли?

– Что опробуем? Вы хотите сказать… Но сейчас же лето…

– Кому как, – пожал тот плечами. – Ставьте-ка машину здесь, – он ткнул пальцем в невидимый за кустами тупичок, – доставайте шубу, и пошли.

Заинтригованный вне всякой меры, Павлов деловито исполнил все то, что сказал ему этот странный мужичок, и пошел на другую сторону шоссе за нелепой фигурой в красном.

Шуба моталась у Павлова перед глазами и резала глаза, как огонь, а старик болтал нечто уже совсем невразумительное:

– Что-то поздненько вы, поздненько… Несколько запоздали, голубчик. Не ожидал. Вот и пришлось, так сказать… Ну да ладно, удивительного-то, в общем, в этом мало: сторона ваша смурная, живого человека совсем задушила северными ересями, чувства заглохли, не говоря уже о нюхе и духе. Разум все пожрал – да только разум этот выморочный, ничего общего с жизнью не имеющий…

Павлов слушал эти речи, уже ничего не понимая, хотя ничего нелогичного в них вроде бы и не говорилось. Более того, в перерыве между всеми этими междузаметиями старик успевал весьма образно и грамотно рассказывать о величаво проплывавших мимо них местах:

– Парк в приречной своей части всегда был дик и дремуч, порой сюда даже лоси захаживали, которые, конечно же, всегда намного предпочтительнее праздных дачников. А цветов было сколько! Видите, скабиоза! Ох, давно-давно не видал! И, разумеется, бабочки: евпетиции, катокалы, болории, сатириды…

– Вы энтомолог?

– Что? Ах, ну да, в некотором смысле. И ботаник, и зоолог, и архитектор, и астро́ном, – старик радостно рассмеялся, а парк тем временем уже превратился в лес, причем лес парной, темный, болотистый. – Видите, шуба-то здесь как годится! – довольно потирал руки покупатель, заказанное «манто» пока, правда, так и не купивший. Его действительно было очень хорошо видно в этих краях даже тогда, когда он отбегал за каким-либо грибом или растением. – Брусничку любите? – неожиданно поинтересовался он.

Павлов сразу же ощутил во рту глянцевую кислинку и кивнул.

– Вот и отлично, тут есть один брусничник – сказочный! Год на год, конечно, не приходится, но я сейчас сбегаю на разведку – и, бог даст, попируем. Вы присядьте пока вон тут на полянке.

Старичок усадил Павлова на сухой мшанник, пахнущий солнцем и смолой, и в следующее мгновение его красный сполох метнулся влево.

Ждать вороватого старика Павлов перестал уже через полчаса. Поначалу он хмурился и злился, а потом долго хохотал на весь лес: провели, как мальчишку, деревенского дурачка. И ведь предупреждала же его умница Ольга – и пусть она говорила о таинственной Тате, знак все равно был дан, знак из тех, которых мы не хотим ни видеть, ни слышать, ни даже обдумывать. Павлов растянулся на щекочущем шею мху, и в голову полезли не совсем уместные в нынешнем его положении мысли о смысле жизни, об истине и о бессмысленности человека, который каждый день приближает себя к смерти и знает это, и при всем при этом преспокойненько живет, как будто ничего не происходит. Потом он стал думать о Тате, о том, каким образом достался ей этот дорогущий дом на острове, и еще о том, что, и подумать даже страшно, полюби она его, ему, пожалуй, и нечем будет ей ответить в высоком человеческом смысле, ибо исчерпает он себя с ней за месяц-два. Но вот ему пришлось оторваться от всех этих невеселых размышлений. Небо потемнело, и надо было выбираться.

Павлов, не торопясь, побрел вдоль опушки леса. Сначала он внимательно присматривался к сторонам света, но вскоре ему это надоело, и он просто свернул в ту сторону, куда сбежал старик. К его удивлению, скоро он действительно вышел на брусничник, весь переливавшийся от жемчужно-розового до багряно-жгучего, и в этом пламени не сразу заметил злосчастную шубу. Она не была сброшена впопыхах, а как-то по-хозяйски висела на суковатой палке, как на плечиках. Ситуация начинала зашкаливать.

Павлов осторожно и почти суеверно подошел к пламенеющему меху, тихонько шевелившемуся от ветерка. Ему становилось все больше не по себе. Зачем вся эта история? Кто этот сумасшедший? Куда он привел его и зачем? Куда пропал сам и почему? Вопросов появлялось все больше, а ответов не возникало вовсе. А вокруг тихо и властно гудел лес, но молодая поросль с трудом пробивалась сквозь деревья, приговоренные к смерти. Павлов нерешительно ощупал как-то слишком явно оттопырившийся карман шубы и неожиданно обнаружил там какие-то предметы. Он вытащил их на свет Божий и окончательно растерялся: это был щегольской носовой платок, еловая шишка и что-то сухое и атласистое, оказавшееся самым настоящим звериным ухом.

И в тот же момент где-то неподалеку завыла собака. Павлов был вовсе не робкого десятка, спокойно плавал в шторм, когда большинство отсиживалось в бухтах, мог запросто подраться на улице с парой-тройкой гнусных юнцов, ходил ночью по кладбищам и вообще считал себя человеком уверенным и практически в любой ситуации знающим, что нужно делать и как себя правильно вести. Даже с приступами своей необъяснимой тоски он все-таки кое-как, но справлялся. Однако сейчас он ощутил свое полное ничтожество и бессилие вкупе с предательским холодком, тоненьким ручейком струившимся вдоль позвоночника. Надо было что-то делать, на что-то решаться.

Павлов положил обнаруженные вещи обратно в карман и решил пойти прямо на собачий вой, руководствуясь тем распространенным в среде городских жителей заблуждением, что собака всегда выведет к человеку. Однако он шел, а животное все оставалось на том же расстоянии, что и прежде. Он прибавил шагу, потом побежал, но ничего не изменилось. Наконец, он попал в необозримый черничник и на этом свободном пространстве успел заметить, как далеко впереди в кустах мелькнула здоровая рыжеватая дворняга, и вой, кстати сказать, весьма разнообразный, с фиоритурами и обертонами, прекратился. За узкой полоской деревьев, где исчез пес, виднелся просвет – это было небо, уже налившееся тяжестью северного августовского вечера.

Павлов бегом рванул туда, пятная джинсы налившимися в последнюю меру ягодами, и, продравшись сквозь кусты, выскочил на высокий речной берег. На островке посередине темнело строение. Сердце у него радостно вздрогнуло, но когда он присмотрелся, то увидел, что это всего лишь старое полуразвалившееся здание, с остатками каких-то колонок у кособокого крыльца.

«Что за ерунда? Неужели тут на каждом островке кто-то живет? Впрочем, тут-то как раз, скорее всего, никто и не живет… – Но, словно отвечая его мыслям, в развалюхе вспыхнул и замерцал розоватый огонек. – Ага, наверняка местные маргиналы, вроде наших на Марсовом, – почти обрадовался Павлов, всегда раздражавшийся от вида бомжей, жарящих сосиски у вечного огня под защитой гранитных могил. – Надо до них добраться и спросить, как выйти к шоссе, а, в крайнем случае, можно и заночевать. Брать у меня нечего, а денег я им и сам дам». – И, окрыленный таким решением, Павлов скатился вниз, на ходу стягивая толстовку, чтобы добраться вплавь, но у самого берега увидел такую же старую, но вполне целую лодку с одним веслом. Это была удача, ибо лезть ночью в августовскую воду – удовольствие небольшое даже для яхтсмена. Павлов привычно прыгнул в лодку и ловко повел ее, стараясь попасть в течение.

Строение на острове быстро приближалось и казалось все более удручающим: ступени, заплетенные паутиной и осклизлым мхом, осыпавшаяся белая краска, как ядовитый порошок, сгнившая крыша – все это напоминало жилище настоящей Бабы-яги. Павлов уже представил, какая внутри вонища и грязь, как лодку совсем недалеко от острова вдруг закрутило течением и понесло прочь к противоположному берегу. С одним веслом даже при всем его опыте бороться было бесполезно, и Павлов решил, что, зная теперь течение, от другого берега он запросто доберется до острова другим путем.

Наконец, лодка мягко ткнулась в низкий берег. Он выпрыгнул, чтобы развернуть ее, на мгновение распрямился и обомлел: перед ним на острове сверкало зелено-лиловыми огнями Татино шале. Павлов изо всех укусил себя за предплечье и вспомнил, что совершенно точно не пил уже два дня – да и тогда пил вполне качественный «платиновый» «Стандарт», причем в весьма умеренных дозах. Из руки закапала кровь, но шале не исчезло, наоборот, над рекой плеснулись и затихли звуки какой-то фортепьянной пьесы. На миг встало перед ним лицо Ольги, почему-то в тот момент, когда она так расчетливо и одновременно страстно отдавалась ему в заброшенном доме, но сопротивляться не было сил, и Павлов вновь погнал лодку к острову.

Он втянул ее на берег у знакомого валуна и неслышными шагами, с замирающим сердцем двинулся к прозрачному кубу, изливавшему свет и мелодию. Тата уже поспешно спускалась со стеклянной терраски навстречу ему и торопливо поднимала на затылок рассыпавшиеся пепельные волосы, особенно белые в ночи.

– А я думала, вы уже не придете. – Она легко положила свою руку в его и не пожала, а лишь едва пошевелила пальцами, как засыпающая рыбка, отчего по всему телу Павлова морской волной прошло желание. Однако. Пронзительное это ощущение тут же уснуло, как и ее ладонь. – Впрочем, видите ли, сегодня у нас…

– Ваш муж дома?

– О, нет! Какой муж и при чем тут муж? Ведь сегодня… праздник, а он всегда оставляет возможность… двойственности. Я очень, очень рада вас видеть, но не удивляйтесь, если…

– Знаете, я сегодня уже с утра так наудивлялся, – ответил Павлов, садясь за стеклянный стол и все-таки удивляясь, что он совсем не холоден. – Скажите, а что было на этом острове до вашего дома?

– Ничего, разумеется.

– А старика в дорогом костюме вы сегодня поблизости не видели?

– Я не понимаю, о чем вы, Сережа.

– Послушайте, но ведь в прошлый раз вы все понимали сразу, а сейчас мне кажется, эта паутина культуры, о которой мы говорили, затянулась уже опасно туго. Этот старик говорил о бабочках, как сам Ви-Ви,[45] честное слово! И при этом – красная шуба! – Тата накручивала на палец прядь волос у виска и смотрела на Павлова не то с жалостью, не то с удивлением, не то с любовью. – Но я-то ведь не сумасшедший историк культуры, не литературовед и вообще не особый любитель русско-американских писаний.

– Вы ведь пришли с того берега, – медленно и как бы нехотя произнесла она.

– С того? С какого того? – почти вспылил Павлов. – Нет, сегодня я пришел с этого… то есть именно с того, – он махнул рукой куда-то за террасу. – И, представьте, на вашем острове стояло черт знает что!

Тата неопределенно улыбнулась.

– Так ведь я уже говорила вам, что сегодня праздник.

– Какой же? И что из этого следует?

– Только то, что сегодня нам открыто больше, чем обычно, тем более, если вы его как-нибудь коснулись.

– Да не касался я никакого праздника! Где я его касался?! Я по лесу бродил с ненормальным плутом, двадцать пять тысяч псу под хвост выбросил…

– Надо сказать, я тоже не совсем вас понимаю. И где же ваш Сирин?

– Удрал, испугавшись гипотетического петуха, представьте себе!

– Вполне представляю: эта гордость никогда не выдерживала реального столкновения с жизнью, пасовала, прикрываясь фантастическими сравнениями, блеском рассуждений, игрой интеллекта. А коснись… петуха, и все рассыпалось, ведь недаром:

Вдруг раздался легкий звон,

И в глазах у всей столицы

Петушок спорхнул со спицы,

К колеснице полетел

И царю на темя сел,

Встрепенулся, клюнул в темя

И взвился… и в то же время

С колесницы пал Дадон…[46]

Вот так. И удивляться тут нечему. Хотя мне это горько, ибо я сама, и вы сами… Поэтому-то мы вместе и поэтому… не удивляйтесь, мы сторона внешняя. Тут есть противник посильнее, мы проиграем… не сейчас, конечно, еще долго, но все равно… и это, наверное, справедливо. Речи Таты казались Павлову еще более безумными, чем в прошлый раз, но близость ее пьянила тоже еще сильнее. Он тихо потянул к себе ее руку с намотанной на безымянный палец прядью и прижался губами. Но в тот же миг стеклянная стена качнулась и поплыла, становясь полупрозрачной, и на ней, пошедшей мутными розами старых обоев, появились размытые очертания картин в тяжелых золотых рамах. А за спиной Таты, как в миражном мареве, задымились два гнутых полукресла. В воздухе явственно запахло сиренью…

Глава 7

– Артемий Николаевич! – окликнула его Маруся, пытаясь придать облепившему ее мокрому платью вид хотя бы какого-то приличия. – Почему вы не хотите меня видеть?

Он, уже подходивший к ступеням, тихо обернулся:

– Наоборот, хочу. Но мне казалось, гороховое поле… не самое романтическое место, ведь правда?

– Пожалуй.

– Проходите, я действительно ждал вас. Только сегодня пройдемте лучше сюда, – и из сеней они свернули налево.

Большая рояльная была суха, а со стен смотрели развалины Колизея и Форума, вышитые охристыми нитями. На той акварели, что висела слева, юноша в вишневом плаще скрывался за храмом Весты.

– Сэр Эндрю! – невольно прошептала Маруся и хмыкнула.

– Да, эту вещь очень любила моя бабушка, она зачитывалась ею в молодости.

– Этого не может быть, – твердо ответила Маруся и остановилась на пороге. – Эту вещь я только что перевела, ее написала какая-то современная англичанка, Паола Стоун, кажется.

– Не спорю, не спорю, бабушка была большая англоманка. Но, я думаю, на русском это уже не так мило. Однако прошу вас, – он указал на диван за карельским столиком, где стояло какое-то угощение и шампанское в ведерке. – Разумеется, это не тот размах, что некогда бытийствовал у подножия античных храмов, но все-таки. Я чту традиции, даже простонародные: порой это единственная наша опора. Ведь любое механическое повторение определенных действий создает такие изменения в сознании и… в мире, что за них даже можно держаться, как за совершенно реальные вещи, в то же время высвобождая массу сил и времени на совершение действительно нужного. На этом построены аристократические сообщества. И пусть кажется, что это занимает много времени, чрезвычайно отвлекает – поверьте, как раз наоборот. Посему – прошу.

Маруся села на вытертый бархат дивана и увидела множество серебряных судков и чашек под белыми салфетками.

– Закуски холодные, ибо в людской у меня пусто.

От выпитого шампанского, вкусом разительно не похожего на когда-нибудь пробованное ею, Маруся оживилась, Артемий же Николаевич, наоборот, словно погрустнел. За окнами в серых полотняных гардинах виднелся парк, покосившаяся ваза с настурциями, как язычки пламени, лизавшими ее мраморные бока, и далеко за липами белый мостик.

– Но ведь вокруг дома ничего нет, – уже не боясь и не опасаясь, что от ее слов что-то разрушится или исчезнет, произнесла Маруся. – Только вода.

– Вы полагаете меня этаким великим иллюзионистом? – вскинул разлетающиеся брови хозяин. – Отчасти вы правы: человек – действительно великий иллюзионист, но не для других – исключительно для себя. Вот вы, вероятно, видите за тем окном приготовившийся к осеннему умиранию парк, мраморную дань минувшему, беседку, куртины…

– А вы? – снова погружаясь в необъяснимое, прошептала она.

– А я? – Артемий Николаевич печально усмехнулся. – А я гигантские шаги, конюшню с дранковой крышей, пони, ну, еще розарий. – Маруся метнулась к окну. – Не трудитесь, бесполезно.

Но Маруся все же встала у окна и действительно увидела густо увитую осенними розами перголу, закрывавшую весь дальнейший вид, и присевшую на корточки немолодую женщину в атласном платье и тюрбаном повязанной на голове шали. Никаких конюшен и шагов, никаких ваз и мостиков.

– Ну что? – поинтересовался Артемий Николаевич.

– Я не знаю…

– Значит, я в вас не ошибся, – задумчиво промолвил он. – Или правильнее: вы – во мне. – Он встал и подошел к Марусе, невесомо положив руки ей на плечи. Тело его под палевой фланелью было одновременно прохладным и напоминающим только что вынутый из закалки клинок. – Я рад, что вы наша, – прошептал он в растрепавшиеся Марусины волосы над ухом, где оспинкой белел заживший прокол от сережек.

Стало страшно и сладко, как в детстве.

– Я… я сама по себе, – все же нашла силы выговорить Маруся.

– О, нет! Вы только что сами признались, что видите. А если бы вы были из них, то видели бы совсем иное: какой-нибудь теннисный корт, барыньку, собирающую грибы, комнатных собачек, изуродованных прихотливым отбором десятка поколений, и тому подобные картины из волшебного фонаря. А ведь все это – только laterna magica – волшебный фонарь и больше ничего, механическая игрушка, не имеющая ничего общего с действительностью, но выдаваемая за истину. А в вас – настоящее, природное, посюстороннее.

Все ее существо пронизывало страстное желание забыть обо всем на свете и отдаться властному потоку куда-то в неведомое влекущей ее жизни. Образы плыли перед глазами то маня, то растворяясь, то оглушая какими-то божественными запахами. Мысль Маруси, скованная странными речами и горячими железными пальцами на плечах, медленно прошла круг, сбилась и уцепилась за первую же реальность, подсунутую ей услужливой памятью: собака. Ведь бедный Вырин, которого она не взяла в церковь, так и сидит дома, наверное уже плача и воя. И никакие приключения, даже самые романтические не стоят мучений бессловесного существа, почти полностью от тебя зависящего.

Маруся освободилась от рук Артемия Николаевича и заставила себя пойти к дверям.

– Простите, я не могу. Не могу! – И, закрывая для себя все дальнейшее, бросилась прочь.

* * *

В ночной темноте она, как слепая, тыкалась во все попадавшиеся ей на пути двери и почти упала в первую открывшуюся, уже не слыша за спиной горестного: «О, зачем же, зачем, ведь он здесь, Маруся, где ж ему еще быть!»

В первое мгновение Маруся подумала, что она опять попала в ту гостиную, где сидела в прошлый раз, но теперь ей показалось, что скромная и стильная та гостиная словно наложена на другое помещение, совершенно современное и даже хай-тековское. Из-под картин на стенах выплывало стекло, за которым виднелись тяжелые августовские звезды, из кресел вырастали какие-то растопыренные алюминиевые ножки, а ореховый стол испарял подобие хрустальной скатерти. Было красиво, но жутко. Маруся замерла, не зная, делать ли ей еще шаг в это зыблющееся призрачное пространство, чем-то напомнившее опасные зеркала бочажин на лесных болотах, но сила инерции уже вытолкнула ее за порог. И, сделав этот вынужденный шаг, она с ужасом увидела, что, помимо наваленной повсюду всевозможной мебели, в гостиной присутствуют и люди.

Фигуры их тоже дрожали и сдвигались, как пар, но все-таки вполне можно было рассмотреть, что это мужчина и женщина, сидевшие друг против друга, вероятно, за столиком. Одеты они были вполне современно и по возрасту были, скорее всего, Марусиными ровесниками. Оставалось непонятным только одно: видят они ее или нет. Женщина сидела совершенно безучастно и печально, зато мужчина через несколько секунд после Марусиного вторжения начал заметно волноваться и оглядываться в ее сторону. Прозрачность его стала быстро мутнеть, наполняясь плотью, и превратилась в человека лет тридцати с хвостиком, в очках без оправы и со смущенной мальчишеской улыбкой большого рта. Взгляд его еще какое-то время блуждал, словно будучи не в силах сконцентрироваться на неожиданно появившейся перед ним плоти, потом вспыхнул вполне человеческим любопытством, но снова ушел куда-то за Марусю. Она инстинктивно оглянулась и увидела у себя за спиной улыбавшегося краешками губ Артемия Николаевича. В тот же миг повернула голову и женщина, становясь все более похожей на плавающий слоями жемчужный дым. В размытом лице ее, однако, проглянули недоумение и радость.

– Ах, зачем вы это сделали! – вырвалось у нее, но, к кому были обращены эти полные горечи слова, Маруся так и не поняла. Она испуганно переводила взгляд от одного к другому, пытаясь установить какую-то связь между присутствовавшими, домом и самой собой. Наконец глаза ее остановились на окне, за которым в прошлый раз буйствовала сирень, и Маруся увидела, что тяжелые серо-сиреневые гроздья так и продолжают нервно вздрагивать, будто породистые животные. Но где это происходило, в какой из комнат – да и когда? Ведь в прошлый раз она была здесь почти месяц назад, а сирень цвела все так же…

– Извините, – совершенно механически произнесла вдруг она, чувствуя себя приличной девочкой в незнакомом месте, – меня зовут Маруся.

Но на ее слова отреагировал только мужчина. Он вскочил и как-то слишком поспешно протянул руку, не сводя глаз с Артемия Николаевича. Тот, однако, молчал.

– Павлов, – представился он, – то есть Сергей. – Вы тоже здесь живете или… в гости?

Маруся растерялась, ибо понятие «гости» к ее случаю подходило мало, и вообще, голова у нее кружилась, словно этот пар, висевший в маленькой гостиной, был ядовитым.

– А вы тоже видите разное? – ответила она вопросом на вопрос.

– Теперь… да. Только второе очень смутно. И вашего спутника тоже. Он ведь в каком-то маскарадном костюме, если я не ошибаюсь? Но все равно – я очень рад, что в этом доме живет еще кто-то… – Но тут он повернулся к женщине и совсем смешался. – Нет, я совсем не то хотел сказать… Хорошо, что Тата не одна в таком пустынном месте… – «Что я несу?! – в ужасе думал Павлов, произнося эти бессвязные речи. – Чему я рад, когда эта идиотская парочка все испортила? И вообще, кто они и что здесь делают? И этот дым, рухлядь какая-то… И почему молчит Тата?!»

Тем временем Артемий Николаевич, как ни в чем не бывало, сел за ореховый столик, отодвинув раскрытые книги к краю, и Маруся с ужасом увидела, как они наполовину вошли в тело прелестной молчащей женщины.

– Вы видите? – ахнула она и по лицу Павлова поняла, что, да, видит, и ему, может быть, даже страшнее, чем ей.

– Тата! – крикнул он, но женщина грациозно встала и пошла, вдруг на добрую треть войдя в Артемия Николаевича.

Онемевший Павлов увидел, как она остановилась у стеклянного борта терраски, и волосы ее рассыпались.

– Да, кто кого, кто кого… – прошептала она.

Марусе стало казаться, что она сходит с ума. Павлов вдруг больно стиснул ее плечи и горячо зашептал в самое ухо, словно боясь, что его услышат:

– Послушайте, признайтесь честно, здесь курят гашиш, да? Или ЛСД? И вы, и я… как-нибудь в вине или еще как…

– Нет-нет, это очень приличный дом, старинный, усадебный, здесь не может быть ничего такого, это какой-то морок, наверное, туман от реки, знаете, как на лигурийских болотах раньше…

– Какой, к черту, усадебный? – отшатнулся Павлов. – Вы что, не видели, последний хай-тек, миллионов стоит! – И оба одновременно подумали, что единственным человеком, сохранившим трезвость взгляда, сейчас является только он. – Нет, так не может больше продолжаться! – неожиданно вспылил Павлов. – Зачем вы сюда явились и все испортили? Я влюблен… я люблю эту женщину, она удивительная, я ее всю жизнь искал, а вы со своим дурацким маскарадом, наркотой, какими-то лигурийскими болотами…

Маруся упрямо топнула ногой в порванной босоножке:

– Нет, это вы устроили здесь черт знает что! Это было такое место и такой человек, о котором я мечтала с детства! Тот мир, о потере которого подсознательно томится каждый образованный русский. Да, любой, читавший Толстого, Аксакова, Бунина, любой мечтает о нем, как о потерянном рае! А вы пришли со своим хай-теком и все изгадили, опошлили, извели… – Маруся хотела сказать еще многое, что накипело у нее на сердце, но серебристоволосая женщина с каким-то укором прервала ее:

– Машенька, в своем перечне вы забыли Набокова… – Голос ее был мелодичен, но доносился словно издалека.

– Извините, – остановил ее до сих пор сидевший опустив голову Артемий Николаевич. – Извините, а не кажется ли вам, что все сочинения этого господина – всего лишь холодное умствование на классическую тему, чуть оживленное эмиграцией и старческой сентиментальностью? Ведь у него рай слишком уж буквальный, идеальный, так сказать, без страданий – ежели не считать пары непойманных экземпляров какой-нибудь парнасской мнемозины, – без мучений взрослеющей души, вообще – без нравственного начала. За каждую неловкость грызет себя Николенька,[47] мучительно взрослеет совестливый Сережа,[48] с болью и ошибками открывает для себя мир Алеша[49] – а что делает голенастый англоманский мальчик? Гоняет на велосипеде, мечтает о недоступных пока девичьих телах – телах, прошу заметить, а не душах! – и ни в чем не знает отказу. Это модель рая, но не рай. Это… вырождение.

Павлов видел, как при этих словах резко колебался, становясь то гуще, то разряженней, слоистый воздух, из которого был соткан желчный человек в белом старомодном костюме. Тата же стояла, сложив руки под грудью, и слезы поблескивали алмазами в ее темных глазах.

– Но ведь вас, несмотря на всю правду, тоже не стало, – еле слышно проговорила она. – Все равно победило рацио, резиновые ванны, дутые шины… стеклянный хай-тек. Порывы души бессильны перед холодным анализом. Да и всегда были бессильны. Универсализм сильнее избранности. Ваш проигрыш просчитан и предсказан, и ваш мир невозвратим.

Артемий Николаевич вздохнул всей грудью и охватил высокий лоб худыми пальцами:

– Формально правота ваша бесспорна, сударыня, но вы забываете только одно: в нас была и осталась сила земли, той самой матери сырой земли, без которой ничего не осуществимо, то есть вы все же вторичны и сменитесь иными и иным, а мятежность и красота русской души останется, ибо она от земли, из земли, на земле. Душа земли непреходяща, пусть даже явится в других обличьях, как, например, ей, – и Артемий Николаевич слабым жестом указал на онемевшую Марусю. – И мне, в отличие от вас, не жаль, что все закончилось так быстро: я увидел, что все действительно живо. – С этими словами Артемий Николаевич достал машинку для набивания папирос и принялся сосредоточенно скручивать сигаретку.

Небо за стеклом и за окнами медленно светлело, придавая пространству окончательно бесплотный и призрачный вид. С острой тоской Маруся видела, как бледнеют и тают обе фигуры, но после слов Артемия Николаевича не посмела сделать к нему и шага. Но Павлов порывисто бросился ко все больше сливающейся с небом женщине и обнял ее, пытаясь удержать, однако руки его бессильно проваливались в пустоту.

– Мне жаль… так жаль, милый, – проговорил ее голос, теперь уже похожий только на шелест ветра в траве или на отдаленный плеск речного переката, но и его в следующий миг заглушил обиженный горький собачий плач.

– Вырин!

– Сирин! – разом ахнули Маруся и Павлов, и все вокруг в последнем усилии заклубилось и исчезло в предрассветном тумане.

Спустя мгновение Маруся обнаружила, что стоит на крутом берегу по-утреннему холодной реки и руку ей, тяжело поводя запавшими клокастыми боками, заискивающе лижет обрадованный Вырин.

Глава 8

Павлов пришел в себя от того, что ноги его страшно леденил вязкий прибрежный песок, в котором он утонул едва ли не по щиколотку. Река была плотно затянута тяжелым туманом, сквозь который порой лишь глухо доносился плеск рыбы. Где-то за его спиной рыбе вторили похожие звуки – вероятно, проснувшиеся на болоте бобры. Сирин, положив голову на аристократически скрещенные лапы, с сухого места с любопытством наблюдал, как Павлов, чертыхаясь, вылезал из песчаной жижи. – И что ты тут делаешь? – почти автоматически спросил Павлов, но вопрос этот внезапно приобрел совершенно другой смысл. – Да, что ты – здесь – делаешь? – Сирин лениво показал девственно розовую пасть и всем своим видом заявил о том, что, вообще-то говоря, давно пора бы отправляться прочь от этого сырого и неприветливого места. Но Павлов в каком-то ослеплении схватил его за ошейник и принялся трясти, словно собака действительно могла ответить на его вопрос или каким-нибудь иным образом развеять скрывавшиеся под ним сомнения, догадки или подозрения. – Так это сюда ты постоянно сбегаешь, сволочь? – орал он. – Зачем? Что здесь? Кто? – Сирин только оскорбленно сопел и тряс брылами. – Сейчас же, немедленно веди меня на этот проклятый остров! Где он? Ты же знаешь, мерзкая собака, знаешь! – Наконец, пес вырвался и отбежал, но не в сторону реки, а наоборот, поближе к лесу. – А где старик в шубе? Где? – никак не мог успокоиться Павлов, хотя уже вполне отчетливо понял, что его поведение называется просто истерикой, что ему стыдно, и – что самое обидное – собака понимает, что ему стыдно. Наверное, ему точно подмешали что-то в вино, если не наркотик, так какой-нибудь галлюциноген. Но зачем? – Ладно, извини, – буркнул он, вылил жижу из кроссовок и уселся на уже высохший под только что проглянувшим солнцем пригорок.

Теперь, с Сириным, он, конечно, из лесу выйдет, ключи от машины целы, и, в общем, все обошлось, можно сказать, малой кровью: его не убили, не ограбили, пес нашелся. Но все это почему-то не приносило Павлову ни успокоения, ни радости. Женщина с седыми волосами над юным лицом потеряна для него навсегда – это он теперь чувствовал точно. Но, покопавшись в себе, Павлов вынужден был признать, что угнетает его не столько эта потеря, и даже не столько бредовое ночное видение, которому нет объяснения, сколько услышанный дикий диалог. От речей, до сих пор так и звучавших у него в ушах, ложилась на душу тоска, чем-то неуловимо напоминающая приступы его собственной. Точнее, его тоска казалась теперь лишь бледным списком с той, ее предчувствием или, правильней – прообразом. И это-то пугало Павлова больше всего, ибо какими-то неуловимыми нитями связывало его прошлую жизнь с нынешним приключением на острове. Потом он вспомнил и предупреждающий звонок Ольги, и уж совсем непонятное появление здесь Сирина. Нужно было увязать все эти события и чувства, если хотя бы не с точки зрения формальной логики, то интуитивно. Однако ничего у него не получалось ни так ни сяк.

Спать опять подозрительно не хотелось, утро разгоралось отличное, и Павлов решил сменить тактику: вместо отвлеченных умствований попробовать целиком погрузиться в действия практические. Надо найти лодку, на которой он сюда добрался, и прошарить реку в поисках острова. В реальности лодки он почему-то не сомневался; он помнил ее запах и ощущение влажной древесины. Оставалось только дождаться, когда туман окончательно рассеется.

Сняв ремень с джинсов и на всякий случай взяв на него возмущенного таким унижением Сирина, Павлов пошел по топкому берегу сначала против течения на север, а потом по течению – к югу. В паре километров он действительно обнаружил увязшую в иле лодку, вздохнул с облегчением, запрыгнул в нее, но Сирин вдруг почему-то уперся всеми четырьмя лапами. Павлов попытался погрузить его, взяв в охапку, но пес сначала злобно огрызнулся, показав четырехсантиметровые клыки, а потом отскочил и протяжно завыл. Любому нормальному человеку становится не по себе от первобытного звука звериного воя, который против воли возвращает его к пугливому животному в самом себе, – а Павлова и так со всех сторон окружали одни малоприятные загадки. Он зажал уши, но на глаза ему вовремя попала лодочная цепь, и, не рискуя хлипким ремнем, он ею привязал Сирина к ближайшему дереву.

– Прости, брат, – бормотал он, – я же вернусь, только посмотрю и вернусь, честное слово. Ну, старина, выше морду, мы еще во всем с тобой разберемся! Мы еще всем им покажем!

Сирин демонстративно молчал.

Лодка шла на удивление легко, не встречая никаких воронок и омутов, как Павлов ни пускал ее. Но и острова тоже не было; хуже того, на такой речонке, как эта, в принципе и не могло быть подобных островов. В конце концов он переплыл на другой берег, высокий и, видимо, на многие километры заросший поверху черничником, так что определить место, где он к ней вышел вчера вечером, было невозможно. Но ведь и машина его осталась здесь, на этой стороне, и красная шуба, и эта самая чертова «не наша» Выра. Однако в прошлый раз он ведь подошел к острову с низкого берега, а машина все равно оставалась у оредежского моста, то есть практически в той же Выре. Так не бросать же в самом деле пса из-за куска красного меха! Павлов в задумчивости проплыл вдоль берега, будто бы осока, низкие кусты и пробравшийся низко черничник могли дать ему какой-то ответ. Правда, кое-где кустики были помяты – но и только. Еще немного поплутав, Павлов все же вернулся к березе с привязанным Сириным. Там он ловко спрятал лодку, чтобы потом по ней найти место, и пошел за отпущенной собакой, заламывая по пути кусты и ветки.

* * *

Вернувшись домой, Павлов сразу же провалился в тягучий тяжелый сон и, только проснувшись к вечеру, вдруг вспомнил о своем последнем приключении. Более всего его поразило то, что на этот раз вспоминалась ему не Тата и не тот, другой, такой же зыбкий мужик, а некая незнакомая женщина, так некстати появившаяся на пороге и все разрушившая. Ведь она-то не таяла, это он помнил точно, потому что стоял рядом и чувствовал, как от ее сухого поджарого тела шел жар и пахло не до конца высохшими волосами. Куда же делась она? Она, которая одеждой, манерами и речами не представляла собой ничего удивительного – просто женщина, которых полно на улицах. Она-то что там делала? Ну предположим, что все ему примерещилось, предположим, что он был болен, или где-то напился и ничего не помнит, или забил обычный косячок… Предположим, хотя предположить подобное очень трудно, это было так, но! Два раза видения не появляются – это раз, а, во-вторых, видение – явление чистое, фантазия с реальностью в нем никогда не смешиваются. И почему же видения, когда Татина рука была до поры вполне осязаема, так же как и вино? А пробежавший семьдесят, а то и все восемьдесят километров за двадцать часов Сирин?

Нет, рассуждения, основывающиеся на подобных вопросах, надо было оставить и вычленить из происшедшего самое реальное, что можно проверить, потрогать и худо-бедно объяснить.

Павлов подошел к окну и закурил. Августовский город на глазах уходил в серую муть раннего вечера, болезненно вспыхивая слабыми без поддержки ночи огнями. И Павлова внезапно поразила мысль, что если бы все произошло в таком городе, как Петербург, то он, наверное, смирился бы, почти понял – «вспомнил» – здесь за два с половиной века происходили и не такие вещи. Но деревня, нетронутая природа, где если и есть смурь, то лишь в виде какого-нибудь лесовика или баенника, которыми пугают трехлеток. Да и то… Павлову, как человеку сугубо городскому, вся эта русская лесная нежить всегда представлялась чем-то милым и трогательным; это же не ведьмы на Брокене[50] и не жуткий Фенрир,[51] и даже не малороссийский Вий. Какие уж у нас ужасы, у нас все ужасы удивительным образом сконцентрировались в единственном месте – городе-призраке, в котором сам Павлов родился и живет. Говорят, правда, что и в других местах присутствуют кое-какие страстишки, но они по сравнению с Петербургом – детский лепет. Да и только у нас все эти призраки императоров и императриц, ожившие статуи, отделившиеся и ставшие вполне самостоятельными части тел, саламандры, очеловечившиеся реки, сами по себе рассыпающиеся дома, белые дамы, упыри с часовыми механизмами, мужики, попадающие из-под земли прямо в детские, и прочие монстры[52] соединились в такой скверный анекдот, что никому и никогда из него уже не выскочить. Даже самому простому жителю, ни сном ни духом не ведающему обо всем только что перечисленном – а на самом деле именно сном и духом-то только и ведающему! – порой становится в этом городе необъяснимо жутко и тошно…

Да, в городе Павлову было бы проще, то есть понятней, а там… Он в который уже раз постарался вспомнить все услышанное и первым делом выделил четыре фамилии,[53] ничем, кроме своей принадлежности к русской литературе, между собой не связанные, затем постарался вновь прочувствовать возникшее, словно в наэлектризованном воздухе, непримиримое противостояние говоривших и опять совсем запутался. Нет, действия, впечатления и слова надо все-таки разделить и рассматривать по отдельности.

* * *

Ольга, ничуть не удивилась его вопросу:

– Что ж тут странного: у всех четырех есть произведения о детстве, этаком русском золотом дворянском детстве. Но дело не в них, Павлов, дело в тебе: с тобой точно не все в порядке. На кой они тебе понадобились, может, расскажешь?

– У меня очередная тоска, ты же знаешь, – коротко ответил он и повесил трубку.

Промучившись всю ночь, он наутро подвел итоги наиболее реального из всего, что было, то есть того, в чем считал себя наиболее сильным. Результат вновь оказался небогатым. И все-таки на руках у него имелись: четыре русских писателя, пусть относительный и вообще несколько сомнительный, но все же адрес старика-покупателя, место, где все происходило, отмеченное лодкой, Сирин и неизвестная женщина.

Удовлетворившись пока тем немногим, чего удалось достигнуть, Павлов позвонил в первый попавшийся кинологический клуб и невинным голосом поинтересовался, сколько времени может понадобиться молодому и здоровому немецкому догу, чтобы преодолеть расстояние приблизительно в шестьдесят пять километров по прямой. Нормальные люди, конечно, послали бы его подальше, но сумасшедшие собачники устроили по поводу столь неожиданного вопроса настоящую горячую дискуссию на целых полчаса и, в конце концов, авторитетно заявили, что при самых экстремальных обстоятельствах, когда собаку гонит страх, голод или желание найти хозяина, дорога ее займет никак не меньше суток. Увы, никаких экстремальных обстоятельств у Сирина явно не было: кормил он его на убой, убежал пес первым, а страх… Да, пожалуй, из всего этого списка страх оставался самым реальным побуждением – но перед чем? Не мог же пес бояться за него, Павлова, – да и ничего с ним реально плохого и не случилось. А прибежал-то Сирин даже гораздо быстрее…

* * *

В тот же день Павлов записался в ближайшую районную библиотеку, каковые, к несказанному его удивлению, продолжали работать, как и в добрые старые совдепские времена. Законсервировавшаяся в образе пятидесятых годов библиотекарша посмотрела на него со смесью испуга, любопытства и уважения и выдала ему все четыре романа. Затем Павлов сгонял на «Юнону»,[54] где купил все базы данных людей, проживающих в Питере и области, и засел за компьютер. Он жадно просматривал сведения о всех жителях Выры и близлежащих деревенек, и ему почему-то казалось, что он непременно угадает своего старика, однако интуиция молчала, а имена, как назло, попадались все простые и совсем ничего ему не говорящие. Однако часа через два, когда в глазах уже рябило от Ивановых, Петровых и Сидоровых, Павлова вдруг осенило. Сев Севыч! Тетка на шоссе тогда сказала, что его всякий знает, а со слов паренька стало совершенно ясно, что дед этот все время ошивается по местным музеям.

Вот кого надо искать. Такие маргиналы обычно знают в деревнях все про всех и даже больше. К тому же в Рождествене вроде бы и набоковский музей – а музейщики народ тоже ушлый и дотошный, склонный верить во всякие чудеса и распространять их. Павлов на всю жизнь запомнил огурец, выращенный не то Олегом Кошевым, не то еще кем-то из молодогвардейцев, который им показывали на школьной экскурсии в Краснодоне. Вот уж чудо так чудо! А всевозможные ленинские грабли или медвежьи чучела в роскошной квартире Некрасова, который, кстати, как уверяли все советские учителя, жил в страшной нищете и был певцом народного горя! Словом, наверняка в музее можно будет еще и разжиться парой каких-нибудь загадочных историй, которые имеют отношение к окрестностям и смогут направить его поиски на верный путь.

И вот, взяв Сирина на короткий поводок еще до выхода из квартиры, на следующее утро Павлов отправился разыскивать вездесущего Сев Севыча, обитавшего где-то вокруг оредежского моста.

Пес, благодушно пролежавший на заднем сиденье три четверти дороги, за Гатчиной вдруг начал проявлять какое-то непонятное беспокойство; вставать, тыкаться в закрытые окна и, наконец, жалобно заскулил. Для августа жара действительно стояла приличная, а кондиционер у Павлова давно не работал. Он приоткрыл окна переднего сиденья, но тогда Сирин начал лезть туда через его голову, и в Вопше они едва не сбили старушку, помчавшуюся через дорогу к своим яблокам на обочине.

– Ну потерпи, в Выре выйдем, я даже первым делом в поля с тобой схожу, – виновато упрашивал Павлов, а сам гнал все быстрее. Однако Сирин дышал все тяжелее, и Павлову полезли в голову страшные истории о собаках, погибших от теплового удара именно в закрытых машинах. Но тут, к счастью, уже замелькали тополя, трактир, музей, и Павлов в окно крикнул первому попавшемуся аборигену:

– Эй, где мне Сев Севыча найти, а? Во как нужен!

Мужик сплюнул и внимательно посмотрел на Павлова тем самым хитрым расейским взглядом, говорившим всегда и везде одно: вы-то хитры, да врешь, мы, однако, похитрее вас будем.

– Да болтается где-то, – неопределенно протянул он и махнул рукой по направлению полей. – А может, гостей встречает, гостей нынче уйма, – и указал в противоположную сторону.

– А, может быть, его можно где-нибудь поймать, ну, подождать?

– Можно, если ты человек хороший. Сворачивай налево – где-нибудь и найдешь.

Павлов развернулся и обнаружил, что он остановился в том самом месте, где позавчера встретил своего покупателя. «Любопытно, любопытно, уж не одно ли это лицо?» – успел подумать он, но в этот момент Сирин на заднем сиденье захрипел и подозрительно замолк. Павлов обернулся и обмер: собака лежала, закатив глаза, и с приподнятых брылей тянулась крученая ниточка слюны. Ругая себя на чем свет стоит, Павлов открыл дверцы и волоком вытащил семидесятикилограммовую тушу на травку. Сирин едва дышал, и живот его розовел как-то уж совсем трогательно и беззащитно. Павлов бросился к багажнику за канистрой с водой, но, как только он полез в нагретое нутро, Сирин собрался в тугой комок и черно-белой молнией метнулся на другую сторону шоссе. Кричать и ловить его теперь было уже явно бесполезно. У Павлова запоздало мелькнула мысль, что сейчас правильнее всего было бы плюнуть на сомнительного Сев Севыча и рвануть за собакой, которая побежала к острову, – в последнем Павлов почему-то не сомневался. Но момент был уже упущен. Оставался Сев Севыч.

* * *

Павлов шел по полуденной деревенской улице, каждым шагом поднимая облачка пыли, оседавшие на игриво-курчавую зелень хохлатки, у взрослых занудно называвшейся убивавшим всякую прелесть именем аптечной ромашки. Он вспомнил, как в детстве после дождя ласкала она босые ноги, нежа их согревшимися озерцами воды. Как можно было заснуть прямо на траве, убаюканным ее тонким пряным запахом. Как утрами проблескивала на ней роса, которую казалось возможным собрать в ладонь и катать на ней, словно граненые стеклышки… И снова чувство, чем-то похожее на то, что охватило его на берегу утренней речки с пропавшим островом, завладело Павловым. Казалось, будто он давным-давно потерял что-то, а после перестал и искать, но даже слабый отблеск этой потери чарует и мучает его теперь несказанно. Очнулся он от клекота грозно наступавшего на него огненного петуха, вполне и даже излишне реального. Так неужели Сирин действительно испугался всего лишь вот этой вот злобной птицы?! Бред какой-то! Еще ладно тут, за полкилометра, но в прошлый раз, в городе?! Петух тем временем скосил на Павлова антрацитовый глаз-бусину, долго смотрел и потом вдруг удалился, полный достоинства. «Хорошо еще, что не поддал мне по темечку, как царю Дадону! – вспомнился Павлову прочитанный Татой конец сказки. – Ну и где его хозяин, видимо, вообще любитель красного?» В ответ на его вопрос скрипучая калитка приоткрылась, и знакомый старичок молча поманил его пальцем. Терять было нечего, целая штука долларов на дороге не валяется, а до музея он еще добраться успеет. И Павлов шагнул за высокий штакетник, с которого на него грозно взирал бдительный петух.

Глава 9

Какое-то время Маруся стояла, глядя на дымившуюся, как поле битвы, реку, все еще надеясь, что в клубившемся тумане увидит хотя бы очертания дома или людей. Но утренний туман, как ему и положено, таял слишком быстро, и, когда сквозь его слои проступил пологий противоположный берег, она окончательно поняла, что надеяться больше не на что, все кончено и никогда уже впредь ей не оказаться более в том месте, о котором она мечтала с детства. И никогда не увидеть ей более того, кто воплотил все ее мечты.

Впрочем, понимание последнего пришло к ней только сейчас. И Маруся упала лицом в черничник, горько плача и пачкая лиловыми потеками лицо. Вырин же снова куда-то исчез, но, вероятно, бегал неподалеку, потому что сквозь слезы Маруся слышал какое-то его непонятное ворчание.

Отплакавшись и бесполезно долго покричав пса, она полезла вверх, потеряла окончательно порвавшуюся босоножку и, нервным движением сбросив вторую, тоскливо побрела домой, не обращая внимания на иглы и сучки. Какая-то ранняя бабка, встретившаяся ей уже у самого моста через Ящеру, взглянув на нее, поспешно закрестилась и, как-то судорожно подобрав подол, быстро юркнула за мост.

Маруся невольно усмехнулась: бабка наверняка приняла ее за одну из тех самых шишиг, что живут на опушках и играют свадьбы в то время, когда на проезжих дорогах поднимаются столбики пыли. Действительно Маруся, шлепающая босиком в порванном платье и с распухшим лицом, сплошь покрытым фиолетовыми пятнами, была похожа на обманчивого и выморочного духа Полужья. Но ей было все равно, и жалела она лишь о том, что не успела или не догадалась взять оттуда хотя бы что-то, хотя бы ветку сирени. Мысль об ирреальности всего происшедшего даже не приходила ей в голову, и первое время лишь одно причиняло боль – чувство вечной и невосполнимой утраты.

В комнате она зачем-то стала лихорадочно рыться в старых ксерах английского текста, нашла уже переведенный роман и то место, где сэр Эндрю скрывается от своих преследователей в развалинах Форума. Ей почему-то казалось, что там можно будет найти даже не разгадку – ибо ничего загадочного в случившемся теперь Маруся не видела, – а способ восстановить, вернуть ушедшее. «Вишневый плащ стал почти черным в тени двух пиний и еще ярче выделялся на белом сахаре расколотого мрамора…» Нет, никакой подсказки не было, и серые листы ксерокса были так далеки от живого дыхания дома на острове, что Маруся даже сплюнула от неожиданной примеси горечи во рту.

Весь день она безутешно корила себя за то, что зашла туда, куда заходить не следовало, и сама уничтожила сказку. Это было даже смешно: на подобных поступках построена едва ли не четверть мировой литературы, начиная от мифа о Психее и заканчивая Адлером.[55] Она справедливо наказана – и только. А двое других? Она была так печальна, а он растерян, даже, кажется, испуган… Да, именно – испуган.

Маруся задумалась. Понятно, что парень оказался там приблизительно в такой же ситуации, что и она сама, и не имел отношения к тайне. К тому же он еще и явно совсем не понимал, о чем там говорилось. Современный типичный менеджер. Но как жаль, что женщину было так плохо видно – только седые волосы и дивная пластика. Ах, если б она видела ее лицо, то можно было бы взять старые журналы – из тех, что не уволок в неизвестном направлении Вырин, – и посмотреть, ибо там помещалось немало фотографий последних или предпоследних владельцев усадеб. Маруся как-то инстинктивно схватилась за журналы, но на пятом вдруг вспомнила, что обнаруженная ею пара сидела совсем в другом антураже – холодном и современном. А что было на женщине? Джинсы и футболку с надписью по плечу «Триатлон» на парне Маруся помнила точно, но женщина… На ней было платье, именно платье, цельное, даже цельнокроенное… однако фасон было никак не вспомнить – а ведь Марусе, с детства увлекавшейся стариной, казалось, что по женскому платью она могла с точностью плюс-минус пять лет определить эпоху вплоть до начала восемнадцатого века. Итак, что же теперь, искать мужчину или женщину? А в том, что теперь надо искать не место, а человека, Маруся не сомневалась. Места неверны, они меняются, обманывают, оборачиваются совсем другим, и любой знает, как, завернув в какое-нибудь старое знакомое место в непривычное время года, человек поначалу обычно пребывает в полной растерянности, не узнавая, казалось бы, прекрасно известного окружения. И к тому же место открывается не всякому, а человека можно искать и найти. И тогда останется только дождаться Вырина…

* * *

Ночь Маруся спала плохо, и ей все снилась река с настолько отлогими берегами, что разбушевавшийся ветер гнал сразу две волны, нагонную и отбивную, отчего река гневно вскипала и металась. Как следует она заснула только под утро, и разбудило ее уже очень поздно осторожное царапанье под дверью.

– Явился, полуночник, ну заходи, заходи. – Морда Вырина, несмотря на выговор, излучала лукавство и довольство. Он лизался, ласкался и всячески выражал свою любовь. – Ладно, верю, верю. А сейчас поешь и… пойдем-ка погуляем еще, а?

Маруся твердо исповедовала то, что собака прекрасно считывает не только и не столько интонацию и слова, сколько, главным образом, – внутренний посыл, который человек иногда и сам еще до конца порой не осознал. Надо только не бояться своих тайных стремлений и доверять себе, как, впрочем, и всему остальному в природе. А потому, сама еще не совсем разобравшись в своих намерениях и догадках, она переложила это на Вырина – то есть, по ее мнению, на природу или судьбу.

Вырин долго ворчал, облизывал белесые усы, изображал тяжелую сытость после еды и даже демонстративно залез на кровать, но, когда Маруся, беззаботно посвистывая, стала одеваться, не выдержал и потрусил впереди.

Как она и ожидала, пес пошел на север, но не на северо-запад, на что она втайне надеялась, а прямо вдоль шоссе. Они прошли уже и то поле, куда Маруся сворачивала, когда пыталась заклинаниями найти дом с Артемием Николаевичем, и тут ей снова припомнился совсем было забытый среди всех этих новых событий чудаковатый профессор. Такие люди – кладезь всяческих историй, и в ее поисках это вполне ей сгодится. К тому же он сам приглашал ее поговорить «о Сирине и о Вырине» и попить чайку. Только вот – где его искать?

Маруся, несмотря на всю свою явную склонность к слезам и восторгам, была тем человеком, под легкой, мягкой, увлекающейся внешней стороной которого прятались упорство, воля и недюжинная вера в собственные силы. Все эти качества в полной мере проявились для окружающих именно тогда, когда она решительно бросила Питер и поселилась в Беково. О подобном в ее кругу – негламурных и малоизвестных переводчиков, редакторов, журналистов, институтских преподов – говорилось в последние годы немало. Жизнь в мегаполисе, почти потерявшем прелесть трех столетий и ставшем вместо изысканного гризайля рекламным баннером, давно опротивела многим. Да и ради чего, собственно, было теперь в нем оставаться, чтобы дышать смогом и солью, ежедневно сталкиваться с хамством снизу и сверху, видеть, как всеми этими бездушными денежными мешками уродуются места, где ты вырос… Но, как это всегда и везде бывает, говорили об этом многие, а Маруся взяла и сделала, и пусть оставшиеся оправдывались ее одиночеством, бездетностью, спецификой работы – она уехала, и жила с наслаждением, и Петербург с той поры полюбила совсем иной любовью.

Поэтому-то, поспевая сейчас за Выриным по раскаленному тракту, она даже не сомневалась в том, что найдет профессора. Надо для начала просто зайти в музей и поинтересоваться необычным старичком, он наверняка наследил уже и там: такие всегда общительны и не оставляют без своего внимания ни одного мало-мальски интересного места в округе. Холм уже виднелся впереди в горячем мареве, но Вырин, до этого трусивший весьма уверенно и резво, вдруг принялся дурить, нырять в придорожные кусты, вопросительно оборачиваться и вообще всем своим видом выражать неуверенность и опаску.

– Что, напакостничал где-нибудь тут? – догадалась Маруся. – Отправил на тот свет пару несушек, а теперь стыдно? – Вырин съежился, поджал хвост и закрутил виновато мосластым задом. – Ясно. И очень плохо, между прочим.

Сделав соответствующее внушение, от которого ее внутренне душил смех, Маруся все же расстроилась. Теперь, пока пес не забудет своего собачьего греха, для него будет существовать граница, и свободы в его выборе – а значит и в ее поисках – не будет. Впрочем, собачья вина недолга, а сегодня, раз уж они добрались до музея, надо использовать и этот шанс.

Маруся приказала Вырину лечь внизу в тени кустов, а сама поднялась на холм и у первой же девушки спросила, не встречала ли она поблизости этакого старичка-лесовичка, а на самом деле профессора-гуманитария, встретившегося ей в лесу и пригласившего попить чаю, да вот только забывшего, видимо по старости, сообщить адрес. Девушка посмотрела на Марусю как-то странно, не то обиженно, не то испуганно, но позвала тетку постарше, успев что-то прошептать ей на ухо. И тетка вдруг стала разговаривать с Марусей, как с больной, осторожно и недоверчиво, а потом все-таки попросила описать старичка поподробнее.

– Ну, знаете, такой маленький, коренастый, седой, брови кустистые и нос луковкой. Эрудит.

Тетка подавила усмешку и призналась, что поблизости никого такого не знает, но посоветовала Марусе отправиться к бывшему директору музея, который тут знает всех и вся, и попытаться узнать что-либо у него, поскольку уж ежели не знает он, то все это Марусе просто привиделось.

Идти надо было на ту сторону, за церковь, сегодня пустую и молчаливую. Маруся решила сначала сама окунуться и искупать Вырина, но мерзавец опять куда-то удрал. Она спокойно относилась к «куриным» подвигам, считая их вполне естественными, но Вырин был сейчас нужен ей чистым и свободным и уж никак не усугубляющим свою вину.

Маруся медленно пошла по пыльной, заросшей ромашкой улочке, без труда нашла дом, каким-то непонятным образом отличавшийся от остальных домов, ибо, как подумала Маруся, если к домам применимо такое понятие, как одухотворенность, то это был именно тот случай.

На крыльце ее встретила другая пожилая женщина и, извинившись, сказала, что Сев Севыч сейчас занят, у него гость, но если она подождет вон там на верандочке и выпьет холодного домашнего кваску, то он скоро освободится и обязательно ей поможет.

Марусе так понравился дом, что она с радостью согласилась подождать и устроилась на щегольской, но удобной лавке у стены. Нагретый воздух лениво плавал повсюду, особенно сгущаясь вокруг балясин и высоких багряных цветов палисадника. Огненный петух лениво рылся в пыли, цветом и шпорами напоминая рыцаря в палестинских пустынях. Но в целом над домом и улочкой царила такая тишина, что на ум невольно приходил вечный золотой русский сон былинной страны и литературы – всепоглощающий, ничем не победимый сон… истинное подобие смерти. И Маруся невольно поддалась его обаянию; прислонившись головой к сладко пахнущим смолой и лесным медом доскам, она задремала. И в эту ее легкую прозрачную дрему неожиданно стали вплетаться странные голоса, говорившие странные вещи.

– Видите ли, основа гуманности – это быт, да, быт, то есть дом, язык, родина. Быт был одухотворен и гуманен, потому что именно в нем человек существует, и он – самое первое, самое естественное проявление человеческого. А они начали разрушать его всяческим техническими усовершенствованиями еще до коммунистов.

– Но позвольте, вы что, отрицаете прогресс, цивилизацию, приносимые ею удобства и призываете сидеть при лучине, что ли?

– Увы, нынешняя цивилизация приносит быт лишь видимый, технический, так сказать, автоматизированный. Автоматизированный быт лишен гуманности, это ее эрзац, в нем нет неба… Да, соответственно, и человека нет. Помните:

Мне мало надо!

Краюшку хлеба

И каплю молока.

Да это небо,

Да эти облака![56]

– Нет, не помню, то есть не знаю. Но все же вы как-то ловко увели меня не туда.

– Это вы о деньгах?

– Нет, деньги не главное, хотя получить их, конечно же, все-таки хотелось бы. Что же касается главного, честно говоря, мне трудно даже сформулировать… Словом, вы верите в морок, в потустороннее? Ах, нет, не то! В общем, знаете, в журналах и по Ти-Ви утверждают, что есть на земле такие места, где люди исчезают во времени, перемещаются в пространстве, ну и так далее?

– Как же-с. Знаю. Вот на Псковщине, неподалеку от нашей границы есть местечко, всего километра полтора овражек, а, смотришь, человека три дня нет. Потом вдруг как ни в чем не бывало явится и либо про сражение с поляками, либо про курганы нарасскажет всякого или же уверяет, что заблудился всего-то минут на пятнадцать, и со своими часами в руках доказывает. Уж и корреспонденты приезжали и…

– А здесь, у вас… поблизости нет ничего подобного?

Последовала длинная пауза, во время которой Маруся ощутила сильное желание очнуться, но, как это бывает обычно во снах, ресницы ее никак не хотели размыкаться. А может быть, она вновь просто боялась спугнуть то, что и сама искала в реальности?

– У нас-то? Да нет, ничего такого не замечено. Повешенный один бродит,[57] а так ничего. Да вы про какое «у нас» говорите-то? С той иль с этой стороны реки?

– Наверное, с этой, – как-то несколько неуверенно ответил мужской голос.

– А, где повешенный. Ну, с этой, конечно, всякое может быть, места нездоровые, Питером сильно подпорченные. А что, видели что-то?

– Шубу вашу видел!

– Так она на дело там оставлена. Кстати, вот вам ваши денежки, не переживайте и – спасибо преогромное.

– А зачем вы меня туда завели и бросили?

– Я?! Господь с вами, я вам в благодарность экскурсию по полной программе по «Другим берегам», а вы – «бросили». А потом, смотрю, устал человек, прикорнул да заснул, чего, думаю, мешать. Село близко, не заблудится, ну и ушел, у меня и другие посетители имеются. А вы разве испугались? Что ж, видно, прав был покойный Иван Александрович – ежели вера в призраки и пропала, то осадочек-то от страха и тоски остался… остался… Экий типический случай…

– Хорошо, хорошо, прав. А собаки дикие тут водятся?

– У нас, батюшка, не Австралия, чтобы диким-то водиться. А в деревнях все дикие, поскольку сами себе корм промышляют.

– Тогда последний вопрос: какие-нибудь очень-очень богатые дамы тут живут поблизости?

– Что же таким дамам делать в наших краях, где болотина да сплошные дачники?

– Ну… из прихоти, может быть?

– Из прихоти? Плохо вы таких дам знаете. Да и плохо их прихоти кончаются, да-с. Вот, помню, одна московская барынька…

Однако о злоключениях московской дамы Маруся уже не узнала, поскольку окончательно провалилась в тягучий летний сон и не услышала, как хозяин тихо выпроводил гостя, охраняя его от разволновавшегося петуха, как затем пожилая женщина указала ему на спящую Марусю, и как они улыбнулись, переглянувшись, и оставили ее спать, прикрыв вышитой старомодной гладью накидкой. И снились Марусе детские сны, волшебная сторона, где всякое дерево превращается в великана, куст – в разбойника, копны сена свободно разгуливают по полю – но нет там ни зла, ни хлопот, ни печалей…

* * *

Проснулась Маруся от кукареканья того же петуха, на закате совсем слепившего глаза своим пламенем, и пришла в ужас. Проспать полдня на чужой террасе! Она осторожно постучалась, и вышедшая женщина действительно подала ей сначала холодного квасу, а потом сказала, что хозяин давно ушел в музей, так как приехала делегация из Овстуга, и вернется теперь не раньше полуночи.

– Вы в другой раз приходите, он всегда гостям рад.

– А вы… – рискнула вдруг Маруся. – Может, вы знаете тут такого старичка с носиком-луковкой, наверняка какой-нибудь университетский на пенсии. Он еще по лесу любит гулять…

– …и красных девушек пугать! – закончила, рассмеявшись, женщина. – Эх, старый греховодник, а! – Она вытерла набежавшие от смеха слезинки. – Так это вы о нем пришли узнать? Нет, милая, не знаю, а муж знает, наверняка знает, так что вы и вправду приходите еще. Да вот хоть завтра, хорошо?

Маруся уехала несолоно хлебавши восвояси последним автобусом, так и не дождавшись Вырина, который, как ей вдруг показалось, хочет непременно сцапать того самого рыжего петуха, для чего и сидит, мерзавец, где-нибудь в засаде, наплевав на хозяйку. И она решила завтра же предупредить хозяев, а до тех пор попытаться разобраться в происходящем, тщательно разложив на разные полочки явь и сны.

Глава 10

Павлов, которого хозяин любезно и даже как-то принудительно под видом защиты от рыжего разбойника проводил за калитку, сел в машину совершенно обескураженный. Деньги он как-то машинально тут же вернул, но теперь ему казалось, что сделал это зря. С другой стороны, он подумал, что, наоборот, не взяв со старичка деньги, он гораздо скорее доберется до разгадки. Впрочем, теперь все равно было уже, разумеется, поздно что-либо менять в этом. Однако, хотя он как будто бы ничего толком и не выяснил, Павлову вдруг стало окончательно ясно и то, что хитрый музейщик много чего знает, но ничего просто так не расскажет. Да и что это за идиотские речи про негуманный быт? И, вообще странный дедок. Словом, оставалось одно: все искать самому, самому облазать весь район. Впрочем, решить это было легко, а вот сделать… Полужье занимает никак не меньше шести тысяч квадратных километров, по меньшей мере половина из которых леса, а по Оредеже – так особенно. Мелких же речонок вообще никто не считал. Павлов достал из бардачка карту: синими прожилками без названий была испещрена вся северная часть. Всякие там Сабы, Сабицы и Подсабки, тьфу! На это уйдет много месяцев, а зимой до многих наверняка даже не добраться. «О чем я думаю? – вдруг мелькнуло у Павлова. – Каким образом я, нормальный тридцатитрехлетний и вроде неглупый мужик, вдруг оказался втянутым в какой-то полоумный бред? С чего? И… когда?»

Павлов расслабился на сиденье и на лобовом стекле, заигравшем от слепящего солнца золотом, попытался, как на экране, прокрутить последние события. Конечно, все началось с этой безумной дороги из никуда в никуда. Он живо ощутил ту жуть, охватившую его, когда машина неслась по идеально ровному шоссе, а лес вокруг, благодаря отсутствию какого-либо разнообразия, сливался в ничто, в пустоту. И эти полчаса любви с Ольгой, такие неожиданные и странные, не давшие удовлетворения, но словно открывшие в душе некие шлюзы и пробудившие призрак неких возможностей…

Тем не менее, как человек совсем не книжный, Павлов затруднился точнее определить то свое состояние, хотя и понимал, что теперь именно в точном определении может заключаться какая-то часть отгадки: ведь назвать – значит почти понять. Потом подобранный Сирин, в исчезновениях которого тоже крылась какая-то тайна, может быть, как казалось теперь Павлову, ничуть не меньшая, чем в стеклянном шале и седой женщине. Затем ко всему этому добавился старик со злополучной шубой, к несчастью, оказавшийся совсем не сумасшедшим. И, наконец, появление еще двух персонажей – нет, даже трех, поскольку помимо шале обнаружились остатки какой-то старой музейной развалины.

Все эти события, с одной стороны, были никак между собой не связаны, за исключением собаки на обратном пути. Но с другой стороны – и Павлов был готов отдать голову на отсечение! – они все-таки все были каким-то образом слиты в некое неразрывное единство. И теперь было необходимо найти этот связующий момент, и, быть может, тогда все встанет на свои места, и можно будет…

Но стоп! Что тогда будет можно? Вернуть ту удивительную женщину, которой впервые в жизни оказалось столь волшебным образом очаровано все его существо? Но он не знает о ней ровным счетом ничего. Или понять, почему это произошло именно с ним – и для чего произошло? В конце концов, от выбора цели наверняка зависит и выбор средств… и шансы на победу. Павлов, несмотря на свой бизнес, относительную обеспеченность и непоколебимый пофигизм, был все-таки человеком тонким – тонко чувствующим и порой даже тонко думающим, что встречается гораздо реже. И пусть он сейчас не мог себе объяснить последнего утверждения, он вполне отчетливо знал, что оно безошибочно.

Итак, что именно он должен искать и, главное – зачем? Тут вдруг на мгновение у него мелькнула здравая и трусливая мысль бросить все и жить себе дальше спокойно, как жил столько лет, но Павлов снова вспомнил то пьянящее ощущение едва уловимого касания ее руки и лиловатые глаза под серебром волос… Ах, как легко было бы затеять все эти поиски только ради женщины! И даже как сладко… Но…

Он посмотрел на часы: до темноты оставалось еще достаточно времени, и добраться до спрятанной лодки он вполне успеет. И Павлов рванул.

* * *

Часть пути он проехал прямо по полям, безжалостно сминая кольцовские цветочки[58] и в одном месте – даже какие-то злаки. Потом бросил «Шкоду» прямо на опушке и быстро углубился в лес, уверенно следуя своим еще даже не успевшим окончательно завянуть паттеранам.[59] Как здорово, что в детстве он так любил Купера и Лондона! И кто мог бы подумать, что те детские навыки пригодятся ему в двадцать первом веке в пяти десятках километров от второй столицы.

Лодка тоже стояла нетронутой, и уже через несколько мгновений Павлов спокойно выгреб на середину реки. Он двинулся по течению, заставляя себя по возможности не думать ни о каком острове, а просто отдаваться созерцанию окружающего. Река почти не петляла, как обычно петляют маленькие лесные речки. На песчаных откосах левобережья стыли любопытные цапли, в заводях резвились подросшие уже утята, а луга одуряюще пахли запоздалыми травами. Ох, как сладко вдыхать чистый мед!

Однако правая сторона темнела хвойной непроницаемой массой, неприступная и мрачная, словно ощетинившаяся частоколом деревянных крепостей и лесом пик. Но если в ней чувствовалась откровенная хмурость и настороженность, то левая при всей своей пасторальной прелести словно таила какой-то скрытый подвох. «А ведь я подошел именно оттуда, – нехотя признался себе Павлов. – Оттуда, с этой, казалось бы, столь благостной стороны. Но в ней есть что-то… что-то… – Он снова мучительно долго подыскивал слово, – неестественное?..» И как-то подсознательно Павлов стал держаться правой стороны. И надо признать, что там было, хотя и поглубже, зато поменьше корявых коварных топляков.

Взгляд Павлова рассеянно скользил по черничному откосу и совершенно механически остановился на ярко-голубом пятне, выглядевшем здесь чужеродным и потому особенно ярким. Он подплыл поближе и с удивлением обнаружил рваную женскую босоножку. Интересно, кто же ходит в такую глушь в босоножках? А вдруг это она? Сердце у Павлова сладко защемило, и он веслом достал босоножку из примятого в этом месте черничника.

Увы, она оказалась хотя и маленького размера, но не только рваной, а еще и совсем простой. Тата никак не могла носить подобную дешевку рублей за триста из магазинов для бедных. Наверняка эту штуку здесь потеряла какая-нибудь местная красотка. С другой стороны, кто из местных пойдет в лес в такой обуви? Это может сделать только женщина чужая, пришлая и, видать, не от мира сего.

А вдруг с ней что-то случилось? Яхтенные походы научили Павлова анализировать каждую мелочь, совсем незначительную на первый взгляд, ибо в воде невнимательность и шутки с окружающим миром могут порой закончиться весьма плачевно. Он выпрыгнул на берег и по расположению смятых кустиков с раздавленными ягодами увидел, что потерявшая босоножку особа, видимо, лежала здесь, а рядом топтался еще кто-то, легко и не по-человечески осторожно ступающий. Павлов вдруг вспомнил рассказы своей дряхлой прабабки, к которой возили его в раннем детстве на Вологодчину, о лешаках, преследующих красных девушек неуемным сладострастием. «И дана им, окаянным, на то, чтоб сманить девку, всего-то одна минуточка в сутки…» – ни с того ни с сего пропел у него в ушах бессильный старческий голос.

Павлов даже выругался, но тут ему, будто специально продолжая его поддразнивать, вспомнилась и прочая бабкина нежить, вроде лешух и лешеней, а также бесконечные рассказы о тех проклятых людях, которые в ожидании светопреставления проказят в лесу от безделья, отчего и зовутся шутихами. Заодно со всем этим баснесплетением вспомнил он и строжайшее ее наставление о том, что ругаться в лесу категорически нельзя. Морок пропал. Наступал вечер, и надо было возвращаться.

Павлов решительно выкинул босоножку из лодки и переплыл на левый берег. Там, поначалу даже не поверив своим глазам, он вытащил лодку на песок в том же самом месте, где спустил ее на воду. Но ведь он явно проплыл пару километров вниз – в этом его никто не смог бы разубедить. Однако вот и береза, к которой он привязывал Сирина, вон и следы от цепи на белой коре, а вот и ивняк, где он прятал плоскодонку. Павлов только скрипнул зубами, снова схоронил лодку и почти бегом вернулся к машине.

Неожиданно уже у самого оредежского моста выяснилось, что бензин на нуле. Действительно, в связи с последними событиями он не обращал внимания на щиток. А запасную канистру давно уже не возил с собой из-за какой-то очередной глупой приметы, происхождение которой уже не помнил, но выполнял свято. И, надо сказать, за все четырнадцать лет ни разу не получил даже царапины. Впрочем, он знал – все это происходит потому, что он просто везунчик.

И вот, едва взобравшись на шоссе, «шкода» зачихала. К счастью, ближайшая заправочная станция была прямо в Рождествено. Павлов проехал еще немного вперед, однако вдруг обнаружил, что зеленые огоньки заправки не горят. Дьявольщина! До Гатчины ему точно не дотянуть, значит, придется поворачивать к Мшинской.

Стояла та самая пора вечернего неверного серо-сиреневого света, которую так любят романтики и ненавидят шоферы. В открытое окно с лугов тянуло сыростью, пахнувшей горечью полыни и выхлопов, а справа лениво выползала луна. Памятуя утреннюю конфузию с бабкой, Павлов сбросил скорость перед очередной деревенькой, ухнул в огромную выбоину, и в тот же момент ему в глаза метнулась та самая голубая босоножка, жалко валявшаяся на обочине совсем рядом с дорогой. От растерянности он едва не въехал в кювет, остановился и выскочил, даже не закрыв дверцы.

Это был не глюк – перед ним лежала правая, тоже порванная, спутница лесной потеряшки. Постояв немного, он зачем-то поднял ее и с босоножкой в руках вернулся к знаку с названием деревни. На ней значилось «Беково».

– Беково. Беково… При чем тут беки-то? Или это от блеющих баранов? Хотя у нас какой только бессмыслицы не увидишь, вроде Псоеди или Морды, а то встречаются названия и похлеще. Ладно, посмотрим, какие тут беки.

Но ветхие дома были темны, как один, и не пучилась на огородах капуста, и не отсвечивали стекла тепличек, а только яблони провисали под мелкими задичавшими яблоками. Павлов толкнулся на авось в пару домов, ему не ответили, и на шум не залаяла ни одна собака. Тогда он снова достал карту и обнаружил, что странная деревенька даже на ней обозначена как нежилая. Он длинно присвистнул. Неужели обладательница ветхих сандалий выбросила обувь на обочину из окна какого-нибудь «ауди»? Впрочем, в России все бывает.

С другой стороны, если деревня мертва, то зачем она вообще обозначается на картах и дорожных знаках? Или это опять этакий подпоручик Киже?[60]

И, громко смеясь над собой, благо вокруг не было ни души, Павлов все же решил обойти селение, чувствуя себя одновременно идиотом и принцем из сказки Перро.

Как бывает в августе, незаметно стало совсем темно, и вокруг Павлова быстро смыкался какой-то влажный мрак. И одновременно с темнотой его все сильнее охватывало ощущение бесплотности и безвременности. Он пробирался по усеянным пересохшими рытвинами улочкам, и на ум ему приходили гоголевские деревеньки с их тайной, пестрой и нечистой внутренней жизнью. Однако где-то далеко сквозь перебрехивание собак все же явственно заливался петух. И оставленные дома слепыми окнами глядели мирно, как доброжелательные старики, отчего ощущения Павлова, словно по мановению волшебной палочки, из Малороссии перескочили в Венецию, где заброшенность палаццо и особняков выглядит далеко не так мирно, а наоборот, угрожающе, проявляясь как грозное «Memento mori».[61]

Здесь же был практически тихий русский погост, невзрачный и неброский, ненавязчиво предлагающий остаться и заснуть в нестрашном успокоении, зная, что не теряешь, в общем-то, ничего. И Павлову на мгновение действительно захотелось войти в первый попавшийся дом и остаться там, и жить… Он громко рассмеялся подобной ерунде и смехом своим, разумеется, прогнал и желание, и кажущуюся таинственность этой заброшенной дыры.

Наконец, он выбрался на восточный конец деревни, и в глаза ему сверкнули два огонька в окнах почти друг напротив друга. Значит, кто-то здесь все-таки живет! Но куда постучаться сначала, направо или налево? Павлов, как человек, постоянно чувствующий себя в оппозиции, выбрал последнее.

Однако, уже подходя к покосившемся дому, он вдруг пожалел об этом: вряд ли в таком рассыпающемся строении может жить молодая обладательница рваных босоножек – скорее, древняя полуслепая старуха. Тем не менее было уже поздно, рассохшиеся ступеньки крыльца пронзительно заскрипели, и эхо его одиноких шагов вкупе с этим скрипом могло поднять с постели мертвого. Павлов остановился перед обитой железными полосками дверью, давая время хозяину прийти в себя от такого вторжения. Он стоял, подозрительно втягивая воздух, но тот пах вовсе не мышами и деревенским нужником, как опасался Павлов, а кофе и поздними мальвами.

Потом послышались легкие шаги, и не менее легкий голос произнес:

– Вырин, это ты?

Павлов опешил, но тут же вспомнил, что места тут сплошь пушкинские, и фамилия несчастного пушкинского старика наверняка до сих пор часто встречается среди местного народа. И дамочка наверняка ждет своего подгулявшего мужа. Ощущение человека, когда его приняли за другого, по большей части неприятное, если это не маскарад, и в любом случае ставит его в несколько неловкое положение.

– Извините, – отчетливо и как можно вежливее ответил он, – я только хотел спросить, не знаете ли вы…

Но, не давая ему закончить, дверь, очевидно вообще незапертая, открылась, и на пороге показалась высокая фигура, закутанная в длинный широкий платок. Молодая женщина стояла чуть в глубине, в сенях было темно, и Павлов почти не видел ее лица. Женщина некоторое время внимательно смотрела на него, потом как-то странно отшатнулась. «Я действительно выгляжу идиотом с этой босоножкой», – успел подумать он, и тут она сдавленно прошептала:

– Господи, так это вы?!

Значит, обман продолжался, хотя уже и в новом варианте, что было, собственно, еще хуже. Можно было подумать, что женщина, ожидая мужа, вдруг столкнулась нос к носу с любовником. Павлов изо всех сил тряхнул головой, словно стараясь избавиться от морока, и очки его неожиданно слетели.

– Извините, – пробормотал он и, не выпуская из руки босоножку, принялся шарить по щелястому полу. Вид мужчины, беспомощно шарящего по земле, очень нехорош, и Павлов уже проклинал всю эту нелепую затею, но внизу пахло настолько чем-то очень знакомым, что он даже забыл про свою идиотскую позу. Очень знакомым – но чем? Обычно запах вспоминается или мгновенно, или уж мучительно долго… Наконец, рука его натолкнулась на дужку оправы, он поднял очки и увидел, что одно стекло разбито вдребезги.

– Это камень от бочки, еще с прошлой осени, я все хотела убрать, да не успела, я не хотела… – вдруг бросилась извиняться женщина.

Но Павлов обреченно сунул остатки очков в карман, отчего мир стал для него окончательно загадочен, и теперь смело протянул ей рваную босоножку:

– Это ваша? – Женщина отступила вглубь сеней и скорей инстинктивно, чем осмысленно, перекрестилась. – Неужели я уж так похож на нечистую силу? – рассмеялся Павлов, которому, как любому человеку, вдруг оказавшемуся без очков, все казалось проще и свободней.

– В общем – да, – неожиданно ответила она.

Глава 11

Вернувшись домой, Маруся попыталась сесть за работу, поскольку сроки сдачи перевода миновали уже давно, но в глазах у нее почему-то все горело петушиное золото в слепящем закате, и она выключила компьютер, работавший в этой глуши исключительно как пишущая машинка.

Маруся принялась рыться в огромной шкатулке, которую нашла в доме по приезде. Шкатулка была старая, двойная, обитая жаркой медью, и пахла пачулями вперемешку с корицей и чаем. Маруся хранила в ней свои немудреные украшения, единственную помаду цвета недоспелой сливы и несколько крошечных, делавшихся некогда для всевозможных документов, фотографий тех, кем она когда-то увлекалась. Со дна шкатулки Маруся вытащила потрепанную карточную колоду и, устроившись на диване, медленно вытянула на покрывало пять карт: короля сердец, короля плюща, валета бубенчиков, даму сердец и желудевую даму. Она долго задумчиво смотрела на картинки и стала нерешительно перебирать колоду еще раз. Наконец, она остановилась на тузе и шестерке сердец, но долго колебалась. Потом все-таки осторожно и как бы украдкой положила туз обратно.

– Пусть будет сначала все-таки шестерка, – прошептала она. – Безусловно, что-то такое в нем есть, но насколько?

Гадать Маруся не умела и даже к модному таро относилась с большим подозрением именно в силу его модности. Однако в стандартных карточных фигурках она всегда видела что-то свое, личное, не менявшееся с детства и имеющее очень мало общего с традициями. Колода же, сохранившаяся в старой шкатулке, просто пленила ее своей непривычной современному человеку символикой. Это были старинные карты, смесь из французских и немецких. Масти первых являются символами предметов рыцарского обихода: пика – копье, трефа – меч, бубна – герб или орифламма, черва – щит. Вторые же вполне отражают немецкую сентиментальность, и черви изображают сердца, трефы – желуди, пики – листья плюща, а бубны – настоящие бубенчики. Был там и Дурак в виде какого-то Квазимодо.

И эти карты с их наивной прелестью, красавицами с тяжелыми косами, юношами в венецианских одеждах и благородными мужами с иконописными лицами открыли Марусе какой-то новый мир общения с простыми кусочками картона. Переводя бесконечные романы, она выбирала их героев среди своей колоды, и они жили двойной – романной и карточной – жизнью, помогая сделать перевод настоящим и живым. И вот теперь она задумчиво перекладывала карты в пары и тройки, разводила их по краям дивана и снова смешивала, глядя, кому выпадет лечь сверху и кому в каком порядке. Но чаще всего сверху почему-то оказывалась шестерка сердец, и Маруся досадливо отбрасывала ее в сторону, пытаясь разложить картинки без нее.

За окнами потемнело, и непреодолимо захотелось спать. Маруся положила в чашку пять ложек растворимого «Чибо», но отдававшая кислым жидкость не помогала и даже приблизительно не напоминала настоящий кофе – единственную вещь, на которую когда-то она не жалела денег. Противного Вырина так и не было, и Маруся не хотела ложиться, во-первых, все-таки волнуясь, а во-вторых, чтобы не вставать посреди ночи, когда пес начнет нагло скрестись в дверь, которую мог бы открыть и сам.

И когда заскрипели ступеньки, и шестерка сердец снова словно сама собой легла сверху, она вздохнула с облегчением, ибо на миг ей показалось, что никакой тайны и нет, и все случившееся – только и есть эта ее игра в старые карты. Но, уже входя в неосвещенные сени, она почувствовала, что это не Вырин. Тем не менее все еще цепляясь за какую-то призрачную надежду, проверила. За дверью, сжимая в руке рваную босоножку, стоял парень. Маруся с испугом увидела, что босоножка ее, а, вглядевшись в несколько смущенное лицо пришедшего, едва не задохнулась от неожиданности.

Перед ней стоял тот самый человек с острова, впрочем, вполне реальный, плотский, неловко улыбавшийся своим большим, но твердым ртом. И Маруся видела, что он, в отличие от нее самой, не узнает ее. Тогда зачем и как он пришел сюда? Взгляд ее снова упал на голубую босоножку, и, как во сне, в доли секунды она представила, что он зверем бежит бором и болотами по запаху этой тряпки, брошенной ею на берегу. То есть так мог бы бежать Вырин, странная собака, оборотень, на пустынной улице, скрывшись от шоссе, перекидывающийся три раза через голову и становящийся молодым человеком в очках…

Но молодой человек махнул головой, и очки упали, еле слышно звякнув о камень, который она клала на бочку с капустой. Капусту эту, видя ее полную бытовую неприспособленность, солила для нее соседская старуха.

И Маруся ушла в комнату, открытой дверью зовя незнакомца за собой. Он нерешительно вошел, она жестом усадила его на диван с разбросанными картами и налила еще не остывшего кофе. Мужчина сел и зачем-то положил босоножку на стол, словно она была не обувью, а каким-то важным документом.

– Меня зовут Маруся… Мария, – поправилась она. – Вы не волнуйтесь так… из-за очков… и прямо скажите, зачем пришли. Я пойму, я все пойму. – И Маруся почти ласково положила свою худую руку на рукав его синей толстовки. Но не успел он раскрыть рта, как она перебила и его, и себя: – Нет, давайте лучше я расскажу, только не пугайтесь. Вы, сами не зная как, оказались на берегу одной реки без названия и там нашли порванную женскую босоножку. Она пахла… ну, не так, как обычно пахнет ношеная обувь, а так… особенно, непонятно… словом, неважно, и вы… вы помчались по следу, напролом и пришли сюда… – «Боже, что я несу и зачем?» – ужаснулась Маруся, на самом деле этими бредовыми словами пытаясь избавиться от первого ощущения на крыльце. Но, как ни странно, молодой человек не выскочил из дома, как от сумасшедшей, а рассмеялся:

– К сожалению или к счастью, я все-таки не собака, хотя ваше начало вполне справедливо. Я действительно оказался на берегу очень странным образом и нашел вашу босоножку – она ведь ваша, правда? – в одном очень странном месте. Но дальше все совсем не так. Я просто поехал домой, кончился бензин, заправка в Рождествене закрыта, поехал сюда и на обочине увидел вторую. Необычное совпадение, правда? И я, как идиот, пошел искать вас – человека, который тоже был в том странном месте, чтобы узнать хотя бы что-то…

– А как вас зовут?

– Павлов… то есть Сергей. Я понятно говорю? – вдруг забеспокоился он.

– О, да. Даже слишком. Но вы недоговариваете.

– То есть?

– То есть – да, босоножка моя, вы меня нашли, но что дальше?

– Тогда расскажите мне, что это за место, что за река – вы, местные, всегда все вокруг знаете.

– Я не местная и тоже не знаю этой реки и этого берега.

– Но вы же там были!

– Вероятно, точно так же, как и вы. – Марусе вдруг стало жалко этого, скорее всего, какого-нибудь небедного, но совершенно недалекого менеджера, который не понимает во всем происшедшем с ними в последнее время гораздо больше нее. Почему то, что случилось, случилось с ней, Марусю, вообще, удивляло не очень. Она всегда так мечтала о той жизни, так много о ней знала, так любила ее и верила, что… Случаются же чудеса – и все дело только в том, как их продлить, вернуть, сделать жизнью. Но как нечто, судя по всему, подобное могло случиться с ним?..

Там на острове она плохо его разглядела, но все-таки он представлялся ей более романтичным, более старинным, наверное, более похожим на нее саму. А тут перед ней сидел некто из чуждого ей племени «манагеров», довольный собой и окружающим, явно при деньгах. И все-таки было в его упрямых и широко расставленных близоруких глазах какое-то тепло и еще какая-то тоска и растерянность, из-за которых Марусе вдруг стало его жаль. Жаль остро, нутром, по-бабьи. – И вы уж лучше честно все рассказывайте, с самого начала, – участливо обратилась она к своему неожиданному гостю.

– Но вас это не касается! И почему я должен…

– Потому что я тоже была там! Потому что это вы испортили мне все своим дурацким неуместным стеклом, этой явно современной дамочкой, всем этим нынешним, мерзким, продажным, плюющим на прошлое мирком! – и Маруся горько расплакалась, еще горше, чем рыдала вчера на черничном берегу.

Павлов даже на какое-то время онемел от такой неожиданности – и от несправедливости. А через секунду по глазам его словно полоснули ножом.

– Но, послушайте, Мария, это же вы вошли, все сломали своей никому давно не нужной стариной, отняли у меня ту, о которой я, может быть, всю жизнь мечтал! Это вы виноваты, вы, а не я!

– Да что вы понимаете в мечтах, делец?! Тот, кого потеряла я, вы даже представить себе не можете, потому что у вас не хватит на это ни воображения, ни знаний, ни культуры, ни любви! И ваша кривляющаяся новорусская дама… – В запале, от нелюбви к такому и таким вообще, выпалила Маруся.

– Новорусская?! – вспыхнул Павлов. – Так вы ее с этими равняете… с гламурными профурсетками с Рублевки?! Да, Тата, несомненно, женщина современная, но только такая, каких почти нет, то есть романтическая, живущая в контексте культуры, в мире, где много подлинно прекрасного. И что удивительного в том, что нормальный современный мужчина мечтает встретить именно такую женщину. В ней есть все, поймите вы, все – и красота, и опыт, и материнские чувства, и сексапильность, и даже современность! Не то что в вашем допотопном чучеле!

И в этот момент Маруся ясно представила себе тонкое, дышащее духом и волей лицо Артемия Николаевича, и заплакала еще сильнее, отвернувшись и уткнув лицо в брошенные на спинку стула руки.

И было в ее позе столько бессознательного изящества и беззащитности, что Павлов, разошедшийся было не на шутку, вдруг смутился и, охваченный жалостью сильного к слабому, тихо произнес:

– Не надо. Пожалуйста, не надо, не плачьте. И простите меня… Ведь нас теперь двое и, может быть, вдвоем… – Маруся молчала всхлипывая, и он осторожно дотронулся до ее горячего плеча под ветхим платком.

В этот момент за дверью прогремел требовательный лай.

– Вырин! – воскликнула Маруся и побежала в сени. Но тяжело дышащий пес, оттолкнув ее, метнулся в комнату, где сразу же подозрительно обнюхал гостя. – Он добрый, только убегает все время, – сквозь остатки слез улыбнулась Маруся. – Я его нашла недавно в Рождествене.

– Когда?

– Ну, наверное, с месяц назад.

– Как странно, – Павлов внимательно посмотрел на клокастого Вырина, но тот ничем не напоминал его дога, кроме, пожалуй, внушительных размеров и каких-то насмешливых глаз. – Дело в том, что месяц назад я тоже подобрал собаку, роскошного дога, в Выре. И… он тоже убегает все время куда-то, гад…

Вырин тем временем жадно вылакал воду, отказался от каши и спокойно разлегся у дверей, одним засыпающим глазом продолжая посматривать на хозяйку и гостя. Павлов и Маруся долго молчали, то глядя друг на друга, то отворачиваясь, потому что тяжело и неловко людям, встретившимся в ситуации странной и необъяснимой, общаться потом, как ни в чем не бывало. Наконец, первым не выдержал Павлов:

– Давайте все-таки попробуем разобраться и будем говорить так, как будто не случилось ничего таинственного…

– О, нет, это ошибка, ошибка! Если мы будем говорить так, как предлагаете вы, то совсем ни в чем не разберемся. Наоборот, надо обязательно исходить из того, что произошло нечто невероятное, – и разбираться в этом тоже по законам невероятности.

– Но кто знает эти законы? Вы? Я, во всяком случае, точно не знаю. Я вам честно скажу: логикой я действительно уже все перебрал – ничего. А вы, как я вижу, тоже пытались – мистически, что ли? Вон у вас карты валяются, и надо полагать, что они изображают нас и остальных персонажей. Только почему… Тата с какими-то желудями?

– Ах, Тата! Надо же – Тата! А я думала, какая-нибудь Ариадна, – не удержалась Маруся. – Желуди, желуди – это крести, разумеется.

– Но ведь расклад получается необъективный, правда? Теперь мы разгадываем всю историю вдвоем, а для меня она – дама сердец, точно так же, как ваш король сердец – просто шестерка.

– В картах не бывает объективности, – тихо ответила Маруся. – К тому же шестерка уже есть.

– И кто же это? И кто этот плющ?

– А разве у вас в происшедшем не было еще кого-нибудь?

– Сирин, разумеется, и…

– Кто?! – ахнула Маруся.

– Дог мой, я его назвал так, потому что он ужасный аристократ, вальяжный, зараза, и наглый – но обаяния бездна.

– Вот как, значит… Вырин и Сирин. Черт знает что, зеркалка, двояшка… Подождите-ка, – и Маруся вытащила из колоды еще шестерку бубенчиков.

– Ах, значит, та шестерка – это ваш станционный смотритель! А плющ, плющ?

– Вы все-таки вспомните, может, был кто-нибудь еще?

– В принципе был один странный старикан, местный музейщик, директор…

– С носиком-луковкой, эрудит и умница!

– В общем, да. Правда, он очень странные вещи говорит и ведет себя порой еще более дико.

– Ах, вы ничего, ничего не понимаете! Он, может быть, и не директор вовсе, а дух…

«Сумасшедшая, конечно, сумасшедшая!» – ужаснулся про себя Павлов, а вслух рассмеялся:

– Ну, комплекция у него как-то не духо… не душ… словом, плотновата все-таки для духа…

Маруся смерила его презрительным взглядом.

– Дух места, genius loci римлян, а может, что и похуже… в смысле попроще. Типа лешачок. Шастает по лесу в красной шапке то малой былинкой, то высоким деревом, глаза зеленые, охотников попугивает, зайцев крепостных соседу проигрывает.

Павлов слушал этот бред, видел перед глазами красную шубу на дереве и лукавые зеленые глаза почтенного директора, говорившего о Белле и Ортеге-и-Гассете[62] – и ему становилось окончательно не по себе. Куда он влип?

– Мария, вы что, мне специально голову дурите или вы действительно не в себе?

– Ну, раз мы с вами оба были там и видели, то не в себе мы уж точно оба. Только, может быть, я больше вас вижу… то есть знаю или чувствую, неважно. Вы же городской, богатый, даже пес у вас Сирин, – при этом имени Вырин снова приоткрыл закрывшийся было глаз, – поэтому вам многого не понять, не почувствовать… чувствовать у вас уже нечем, и вообще вы другие, чужие, без корней…

Павлов еще раз посмотрел на тонкие пальцы шершавых рук, на узкие лодыжки, на все сухое, поджарое тело, гибкость которого не скрывал даже огромный безобразный платок, на неухоженное, но горящие изнутри лицо – и хмыкнул:

– А вы-то, можно подумать, деревенская. Как же, поверил.

– Нет, я тоже петербургская, но потому и знаю. Я недаром сюда уехала: развод, жилья нет – это ерунда, это внешнее, повод, я всегда чувствовала… хотела приблизиться, понять, словом, жить другим. Не по-другому, естественно, не по-крестьянски, это глупо, а другим, тем, чем жила вся культура девятнадцатого: природой, честью, родиной, Пушкиным… – Маруся совсем сбилась и замолчала. – Простите.

– Нет, я ничего, обижаться мне не на что. Наоборот, так давайте объединим ваше чутье, ваше знание, так сказать, этой стороны и мою логику или… силы той стороны. Я ведь действительно оттуда и без Питера себя не мыслю. И… – Павлова точно осенило: – И на остров этот я попал с той, моей, северной стороны! Да, точно, с питерской!

– Вот видите. А я – отсюда.

И это открытие, эти разные, эти другие берега, казалось бы и так лежавшие на поверхности, вдруг окончательно растопили уже тонкий ледок недоверия и непонимания. Маруся вытащила все карты, все журналы, и они долго шелестели страницами, рассказывали, путались, сбивались, возвращались, уточняли, смешивая над колченогим столом русые пряди. За окном уже давно лил неумолчный затяжной августовский дождь, но они заметили его только под утро. Настольная лампа освещала их бессонные лица с неестественно блестящими глазами, какие бывают у людей, упоенно прободрствовавших всю ночь. Маруся поежилась и стала варить кофе.

– Нет, я, пожалуй, поеду, – нерешительно начал Павлов.

– Вы с ума сошли! С одним стеклом, в дождь!

– Но Сирин. Если он там, под дверью…

– Но вы сами говорили, что он раньше пары дней не возвращается, а убежал только сегодня… вчера утром… – Вырин во сне заворчал и принялся нервно перебирать костистыми лапами. – А я вам постелю здесь, на диване, а сама… там у меня кладовочка есть, тюфяк, сеном пахнет. Выспитесь, и за дело. Вы домой, за Сириным, а я к Сев Севычу. У нас теперь все получится, я чувствую.

– Что получится? – вдруг тоскливо перебил ее Павлов. – Ведь мы и можем-то теперь лишь только разобраться, а не вернуть.

В его голосе была такая неподдельная боль, что Маруся устало села на диван рядом, стараясь отогнать от себя видение Артемия Николаевича, кладущего ей на плечи горячие невесомые руки.

– А разве вам мало того, что было? Что было дано? Может, это только знак?

– Не знаю. Я устал, – вырвалось неожиданно у него. – Непонятно, чем я занимаюсь и зачем.

Легкие Марусины руки легли на давно не стриженный затылок. И под шорох серебряного дождя, сшивавшего небо и землю едва ощутимыми, но прочными нитями, в час, когда осторожно пытаются распускаться последние летние цветы, а река со вспененной водой сама забывает, мужская ли, женская ли в ней суть, они соединили свои начала и свои берега. И долго вился пар над невыпитым кофе, и сладко поскуливал у дверей пес, и где-то далеко над другой рекой в потоках небесной воды вставали то ампирные портики, то слияния стекла и железа…

Глава 12

Но ни завтра, ни послезавтра Павлов не вернулся, а Вырин тоже исчез еще до его отъезда сереньким днем, едва-едва наступившим после затяжного дождя. Проснувшись первой от тишины прекратившегося ливня, Маруся увидела, что двери приоткрыты и пса нет. Как же она не догадалась вчера запереть двери, ведь теперь он снова вернется неизвестно когда, а Сергей обещал привезти своего Сирина сегодня же вечером. Нужны были обе собаки, это стало ясно им обоим еще задолго до столь неожиданного окончания разговора. Ладно, можно потерпеть несколько дней. Маруся скосила глаза на спящего – своего нежданного гостя, увы, так непохожего на человека с острова. Во сне лицо у Павлова, несмотря на проступившую щетину, было совсем мальчишеское, обиженное и горькое. «Ну да, – мелькнуло у Маруси, – тогда и в девятнадцать были генералами, а эти – и в тридцать с лишним дети». Но она поспешно отогнала эту мысль, потому что в лице лежащего рядом с нею мужчины сквозь детскость просвечивала и нежность. Конечно, им не хватает нежности среди этих… Маруся вспомнила город с мутным потоком женских тел, обнажающихся где угодно и сколько возможно, густую неуместную косметику, упругие ротики, изрыгающие матерщину, стальные глаза, умеющие только требовать, но не отдавать. Но как трудно устоять. А в той… Тате, конечно, была подлинная женственность, внутренняя. Маруся вздохнула, посмотрев на свои исцарапанные жесткие руки и шершавые локти. Она, разумеется, плохая замена…

Павлов тоже проснулся, ткнулся носом под ухо и вдруг спросил:

– Слушай, а чем может одинаково пахнуть там на крыльце, когда я искал очки, и тут? Такой знакомый запах, а вспомнить не могу.

Маруся рассмеялась:

– Знакомый? Ну, вряд ли. Просто и тут, и там спит хитрюга Вырин.

И тут он вспомнил: ошибки быть не могло – точно так же пахло в его надувной кровати от Сирина. И это был отнюдь не запах псины, который на самом-то деле встречается лишь у отдельных пород или окончательно запущенных особей. Здоровая собака пахнет лесом, травой, водой, теплом дома, горячей чистой кровью, быстро бегущей по жилам, – словом, пахнет настоящей живой жизнью.

– А что, все собаки пахнут одинаково?

– Не думаю. Во всяком случае, я всегда могла отличить свою как по лаю, так и по запаху.

– Нет, это невозможно, невозможно, черт побери! А где твой?

– Опять смылся. Знаешь, последние дни лета – и собаке понятно.

– Ладно, вернется, запри его хоть в чулане, только чтоб он был тут. А я привезу своего.

Павлов вскочил, быстро собрался и уже на пороге крепко прижался губами к Марусиному виску.

– Ты – настоящая, понимаешь? Понимаешь?! – И, не оборачиваясь, понесся по пустынной улочке, разбрызгивая грязь во все стороны.

А когда Маруся спустя час тоже вышла на улицу, то обнаружила, что следы Вырина ведут вовсе не к лесу, а в сторону Рождествена. Петух, вероятно, так и не был пойман, и Маруся, спеша предупредить возможное ужасное убийство, тотчас отправилась туда же…

Глава 13

Маруся бодро вышагивала по утреннему шоссе, которое очень быстро из холодного и мокрого превратилось в раскаленную печь. Через каждый километр то тут, то там вешками торчали старушечьи фигурки, предлагавшие бруснику и клюкву каким-то неведомым, из серой дали небытия ожидаемым покупателям. Алые, багровые и жемчужно-розовые россыпи ягод призывно сверкали на солнце. Но от них вместо умиротворения близящегося к концу лета почему-то веяло тревогой и бедой. И чувство это невольно овладевало Марусей все сильнее. Она даже вдруг начала почему-то вздрагивать от внезапно выскакивавших сзади машин, а тугая прохлада, вихрями вырывавшаяся из-под колес и взвивавшаяся с бесстыдным нахальством по ее оголенным ногам, вызывала не облегчение от жары, а противный мелкий озноб. Но Марусе совсем не хотелось сейчас вникать во все эти непонятные и неприятные ощущения, и она попыталась успокоить себя тем, что, скорее всего, просто уже опоздала, и наглая псина давно сделала свое черное дело, лишив ни в чем не повинных хозяев их огненного красавца. Она запоздало подумала, что напрасно не взяла с собой денег, однако мысль о погубленном петухе продолжала в ней жить какой-то отдельной, никак не связанной с ее нервическим состоянием жизнью.

Наконец это ее странное состояние где-то у Парошина все-таки воплотилось в бойкую старушонку, суетливо согнувшуюся над коробом отборной брусники.

– И, милая, куда ж в такую рань и на своих двоих? За ягодами поздно, а автобус через десять минут пойдет…

Однако Маруся, прекрасно зная манеру продавщиц улавливать души покупателей якобы не относящимися к делу разговорами, неопределенно махнула в ответ рукой и лишь прибавила шагу. Но бабка успела еще елейно пропеть ей в спину:

– А не собачку ли свою случайно ищешь?

– А вы что, видели? – довольно грубо откликнулась Маруся.

– Что ж не видеть?

– И что? Куда он бежал?

– Мне не сказывал.

– Послушайте, мне очень нужно…

– А вот купи ягодок, сама-то, вижу, все равно ведь не наберешь… Тогда и скажу.

– Как вам не стыдно! – Но Маруся уже поняла, что бабка все равно ничего не скажет, пока не получит вожделенную сотню, поэтому прикусила губы и снова вышла на край шоссе.

И уже только через полсотни метров услышала пущенное ей в спину:

– Да в парк барский побежала твоя собачка. Так и побежала напрямки полями!

Маруся не остановилась и не оглянулась, но задумалась. Что делать Вырину в парке, да еще убежав туда со столь раннего утра? Ах, если б он помчался в противоположную сторону… Но, видно, там действительно все закончено навсегда. А что парк? Маруся почему-то не любила это роскошное доказательство богатства его хозяев, во времена оны едва ли не каждый год прикупавших все новые и новые территории. В результате этих бессистемных прибавок парк потерял изящную планировку; быстро канули в нети маленькие прелести небольшого и прекрасно ухоженного приусадебного пространства, его неповторимый аромат старины и заботы, его полудетская наивность. А самое главное – парк не успел приобрести взамен этого покоряющей мощи царских резиденций в английском вкусе с их размахом дикого великолепия. Местная традиция служилого дворянства оказалась, с одной стороны, не в силах противостоять идущему с севера напору гигантомании, а с другой – не в состоянии позволить ему развернуться в полную силу, в результате чего приусадебное пространство, перестав быть садом, не смогло оформиться ни в регулярный французский парк, ни в романтическую вольность английских ландшафтов. И могучий дух природы, такой явственный во всех окрестных местах, здесь остался вялым, скучным, почти никаким…

Однако Маруся поймала себя на этих размышлениях уже пробираясь слегка порыжевшим полем к кромке той части парка, что была прикуплена уже перед самой революцией и потому все-таки имела свое лицо. Конечно, искать Вырина в этих дебрях – дело бессмысленное – но ведь зачем-то он туда побежал. А после разговоров с Павловым подозрения Маруси насчет своего найденыша стали еще более острыми, хотя и ничуть не более определенными. Но как уследить за деревенской собакой, привыкшей к воле и знающей столько уловок, чтобы эту свою волю заполучить?

Тем временем полевая тропка сменилась красноватым песком дорожек, тоже всегда вызывавших у Маруси неприятное ощущение какой-то недоделанности, незаконченности, ничем уже не объяснимой полумеры. Понятно, что господа «играли», но как-то уж очень нерешительно, не по-русски. Или, наоборот, как раз именно по-русски? И неведомый храм, рассыпавшийся в песок… В общем, каким-то странным образом уживались в этом парке одновременно и смурь, и рассудочность, и некое странное пренебрежение к жизни.

Косая тень креста на месте ушедшей под землю церкви долго дрожала перед Марусей, когда она поспешно спускалась вглубь парка. Там было немного полегче: влажность, застрявшая в переплетениях деревьев и кустов, смягчала все неприятные впечатления, красота вспыхивающего сквозь зелень песчаника пленяла, а аккуратные деревянные мосточки под ногами напоминали о чем-то далеком, детском и успокаивали.

Наконец, через полчаса блужданий Маруся, никогда еще не забиравшаяся так далеко, все же вынуждена была признать, что в этом парке присутствует какая-то странная магия. Пусть не та, что порой заставляет человека снова и снова возвращаться в одни и те же места, но некое холодное умственное обаяние, избавиться от которого тоже непросто. Заросший луг, открывавшийся сразу за посадками молодых черешчатых дубков, своими самодельными футбольными воротами еще давал возможность прочитать некогда разгоравшиеся на нем теннисные баталии; рабочие, выписанные из Восточной Пруссии, свое грунтовое дело знали, конечно, отлично; майеровское руководство для игры в лаунтеннис все еще белело то тут, то там. Покоряло и знание дела теми далекими плотниками; доски горбатого мостика еще шипели от велосипедных тормозов, а по прибрежным кустам все еще неуловимо таились слабые тени любви – то законной и счастливой, то незаконной и, разумеется, несчастной. Несколько раз Марусе встретились полусонные экскурсанты, совершенно терявшиеся в этом странном парке, но ни они, ни сопровождавшие их девушки не видели никакой собаки. Маруся разозлилась. Какого черта она торчит здесь и почему не отправится прямо к Сев Севычу?..

* * *

Уже около полудня Маруся решилась, наконец, бросить свои бесплодные поиски, заглянув напоследок к пещерам, а там уже напиться и спокойно перебраться на тот берег. От источника, вероятно, только что ушли посетители, ибо где-то наверху среди переплетений черники и смородины еще слышался шорох потревоженного песка. Маруся некоторое время, затаив дыхание, прислушивалась к этому звуку, сливавшемуся со звуком подземных вод и будто охватывавшему прошлое и будущее, небо и землю, рай и преисподнюю. И вдруг словно выпала из реальности. Маруся села на прогнивший ствол, и небо, ограниченное сводом пещеры, вдруг показалось ей бездонным зеркалом; слишком много там светилось такого, что даже усилием воли она не могла оторваться, образумиться, опомниться. Марусе стало страшно, будто она и на самом деле не могла сейчас подняться и отправиться туда, куда сочтет нужным.

– Что за глупости! – нарочно громко произнесла она.

И тут же в ответ на эти слова сверху донеслось пугающее эхо:

– Вот именно – глупости!

Маруся вскочила с бревна и сразу же увидела своего болотного знакомца. На сей раз он выглядел каким-то заправским садовником, в фартуке, с огромными ножницами-секатором и в широкополой шляпе.

– Здравствуйте, – пробормотала она, краснея. – Я заплачу вам… только потом… у меня сейчас денег нет…

Носик-луковка сморщился, вздернувшись:

– Да что вы о ерунде какой-то, право! Неужели вы думаете, что я позволю этому стервецу лишить меня моего любимца? Кишка у него еще тонка, и не со мной ему тягаться. Ему и вообще надо бы… Впрочем, я не о том. Вы-то в таком случае, что делаете здесь, а не ловите пса у меня на подворье? Вам тут совсем не место. – В тоне говорившего появились совсем серьезные и даже гневные нотки. – Кто вас сюда звал и зачем? Тоже мне, нашли пещерку для отдыха! Ступайте-ка отсюда прочь и побыстрее, побыстрее!

Марусе даже показалось, что старичок сейчас замахнется на нее дырявой шляпой, как на муху, но морок тут же сошел, и она вдруг вспомнила, что уже давно хотела увидеть этого человека и о многом порасспросить его. Вдруг с его помощью удастся выяснить все те странности, что произошли с ней, нет – с ними, за этот последний месяц. Но с чего начать, как? Впрочем, будучи женщиной отчаянной по натуре, Маруся просто-напросто с ходу прыгнула в холодную воду:

– А скажите, пожалуйста, кто владел имением по правую сторону дороги, на речном островке. Километрах примерно в пятнадцати – двадцати отсюда?

Вопреки всем ожиданиям, никакого удивления вопрос ее, однако, не вызвал.

– Да много кто владел. Что ж, мне всех помнить?

– Француз?

– Вряд ли. Тут все больше немчура обитала, Рауши да Дитерихсы…

– А сейчас? Сейчас ведь, как я знаю, например, на Псковщине, вовсю распродают старые усадьбы, ну, то есть все, что от них осталось, – фундаменты там, остатки парков. И вроде желающих хоть отбавляй. Так, может, и здесь кто-нибудь, какая-нибудь уже…

Шляпа медленно опустилась на самые глаза. И Марусе вновь показалось, что перед ней вовсе не человек, а одна из тех больших керамических фигурок, которыми немцы, а теперь и новые русские так любят украшать свои новые садики – жалкое подобие когда-то великого искусства.

– Не знаю. Не слышал, не видел. А ты, – старичок вдруг ни с того ни с сего перешел на ты, – вместо того чтобы глупые вопросы задавать, съездила бы лучше в монастырь да там все и разузнала бы. Разве не знаешь, что большинство местных помещиков хоронили там. Могил, конечно, раз-два и обчелся, а списки есть, есть… А теперь ступай отсюда, нечего тут барышням влюбленным делать!

И в снопе добравшегося, наконец, до откоса пещеры солнца коренастая фигура старого гномика вспыхнула светлым золотом соломы и пропала. Впрочем, бойкие удаляющиеся шаги по мосткам Маруся слышала еще долго. Она тоже выбралась наверх из пещеры, где, вероятно, от скопления излишних ионов серебра, которыми славилась здешняя подземная река, у людей начинали кружиться головы.

Оказавшись наверху на прогревшихся дорожках, Маруся как-то быстро решила, что ничего удивительного лесовик-садовник ей не сказал, ведь догадаться о том, что об обитателях усадьбы Гильо можно справиться по церковным записям, она вполне могла бы и сама. Только вот про влюбленную барышню… Во-первых, как это он смог узнать про минувшую ночь. А во-вторых, слово «влюбленность» по отношении к себе самой никак не приходила Марусе в голову. С Павловым было хорошо, чувствам придавала остроту связывающая их тайна, но влюбленность? И к тому же Марусины плечи все еще жгли бесплотные пальцы Артемия Николаевича…

Маруся выбралась из парка цивилизованным выходом и, проголосовав, довольно быстро добралась до дому, отблагодарив водителя всевозможными байками об окружающих местах.

Вырина дома, конечно же, не оказалось, но после того, что Маруся услышала в пещере, она почему-то окончательно перестала волноваться. Такой не пропадет, ежели он вообще пропадает, а не шарится в полное свое удовольствие по соседним деревням в поисках очередных петухов. Дело заключалось в другом: не было денег. До Николы пешком не доберешься. Ах, если бы сейчас вернулся Павлов, они съездили бы вместе…

Но Павлов не появился ни вечером, ни утром, ни через три дня. А старые карты ложились каждый раз по-новому, и каждый раз шестерка сердец оказывалась то под, то над королем плюща.

* * *

Через три дня Маруся сбегала в соседнюю деревню и там из нового, похожего на великанское эскимо автомата позвонила приятельнице, чтобы та привезла ей аванс и кроссовки из «О’Кея». Дни стояли как будто осенние, в желтеющих уже березах, напоминая о «Билайне», летали траурницы, и еще до того, как в руках у Маруси оказались деньги на поездку, она честно призналась себе, что жизнь без мальчишеского рта и чуть растерянных без очков глаз стала вдруг для нее скучной и бессмысленной.

Глава 14

Павлов добрался до города совершенно спокойно, если не считать небольшой пробки за гатчинским объездом. Простояв минут пятнадцать, он от нечего делать пошел на шум, раздававшийся впереди, и выяснил, что дело здесь совсем не в заторе, а в аварии. Вишневый «Киа» и словно в пару ему серебристый «мерс» помяты были изрядно, так, что их было даже не стащить с трассы. К счастью, все были живы и возбужденно переговаривались со зрителями.

– Да я говорю, волк! Здоровый такой волчара!

– Так тебе волк за Гатчиной да еще и через шоссе попрет! Самоубийца, что ли?

– Да, конечно, никакой это был не волк, а обыкновенная дворняга!

– А что, волков теперь много развелось, поля не сеют, леса не опыляют – вот и плодятся. Одних змей стало, как в Бразилии!

– Где это вы видели пятнистого волка?!

– Да кто его вообще видел? Он стрелой, я даже тормознуть не успел. Это просто дьявол какой-то, а не зверь – вот что я вам скажу!

Но спустя еще несколько минут приехал эвакуатор, пробка мгновенно рассосалась, и Павлов благополучно добрался до Питера, невозмутимо посверкивая на появившемся солнце единственным стеклышком в оправе.

Сирина, конечно, под дверью не оказалось, но пес неожиданно появился после полудня с более виноватым, чем обычно, видом. На заду около хвоста у него красовалась огромная запекшаяся царапина.

– Еще и драться начал! Тоже мне – аристократ! – возмутился Павлов, склоняясь, чтобы ласково потрепать рукой лобастую голову. Внутри он сам укорял себя в противоречивости своего ворчания. И тут же ощутил тот самый запах, от которого уехал полдня назад. Первым порывом Павлова было опять – позвонить какому-нибудь специалисту и выяснить, могут ли абсолютно идентично пахнуть две абсолютно разные собаки, но почему-то вместо этого он просто упал в кресло и задумался.

Все внешнее вдруг потеряло для него смысл, а внутреннее превратилось в такой хаос, что разбираться в нем было даже страшно. Павлов, как и подавляющее большинство современных людей, мало интересовался прошлым – или, еще более точно, практически не ощущал его. Жизнь Павлова текла совершенно независимо от событий минувшего. Если, конечно, не считать революции, забросившей его прабабку и прадеда из Вятской губернии в Петроград. Но даже это событие было для него всего лишь каким-то мертвым фактом.

Конечно, он жил среди памятников и дворцов, в городе-музее, но это была всего лишь данность, совсем ничего не менявшая и давно уже ни о чем особенном не говорившая. А потому, стоило ли и вообще задумываться о прошлом, если и настоящее-то порой смутно и неуловимо. Что было, то было, те события и люди давно умерли, как однажды умрет и он, и события его жизни точно так же не будут никому интересны. Честно говоря, это вполне справедливо, поскольку никому они не интересны и не нужны даже теперь. Жизнь складывается вовсе не из всей этой ежедневной суеты, а лишь из реальных достижений. Прошлое же любопытно лишь специалистам, которых Павлов, кстати говоря, привык считать людьми весьма странными или же неудачникам – по-модному говоря, «лузерам», – как спасение и оправдание их нынешней никчемности.

Однако вчерашний ночной разговор с Марусей неожиданно открыл перед ним бездну, в которой, как ни странно, чувствовался значительный привкус зависти. Кажется, поначалу они были вполне в равных условиях. Причем у него возможностей для фантазий с учетом знакомства с большинством европейских стран, было как будто бы даже больше. И вот он видит нечто прекрасное, но вполне реальное, а она… Ей открывается гораздо более глубокое, тонкое. И к тому же она еще и понимает во всем происходящем гораздо больше, чем он. Павлов давно приучил себя никому и ничему не завидовать, всегда помня, что зависть есть признание своего поражения. А поскольку он был совсем не честолюбив, выполнять это правило, скоро ставшее второй натурой, оказалось совсем несложно и даже приятно. А комфорт Павлов любил. И психологический – тем более.

Но самое же странное в нынешней ситуации заключалось в том, что Маруся, при всей его зависти к ее ощущениям и пониманию, которых он был лишен, все же несла в себе то же самое чувство комфорта. Находиться с ней было естественно, легко и приятно. Как дышать после грозы где-нибудь на лесной опушке.

И в принципе можно было бы махнуть на все тайны и загадки рукой, наезжать к ней время от времени, говорить обо всем и любить ее поджарое огненное тело, пахнущее диким зверем и крепким кофе. Но Павлов был слишком мужчиной. Слишком горожанином и слишком современным. А значит, и слишком сиюминутным для того, чтобы просто позволить себе отдаться течению жизни, не рассуждая, а лишь ощущая это течение. И потому за всей этой историей ему необходимо было обнаружить что-то или кого-то… В общем, докопаться до истины было ему просто необходимо. Хотя бы только для того, чтобы спокойно приезжать в это Беково и счастливо целовать сухие маленькие ступни в ссадинах и цыпках…

Собака – остров – музейный старик. Одной ли цепи эти звенья или совершенно разные? Но если разные – то каких цепей? «Хорошо еще, что Сирин молчит», – вдруг подумал Павлов, снова вспомнив, какие странные, на грани реальности, разговоры вели с ним и Тата, и Сев Севыч. Он не видел во всех их словах ни грана настоящей жизни. Но зато в них явно мерцал отсвет чего-то забытого, нежного, настоящего…

Тату теперь уже вряд ли еще раз увидишь. А от Сев Севыча тоже много не добьешься, как показал последний разговор. Полное отсутствие существенности, фактов, за которые можно было бы зацепиться и которые можно было бы раскрутить, окончательно лишали почвы любые рассуждения. Оставался еще Сирин. Его загадочное появление и таинственные исчезновения. И вот теперь еще одно главное – его запах, совершенно совпадающий с запахом Марусиного пса.

Значит, Сирина надо как-то выследить.

В глубине души считая, что затея эта не только совершенно невозможная, но еще и способная принести нечто нехорошее, Павлов к вечеру все же отправился за велосипедом. В ближайшем «Веломире» он купил средненький, за десять тысяч «Атом», «апгрейдил» его и себя еще на столько же и решил немедленно опробовать свои новые возможности.

Сирин спокойно прогулял весь вечер привязанный к раме, никуда не рвался и никаких фокусов не выкидывал. Павлов нарочно стаскал его даже к дому на Морской,[63] все еще внушительному и надменному. Но и тут пес так же надменно проигнорировал даже росшие рядом весьма удобные липки. Впрочем, подобное равнодушие лишь еще больше насторожило Павлова, и он решил отныне гулять с Сириным только таким образом, ни на секунду не отпуская с поводка, накрепко привязанного к раме велосипеда.

* * *

Прошло несколько дней, и тоска по Марусе овладевала Павловым все сильнее. Или это была тоска по разгадке тайны? Он уже не мог различить их. И вообще за эти дни в сознании у него все перепуталось: прошлое и настоящее, Тата и Маруся, Сирин и Вырин, работа и то странное состояние, в которое он впадал, возвращаясь домой и падая в кресло. Ему все чаще казалось, что он не живет, а плавает в каком-то ватном тумане. Во всепоглощающем тумане, скрывающем маленький, беспомощный, как едва-едва родившийся, островок. Или, скорее, лишь пробивающийся к жизни, к реальному миру, росток. А сам себе при этом он представлялся расколотым на какие-то отдельные куски, никак не собирающиеся в целое. И еще почему-то Каем, замерзающим в ледяных чертогах, будучи не в силах собрать из осколков нужное слово. Он отключил телефон и мобильник, потом, задыхаясь от внутреннего молчания, включил. Но все эти внешние, раньше так помогавшие ему во время приступов тоски меры, теперь оказались совсем бессильными. Где-то там, в дождях и начавших желтеть березах, ждала и мучилась от непонимания Маруся – по крайней мере, ему хотелось так думать. Но Павлову страстно хотелось появиться там лишь после того, как ему удастся добыть еще хотя бы какой-то информации. Однако противный самодовольный пес и ухом не шевелил, чтобы пуститься в новое путешествие. Наконец, утром четвертого дня Павлов, уже собираясь выходить, чтобы попытаться развеяться хотя бы однодневным плаванием на «Гуньке», вдруг услышал из невыключаемого теперь радио, что в каком-то монастыре появилась чудотворная икона. Название монастыря он не то чтобы забыл или не расслышал, просто, разумеется, оно ничего ему не говорило. Как, собственно, и само понятие – чудотворная икона. Павлов относился к любой религии уважительно, но равнодушно. Тем не менее сейчас он вдруг подумал, что вместо прогулки на яхте можно было бы прогуляться туда. Разницы для него в принципе не было.

Недолго думая, Павлов тут же позвонил на радио и узнал, что монастырь, словно по гримасе судьбы, находится как раз недалеко от тех мест, к которым он так рвался все последнее время. Неужели это не совпадение, а еще одно звено? Только религии ему теперь и не хватало! Впрочем, закрытый для прошлого и религии Павлов оказался, как ни странно, вполне открыт для всякого рода мистики.

Поколебавшись еще несколько минут под ленивоприщуренным взглядом Сирина, он набрал номер Ольги и, ничего ей не объясняя, лишь попросил ее посидеть с собакой и через час выскочил из квартиры, мучимый виной, надеждой, насмешкой над собой и вообще – с убеждением, что ему пора бы попить какого-нибудь хорошего лекарства.

* * *

Через час бешеной езды Павлов остановил машину у Бекова. Однако Марусин дом встретил его запертой дверью и так и не убранными осколками от линзы на пороге. Они весело переливались крошечными льдинками и снова напомнили Павлову заведомо бесплодные мучения датского мальчика.[64] «Принц, твою маму, жертва принципов», – пробормотал он и зачем-то аккуратно собрал стеклышки вместе с клочками бурой собачьей шерсти. Потом он обошел близлежащие дома, почему-то не вызывающие своей безжизненностью ни тоски, ни отвращения, а лишь навевающие легкую грусть, какая бывает обычно по отношению к чему-то давно несбывшемуся. Купы старой сирени закрывали половины домов, а на открытых местах ярко зеленел мох. Рассохшиеся ступени крылец тихонько подпевали прохладному ветру, над крышами сновали деловитые птицы, которым не было дела до одинокой человеческой фигуры, а в заброшенных огородах еле слышно попискивали полевки. Павлов присел на первое попавшееся крыльцо и подумал, что, может быть, и ночь с Марусей точно так же привиделась ему, как и вечер с Татой, а может быть, и – вся его жизнь. На самом же деле он просто давным-давно сидит здесь, смотрит на закаты и восходы, весны и осени, на вечный круговорот, в котором нет ни хорошего, ни плохого, и все равно, и все равны. Вывела его из оцепенения большущая бабочка с шелковисто-багряными крыльями, севшая ему прямо на нос. Павлов встряхнулся, как пес, вернулся к Марусиному дому и, написав несколько строчек, сунул бумажку между дверных досок. На нее тут же цепко уселась другая бабочка, замшево-коричневая и неуклюжая. Не оглядываясь более, он побежал к машине. Всю дорогу до монастыря Павлову казалось, что он едет не по Киевскому шоссе, всем известному до выбоин и самых незначительных поворотов, а по какой-то неведомой дороге, на которой то тут, то там стояли то римские каменные сооружения, то кружевные дома, казавшиеся совсем хрупкими рядом с могуществом великолепных сосен. А то вдруг привидится летящая над окружающими холмами богиня славы, ничего не видящая своими слепыми каменными глазами.

Глава 15

Пуповина, связывающая монастырь с шоссе, казалась бесконечной, как в дурном сне. Но все-таки она закончилась, как и положено, крупным плодом острова со сверкающими над озерными водами крестами. Тишина вокруг стояла неправдоподобная, и Павлов, помня поговорку о своем уставе, с которым не след соваться в чужой монастырь, не стал въезжать на остров по крошечной дамбе, а оставил машину перед голубыми, чуть звенящими на ветру листами железа – крыльями неведомого ангела, должно быть, охранявшего вход.

На островке оказалось гораздо теплее, чем на материке. Сосны пахли медом. И повсюду самодовольно и бесшумно прогуливались рыжие коты, упруго выгибая спины под солнцем. Но людей не было. Павлов осторожно пошел направо и вверх, поскольку все дорожки здесь представляли собой спираль. Он миновал мостки и сразу за ними какое-то непонятное здание, напоминающее не то огромный сарай, не то готическую часовню. Затем, сделав поворот, вдруг очутился рядом со словно только что сошедшим с английских книжек домом.

Низ этого невысокого двухэтажного здания, сложенный из камня, был весь оплетен плющом, окна белели чем-то воздушным и нежным, а у дверей празднично пенились гроздья лакфиолей. Видимо, почуяв его, где-то в отдалении важно забасила собака. Все это никак не связывалось у Павлова с монастырем, и уж тем более с чудотворной иконой, к которой, как ему казалось, должна была непременно валом валить толпа богомольцев с плачем и причитаниями. Здесь же не было видно не только толпы, но и монахов.

А кроме того, как бы ни ограждали это место островная отъединенность и суровые стены, монастырь был все же совершенно открыт миру. Прямо-таки распахнут ему всей своей своеобразной красотой вперемешку с какой-то наивной простотой, веселыми яблочками на невысоких яблонях и действительно раскрытой дверью какого-то здания. Павлов сразу же предположил, что это, вероятно, трапезная, потому что оттуда доносился легкий и вкусный запах. Павлов немного постоял, щурясь от бликующего золота воды, видной здесь отовсюду, и затем медленно стал подниматься дальше вверх, минуя останки надгробий, прямо к сверкающей куполом церковке, на вид простой и бедной. Однако дверь церковки неожиданно оказалась закрытой. И он продвинулся еще чуть выше, туда, где стоял мощный остов собора, у которого одна стена казалась едва ли не в два раза толще другой. Отсюда, с самого высокого места, открывался прекрасный вид на озерные берега, на одном из которых Павлов вдруг увидал некое подобие разрушенного Версаля. Руины были белыми, как вымытые дождями и временем кости. Ему на мгновение даже стало не по себе от такого уподобления, и острое, болезненное и сладкое чувство какой-то невероятной сопричастности судьбам мира свело ему гортань. Или душу?

Павлов вдруг, сам не понимая почему, засуетился и заспешил вниз. Он никак не мог понять, что с ним происходит; то ли он боялся расплескать память о столь неожиданном ощущении, то ли испытать еще какое-нибудь похлеще. И когда он уже проходил под полурассыпавшимися кирпичными воротами, в спину ему ударил радостный, но отнюдь не удивленный голос:

– Сережа!

Для Павлова, не знавшего, что ангелы способны и на гневную медь труб, он прозвучал воистину ангельским гласом, и он еще некоторое время растерянно оглядывался, не понимая, кто может его звать в этих местах и откуда несется голос.

– Я сейчас, сейчас! – И Маруся появилась наверху в длинной юбке и сбившемся платке, которые на просвет против солнца облекали ее фигуру волшебным синим полупрозрачным сиянием. Голубые ворота в рай, синий ангел… Павлов тряхнул головой. – Ты только что приехал, да? Пойдем, я устрою тебя в гостинице. Как удивительно и… хорошо. Теперь мы с тобой гораздо быстрее просмотрим все списки. Вдруг…

– А что, монахов тут вообще нет? – невпопад спросил еще не пришедший в себя Павлов.

– Почему? Просто они работают сейчас все, и трудники тоже.

– Вырин вернулся? – снова глупо перебил ее Павлов.

– Нет. Но я не волнуюсь. Сейчас конец лета, половина собачьих девок гуляет. А что? – вдруг насторожилась Маруся. – Ты… узнал что-то?

– Нет. Скорее – еще больше запутался. Понимаешь, у меня такое ощущение, будто все, что происходит, происходит не по моей свободной воле, будто меня несет некий поток, ну, такое бывает, когда теряешь управление яхтой и… мчишься… без руля и без ветрил… И в то же время ты знаешь, что у этой неведомой силы есть свои законы и даже своя правда. И если ты сможешь найти или свою ошибку, или исходную точку, в которой потерял управление… И если не растеряешься, то все еще можно исправить…

– Да, – задумчиво протянула Маруся. – Но как быть в том случае, если ты всю жизнь хотел этой ошибки, этого плавания без руля? Если оно дает тебе… упоение… надежду… веру в то, что твоя жизнь жилась не напрасно?

– И ты не боишься? Наверное, ты никогда не плавала вот так… по воле волн?

– Боюсь. Но не за себя. Я, если и буду расплачиваться, то, предположим, знаю за что, а вот другой…

– То есть я?

– Ты. Но пойдем, я все устрою. Я тут уже совсем обжилась за эти сутки. Сейчас найдем отца-казначея… ложе… трапеза… а потом в палаты, я там все так и бросила, тебя увидев. Представляешь, поднимаю голову от венчальной записи Мышецкой и Жерванова и вижу, как ты жмуришься у собора…

* * *

Весь день прошел в чтении ветхих консисторских листов, временами прерываемом лаской нежаркого солнца, шелком ласкаемых котов и псов. И Павлов вдруг, может быть, впервые в жизни понял, что другие люди называют благодатью. Во всем, в каждом движении тела и души разливались нежность, легкость и тепло, и свобода, и уверенность. Монахи, с улыбками проходившие мимо, ничуть им не мешали: в их облике не было суровости, а лишь сквозили некая деловитая простота и еще, быть может, немного лукавства. Но никакого Гильо не было на желтоватых страницах, а искать Тату, увы, следовало, скорее всего, совсем не здесь. – Завтра поедем в Гатчину, – пыталась успокоить Павлова Маруся, но он уже знал, что это бесполезно – да и не хотел.

* * *

Вечером, когда на островке погас последний огонь, и белела только маленькая церковь, они сели на скамью у крошечного пирса. Упруго плескалась лодка, и ей грубовато вторил старый катамаран, неизвестно как здесь оказавшийся.

– А икона? – неожиданно вспомнил Павлов. – Я же приехал сюда, услышав про какую-то чудотворную икону!

– Разве тебе мало этого дня? Настоящего божьего дня? – Маруся обняла его за плечи, обжигая и одновременно давая прохладу. – Я утром сказала, что боюсь за тебя. И это правда. Когда я сидела в пещере, в парке, я на мгновение почувствовала даже не страх – ужас. Безысходность. Необратимость, словом. Называй, как хочешь, но это расплата.

– За что?

– За то, что было открыто. Нам…

– Но послушай. Допустим, я понимаю, тебе был даден этот господин, – в голосе Павлова прозвучала плохо скрываемая ревность, и Маруся незаметно улыбнулась, – потому что ты человек не от мира сего, живешь прошлым, много знаешь… Ты вообще необыкновенная! Но я-то? Ну увидел мираж – так ведь вполне современный. Ничего запредельного в нем, в общем, не было. Такое запросто могло произойти и на самом деле.

– Разве ты не увидел свою мечту?

– Ну, допустим, увидел, – почти с неохотой признался Павлов. – Но почему я? И зачем?

Маруся еле слышно вздохнула.

– Может быть, для того, чтобы встретиться со мной? – с полувопросом-полуутверждением взглянула она на него.

– Послушай, но зачем такие сложности просто для того, чтобы встретиться двум людям? Миллионы счастливых людей встречаются на земле без всяких видений прошлого и будущего.

– Возможно, – уклончиво ответила Маруся.

– Гораздо хуже то, что во всем этом есть ощущение несвободности, заданности какой-то. Я, честно говоря, только сегодня ее и не испытываю.

– Тогда давай еще раз попробуем раскрутить историю назад, раз сегодня мы свободны…

– Но разве мы сегодня?.. – В глазах Павлова застыло какое-то растерянное удивление.

– Это же все-таки монастырь, Сереженька. И у тебя в комнате еще три паломника. А у меня даже четыре.

– Надеюсь, хоть паломницы?

– Угу. Так вот, давай станем вспоминать все-все. Даже самое стыдное и плохое. И смешное.

– Достоевщина какая-то… ей-богу! – едва не чертыхнулся он.

Но, видимо, не зря в церковке на холме дышал, словно живой, темный лик чудотворной иконы, и признания, которые в другом месте и в другое время обычно даются мужчине и женщине с огромным трудом и стыдом, на этом озерном берегу вдруг свершались как-то тихо и просто. И им обоим становилось от этого все легче. И оба делались все ближе и ближе друг другу…

Когда луна стала незаметно таять и перестала уже отражаться в воде, Павлов, не выдержав, закурил. Спичка, как ей и положено, описала дугу, словно маленькая комета, и упала на землю, напоследок вспыхнув чуть ярче и осветив давно втоптанную в землю дешевую пуговицу.

Павлов вскочил, потом сел и неловко улыбнулся:

– Ну да. После того как мы с Ольгой… я нашел на полу… такой осколочек, наверное, оплавленная керамика. Она еще сказала, что это дешевка, фабрика какого-то Мелентьева или Мальцева, кажется. А я не выбросил, мне почему-то казалось, что так я смогу дольше удержать ее… Она ведь была всегда ничья, понимаешь?

– Расскажи мне еще раз про это имение. Такой луг с деревьями, напоминающий Рим, а садовый домик, наоборот, Швейцарию. Да?

– Да. Но его нет, нигде нет. Я же говорил, что объехал все…

– Есть-есть, только это неважно уже. Это, кстати, поместье Щербатского, буддолога. О господи! Взял, чтобы удержать… Я тоже взяла… пуговицу, кажется – чтобы удержать то состояние, что охватило меня тогда. Но ведь удержать невозможно ничего. Мы оба ошиблись, и теперь оба…

– Что ты говоришь?! Что две какие-то фигульки способны вызывать фантомы? Мы же не в Средневековье, Маруся! Я понимаю, что во всех этих ставших ныне такими модными магиях есть какая-то доля истины. Но не настолько же! Подумаешь, буддолог! Да хоть маг и алхимик!

– Дело не в нем. Дело в нас самих. А теперь уже и не в нас. И еще в том, что мы разные. Будто принадлежим к разным мирам… Понимаешь, ты оттуда, из города. Ты рассудок, ночь, запад… А я каким-то образом здесь… Мне очень трудно это объяснить, но я чувствую, что мы не можем соединиться совсем, каждому свое…

– Что-то я перестаю тебя понимать, Маруся! Давай плюнем на все, на все эти пуговицы, осколки, имения! Да, хочешь, я совсем брошу все эти свои шубы. И яхту. И все. Это же ерунда, по большому счету. Давай только любить друг друга и быть счастливыми! Какая разница, каким путем это счастье нам досталось.

– А собаки? – еле слышно ответила она.

– Ну, будут две собаки, что, не прокормим, что ли?

– Хотела бы я увидеть их обеих. Вместе.

– Как рассветет, поедем сразу к тебе, дождемся Вырина, а потом приедем в город, где сидит мой красавец. Вот и все.

– Это ты говоришь сейчас, здесь. И это правда. А как только мы окажемся снова там, все снова станет сложнее, непонятнее… покажется невозможным, – Маруся решительно встала, и платок снова вспыхнул на ней синим, но на этот раз лунным огнем. – И все-таки мы должны, иначе…

– Иначе я сойду с ума, честное слово! – рассмеялся Павлов, подхватил Марусю на руки и понес к машине.

Он шел мимо тропинок, ведущих всегда вверх, мимо финского домика, мимо ворот, куда солнце попадает во время вечерних часов и заливает пространство за ними слепящим светом вечности, и уже у самого выхода на дамбу на миг ему почудилось, будто где-то в камышах промелькнула серая тень. Кавказец у сторожки взлаял испуганно, и снова все стихло. И Павлов не ощущал уже ничего более, кроме жаркого Марусиного дыхания у него на щеке.

Дамба тихонько раскачивалась под ногами, и синие райские ворота на этот раз показались Павлову крыльями огромной неведомой бабочки.

Средисловие

Но пока всевозможные и даже невозможные представители рода папильонов летают над опьяненными головами героев, хорошо было бы все-таки уточнить, чем же они умудрились так опьяниться – или, иными словами, почему же русский человек, начиная безграничной свободой и любовью, заканчивает, как правило, тиранией и ненавистью? Вопрос, на первый взгляд, странный, но корень его тоже имеет самое прямое отношение к виновнику – или, точнее, виновникам этого вопроса. Кто, как не любитель бабочек и девочек, едва ли не половину жизни потратил на то, чтобы развенчать, сокрушить и уничтожить не только бедного, бесталанного, хотя и во многих дальнейших русских бедах повинного поповского сынка[65] – но и титана, предсказавшего эту самую тиранию?[66] Хорошо, пусть, эстет в нем не принимал иную эстетику, читатель – манеру письма, философ (конечно, с этим труднее, но все же сойдемся на том, что любой писатель – философ) – идеологию, преподаватель – тематику. Но откуда же такая ненависть, такая трата времени и сил? Вооруженный всеми достижениями двух минувших веков читатель сам с легкостью ответит на этот вопрос – не зависть, конечно, не ревность, а то бездонное зеркало по имени «Другой», в котором человек видит себя самого. И любителю специфической фауны и не менее специфического женского пола очень хотелось бы увидеть себя в этом зеркале равнозначным – то есть демоном-демиургом, показавшим пропасть, как общественную, так и личную, со всеми ее бесами. Но, увы. И дело не в том, что, предположим, личную пропасть он более или менее показал. Показал, правда, слишком красиво и, что еще более печально, эстетично; некрасивости, которой так боялся когда-то один из главных бесов,[67] тут можно было совсем не опасаться. Кто не помнит пару лет назад на выставке в Русском музее около портрета дочери Серебряковой – трогательно обнаженной полуподростка-полудевушки – неиссякающую толпу новых Гумбертов Гумбертов, большая часть которых таковыми, разумеется, себя только мнила. И наслаждалась.

Да и бесов-то в этой пропасти оказалось что-то маловато – ну хилый и давно всем ведомый бес вожделения, превратившийся под конец литературной жизни его автора еще и в беса торжествующего аморализма. Тоже не ново (нова только абсолютная победа этого аморализма и абсолютное счастье героев его исповедующих) и, главное – скучненько. И как ни одевали этого беса в прекрасные одежды большого стиля, сомнительность не пропадала. В этих бесах не было живой крови. Оно понятно, преподавание в Корнельском университете – не работа на износ у жадных книгопродавцев, а берлинская эмиграция – не сибирская каторга.

Но, если возможно так выразиться, Бог с ними с бесами; показал еще одного, добавил свое слово в их богатый русский пантеон – и на том спасибо. Дело заключается в ином – он, в отличие от ненавидимого им соперника, не показал выхода из этой бездны. И это перечеркивает все остальное. В принципе, у него был шанс: тоска по родине (уж не будем подозревать поклонника оредежских геометрид в том, что и ностальгия была у него чисто эстетическим инструментом; он все-таки ее скрывал достаточно тщательно) дает многое. Но, с другой стороны, уже и за юношескими его предложениями стоят не живые люди, а собственное любование их пониманием и проникновением в их суть. Спору нет, понимание и проникновение блестящие, но другим-то, другим от них ни жарко ни холодно. Кстати, видели ли вы за всю свою жизнь хотя бы одного-единственного человека, плакавшего над его романами?! Ладно плакавшего, но хотя бы возжелавшего уподобиться их героям или уж, на худой конец, просто перед сном по-детски представить себя ими? Возможно, где-нибудь в Монтрё такие субъекты и водятся, но в России… Никто не смотрится в него, как в зеркало, никто не пытается найти ответы на роковые вопросы. Разумеется, он «выше этого», как был выше, например, борьбы с фашизмом, в которой пострадали многие его знакомые (а были ли – друзья?!) по эмиграции. Фашизм претил ему, но, похоже, исключительно эстетически. Он ведь вообще считал оскорбительным для себя любое подозрение в любом сходстве – а уж с фашизмом не боролся только тот, кто к нему принадлежал. Боязнь вторичности – вот его дамоклов меч. И все-таки, небожитель с мировой славой, – он вторичен.

Его прелестные, пахнущие серой сиренью подпетербургские ночи, увы, всего лишь искусная, гениальная декорация для театра одного актера. Всегда утонченнейшего в поступках и ощущениях, но всегда и везде одинакового. И бедный, ничего не знающий и одно только чувствующий станционный смотритель оказывается куда богаче в ощущениях, чем любой герой батовского поместья, в какой бы костюм он ни рядился. Разумеется, начало и конец слишком болезненно и запутанно переплелись на берегах маленькой речонки, но великая пушкинская простота так и осталась непереигранной.

Несколько десятилетий назад, в опьянении новым (то есть, как всегда, хорошо забытым старым), публика опьянялась открытиями инфернальной интеллектуальности точно так же, как Маруся и Павлов. Филигрань письма и аморальность героев были незнаемы читателем или, в лучшем случае, хорошо подзабыты за энное количество лет советской власти. К тому же быть интеллектуалом тогда, в отличие от нынешних времен, было модно. Но чем больше болела и мучилась страна, тем более отстраненно смотрела она на alter ego господина Годунова-Чердынцева.[68]

Время, оценивающее сострадание как этический хлам, не может длиться долго, и за увлечение им раньше или позже приходится расплачиваться. И, быть может, только наличие противовеса, другого берега русской культуры, помогает не только выживать, но и жить. От Достоевского до Пушкина гораздо ближе, чем от Набокова до спасения души.

Откройтесь же, синие ворота!

Глава 16

Внешний мир встретил их затяжным дождем и требовательными звонками мобильного телефона. Не успели они выехать за пределы «русской Швейцарии», как на Павлова навалилась уйма проблем со сложностями на таможне, с продлением срока аренды и даже с увольнением продавщицы Светланы – а от Павлова, надо сказать, никогда никто не уходил по собственному желанию, поскольку такой халявной работы, как у него, в городе было поискать.

– Я же говорила, – улыбнулась Маруся, а Павлов даже внутренне поблагодарил судьбу, поскольку ему совсем не хотелось, чтобы Маруся вот так вот сразу встретила у него в квартире Ольгу. Или наоборот.

Он завез ее домой, и еще с шоссе они услышали возмущенный и требовательный лай Вырина. И пока Маруся целовала и ласкала блудного пса, Павлов с какой-то настороженностью вглядывался в его резкую дворняжью пластику и все пытался заглянуть в хитрые собачьи глаза. Но Вырин, словно нарочно, все время поворачивался к нему спиной или боком и вообще держался с Павловым нагло и пренебрежительно. Да и пахло от пса сейчас совсем не так, а лишь чертополохом и собачьей колючкой, в изобилии украшавшими его буйные клочья.

Павлов долго целовал Марусю на крыльце и обещал вернуться, как только уладит все дела. Это звучало глупо, потому что все дела на самом деле заключались только в них самих и в той странной истории, в какую они попали.

– И все-таки: будь поосторожнее, – шепнула ему напоследок Маруся.

– Да в чем?

– Не знаю. Подумай несколько раз, прежде чем что-то сделать, – или, вернее, прочувствуй. У тебя есть велосипед? – неожиданно перебила она сама себя.

– Есть. На днях купил. А что? Хочешь, я тебе тоже привезу, вместе будем ездить…

Но Маруся посмотрела на него с каким-то страхом:

– То есть ты хочешь сказать, что купил его уже после… всего?

– Ну да, – ответил Павлов, не хотевший рассказывать Марусе о своем опыте с Сирином до тех пор, пока не будет хоть какого-нибудь результата.

– Зачем? Разве тебе мало машины? – Она спросила так требовательно, словно подслушав его намерения.

– Но это ж совсем другое…

– Велосипед, велосипед… – несколько раз протянула Маруся, словно впервые услышала это слово. – Ах, прости, просто уже, должно быть, совсем крыша едет после бессонной ночи. Совсем отвыкла, – с каким-то извиняющимся выражением на лице улыбнулась она и сдунула с губ прилипшую прядку. И было в этом движении столько непонятной прелести, что у Павлова навернулись на глаза слезы. Он наспех обнял ее и побежал к машине.

Гоня «шкоду» сквозь проливной дождь и чувствуя себя в потоке воды совершенно отъединенным от остального мира, он думал о том, что вот это Марусино движение, быть может, результат бесконечного, долгого ряда чувств любви, которые испытывали друг к другу давно умершие и неизвестные ему люди. Что подлинная красота создается только любовью и ничем иным. И что нынешнее худородство, окружающее его со всех сторон, есть только плод соединений опять-таки многих людских поколений, промаявшихся без любви и сходившихся лишь по какой-то идиотской необходимости, расчету и похоти. И разве сам он жил не так? Какое счастье, что у него пока еще нет детей…

Мысли эти были легкими и ясными. Но в то же время и очень мучительными, и Павлов подсознательно даже ждал, чтобы внешний мир вмешался в их течение и повернул на другую тропку. Но водный кокон расхлябавшейся стихии держал его нежно и плотно, почти убаюкивая и давая полную волю подобным рассуждениям.

И вот где-то уже у Поддубья Павлов, совсем не привыкший к такой откровенной обнаженности мысли, усилием воли вынырнул на поверхность глотнуть простого земного воздуха – и сделал то, что хотел сделать еще там, как только увидел вернувшегося Вырина. Он набрал номер Ольгиного мобильника.

Сначала она долго не отвечала, а затем ее «здравствуй» прозвучало как-то нехорошо. Какую-то долю секунды Павлов, не желая поверить в то, что все отчетливей начинал подозревать, все еще пытался списать это на ревность, совсем забыв, что Ольга никогда и никого ни к кому не ревновала.

– Я не хотела тебе звонить, такие вещи лучше говорить глядя в глаза, – наконец, твердо произнесла она. И Павлов подумал, что не зря ее любило столько мужчин – она умела говорить правду. – Ты далеко?

– У Поддубья, короче, перед Гатчиной. Буду через пару часов максимум. Пробки. Не уходи. Если ты еще у меня, конечно.

– В общем, пока ничего страшного. Не переживай. Дело не в… Ладно, до встречи.

Вот так. В общем-то, все уже вполне ясно. Этого хватает. Технические подробности, конечно же, интересны, но уже не принципиальны. Когда же он, собака, сбежал? Всю оставшуюся дорогу до дома Павлов опять путался в подсчетах, расчетах и соображениях, которые казались до того безумными со стороны, что у него по-настоящему заболела голова. По дороге он заехал в магазин и купил бутылку некогда в юности понравившегося ему армянского коньяка «Ной».

* * *

Ольга встретила его, демонстративно держа в руках поводок с пристегнутым ошейником.

– Вывернулся, как мокрая выдра. Хо-хо, – Ольга весьма похоже изобразила смешок выдры, когда та бывает чем-то недовольна. – И все. Я ничего не успела сделать.

– Да успокойся. С ним ничего не должно случиться, не в первый раз. Когда он удрал?

– Сразу же, как ты уехал. Я подождала с полчаса, чтоб он успокоился, и пошла к ТЮЗу. И ведь, скотина, вывернулся не в парке, а прямо на переходе. За машины, за машины. Они гудят, я ору – и нет собаки.

– Ясно, – хмуро ответил Павлов и, чтобы Ольга не отнесла этой его нахмуренности к себе, улыбнулся. – Сядем, выпьем.

Они уселись под телефоном-автоматом, и Павлов впервые заметил, что и Ольга, и его бывшая жена, и еще многие, и даже Маруся – все чем-то неуловимо похожи: то ли худобой, то ли рожью волос. И только Тата, смуглая нездешняя Тата была совсем другой. Впрочем, мечте и положено быть другой, ни на что близкое не похожей.

– Слушай, а ты знаешь что-нибудь про некоего Щербатского?

Ольга медленно выцедила рюмку:

– Федора Ипполитовича? Все приличные люди знают.

– Ну, я же не отношусь к этой категории, так что колись.

– У тебя появились неожиданные интересы. Зачем тебе эта старина?

– Очень нужно, правда.

– Востоковед, индолог, тибетолог. Спец по индийской поэтике, философии буддизма и эпиграфике. Еще, кажется, баловался археологией, что ли. Работал в нашем универе вместе с академиком Ольденбургом, одним из первых получил академика при Советах, в Европе благодаря ему, можно сказать, открыли для себя другую Индию. Он лет двадцать жил на Востоке. В Индии лекции на санскрите читал. Труды в основном по индийской логике.

– Мне бы больше про Индию.

– Собрался? Оригинал! Ехать в Индию по Щербатскому – класс. Я всегда говорила, что в тебе, Павлов, что-то есть!

– Вынужден тебя разочаровать – не собираюсь я ни в какую Индию. Но ведь, если человек двадцать лет прожил в Индии, то он неминуемо должен был обучиться и всяким разным их штучкам, вроде йоги, астрала, ну, там, в пещере сто лет без воды и пищи…

– Да брось ты весь этот бред, это же внешнее. Но если тебя все это действительно так интересует, сходи к одному человеку на философский. Он тебе мозги быстро вправит.

Разузнав поподробней про столь нужного ему человека, Павлов быстро сменил тему, и они допили коньяк, намеренно болтая об ерунде. Но на прощание Ольга словно нехотя сказала:

– Тебя не туда тащит, Павлов. Яхта, веселый бизнес, девки, книги хорошие – это да, твое. Но какого черта ты лезешь в то, чем надо заниматься с детства? То есть просто-напросто быть другим человеком? Знаешь, сколько народу свернуло себе на этом шеи?

– В переносном, конечно, смысле? – ухмыльнулся Павлов.

– Да нет, в прямом. Что с псом-то будешь делать?

– Ждать.

– В универ сходи, – и Ольга, как всегда, не прощаясь, выскользнула за дверь.

* * *

Павлов подходил к обшарпанному желто-белому античному зданию с какой-то вдруг непонятно откуда взявшейся неловкостью и неприятным самоуничижением. Все-таки когда-то он считал юношей, учившихся здесь, особенными, почти кастой. И хотя давно уже понял всю ложность и даже нечестность этого представления, все же начинал ступать все медленнее и осторожнее. Поднявшись направо, он, не любя лишние расспросы, долго лазал по кабинетам, пока на повороте не замер от неожиданности. В первое мгновение ему показалось, что время играет с ним шутку: в десяти метрах от него стоял рождественский старикан, только лет на двадцать моложе. Седая бородка здесь коротко курчавилась смолью, серые глаза тоже были еще черными, но фигура, пластика, дух – обмануться было невозможно! Да, сейчас бы ему красную шубу, а не спустя столько лет! Павлов даже зажмурился от реальности видения и сочного сочетания черного и алого. И совсем уже не к месту ему вдруг припомнился черный плащ с кровавым подбоем. Еще несколько секунд Павлов боролся с желанием подойти и сказать что-нибудь вроде пароля, например «Гумберт Гумберт»,[69] и услышать в ответ, например, «Ортега-и-Гассет».

Однако, усилием воли отвязавшись от этого желания, он медленно, словно охотник, двинулся будто бы в обход этого странного человека и через пару шагов заметил, что и тот смотрит на него внимательно и даже несколько лукаво. Приблизившись еще на несколько шагов, Павлов почувствовал, что от человека идет тугая волна жара. «Да нет, никакая шуба тут, пожалуй, не нужна», – еще успел он подумать, как человек улыбнулся, показав сразу все тридцать два белых зуба.

– Должно быть, вы и есть Сергей Павлов? – неожиданно не столько спросил, сколько утвердил этот философ, тоже подозрительно смахивавший на лесовика, и, заметив по удивленному виду Павлова, что не ошибся, пояснил: – Ольга мне верно вас описала. Пойдемте… да хоть сюда, – и он ловким движением уселся на перила, под которыми пустело три лестничных проема. Павлову опять не к месту вспомнился огненный вырский петух. – Садитесь же, – любезно пригласил бородач и звонко хлопнул небольшой ручкой по отполированным перилам. – Так вы интересуетесь Щербатским? Но что именно вас интересует? Федор Ипполитович был человеком весьма разносторонним.

Павлов уже растерялся окончательно. В самом деле, что именно хотел он узнать у этого бойкого бодрячка, преподающего в университете? Он, Павлов, еле-еле да и уже давно закончивший всего лишь среднюю школу.

– Да вы ведь, конечно, знаете, Щербатский долго был в Индии и там, вероятно, постиг какую-то особую восточную мудрость… – постарался, как можно определеннее, выразить свой главный интерес Павлов.

Философ вновь не смог сдержать улыбки, но ответил как можно спокойнее:

– Да, он занимался в основном буддийской логикой.

– А чем она отличается от Аристотелевой? – вздохнул Павлов, чувствуя, что разговор снова ускользает не в ту сторону.

– А что вам известно об Аристотелевой логике? – лукаво сузил глаза философ и вместо петуха стал похож на манула.

– В общем… ничего, – откровенно ответил Павлов, не самыми хорошими словами вспоминая Ольгу, сосватавшую ему этого университетского господина. – Я понимаю, трудно рассказывать об отличиях, если я не знаю ни того ни этого. В таком случае, простите, и…

Но на этот раз философ поощрительно улыбнулся:

– А вы сообразительны. Сообразительным, по Аристотелю, является человек, который легко находит средний термин. Видите ли, по Аристотелю, каждое суждение имеет большую посылку, малую посылку и вывод. Например, если я скажу: «Идет туча, значит, будет дождь» – то… – он на мгновение замолчал и косо глянул на Павлова с лукавым интересом кота, почти поймавшего мышь.

– То… то есть – туча означает дождь – это и будет средний термин?

– Вот видите, я же говорю, что вы сообразительны. В буддийской же логике суждение состоит из пяти высказываний. Например, известная русская поговорка «нет дыма без огня» может быть построена следующим образом: на этой горе огонь – раз, ибо там дым – два, нет дыма без огня, сравни кухню – три, и здесь так же – четыре, стало быть, это так – пять. Ведь так, не правда ли?

– Так, – обескураженно согласился Павлов. – Но… так много и так подробно…

– Да, так много и так подробно, потому что выводы нужно делать не только для себя, но и для другого, не правда ли?

– Правда.

– А знание для буддиста – это не наш идеальный предмет, а событие мысли, которое случается во времени. И ум устанавливает связи этих событий и хранит их в памяти. Поэтому всякое знание – это знание именно там, где оно есть, и именно в сопутствии с тем, с чем оно есть.

– Да, да, я понимаю, – Павлов незаметно постарался податься вперед, ибо чувствовал, что уже перестает что-либо понимать, и глубина пролетов под ним становилась настоящей бездной.

– И если кто-то не будет соблюдать все правила построения знания, то может случиться так, что слова не будут сообщать никакого смысла, – будто чувствуя его состояние, с легкой усмешкой продолжал философ, – ведь язык вполне в состоянии выражать то, чего нет.

– Да-да, – вдруг приободрился Павлов. – Например, сейчас нет, а сто лет назад было… – рискнул он сыграть ва-банк, в то же время опасаясь потерять едва забрезжившее понимание.

Сосед тотчас тоже подался вперед, точно повторив его недавнее движение.

– Верно. Но это все-таки есть, если это есть не только для вас, но и еще для кого-то… – Последние слова прозвучали для Павлова как гром, и, словно уловив растерянность собеседника, философ перевел разговор: – Вы читаете по-английски?

– Нет, – истина стремительно улетала вниз, в пролет.

– Жаль, Щербатский все труды писал на английском. Впрочем, недавно у нас вышел небольшой двухтомник его работ на русском. Посмотрите…

– Хорошо, спасибо, непременно, – как за спасительную соломинку, ухватился за это предложение Павлов.

– А вообще, он действительно оказал немалое влияние на Запад. Да вот хотя и неожиданный, но весьма наглядный пример – Владимир Владимирович.

– Но ведь он, как я помню, учился на юридическом, – пробормотал Павлов, у которого уже гудела голова.

Однако философ щедро пропустил его слова мимо ушей:

– Да и всего-то посетил Федора Ипполитовича один раз, еще в Тенишевке, с батюшкой, и сам англоманом был первостатейным с детства – ан нет, проняло, проняло и, главное, запомнилось. И до конца дней, видимо, не отпускало. А в Штатах тем более. Ну, ежели вопросов больше не имеете, не смею вас дальше задерживать. И, будто взмахнув крыльями, человек соскочил с перил и исчез за ближайшим углом. И только рядом с Павловым еще некоторое время стояло тепло, как от остывающей печки.

Глава 17

Маруся долго стояла на крыльце Ярославной, хотя ей не было видно с него ни дороги, ни машины. Да к тому же ни солнца, ни ветра не было и в помине, и не к кому было ей обратить свои тоскующие жалобы.

Спалив си луги, степи,

Спалив i князя, i дружину,

Спали мене на самот?!

Або не грiй i не свiти.

Загинув ладо… Я загину…[70] —

все-таки осторожно прошептала она холодному дождю, невесело рассмеялась и зашла в дом. Дом этот то ли из-за своей ветхости, то ли потому, что Маруся так или иначе была в нем все-таки не родной, всегда успевал приобрести нежилой дух даже за пару дней хозяйского отсутствия. Вот и сейчас в нем все выглядело остылым и чуждым, и она еще долго бесцельно тыкалась по углам. И, будучи не в силах отвязаться от пришедшего на ум малороссийского соловья, бормотала Маруся на разных языках начало его завета:

Як умру, то поховайте

Мене на могилi,

Серед степу широкого,

На Вкра нi милiй…[71]

Когда-то давно, когда Маруся была еще совсем маленькой, попалась ей на глаза крошечная синяя книжечка, где этот завет был напечатан на ста различных языках. И это произвело на нее такое впечатление, что она невольно выучила, но не полностью все стихи, а лишь их начала, разумеется, не справившись с японским, ивритом и прочими таинственными алфавитами.

«Ёлгенимлей, асырагъыз сиз мени къабырда…»[72] – механически говорила она, убирая грязную чашку – и затапливая печь: «When I shall die, then bury me…»

Вырин вертелся рядом и все почему-то слишком уж преданно заглядывал ей в глаза. Она накормила его остатками сыра и все глупо твердила и твердила заветные строки: «Kun ma knolen – leposija…»

И появившаяся неведомо откуда мысль о смерти теперь почему-то так и не отставала от нее. Маруся забралась с ногами на кровать. Прижалась к собаке и призналась себе, что эта неуместная мысль на самом деле появилась хотя и неведомо откуда, но точно известно где: под сводами красного паркового грота. И, наверное, не случайно погнал ее оттуда хозяин места! Конечно. Всем известны всяческие спелеологические байки про белых монахов и дам, появляющихся в пещерах. Про сгинувших навсегда искателей счастья, в здешних местах усугубляющиеся еще и якобы оскверненной провалившейся церковью. Но все это были поверхностные лубковые истории, никогда не затрагивавшие большего – глубин души. Но мысль о смерти возникла где-то в подсознании, и даже не в подсознании, а именно в той самой глубине души, куда иногда человек заглянет на мгновение и тут же отведет нескромный и мало что понимающий взгляд. В принципе, Маруся могла бы и вовсе не вспомнить о ней, если бы не эти подвернувшиеся совсем по другому поводу строчки. «Noch main tojt begrot mich, brider…»

«А и правда, иногда сладко помечтать о том, где же окажется твоя могила», – с замиранием сердца подумала она. Вот и человек, прославивший этот парк, например, можно сказать, всю жизнь мечтал о здешних краях, как о некоей сказочной стране, в которой, наконец, он мог бы упокоить не только плоть, но и дух. Не о лиловом Петербурге мечтал и не о швейцарских горах, а о дебрях со всякой аксаково-тургеневской дичью. И, разумеется, не домечтался. Точно так же, как и другой его последователь так и не пришел умирать на Васильевский остров.

Возможно, потому, что для мечты настоящей, а не условно-поэтической не было у него какого-то органа, не задавленного блеском рассудка и насмешки. А вот другой, хоть и мечтал куда скромнее – всего лишь о милом пределе, – все ж оказался рядом с отеческими полями и гробами, потому как был плоть от плоти этих полей и гробов. И пепелища его давно проросли жизнью, а бледный огонь первого так и продолжает лизать все оставшееся, и они все горят и не сгорают, хотя при этом и не становятся реальностью. Но, кажется, и этот оказался там, где просил.

«Нет, все-таки надо добраться до петушиной Выры и поговорить. Все надо выполнять до конца. А еще главнее – не отказываться от первоначальных движений души», – все пыталась прийти к какому-то определенному решению Маруся и успокоиться. Конечно, она робела. Она, как человек ищущий и живой, всегда испытывала смущение перед людьми, которых считала умнее, благороднее или талантливее себя. Другое дело, что в жизни их встречалось не так-то и много. И в то же время она всегда с радостью признавала чье-либо превосходство и с тоской смотрела на большинство, бездарно уверенное в себе, своих детях и своих делах.

Встреченный в болоте старик был, конечно, далеко не из числа всех этих самоуверенных посредственностей, если он, конечно же, существовал в действительности, а не лишь как плод ее воображения, как Артемий Николаевич и остров посреди неизвестной речушки. Подслушанный разговор про Ортегу-и-Гассета все-таки еще ничего не доказывал. С другой стороны: если он даже и человек вполне реальный, а не дух, охраняющий дьявольское наследие любителя эльальбумов и карамор,[73] то чем он может помочь ей?

* * *

И все-таки Маруся дождалась, когда тучи, будто небесную мышеловку, раздвинули свои края и поманили щелью беззащитной голубизны. Денег, которых было обидно мало и которые могли появиться теперь совсем не скоро, Маруся решила не тратить и идти пешком. На столе жалким укором лежала очередная книга про ни в чем не повинного сэра Эндрю, наверняка жаждавшего выбраться из опасных венецианских каналов, а заодно и из жалкой обыденности английских фраз на простор русских полей и предложений. Марусе было жалко героя, но оказаться сейчас на Лидо вместо Выры она позволить себе не могла. Правда, вишневый плащ мигнул тревожным огоньком, но быстро погас, растаяв в глубине палаццо и картины. Перед выходом Маруся суеверно бросила карты – сверху лег, как и следовало ожидать, валет бубенчиков.

* * *

Маруся медленно шла с обиженным Выриным на поводке под косыми переплетениями дождевых и солнечных нитей. Они были такими щекочущими и ласковыми, что она даже подумала – вот эти тонкие ниточки, пожалуй, куда надежней толстой брезентовой ленты в ее руках. Небо связано с землей гораздо более прочными узами, чем люди, животные и вещи. Пес, поначалу резвившийся вовсю, после того же Парушина, где Маруся недавно разговаривала с прижимистой бабкой, вдруг успокоился, потом загрустил, потом захромал, а у самого поворота на Батово демонстративно улегся на обочине, вздыхая и даже постанывая. Маруся внимательно осмотрела его лапы с ороговевшими от постоянного беганья подушечками и не увидела ни пореза, ни заноз. Однако собака судорожно дышала, сглатывала слюну и заводила зрачки под веки, отчего казалась едва ли уже не готовым покойником.

– Зачем ты притворяешься, Вырин? – строго потребовала Маруся, хотя какая-то доля испуга все-таки закралась ей в сердце. – Чтобы опять убежать? Так я тебя отпущу и без всяких фокусов. Но только чуть позже. Ты мне нужен сейчас, понимаешь? Я без тебя… ничего не найду и не узнаю. Понимаешь? – Пес томно выкатил один зрачок. – Куда ты собрался бежать? Давай я пойду с тобой… – Теперь оба глаза смотрели на нее с неподдельным изумлением, словно говоря: «Ты, видно, голубушка, с ума сошла! Куда это ты собралась идти? И, вообще, как не стыдно путать человеческий путь с собачьим…» – И потом, ты опять сейчас исчезнешь невесть на сколько, и мы с Сережей… – Тут Маруся остановилась, не будучи в состоянии сформулировать мысль дальше, а Вырин, пользуясь этим явным замешательством, гордо встал и, не торопясь и не скрываясь, легонько потрусил, делано прихрамывая, к холму. За ним беспомощно волочился поводок. – Постой. Дай хоть поводок отцеплю, запутаешься же где-нибудь, дурак! – запоздало и не совсем уверенно крикнула Маруся, но Вырин только весело оглянулся и припустил прочь волчьим размеренным махом.

Остальную дорогу Маруся проделала без всяких приключений, обладая счастливым – а может быть, скорее, совсем не счастливым и, главное, непродуктивным – свойством видеть окружающее не таким, какое оно есть, а таким, как ей хочется. И сейчас, проходя мимо церкви, за которой сливочной пасхой притаился склеп, мимо школы и мимо трактира, она видела лишь еловую глушь по верхам крутых берегов, плотину водяной мельницы, резную пену воспомоществовательного заведения, пыльную сирень да над всем этим розовое облако почтовой станции, откуда небесные кони все несут и несут из века в век этот край в неизвестность и тайную славу.

Улочка по случаю дождя была пустынна и молчалива, и только у нужного дома стоял у забора старый велосипед, напоминающий своим видом ту самую карамору. Маруся вздрогнула и зачем-то подошла поближе, словно велосипед мог вдруг превратиться во что-нибудь другое, в ту же карамору, например, и тотчас унестись отсюда, оставляя крошечные круги на стоячей зеленой воде. А вместе с ним исчез бы и его хозяин.

Однако велосипед, бедный потомок сверкающих «Энфилдов» и «Свифтов», так и остался стоять на месте. Маруся вместо того, чтобы постучаться, почему-то тихонько нажала никелированный язычок звонка на его рукояти. Звонок залился грустно, словно оставленное маленькое животное. Однако вслед за этим ничего не произошло. Только через пару минут, когда Маруся подумала – «А не нажать ли на этот рычажок еще раз, да поуверенней», – калитка отворилась, и появился безо всяких чудес тот самый лешачок-садовник. Ныне он выглядел самым обыкновенным пожилым человеком в футболке и джинсах.

– Добрались-аки? – усмехнулся он. – И без иголочки в отвороте? И, конечно, без вашего трусливого спутника. – Маруся растерялась, не сразу даже поняв, которого из ее спутников имеет в виду хозяин. – Ну да с ним еще отдельный будет разговор. А вы зачем же пожаловали?

Маруся пригладила мокрые волосы:

– А вы знаете Вырина? То есть мою собаку?

– Еще и Вырина! Каков ракалья, а? Подумать только – Вырин! – Хозяин вдруг остановил свой смех. – Бог с ним. Так вы насчет него, что ли?

– Нет. Я пришла спросить, не знаете ли вы какой-нибудь местной истории о чьей-то смерти в парковом гроте… – Директор снова нахмурился, и Маруся добавила, стараясь быть честной до конца: – Нет, вообще-то я с самого начала хотела не об этом, а о том, как могло получиться… В общем, не так давно я заблудилась в лесу и попала в маленькую усадьбу, настоящую, с настоящим хозяином…

– Эко диво! Нынче такого полно, вот прошлый месяц Фан-дер-Флитов купили, а в Крицах так и вовсе полноценную усадьбу с настоящей барщиной устроили. Только попусту все это, Гераклита, что ли, забыли…[74]

– Но он был… тогдашний. И дом не новодел. И бульонка серебряная…

– Нашли доказательство – бульонка!

– И самое… самое страшное… – непроизвольно вырвалось у Маруси, – что в то же время… – но она тут же осеклась, не зная, вправе ли открывать чужую, полностью не принадлежащую ей тайну.

Но хозяин, казалось, пропустил ее последние слова мимо ушей.

– А вы знаете, что вода в Оредежи самая радиоактивная по всему Северо-Западу, а? Сколько там срок распада? Тыщу лет, две? А тут всего-то пустяк, столетие, не больше. Да вы, верно, пешком. Небось устали с дороги. Пойдемте, напою чайком… царским.

Напоминание о чем-то царском прозвучало несколько двусмысленно. Прямо как некий эвфемизм, возвращающий к тем временам, когда на холме стоял не серо-сиреневый дом, а дворец пытаемого отцом царевича. Чай, принесенный на ту же веранду, где Маруся заснула, оказался, конечно же, не пыткой, но все же чем-то непривычным. Все ее существо от такого царского приема и непонятно пахнущего напитка сделалось вдруг каким-то податливым и одновременно тяжелым. И, как будто почувствовав ее состояние, хозяин с неким домашним спокойствием пояснил:

– Это эпилобия, ну, иван-чай с патокой и ромом. Раньше на него бабочек ловили…

– А теперь, значит, человеков, – уверенно закончила Маруся.

– Зачем мне вас ловить, помилуйте, когда вы сами сюда пришли! Да и туда, в общем-то, тоже… – Но тут вдруг где-то на тракте призывно засигналила машина. – Вот незадача. Маруся – вас ведь так, если не ошибаюсь, зовут? Там машина с яйцом приехала. У нас ведь, несмотря на двадцать первый век, в магазине не купишь. У меня вот и велосипед наготове. Вы тут посидите. Полчаса буквально, а то и меньше. Я только съезжу, возьму и тотчас обратно. Вот вам пока для развлечения, – уже уходя, сунул он Марусе какой-то альбом, а потом как-то странно замахал руками, сделавшись от этого похожим на бьющееся в окне крупное насекомое, и мгновенно исчез, будто действительно нашел третий выход.

Глава 18

Совершенно не сомневаясь в том, что Тенишевка – это какая-нибудь очередная усадьба, которые вдруг стали играть для него такую странную роль, Павлов пустился в новое путешествие – на этот раз «верхом на мыши». Он вообще очень любил этих маленьких милых животных, тысячами гибнувших не только под ножом науки, но и от рук глупых людей, не способных видеть красоту ни в каком другом живом существе, только в отдельных представителях себе подобных. Поэтому он трепетно относился не только к жуликоватым обитателям своей «Гуньки» и лестниц, но и к инструменту. Некая Тенишевка нашлась в Оренбургской губернии, потом наскреблась еще пара-тройка, но ни о каком ученом при этом речи не шло. Звонить Ольге было уже неприлично. Честно говоря, Павлов устал. Постоянно жить в какой-то неверной туманной атмосфере недоговоренностей, намеков, видений. То и дело выпутываться из каких-то непонятых коллизий непривычному человеку трудно, тем более, если не можешь толком понять даже половины происходящего. Он в который уже раз удивился, почему это выпало именно ему, и так же в который раз пришел к одному и тому же выводу, что теперь должен добиться правды во что бы то ни стало. Потому что только после этого он сможет, наконец, успокоиться. Да и это следовало сделать хотя бы ради Маруси – или, скажем по-другому, – в благодарность за ее появление.

Впрочем, едва только он отрывался от ее жарких рук и оказывался не в продуваемом всеми ветрами Бекове, а в городе, ему все чаще и настойчивей начинало чудиться, будто и она вовсе не одетая плотью и согретая кровью живая женщина, а точно такой же морок, как и все остальное. От такой мысли сжималось его сердце и скрипели зубы, но избавиться от этого тревожного состояния теперь было можно только одним-единственным способом – снова взяв Марусю за руки. Однако самое удивительное во всей этой истории заключалось в том, почему несмотря ни на что Павлов не делает этого, почему медлит. Занимается какими-то глупыми изысканиями и все как будто чего-то ждет. Вообще, это «как будто» стало слишком часто присутствовать в его мыслях и даже чувствах. И это придавало его нынешнему существованию дополнительную зыбкость и условность.

Павлов ласково погладил пальцами зря потрудившуюся мышку и скосил глаза на Сирина. Пес, появившийся только к самой ночи после его возвращения из монастыря, на этот раз оказался без всяких ссадин, но почему-то с сильно натертой шеей. Можно было подумать, будто пса держали на привязи. Павлов долго смотрел в его медовые глаза, искренно надеясь увидеть там хотя бы какой-то ответ, но пес принялся блаженно щуриться, выгибаться, как будто он котенок, и изображать наслаждение, доходящее до идиотизма. И все последующее время он сразу же прибегал к этому способу, едва только Павлов начинал его гладить. Таким образом, между ними установились некие странные отношения. Не то жертвы и охотника, хотя неизвестно, кому какая роль принадлежала на самом деле. Не то соперников, не то заговорщиков.

И сейчас Павлов обернулся на водную кровать не случайно. Все это время, пока он искал потерявшуюся во времени и пространстве Тенишевку, он ощущал на себе пристальный взгляд Сирина, изображавшего сладкую собачью дрему после сытной трапезы.

– Ну и что? – полувопросом-полуприговором обратился к нему Павлов. Пес застучал мощным хвостом. – И где же она, эта таинственная Тенишевка? – Сирин до взвизга открыл в зевке розовую пасть, и в глазах его Павлов вдруг увидел притушенный смех. Он неожиданно взбесился и рывком стянул Сирина с постели. – А если я тебя сам вышвырну. А?! – На какое-то мгновение Павлову вдруг показалось, что, избавившись от собаки, он вновь вернется в ту «доостровную» жизнь, где все будет ясно, понятно и спокойно. Но уже в следующее мгновение он не только понял, что приступы его необъяснимой тоски с тех пор исчезли, но и ужаснулся тому, что прошлая жизнь вдруг и в самом деле может вернуться. Более того – испугался этому.

Сирин же, как ни в чем не бывало, потянулся сам и потянул его в коридор – гулять.

* * *

Они долго катались по городу, то есть катался Павлов, а Сирин исправно таскал его, как рикша, на поводу. Правда, один раз пес не рассчитал и, проскочив спокойно сам перед каким-то фургоном, едва не угробил своего хозяина. Павлова задело не сильно, но швырнуло порядочно, и после этого он отвязал поводок от рамы. Пес, однако, к его немалому удивлению, никуда не рванул, а скромно и воспитанно побежал далее рядом и чуть впереди велосипеда. И Павлов, на всякий случай не сводивший с него глаз, вдруг обнаружил, что они едут почему-то уже по Караванной. Сирин же как-то вожделенно и тоскливо, подсекая велосипед, все забирает вправо к мосту. Мелькнули каменные лошадиные головы, выпрастывающиеся из круглой стены, затем пахнуло пронзительным запахом фонтанной воды, и вот они уже резво покатили по Хамовой.[75] Пес трусил уверенно и неожиданно нагло присел на газончике прямо перед Театральной академией. Делал он это свое обычное дело с каким-то победным торжеством и высокомерием, после чего закидал вход в академию комьями земли. Один из них попал прямо в лицо выходящему длинноволосому парню. Тот сначала выругался, но потом, увидев и поняв откуда и чем в него попало, вдруг громко расхохотался. – Видно, не только нашего брата достало это заведение! – Услышав такое, Павлов тоже вспомнил, как его одноклассник, в свое время изрядно потрепанный школой, стал регулярно выводить свою собаку гадить в школьный двор. И как выяснилось, таких мстителей оказалось немало. Они радовались друг другу, смачно поощряли питомцев и уходили оттуда совершенно счастливыми. Парень же тем временем уже говорил подошедшему приятелю: – …Еще и ВВ писал, что Тенишевка ничем не отличалась от прочих школ мира, и гадостей в ней было не меньше, чем сейчас у нас.

– Если не больше! – подхватил приятель, и они, посмеиваясь, скрылись в соседнем погребке.

Вот так вот! Далекое неведомое поместье оказалось всего-навсего училищем. Впрочем, в Петербурге порой случаются вещи и похлеще.

Павлов тоже рассмеялся: но над собой. И, главное, над тем, как его Сирин, вполне оправдывая свою кличку, красиво мстил надоевшему еще в далекой юности учебному заведению. Он расцеловал пса в нос, и они помчались домой.

* * *

Все дальнейшее уже не составляло проблемы. Верная мышка быстро принесла Павлова в заброшенное имение.

Лютка стояла на древних новгородских землях, через которые волнами катились шведы, крестоносцы, поляки, литвины, и земля ее густо была напитана русской кровью вкупе со вражеской. Кровь эта с веками прорастала мощными борами, но порой выкидывала коленца и выдавала что-нибудь далекое, вроде дамасских роз или пиний Кампаньи. И речонка с больным именем Язвинка послушно несла лепестки и опавшие иглы своему феодалу – Оредежи, разливаясь и затопляя все кругом. Подполковники и контр-адмиралы, статские и тайные советники ничего не могли сделать ни со своеобразной растительностью, ни с капризной речкой, пока в конце века девятнадцатого Лютка не попала в руки Щербатского. И он не стал спорить, а, следуя тайной свободе востока, попытался обернуть странности места себе на пользу. Из необычных деревьев он сделал прекрасный пейзажный парк, перед домом разбил сквер, поставив экзотические пинии и туи стражами genius loci, а своенравную Язвинку усмирил запрудой. И Лютка неохотно и не сразу, но сдалась, превратившись в заурядное северное поместье. Дольше всех сопротивлялась Язвинка, для чего даже пришлось поставить над запрудой каменный крест, а чуть подальше устроить часовню, обманно скрытую белой сиренью. Но даже и профессор, проживший в академических коридорах и тибетских горах большую часть жизни, все же порой ночами просыпался от странного ощущения не то вечности, не то сиюминутности бытия. И тогда тени, чертимые тонкими ветвями пиний по лугам, заросшим ангеликой, составляли причудливые сети восточной логики, в которых путались кузнечики и многие умы. А в скромном шале, отделенном от дома и мира стеной яблонь и тысячелетий, варился напиток богов духа, пробовать который непосвященным совсем не рекомендовалось, ибо было даже опасно…

Лютка пережила революцию и наверняка пережила бы и последнюю войну, которая не была для нее в новинку, если б не смерть Щербатского в сорок втором. Железный дух, поддерживавший внешнюю обыденность места, ушел, и тайные силы земли взяли свое. К тому же к старой крови добавилось в изобилии новой, и все преобразования пошли прахом. Земля принялась выкидывать новые кунштюки, по болотам зарыжела испанская осока, по склонам – саксонская бузина, а на поверхность то и дело стали выходить какие-то обломки далеких времен.

Павлов читал сухие слова краеведческих справок, но на голубоватом мониторе читались не годы продаж и разделов, а вставали видения борьбы человека с природой и временем. И он сквозь такую же голубую дымку видел тот свой июльский день, когда они бродили по неизвестным развалинам. О, как опасно незнание! Как неоправданно легко и смело мы бродим над бездной, не представляя, как и чем предстоит расплачиваться за самоуверенность незнания!

В принципе, теперь ему все стало ясно – или почти ясно, поскольку ничего ясного совсем, как теперь убедился Павлов, в мире не существует. Заносчивый ученик всероссийски известного училища приезжает с отцом, тоже всероссийски известным политическим деятелем, в гости к уже всемирно известному ученому. Этот визит производит на молодого человека сильное впечатление, и это естественно. Как утверждают знатоки, отблески этого впечатления разбросаны по его грядущим произведениям. Хорошо. Про отблески он, в крайнем случае, может узнать в какой-нибудь из многочисленных монографий, но…

Но что могло поразить в небогатом имении сверхизбалованного высокомерного юношу, который мог видеть черную перевязь и белую оборку малинового атласа задних лапок катокалы адультеры – и не замечал при этом простых человеческих чувств друзей? И с этим вопросом Павлову идти было уже не к кому. Только к себе – и к Марусе.

Недолго думая, Павлов побросал в сумку всю еду, что была в холодильнике, позвонил в магазин, что пропадает на несколько дней, распихал по карманам деньги и за строгий ошейник заволок Сирина в машину. Всю дорогу он мчался на предельной скорости, но фортуна, как известно, любящая дураков и отчаянных, улыбалась ему, убирая с дороги милицейские засады, пробки, ремонтные работы и рассеянных бабусь вкупе с младенцами без присмотра и подростками-скейтбордистами. Он ехал мимо сливающихся в одно деревень, лесов и полей, и ему казалось, что бойкая его «Шкода», как уток в ткацком станке, все сшивает и сшивает воедино нечто давно разорванное, разъединенное, но обязанное быть единым. В этом странном ощущении он поначалу даже не услышал, как за Гатчиной Сирин на заднем сиденье стал тихо скулить, и скоро его подвывание перешло в такой жуткий вой, что у Павлова стало мутиться сознание и затряслись руки. Он остановил «шкоду», и вой снова перешел в тихий скулеж.

– Ты что, одурел? – Но глаза у пса, налитые кровью, были совсем невменяемые. – Что это за фокусы? – До Выры оставалось несколько километров, и Павлов неожиданно подумал, что, в общем-то, ничего удивительного в поведении собаки нет. Он подобрал его именно в Выре – а кто знает, каких ужасов пришлось ему там натерпеться, пока он его не пригрел. А уж место собаки чувствуют безошибочно. Тем более такое, где им было больно или плохо.

На всякий случай Павлов проехал еще немного, стремясь поточнее определить место, но, когда впереди уже сверкнула красным сполохом церковь, он с ужасом ощутил у себя на шее горячее дыханье и прикосновение клыков. Сомкнуть их было делом доли секунды, а дать отпор – значило бросить руль. Он плавно затормозил уже на самом съезде к мосту и так же плавно нажал панель открывания дверей. Сирин облегченно хакнул, обдав павловский затылок запахом, который остро напомнил ему Марусину комнату, вылетел наружу, чудом перемахнув через Павлова и побежал вниз к реке. Но потрясенный Павлов все-таки увидел, как напоследок дог обернулся и широко улыбнулся. И на морде его в этот миг были написаны благодарность и еще нечто, то, что Павлов уже только через пару минут смог перевести как некое собачье «Не дрейфь, прорвемся!».

Глава 19

Мир полусонно колыхался вокруг Маруси. Хотелось не спать, а каким-то образом вздохнуть всем телом и разом избавиться от всех проблем. Она лениво листала сунутый ей старичком-лесовичком-профессором альбом, совсем не вникая в смысл каких-то гербов, планов, виражированных лиловым и коричневым фотографий. Ее внутреннее наполнение было сейчас намного значительнее, чем пытавшиеся остановить мгновения фото, ибо оно сумело не только остановить его, но и оживить, сделать реальным и близким. От светломедовых, ничем не залаченных стен действительно пахло медом, заречными полями и еще какими-то старинными духами, вроде «Feuille verte».[76] От последней нотки в этом букете запахов хотелось томности, неги, близости Павлова, ночных фейерверков… Но зато остальные звали к суровой чистоте и простоте, сладкие плоды которых попадают к нам в руки гораздо позднее скороспелых плодов страстей и желаний.

Маруся небрежно отбросила альбом и принялась бродить по маленькой верандочке. Неожиданно оказалось, что из самого угла ее видна Оредежь, красноватый даже в перламутровой сетке дождя. Капли на его поверхности взрывались крошечными мутноватыми розами, держались в своем обреченном цветении какую-то долю секунды и исчезали навсегда в вечном течении реки. «Конечно, каждый день глядя на это, трудно забыть Гераклита», – усмехнулась Маруся и в который уже раз удивилась тому, что люди, живущие в городах с большими реками, хотя, конечно, и сильно отличаются от степняков, тем не менее тоже слишком часто забывают об изменчивости мира. И только, пожалуй, петербуржцы, где не только погода, которой, по словам Козьмы Пруткова, нет ничего более переменчивого в мире, но и река, не знающая ни ежегодных разливов по лугам и низинам, ни обмелений, и потому уже не совсем река, а сгущенное время или Лета – как кому больше нравится – сильнее всех чувствуют эту призрачность бытия.

Маруся постояла немного, одним плечом чувствуя сладкую сухость сосновой стены, а другим щекотку грибного дождя, потом увидела в стене дверь и так же лениво, словно в полусне, толкнула ее. Дверь подалась легко и без скрипа, впустив Марусю в несколько сумрачную не то от погоды, не то от серых гардин комнату. Вероятно, это был кабинет, потому что здесь находились только письменный стол семидесятых годов, павловский ампирный стул и множество подсвечников с оплывшими разноцветными свечами. В окно царапался какой-то темно-зеленый, с пронзительными вкраплениями синего, куст, наполнявший пространство комнаты безотчетной печалью.

Я увидел во сне можжевеловый куст,

Я услышал вдали металлический хруст…[77]

– невольно прошептала Маруся и, сама не зная зачем, сделала шаг в комнату.

Я заметил во мраке древесных ветвей

Чуть живое подобье улыбки твоей…

Еще шаг по старому, но молчаливому паркету, наверняка привыкшему не только не мешать своему хозяину, но и хранить его тайны. Так она обошла всю комнату и со словами:

Тонкий запах, едва отдающий смолой,

Проколовший меня смертоносной иглой… —

опустилась, наконец, на гнутый стул. Перед ней в строгом порядке, который людям некабинетного труда почему-то всегда кажется своей противоположностью, лежали простые школьные тетради, дешевые блокноты из сельского магазина, какие-то канцелярские папки последней четверти прошлого века, карандаши и копеечные шариковые ручки.

Маруся зачем-то потрогала все эти предметы и, прошептав последнее:

Облетевший мой садик безжизнен и пуст.

Да простит тебя Бог, можжевеловый куст! —

вытащила из стопки первую попавшуюся папку. Тесемки ее были не завязаны, по их цвету заметно, что открывается папка довольно часто. От рыхлого картона пахло чем-то очень знакомым. Но чем – Марусе было никак не определить. Она и вообще ощущала себя сейчас не совсем собой. Так бывает порой во время высокой температуры, когда видишь себя будто со стороны и собственными движениями управлять неспособен.

Она прекрасно понимала, что ее поступок слишком напоминает воровство или того хуже – чтение чужих писем, но заоконный куст так беспомощно просился в комнату, свечи стыли в такой маскарадной прелести, а дождь обнимал дом с такой нежностью, что среди всей этой благодати сопротивляться желаниям не было никакой возможности…

В папке оказалось несколько плотных листков не ксеро-, фотокопий, какие делали раньше доброхоты – любители распространить что-нибудь вроде «Юнкерских поэм»[78] без купюр. Значит, копии были старые. И действительно, Маруся сразу же обнаружила на них какие-то точки и пятна. Хотя таков мог быть и оригинал. Буквы тоже немного подпрыгивали, и то тут, то там бросались в глаза яти и еры. Маруся скользнула взглядом вверх, к началу, и уткнулась в не пускающий никуда дальше заголовок «Красный песок».

На миг, закрывая собой и звонкое движение аметистовых ягод, и серебряные пелена Оредежи, промелькнуло перед Марусей купание красного коня и так же быстро исчезло, словно уйдя туда, откуда пришло, – в красные песчаные откосы. И только какая-то надменная юношеская улыбка еще немного подрожала во влажном воздухе, впрочем, своей отдельностью уводя уже совершенно не туда, в мутный Альбион, в Тринити-колледж, в ухмылку чеширского животного.

Маруся судорожно сглотнула, еще раз обвела глазами комнату, свечи, отчаянно стучащийся в стекло куст, словно можно было еще найти у них какое-то спасение, – но красный песок уже с громким шорохом сыпался ей за шиворот.

«Домъ[79] стоялъ на плоскомъ возвышенiи, благодаря двумъ пiнiямъ, издалека казавшимся каким-нибудь тосканскимъ холмомъ – впрочемъ, из самыхъ бlдныхъ, окраинныхъ. Да и подойдя ближе, любому становилось ясно, что это всlго лишь русскiй усадебный послlдышъ съ колоннадой толстыхъ березъ, вlдущей въ никуда, в некошеные поля. Парчовая тина давно уже успокоила былое бiение родниковъ, пристойная бlдность – фаталистическiе богатства. И все-таки Василiю, приlхавшему сюда с отцомъ на лlто, что-то не давало спокойно сесть в кретоновой зальце и, скрестивъ несколько декоративно, а, значитъ, и демонстративно длинныя ноги в рубчатыхъ бlлых носкахъ, опустить голову въ привlзенный съ собой альбомъ. Отlцъ и хозяинъ ужъ давно уlдинились въ кабинете, откуда доносился лишь убаюкивающiй шумъ машинки для заточки карандашей. Отlцъ вообще никогда не повышалъ голоса, кромl элегантныхъ и математически рассчитанныхъ руладированiй на партийныхъ собранiяхъ, но и это происходило не дома, а лишь въ общlственныхъ местахъ. Голосъ же профессора тонулъ въ плотныхъ облакахъ густой бороды, чемъ съ самого начала напомнилъ Василiю Зевсагромовlржца, являвшегося с долгими затяжными грозами въ петербургскомъ помlстье. И эта обманчивая тишина, ни по какимъ ассоциацiямъ ничlго доброго не предвlщавшая, мешала Василiю длить еще въ дороге задуманное картинное сиденье. Пожалуй, разумнее было переиграть задуманное и сдlлать нlчто непрlдвиденное – напримlр, прогуляться к бессмысленнымъ пiнiямъ, трава подъ которыми еще хранила пlрвородную влагу раннего утра.

Василiй спустился в сырой запахъ моховины и фiалкового пlрегноя – ахъ, отъ него всlгда вздрагиваютъ ноздри истиннаго петербуржца, – и мlдленно направился прямо к пiнiям, почти с наслаждениемъ глядя, какъ бlлизна носковъ постlпенно смlняется нlжной сlростью, почти сирlнью.

Солнце, падая черезъ плоскiя кроны пiнiй, напитывалось прозрачной зlленью, густой и ароматной, словно глубоко изумрудный шартрезъ, и такъ же вязко капало на рубашку, стlкало по ногамъ, прlвращаясь внизу у самыхъ корней во вспыхивающие осколки изумрудовъ или въ бlлесые пятна. Василiй, въ свои неполные шlстнадцать лет редко и мало что дlлавший противъ собственной воли, все-таки разрешилъ сlбе поддаться провlдению почти фiзического опыта, по удовольствiю значительно прlвосходящего те, что приходилось ставить въ училище, пытаясь прослlдить точное мгновенiе перерожденiя свlта въ матерiю. Онъ поднималъ голову и едва замlтнымъ движенiем зрачка схватывалъ эфемерный лучъ, на доли сlкунды мlшкавшiй въ листве вlрхушки. Затемъ усилиемъ воли велъ его внизъ, не давая соскользнуть раньше врlмени, и все-таки неизбежно въ какой-то моментъ тlрялъ его, так и не успевъ ухватить и ощутить пальцами. Должно быть, тотъ слишкомъ стрlмительно срывался из-подъ кроны и, неуловляемо минуя пространство, обжигающе растlкался по его тlлу.

Бесплодность предпринятыхъ попытокъ отнюдь не вдохновила Василiя, вlроятно, не отличавшегося фанатизмомъ испытателя мiра неодушевленного, к продолженiю эксперимента, и онъ рlшилъ сменить фокусъ зрlнiя, обративъ взоры внизъ. Тамъ светъ, уже потlрявшiй скорость и силу, показался ему более лlгкой добычей. Дlйствительно, на доли сlъкунды тамъ можно было схватить глубоко налившiйся изумрудъ, ощущая его жаръ и сокрытую вlчность. Василiй даже не удивился, когда въ очередной разъ свlдя еще не до конца оформившiеся мальчишескiе пальцы, ощутилъ субстанцiю болlе плотную, чем прlжде. Онъ возлiковалъ, но сравнительный холодъ въ кончикахъ пальцевъ ядовитой змlйкой быстро добрался до сознанiя: пальцы дlржали не то обкатанный моремъ осколокъ зlленаго стlкла, которымъ такъ полны пляжи Биаррица, не то просто потlрявшую отъ врlмени форму стразовую пуговицу, невольную свiдетельницу чьихнибудь тайныхъ нlжностей.

Василiй подумалъ и жlстомъ намlренно небрlжнымъ, поскольку запалъ, приготовленный для картинного сиденiя в кретоновой гостиной, такъ и не былъ растраченъ, мlханически сунулъ осколокъ въ карманъ шортъ, словно мгновlнное доказательство того, что порой на сlкунду можно обмануть и сlбя, и врlмя. Съ балкона уже слышался барственный голосъ отца, который, как бархатъ шубы, был подложенъ снiзу глуховатымъ мlхомъ профессора. Василiй еще постоял, не жlлая расставаться с иллюзiей владенiя мiромъ, но отцовскiя шаги ужъ зашуршали пlскомъ дорожки…»

В этот момент и в самом деле со стороны веранды донесся шелест, вот только не шагов, а велосипедных шин. Маруся выхватила следующий лист, спрятала его под свитер, захлопнула папку, сунула ее обратно в стопку, разумеется, не попав на прежнее место. Куст зашелестел – зашумел-задрожал в последней попытке пробиться внутрь, и Маруся еще успела встать, придвинуть стул и, пятясь, добраться почти до дверей. Веранда уже ожила. И ей все равно не оставалось ничего другого, как сделать вид, будто она зашла сюда только что. – На веранде прохладно, а в дождь так и просто сыро, – послышался вместе с открываемой дверью голос хозяина. – Вот и славно. Сейчас омлетик сделаем, тоже по рукавишниковским рецептам. Из своей Перпиньи привез, с нижних Пиренеев.

Маруся бочком вышла на веранду, куда солнечный свет, казалось, переместился прямо с только что прочитанной ей страницы. Перескакивая с омытых дождем стоящих рядом с беседкой лип, он на время как будто успокаивался, ложась на доски пола и некрашеного стола и посверкивая зеленоватыми отсветами.

На столе уже виднелось какое-то подобие керосинки, и хозяин, виртуозно разбивая яйца, напевал высоким тенором:

L’air transparent fait monter de la plain,

Un vol de tourterelles strie le ciel tendre…[80] —

Так на чем мы с вами остановились? – перебил он сам себя.

– На уловлении человеков.

– Да? А мне казалось, что вы просили рассказать какую-нибудь историю про загадочную смерть в парке. Но не всякие там туристические байки, а, так сказать, жизненную правду. Так?

– Да.

– Ну так я могу рассказать. Это произошло года три тому назад, – Маруся сразу вспомнила, как именно три года назад перебиралась в Беково, тем далеким уже летом, пыльным и жарким. – Один наш тракторист поехал делать дорожки в южной части парка, и там, метрах в ста, наверное, от креста, он вдруг ухнул под землю на ровном месте. Так вот, как в сказке. Расступилась мать сыра земля на восемь метров в глубину… да-с.

После нашли, но, конечно, чего уж там. С такой-то высоты…

Но история эта, произведя на сознание Маруси какое-то жуткое впечатление, почему-то мало тронула ее чувства.

– А еще? – краснея за свою черствость, все-таки прошептала она. – Более никаких других историй не было?

– Еще?! Да вы, матушка, кровожадны не по годам. Давайте-ка лучше омлет есть…

Глава 20

Павлов совершенно автоматически пересек мост, почему-то неодобрительно глядя на громаду дома, подавлявшую все вокруг, словно замок средневекового феодала. Неожиданно ему вспомнилось из каких-то разговоров, что жили тут хозяева редко, и неприязнь Павлова усилилась: зачем же было тогда и городить такой дом в таком месте… Последнее летнее солнце плело свое замысловатое кружево сквозь бельведер и колонны, делая дом похожим на огромный дирижабль, лениво летящий над миром, занятый лишь собой и ко всему равнодушный. Но летел он, как показалось Павлову, совсем не в сторону псковских холмов и новгородских озер, а назад, через реку, в бесцветный воздух каменеющего Петербурга. И, словно повинуясь этому могучему незримому движению, Павлов внезапно развернул машину.

Снова съехав вниз, он остановился на том берегу и скорым шагом пошел направо, в сторону убежавшего Сирина. Он шел неслышно среди жирной прибрежной травы, кудрявившейся от избытка сил и соков, и скоро миновал все признаки жилья. Теперь он шагал среди вечно сумрачных речных кустов, все чаще перескакивая с камня на камень и касаясь плечами и головой осыпающегося песчаника. В тот момент он совсем не отдавал себе отчета, куда и зачем идет и сколько ему еще предстоит пройти.

Вдруг впереди послышался тихий плеск, и Павлову в первый момент показалось, что это плещет, играя, рыба. Но, остановившись и прислушавшись, он понял, что ошибся. В плеске рыбы всегда, даже на слух, присутствует момент игры, причем игры беззаботной и веселой. Здесь же звук был явно осторожный, крадущийся и прячущийся. Павлов затаил дыхание и сделал еще несколько шагов, стараясь выдвинуться вправо к реке, чтобы иметь обзор получше. И вскоре действительно далеко впереди под одной из оскаленных красной пастью подземного чудовища береговых пещерок он увидел, как в воду, уже погрузившись по грудь, входит какое-то крупное животное вроде волка. Зрелище было захватывающее, потому что животное двигалось необыкновенно грациозно, с обеих сторон от него на расстоянии метров в пять-шесть вскипали буруны переката, и река вокруг гудела тихим, но значительном рокотом.

Павлов несколько секунд любовался открывшимся ему зрелищем, но вдруг картина неуловимо изменилась, и еще пару мгновений он даже не мог понять, что именно произошло. Все как будто оставалось по-прежнему, но вместо плывущего животного теперь виднелась только вода, играющая на солнце неверными слепящими бликами.

– Что за чертовщина! – уже громко, забыв про всякую осторожность, воскликнул Павлов и побежал к пещерке.

Но там не оказалось даже следов, которые любое животное должно было бы неизбежно оставить на плотном, влажном песке. Павлов сел на песок под сводами, достал сигарету и решил ждать, сколько понадобится. Он долго смотрел на воду и, в конце концов, в глазах у него зарябило. Впрочем, река в этом месте была совсем неширокая, и, наверное, волк уже давно преспокойненько трусил в лесах другого берега. Да и вообще, быть может, этот волк ему просто почудился, а на самом деле здесь вылезла из под берега какая-нибудь ондатра, выдра или бобер, для которых вода – родная стихия. Он же не зоолог и к тому же очки – не самый подходящий инструмент для точного наблюдения.

Да и вообще, какого черта он сидит здесь, вместо того чтобы заехать за Марусей и мчаться теперь в имение, которому нет названия? Правда, за то время, что он сидел на берегу, желание ехать как-то поуменьшилось. Они оба там уже были, видели все вполне здравым, непредвзятым взглядом. Так что теперь, желая неизвестного и стремясь к тому же, как бы им не нарваться там на что-нибудь лишнее и не запутаться окончательно. Неизвестно, впрочем, что там от всего этого ждет Маруся, но вот что, собственно, надеется увидеть лично он? Призрак университетского старца, изрекающего пророчества? Золотого Будду, открывающего тайны? Тайник с бумагами, которые сразу же объяснят им все то, что с ними произошло? Роковой знак, голос, картинку? Все это, конечно, детский лепет и чушь.

Но тогда что же? Разве уже не случилось все, что могло или, во всяком случае, должно было случиться? Может быть, теперь, скорее, наоборот, надо бросить все эти гробокопательские затеи и лучше просто-напросто оседлать покрепче любимую мышку и пуститься в виртуальное путешествие, где по крупицам шаг за шагом собирать и собирать нужную информацию, из которой, подобно замысловатому пазлу, картиночка постепенно сложится сама?

Поразмышляв еще немного таким образом, но так ничего и не решив, Павлов вернулся к машине. Еще через десять минут он без всяких приключений добрался до Бекова и еще издалека увидел Марусю, стоявшую на крыльце и крепко обнимавшую поддерживающий козырек столбик.

Они долго целовались прямо на улице, и прозрачные паутинки запутывались в их волосах, игривыми солнечными отблесками превращая русые пряди в седые. Но, прежде чем войти в дом, Маруся отвела его жадные руки.

– Все-таки я сначала должна тебе кое-что рассказать. Это невероятно, и этого никак не должно было быть, но это так. – И Маруся попыталась пересказать Павлову все то, что произошло с ней в гостеприимном вырском доме, насколько все это и вообще было возможно изложить в словах. Впрочем, она говорила, скорее, ощущениями и чувствами, и он понимал ее.

– Так это же здорово! Это идеально ложится на мои новости, – неожиданно обрадовался Павлов и прямо тут же, на ступеньках крыльца, поведал Марусе о странных университетских философах, прошлом и нынешнем.

Маруся же, однако, вопреки всяким ожиданиям Павлова, ничуть не обрадовалась, а, наоборот, глаза ее вдруг странно потускнели:

– Слишком много совпадений. Слишком много вопросов, Сереженька. И судьба молодого человека, на мой взгляд, ужасна: один, на чужбине, без дома, без сердца. К тому же мы не знаем всего рассказа. Я… я украла еще листок. Но без тебя даже не рискнула его прочесть. Но ведь и на этой страничке еще не конец, а как мы теперь достанем остальное? Заметив пропажу, он меня на порог больше не пустит – если не что-нибудь похуже. – Маруся зябко повела худыми плечами. – Я боюсь. Боюсь, понимаешь? И этот страх не оставляет меня с того момента, когда… Нет, честно говоря, с того, как я увидела Артемия… Ничего, ничего в этом мире не дается без расплаты, кроме благодати, наверное.

Они долго молчали, и Павлов едва не забыл рассказать историю с Сириным и волком в реке.

– Я не знаю. Не знаю, – наконец, как-то обреченно вновь заговорила Маруся. – Мне все никак не схватить, не соединить какие-то концы. То вдруг покажется – вот, уже ухватила, еще одно, последнее движение, последнее, самое незначительное усилие, и картина предстанет перед тобой вся, четкая, ясная, не как сквозь чистое стекло, но хотя бы как сквозь хрусталь – ан нет. В следующий же момент все нити рвутся, кусочки расползаются под пальцами, и все рушится. А из руин собирать с каждым разом все трудней…

– Но пойдем все же сначала прочитаем, – попытался ухватиться хотя бы за какое-то спасение Павлов. – И тогда, может быть, все окажется совсем не так страшно. Маруся поднялась и, даже не пригласив Павлова в дом, вынесла помятый листок, большую фотографию, на которой несколько печатных слов были зачеркнуты и заменены сверху другими, вписанными четким каллиграфическим почерком. Они склонились над ним, путаясь почти незримыми паутинками, рвавшимися при их малейшем движении с неслышным, но горестным треском.

Разумlется, жалкiй артефактъ профессорского именiя былъ скоро выкинутъ прачкой, самымъ тщательнейшимъ образомъ провlрявшей хозяйскiя вlщи не по причине жадности, но въ связи съ отвътственностiю за новlйшую стиральную машину, купленную въ англiйскомъ магазине Эммингса на Невскомъ. И, разумlется, Василiй никогда не вспомнилъ бы о немъ, поскольку этотъ невзрачный въ сущности предметецъ свiдlтельствовалъ о той, самой непрiятной изъ победъ, что является эвфемизмомъ пораженiя. Но спустя нlделю, когда надъ черными телеграфными струнами разошлись малиновыя тучи, погасъ воздухъ и потlмнели поля, онъ вышелъ въ дальнюю бlседку, нlся подмышкой новейшiй энтомологическiй атласъ. Гордость трlбуетъ одiночества, которое заброшенная бlседка бабушкиныхъ врlменъ в продырявленномъ кружlъвномъ плюще всегда предоставляла съ избыткомъ. Привычнымъ движенiемъ занlся ногу на подгнившiй порожекъ въ рыжеватомъ муравьиномъ отливе, Василiй положилъ драгоцlнную тяжесть на столъ и, лишь освободившись отъ нея, ощутилъ всlгда юное дыханiе вlчности, спутать которое невозможно ни съ чемъ, будь счастливчiку сlмьдесятъ летъ или только сlмь. Онъ, обманывая судьбу, какъ бы нехотя поднялъ глаза и увиделъ дlвушку, рдяно-смуглую, съ большимъ бантомъ чернаго шелка, обвязывающимъ каштановую косу. Василiй заставилъ сlбя вlжливо склонить голову и замlреть въ ожиданiи, но въ ответъ дlвушка коснулась его пальцевъ на атласе горячей ладонью, и… Василiй очнулся лишь после того, какъ послlднiе, особенно крупные капли дождя проиграли свой бравый призывъ по вlдру. В бlседке было пусто, и лишь бисерная морось на шlршавости хмlъля образовывала вокругъ дымчатый ореолъ.

Василiй не думалъ о странномъ своемъ приключенiи, но ночами оно прожигало его сонъ насквозь накипанiемъ свlта и сладости, и жаждуя хотя бы еще разъ ощутить горячую маленькую руку, онъ часами бродилъ по парку, провlряя силу своего жlланiя. Однако вместо того, чтобы очутиться въ пряныхъ оковахъ плоти, онъ, наоборотъ, воспарялъ бесплотнымъ духомъ въ цвlтной августовскiй воздухъ, погружаясь въ самыя глубины смутной души. Правда, незнакомка ещl разъ явилась ему въ той же бlседке, и драгоцlнный пушокъ ея щекъ всl такъ же щlъкоталъ его губы, но, вlрнувшись въ столовую съ подчеркнуто разсlяннымъ видомъ, Василiй почувствовалъ нlкую непривычную невнимательность родителей и спрятанную усмешку брата. Похолодевъ отъ мысли, что сцlна въ бlседке не прошла для нихъ незамlченной, онъ демонстративно не извинился за опозданiе къ ужину. Однако тутъ же выяснилось, что разсlянность родителей вызвана отнюдь не его пlрсоной, а внезапной гибелью упрямого австрiйского эрцъ-гlрцога. Вiдениямъ пришлось уступить мlсто реальности, и передъ самымъ отъездомъ въ городъ…

– Видишь, – прошептала Маруся, будто опасаясь стряхнуть с хмельных листьев тонкую изморось, – все так и есть. Даже эта злосчастная пуговка… Поэтому я испугалась именно за тебя. – Да. Странно, – задумчиво пробубнил Павлов. Но потом вдруг немного оживился: – Послушай, а почему бы нам не принять это просто за пубертатные мечтания приличного мальчика? И потом – кто это вообще писал? Чья это рукопись, откуда? Если ты считаешь, что это ВВ, то это еще надо доказать. Надо сначала как следует покопаться в собрании сочинений хотя бы! – И Павлов громко, заглушая внутреннюю растерянность и схожесть собственных ощущений с чувствами дореволюционного мальчика, еще долго и громко убеждал Марусю в том, что всякое там внешнее сходство вовсе еще не есть доказательство. Маруся внимательно и терпеливо слушала его, тоже стараясь найти в его словах правоту. Но не выдержала и принялась вдруг горячечно целовать его, и Павлов еще долго чувствовал, как к голой его ноге то прилипает, то отходит фотография с неровным текстом ундервуда. Они оба одновременно очнулись от чьего-то пристального взгляда, но, обернувшись, увидели лишь Вырина, сидевшего напротив и громко дышавшего, сладострастно вывалив розовый дымящийся язык. И на морде пса было написано полное удовлетворение.

Глава 21

До утра Маруся и Павлов, как в тенетах, бились в странных обстоятельствах своей встречи и своего чувства. Они размышляли о небесном и о земном, о прошлом и будущем, о востоке и западе. То им вдруг казалось, что они уже нашли разгадку, и все становилось понятно и просто, но эти мгновения тотчас ускользали, и какая-нибудь очередная деталь вновь погружала их в полный хаос, в котором каждый найденный ответ приводит не столько к разрешению очередной загадки, сколько к открытию новой тайны. И в этом не было бы еще никакой беды, поскольку любовь и так всегда загадка и тайна, но в этом поиске в затылки обоим то жаром, то холодом дышала сама судьба. Причем судьба, по-видимому, не только их двоих, но и еще кого-то другого, или даже больше – других. И эта судьба оставляла свои знаки повсюду, куда бы они ни обратили свой взор и куда бы ни пошли.

Ох, как это не просто неподготовленным, слабым в таинственных общениях с миром людям двадцать первого века чувствовать на своих затылках дыхание вечности. Оно не возносит их к звездам, как возносило их предков, а неодолимым грузом придавливает к земле, и вместо печати избранности они несут крест непонимания и тоски.

Под утро, когда из всех звуков мира остался лишь тонкий заунывный звон бьющегося в окно овода, а они, не смыкавшие всю ночь глаз, так ни к чему и не пришли, Маруся вздохнула и, наконец, сказала то, что они упорно таили друг от друга все это время:

– И все же мы должны достать весь рассказ. Пока мы не узнаем, что нас ждет дальше…

– Глупости! – взорвался Павлов. – Знать будущее – чудовищно. Этого никому не надо! Это значит обречь себя на какую-то уже не свою жизнь!

– А что если мы попали в эту чужую жизнь именно из-за того, что своя была слишком бедная, слишком убогая, – и, может быть, лучше уж тогда прожить чужую. Но яркую?

– Что за самоуничижение?! Чем плоха твоя жизнь? Ты тонкая, честная, умная…

– …любящая животных больше, чем людей. Непонятно как и во что верящая. Не умеющая заработать достаточно денег, пристрастная…

– …страстная, – еле слышно эхом подхватил Павлов и приник губами к теплой ямке между Марусиным плечом и шеей.

– …ничего или почти ничего не знающая…

– А чем, чем, собственно говоря, лучше жизнь этого твоего Артемия?

– Не знаю. Но она значительней и достойней, что ли. И твоя Тата лучше, чем я.

Павлов застонал от бессилия доказать Марусе химеричность ее убеждения.

– Ладно, пусть так, мы плохие и примитивные, – но зачем же тогда таким людям, как мы, дана столь удивительная возможность? Пусть бы тогда она и досталась каким-нибудь блестящим эрудитам, которые истинно верят, являются высокодобродетельными и так далее. Логично?

– Логично, но ведь дается не по заслугам. Да и не это, в общем-то, меня тревожит. О, если бы мы оказались в каком-нибудь пушкинском наброске, да хоть в селе Горюхине?[81] – тогда я не волновалась бы так. Потому что там есть какая-то высшая справедливость, и как бы то ни было, в конце есть прорыв к свету. А здесь… концы везде ужасны, беспросветны, понимаешь – бес-про-свет-ны – и, даже если все вроде бы на первый взгляд хорошо – здесь все мертвы. Мертвы. Понимаешь? А я не хочу, какая бы я ни была дурная, не хочу жить среди мертвецов… я, кажется, не заслужила… – И Маруся тихонько заплакала. – И вовсе не для того я уехала из этого страшного нашего города, чтобы оказаться и здесь, в другом как будто бы мире, все в той же самой ловушке…

– Ладно. Хорошо, – сказал Павлов, мрачно глядя в окно, – раз ты считаешь, что это может помочь, значит, мы достанем рассказ. – При виде Марусиных слез к Павлову вернулась та твердая легкость, которая позволяла ему когда-то проворачивать без труда сомнительные операции и выходить сухим из многих обильных и мутных вод. – Я сейчас же поеду к этому господину – в конце концов, он мой должник. И откровенно спрошу у него про этот рассказ. И попрошу прочитать. Я прочитаю его, незаметно вложу взятую тобой страницу – и все прекрасно, мы узнаем, что к чему, и твой маленький грех канет в Лету. Какие сложности, Марусенька? Мы просто сами придумали себе их.

– Давай я тоже поеду с тобой? Я должна сама признаться, что без спросу… и украла… Это очень важно…

Павлов подумал, что без Маруси ему было бы, пожалуй, гораздо проще добиться желаемого, но это ее желание быть честной до конца и во всем слишком трогало его, чтобы отказать.

– Ладно. Запирай Вырина. Он все равно, как я понял, через Оредежь не пойдет…

Маруся оделась, уложила пса на кровать и долго нашептывала ему что-то, нацеловывая, как девочка куклу, клокастую морду.

* * *

На севере темнели полукольцом тучи, отливавшие снизу розовым и лиловым. Тучи, казалось, стояли совершенно неподвижно, и в этой неподвижности проглядывали и неуверенность, и угроза. Маруся и Павлов молчали. Мимо проносились дома, и сегодня мало отличавшиеся от тех, какие видели проезжавшие здесь сто лет назад на велосипедах смелая дама в пикейной юбке и господин в канотье с бровями, обрывавшимися на половине. Впрочем, смелая дама и господин в канотье как раз мало что видели, оставив все видения своему старшему сыну. И вот с тех пор и поныне нищая Россия с серыми избами и километровыми знаками все так же мелькала мимо, мимо, мимо… И снова ни души. Только сейчас Павлов вдруг вспомнил, что, за исключением первого раза, когда встретились ему баба и местный дурачок, этот кусок шоссе всегда был пустынен. Дом и церковь перекрывали пространство, словно охраняя реку, сейчас явственно красноватую под багровым светом туч. Даже в машине Павлов почувствовал себя неуютно, а что было говорить о людях, не заключенных в железную коробку? Он искоса посмотрел на Марусю: по лицу ее медленно тек отраженный рекой тревожный предгрозовой свет. Павлов почти со злостью бросил машину в переулок и, вызывающее нарушая дневную деревенскую тишину, нажал сигнал.

Однако в ответ только неохотно взлетел на забор огненный петух, повертел агатовым глазом и, не обнаружив ничего достойного, исчез. Павлов вышел и постучал в калитку, внутренне уже чувствуя бесполезность и этого действия.

– Будем ждать? – глазами спросил он Марусю.

– Зачем? Если бы было – то было.

Тут же приоткрылась калитка напротив, и старческий голос удивленно спросил, что они тут делают в то время, как Сев Севыч еще до рассвета уехал в Питер, и не просто в Питер, а в Пулково, и теперь, почитай уже часа два, как летит над европами.

– Зачем? – глупо удивился Павлов.

– А затем, что пригласили, – последовал убедительнейший ответ, после чего калитка захлопнулась, и уже изнутри донеслось: – И нечего всяким тут стоять и живность евонную всеми уважаемую пугать.

– Давай все-таки заедем в музей. Может, там что узнаем… – уже совсем неуверенно предложил Павлов.

Маруся равнодушно согласилась.

Теперь пронзительный свет бил им в спину, и Павлову все никак не удавалось избавиться от ощущения, что они убегают – не то от этого призрачного света, не то от самих себя.

В музее было холодно и необжито. Женщина в окошечке сообщила, что Сев Севыч с женой уехали по делам в Швейцарию и вернутся дней этак через десять, не раньше. Павлов все-таки заикнулся о рукописях, но на него посмотрели как на сумасшедшего. Какое-то время они стояли в холле, стараясь понять – от чего происходит окружающий неуют. И, уже сойдя с узких ступней, Маруся вздохнула:

– Понимаешь, такое пространство требует изысканной роскоши, а ее здесь нет, и потому всюду эта нехорошая двусмысленность, холодная отстраненность. В таком месте можно исходить страстями, но трудно жить. Бедный, бедный Василий!

– Из рассказа?!

– О, господи, нет, конечно, – Рукавишников. Не зря он все время уезжал куда-нибудь. Об этом доме можно только грезить – ведь это призрак.

* * *

Павлов с Марусей, вновь несолоно хлебавши, направились в Беково. Они едва успели вернуться до грозы – той самой страшной дневной грозы, каковая обычно превращает установленное природой время в свою противоположность. И, первой войдя в сумрак дома, Маруся натолкнулась грудью на очередной порыв еще сухого и потому особенно свирепого ветра. Окно было выбито, и осколки лужами грядущего ливня лежали на кровати и полу. Вырина, естественно, в избе не было.

Павлов бросился закрывать окно занавеской, но Маруся стряхнула стекло с постели и молча потянула его к себе:

– Гроза вдвоем. И крыша над головой. Это же здорово! Давай лежать и слушать.

И через минуту, воспламеняясь от Марусиных губ и в тоже время ощущая ледяные укусы порывов ливня, то и дело заплескивавшего свои щупальца в комнату, он ощутил всю упоительность ее предложения. Беснование природы освобождало от всего лишнего, придуманного, смутного. А чистый и резкий свет зарниц на мгновение освещал души до дна.

За окном выла, металась, вгрызалась в старый толь крыши разбушевавшаяся непогода, и вода в стоящей на углу дома бочке плескалась так, будто кто-то огромный и жадный все лакал и лакал из нее и никак не мог вволю налакаться. Дождь вольно гулял по всем октавам, стучали падавшие в одичавших садах яблоки, рвался над головами небесный брезент, и пьянящий запах бескрайней воли так и тянул из разбитого окна, предлагая уйти за ним в никуда и ни за чем.

Они не знали, сколько продолжалась эта гроза и когда она закончилась, но Маруся проснулась от того, что весь низ одеяла был замочен. А еще спустя несколько секунд она поняла, что мокрое одеяло оказалось только внешней причиной ее пробуждения – на самом деле где-то далеко-далеко, так далеко, что не могло быть правдой, раздавался по тракту легкий спешащий цокот. Маруся застыла и даже зажмурилась, чтобы превратиться в слух полностью. Так некогда осажденные, прикладывая ухо к земле, наверное, прислушивались к приближающейся подмоге или… скорее, согрешивший монах обреченно ждал неумолимо крадущегося к нему дьявола. Цокот медленно, но все-таки приближался, и если поначалу Маруся могла еще думать, что это неподкованная лошадь, то вскоре она совсем смешалась: это были не иноходь, не рысь и не галоп, а какая-то дикая поскачка. И в страхе ей уже виделись мгновенные касания острого когтя, под которым синеватым пламенем вспыхивает высеченная искра и, дрожа, гаснет в придорожных сизых болотах. Маруся не выдержала и разбудила Павлова:

– Слышишь?

Но спросонья он не слышал ничего, кроме стука собственного сердца и веселого шума крови в ушах. Потом в сознание вошло легкое Марусино дыхание и слабое колыхание занавески. Но в вопросе Маруси была такая уверенность, что он не посмел ответить правды:

– Слышу.

Они сели обнявшись, а за окном тянула свои последние минуты ночь, уже давно побежденная рассветом, но знающая, что никакая сила не заставит наступить рассвет раньше, чем закончится ее власть. Цокот же становился все явственней, и скоро к нему присоединилось хриплое загнанное дыхание. Вот он у канавы перед железкой с названием «Беково», вот миновал первые три дома вдоль дороги, вот… вот он свернул к ним, но не улицей, а заросшим выгоном. Потому что затем стало слышно лишь дыхание…

Маруся стиснула руку Павлова, и в следующий миг тяжелые шаги загрохали уже по крыльцу. И заскрипела дверь, царапаемая нетерпеливой лапой.

– Вырин!!!

Маруся, как была голая, так и кинулась к двери, и Павлов услышал ее короткий резкий вскрик. В темный коридорчик падал свет наконец-то занявшегося рассвета, а в его неверном мареве лежал Вырин с мордой в крови. Перед ним же изорванная зубами и извалянная в грязи лежала старая папка с развязанными тесемками, и в ней один-единственный лист, к которому прилипло крошечное огненное перышко.

Глава 22

Какое-то время все трое не двигались, а солнечный луч все смелей вползал в раскрытые двери, превращая ночной кошмар в обычную деревенскую сцену. Наконец, Маруся не выдержала и, подняв листок, прижала его к груди, не то прикрывая наготу, не то от страха, который явственно читался на ее бледном лице.

– Может быть, все-таки не надо? – осторожно спросил Павлов.

– Ах, все равно! Теперь уже нет обратной дороги. Ведь теперь это… кровью скреплено…

Вырин невозмутимо продолжал лежать; он вполне отдышался, и выглядел теперь прежней обыкновенной дворнягой, а не посланцем ада, каким представлялся в разбушевавшейся ночи. И все-таки Маруся и Павлов смотрели на него почти с ужасом. Словно в ответ на это пес, как ни в чем не бывало, демонстративно изогнулся и принялся выкусывать репейник изо всех своих неудободоставаемых мест.

Все утро, как назло легкое, теплое, почти июньское, они намеренно долго пили чай, стараясь говорить о чем угодно, только не о лежавшей на столе фотокопии. Но страничка текста неотвратимо белела, разливаясь в пространстве ядом, словно обвинительный приговор, и рыжее перо сверкало на солнце искрой большого костра. Павлов не мог больше видеть измученное ожиданием лицо Маруси и решительно взял в руки листок. От него пахло дождем, Сириным и еще чем-то далеким и холодным.

…изгибая по-гоночному спину и всемъ тlломъ чувствуя упругость свифтовскихъ шинъ, молодыхъ икръ и дороги, нlжно-коричневой после ночного дождя, Василiй катилъ по тракту, не разлiчая, а еще болlе – стараясь не разлiчать мlлькавшего мимо.

Всl эти обыдlнные картины, столь часто видlнные имъ на протяженiи всlго дlтства, оскорбляли его нынlшнее состоянiе. Онъ долженъ былъ ехать срlди рыцарскихъ скалъ и русалочьихъ озlръ, а вовсе не по дороге, перiодически украшенной золотыми конскими яблоками. Несколько разъ въ немъ возникало мучительное жlланiе проlхаться прямо по нимъ, оставивъ узорчатый слlдъ побlды цивiлизацiи надъ косностью природы, но при мысли о томъ, какъ онъ подъlдетъ къ Лидiи, осквlрненный навозомъ, пусть и посрlдствомъ велосипеда. Василiй никогда не отделялъ его отъ сlбя, какъ не отделялъ и множlство другихъ, любимыхъ имъ вlщей. Поэтому онъ лишь старательно крутилъ педали, и капли пота выступали на крутомъ мальчишескомъ ещl лбу. Накипали вlтромъ столlтние парковыя липы, шорохомъ юбокъ сыпался песокъ со стlнъ грота, но Василiю не приходило даже въ голову, что это просто вlтеръ свиститъ у нlго въ ушахъ на склоне, вlдущемъ къ Оредежи – двойной вlтеръ отъ нlсущегося Богъ вlсть куда этимъ раннимъ утромъ «уользлея».

Жаръ поцlлуя обжlгъ его неотвратимымъ своимъ приближенiемъ, и Василiй всемъ тlломъ, слитымъ с безукоризненнымъ тlломъ велосипеда, потянулся ему навстрlчу – но былъ безжалостно смятъ накаломъ страсти пяти лошадиныхъ силъ, ознамlновавшихъ такимъ образомъ все-таки побlду крlстьянской лошадки, пусть и въ усовlршенствованномъ виде… Солнечный свlтъ успелъ напоследокъ сгуститься въ зlленоватый полупрозрачный шарикъ, но слишком быстро сталъ тlмнеть и умlньшаться, пока не превратился въ черную точку, отдlляющую насъ отъ небытiя.

В тотъ же дlнь староста, провlрявшiй далекiя пасlки и потому не знавшiй объ утрlнней трагедiи на тракте, явился къ управляющему Барнсу и, виновато опустивъ клlшнеобразныя руки, сообщилъ, что въ парке осыпался гротъ, насмlрть придавивъ неизвlстную барышню. Барнс, ничуть не вlря въ услышанное, посмотрелъ на нlго, какъ на безумца, на что староста, обидевшись, заявилъ, что барышня, какъ lсть, лежитъ въ риге, и всехъ вlщей у нlя, не считая одlжды, сlребряный натlльный крlстикъ, портмоне съ трlмя съ половиной рублями и вынутый изъ ладони какой-то глиняный осколокъ.

Но кто-то зналъ, что все прейдетъ, не оставивъ и следа на земле, ибо все, что создавалось, разрушится, какъ зналъ и то, что только звукъ разрушенiя будетъ жить всlгда, ибо звукъ вlченъ, потому что невlществененъ.

– Нет, – вдруг твердо произнес Павлов. – Нет, нет и нет! – И, изорвав листок в мельчайшие, какие только позволяла плотная фотобумага прошлого века, обрывки, аккуратно бросил их в только что растопленную гудящую печку. – Все. Этого не было и нет. – Маруся вздохнула и показала ему на своей ладони рыжее перышко. – Только не вздумай мне сообщить, что рукописи не горят! – почти зло предупредил он.

– Зачем? Ведь это даже и не рукопись, а просто перефотографированные страницы. Откуда? И пусть все они теперь потеряны… Хотя, как знать, куда и кому попадут листки, потерянные Выриным по шоссе, по деревне?

– Я не понимаю, о чем мы говорим, Маруся?

Она посмотрела на Павлова долгим печальным взглядом:

– Ты хочешь, чтобы это сказала я? Хорошо. Но прежде я скажу, что очень люблю тебя. А теперь слушай. Нам повезло, мы оба попали в сферу влияний прошлого. Как это происходит и за что, я не знаю, но это так. В принципе, ничего удивительного в этом нет. Мир един. Он пронизан прошлым и будущим, и отделить в нем одно от другого и третьего невозможно. Чаще всего, я думаю, люди просто боятся это делать и не хотят. Конечно, у многих не хватает и душевных сил, и знаний, и открытости миру, но это уже их дело. Мы были искренними и не боялись – и нам было дано. И как знать, если бы мы не помешали тогда друг другу на острове… Впрочем, нет, конечно, мы не могли не помешать. Но в то свободное прошлое, не ограниченное ничем, кроме естественного хода событий, вмешивается искусство, то есть жесткая форма, которая, как плотина на реке, искажает ее течение. Этот рассказ попытался придать событиям свое толкование и тем самым исказил их, направил не туда. Однако вся беда заключается в том, что против сказанного слова мир бессилен. Слово произнесено, и мир изменился безвозвратно. То есть нам все равно приходится иметь дело не с первичным, а со вторичным миром. И чтобы не повторить события в том же ключе и не породить совсем уж дурную бесконечность, мы должны… Честно говоря, я не знаю, что мы должны. Самое простое, конечно, уничтожить оригинал, тем более что, я думаю, его мало кто читал и мало на кого он оказал влияние. Конечно, влияния самого ВВ никуда не денешь… Я не знаю, Сереженька, не знаю. Но боюсь. С того самого мгновения, когда я сидела в этом гроте и ощутила, пусть мимолетно, настоящую смертную тоску. И страх перед великанами, который тоже появился тогда же. Пожалуйста, я тебя умоляю, Сережка, будь осторожен со своим велосипедом!

– А собаки? – растерянно спросил Павлов, мало что понявший в сбивчивой речи Маруси, но зато остро почувствовавший ее тревогу и тоску.

– Ну, это, наверное, уже из другой области. Ведь не в одном же потоке мы существуем, а сразу во многих. А здесь много странного, ведь здесь же узел культур, путей, взглядов на страну, радиация высокая, в конце концов. Где-то как-то, сами того не заметив, мы задели другой пласт – и вот, пожалуйста. Знаешь, каким осторожным надо быть в этом смысле. Особенно в таких местах! Поднял камешек. Приласкал пса. Отшвырнул веточку… да мало ли что и как… И вот ты уже в истории…

– Ну да. Кажется, я что-то похожее у Бредбери читал, про бабочку…

– Да, но там проходят эры, а на самом деле все гораздо быстрее и ближе. И когда мы поймем, что все важно, каждое движение, каждая мысль, и уж поступок тем более…

– И ты, что, серьезно считаешь, что теперь мы оба погибнем?

– Или, изменив события, неизбежно погубим других. Неизвестно, что лучше.

– Это не разговор. Значит, ты предлагаешь убрать оригинал…

– Это, наверное, лишь самое простое…

– Ничего себе простое! Иди туда не знаю куда, убери то не знаю что! А, вообще, сволочь он, этот ВВ! – вырвалось у Павлова. – Я вот специально прочел все эти русские детские повести, ну, про детство – и, честно, ни одна не оставила такого ощущения гадливости, как его. Такое самолюбование, самоупоение, так с каждой страницы и слышно, что он самый необыкновенный, и вокруг у него тоже все и всё самое необыкновенное, это бесконечное упивание какими-нибудь трущими в паху рейтузами или папочкиной родней! А я, между прочим, у того же Суворина прочел, что дедушка его на коронации, пардон, в штаны наложил! – совсем не к месту брякнул он в запале. Маруся даже расхохоталась, восхищенно глянув на своего возлюбленного. А он продолжил: – И вот, например, закрываешь ты толстовское «Детство», и в душе у тебя чистота, как умылся, и грусть, что ведь было это и у тебя, было и прошло навсегда, а все-таки и осталось. А этого дочитаешь – и думаешь: так тебе, в общем, и надо, что сидел в своей Америке, потеряв все, – и правильно, потому что все твое описание детства только для тебя одного, любимого, и осталось. Принц без королевства – вот он кто.

– Но почему принц? – почти механически удивилась Маруся.

– А потому что для короля ему не хватало… объема, что ли. Все умно, все изысканно, но плоско, понимаешь?

– Понимаю, – согласилась Маруся, запуская пальцы в загривок Вырина. – Эх ты, Самсонище…

– А теперь мы с тобой едем ко мне, я тебя из дому не выпускаю, роемся в Сети и, если понадобится, то и в реальных каких библиотеках. Хорошо? Только Вырин…

– А Вырина мы перед рекой выпустим, правда, Самсон? – Пес сморщил нос и громко чихнул. – Ничего с ним за несколько дней не случится.

* * *

Спустя час они действительно выпустили пса, ведшего себя на этот раз совершенно спокойно, у военного памятника, и он, помахивая хвостом, унизанным зелеными россыпями собачьей колючки, весело побежал в сторону Батова.

У «Дуняши», построенной в пару к своему несчастному батюшке метрах в трехстах от него, они остановились, вспомнив, что со вчерашнего дня ничего, кроме чая, не ели. В очереди толкались водители фур и несколько местных.

– И когда уже этот объезд лужский сделают. Сил нет…

– Я и говорю, что нет здесь таких собак…

– А я ему: офицер, что ж ты, так твою и растак…

Маруся, морщась от мата, уже спешила со своей тарелкой на улицу, как вдруг слух ее уловил среди обсуждений дорожных забот слово «петух», и она вернулась, будто решила заказать еще и сок.

– Просыпаюсь, а он орет, как резаный. Ну, думаю, пойду гляну, хозяева уехали, мало ли что по нынешним-то временам. Подхожу – а грозища-то какая была…

– Да. Последний раз такая гроза, помнится, была, когда «Комсомольск» потонул.

– Вот именно! Подхожу я, значит, поближе и вижу, едрит твою лапоть, огромная такая скотина через забор евонный перепрыгивает и в зубах что-то белое держит. А Костерок у ней на голове сидит и клювом все по глазам норовит дать.

– Брешешь!

– Вот те свят! Я и заори сдуру. И Петька, видно, испугался, что ли, дернулся, и тварь эта сразу же ношу свою плюнула. Лапой его хвать. Ну и придушила, как миленького. А потом опять ношу свою подхватила и огородами к реке.

– Так, может, это подлецов-Рябикиных пес?

– Не, у тех волкодав, а это чистый телок, голый, пятнистый – страх.

– А что же он нес-то?

– Да леший его знает, может, белье какое иль книгу. Господи, до чего дожили, собак воровать натравливают. И было бы у кого! – Мужик в сердцах плюнул прямо на пол, а Маруся, гася улыбку, вышла во двор, где под единственным зонтом-грибком ее ждал Павлов.

Глава 23

В павловской квартире, несмотря на весь ее демократизм и полную безалаберность, Маруся почувствовала себя неуютно. Ей не хватало простоты быта, не того, когда все делается по минимуму из-за лени или бедности, а когда человек осознанно сокращает свои требования к быту. Маруся еще в юности, бродя по роскошным эрмитажным выставкам, поняла всю бессмыслицу нахождения множества шедевров в одном месте и постепенно приучила себя довольствоваться одной, но прекрасной севрской чашкой, одной, но старинной чайной ложечкой с витой ручкой и увядшей от времени розой в мягком углублении, одним кольцом с удивительной огранки бриллиантом и так далее. И она никогда не уставала наслаждаться этими вещами, постоянно находя в них все новую и новую красоту. У Павлова же повсюду было разбросано множество дорогих и хороших вещей, но они были никому не нужны здесь, и эта их неприкаянность делала их скучными и некрасивыми. Впрочем, благодаря своей любви к хозяину этого бардака Маруся скоро стала считать все это лишь разбросанными игрушками ребенка, маленького большого мальчика, который вот уже много-много лет никак не может разобраться и, наконец, понять, что же все-таки находится внутри у машинки. Павлов все свободное время проводил в путешествиях по Интернету, а потом, прижавшись щекой к ее горячим, все еще летним, негородским ногам, рассказывал ей обо всем, что удалось узнать. Но все это были только крохи, которые рассыпанной тонкой цепочкой уводили их не туда, давая обманное и зыбкое ощущение знания.

– Это же было совершенно уникальное заведение! – с жаром, будто сам заканчивал Тенишевку, говорил он. – Представляешь, никаких оценок, ни за успеваемость, ни за поведение! Драться – пожалуйста! В меру, конечно. Старшим – курить, хотя только в надлежащее время и в надлежащем месте. Формы нет, подумаешь, там беретик какой-то. И главное – не выгоняли! По душам поговорят, и хватит. И никаких экзаменов… Рай, сущий рай.

– А, может быть, хорошая розга в детстве и не помешала бы, – смеялась в ответ Маруся. – Особенно ему.

Павлов умерял восторги, но скоро начинал опять:

– А предметы! А само здание…

– …фантастически теперь испорченное.

– Обсерватория, рекреации, лаборатория…

– …ну да, базаровщиной заниматься, лягушек резать…

– …столярка!

– Особенно ему, конечно, столярка!

– А не скажи: аристократа всегда тянет на дерьмецо.

– Я и не сомневалась, что он, конечно же, упивался столяркой. Как же: запах стружки и скипидара доставляют куда большее наслаждение, а, главное, создают куда меньше проблем, чем атмосфера духовного энтузиазма.

На подобных замечаниях Павлов скисал окончательно и был вынужден признавать, что успехи у их подопечного были весьма посредственные, что русского языка «совсем не знает», как писалось в отзывах, в математике слаб так, что надо заниматься с репетитором, «в немецком слаб»… – Помнится, потом всю жизнь хвастался, что, живя столько лет в Германии, языку не научился и в жизни ни одной книги по-немецки не прочел. Стыд, – заканчивала Маруся. – Словом, как это говорил какой-то их препод, «слог и стиль есть, сути нет». Павлов сдавался, скорее, чувствами, чем головой, признавая это отсутствие сути, которое представлялось ему шаткими зыбями беспочвенного Петербурга, где даже сама земля привозная. А совсем недалеко, за Оредежью, расстилались золотые поля и боры, и прочно стояли дома, и люди веснами стояли в черной земле по щиколотку… И тогда он с еще большей жадностью привлекал к себе Марусино тело, пахнущее лесами, и лугами, и еще немного – дикой животной волей.

* * *

Спустя день после их появления в городе домой вернулся и Сирин, который воспринял Марусю как нечто само собой разумеющееся. Пес сытно ел, крепко спал и более не выказывал никаких поползновений к побегу. Иногда Маруся, лежа на павловской руке, приоткрывала глаза и видела, как пес смотрит на них, занявших его «законное» место, почти покровительственно, и взгляд его мало чем отличается от того, каким глядел на них Вырин в то утро на крыльце. Однако с каждым днем карие глаза пса становились почему-то все более печальны.

Жили они почти анахоретами, не считая павловских вылазок в магазин и с собакой, и Марусе все чаще на ум приходило совершенно неуместное сравнение с палачом и жертвой, запертыми в крошечном пространстве квартиры. Вот только кому и какая принадлежала роль?

Август, казалось, застыл на своем исходе, на каком-то пуанте, с которого мог сорваться в любую минуту, пустясь то ли в холодную осеннюю ясность, то ли вновь ринувшись в обманную июльскую жару. И Маруся с Павловым, словно проникнувшись этим состоянием природы, тоже балансировали на острие времени, не зная, чего ожидать от следующего мгновения и чего хотеть. И любили они друг друга с каким-то непонятным отчаянием и сладкой тоской обреченности. И уже ничего непостижимого как будто бы не оставалось в их мире.

– Знаешь, я иногда чувствую себя настолько прозрачной и ясной, что боюсь вдруг вдребезги разбиться от одного неловкого движения или даже мысли, – говорила Маруся. – И кажется, теперь совсем уже нет преград между мной и прошлым. То есть прошлого просто нет вообще. Все время во мне, сразу все.

И Павлов понимал и суеверно боялся почувствовать желание остановить это странное время или состояние, в котором они существовали, ибо это, в его понимании, означало конец.

Но вот настал день, когда, сев перед компьютером, он неожиданно почувствовал, что вокруг него разливается какой-то ясный свет, от которого сразу же становится спокойно и грустно. Павлов изумленно огляделся вокруг, но не обнаружил ничего необычного и только спустя пару минут догадался, что свет этот исходит от незаметно пожелтевшей березы за окном. Все лето она давала комнате речную глубину тени, а теперь изливала беспощадный свет, который невозможно было убрать. Он осторожно позвал Марусю, и она сразу же все поняла.

– А мне сегодня приснилась Венеция, – улыбнулась она. – Вишневый плащ скользит между прутьями решетки в каком-то садике и то спускается все ниже к мокрым зеленым ступеням, то ветром с Канала тянется вверх. И я не знаю, хочу я того, чтобы он упал или лучше поднялся…

– Ты же не была там.

– Ну да. Но иногда желание и воображение проникают в суть глубже, чем знание.

И Павлов вместо каталогов библиотек и всяческих научных учреждений России, Швейцарии и Штатах просто взял и набрал в поиске последнюю фразу с принесенного Сириным листка. К его удивлению, сразу же появилось много ссылок. Все они, правда, относились к работам Щербатского. Но, оттолкнувшись от одной из них и пройдя еще множество малопонятных источников, Павлов неожиданно оказался в архиве ЛГИТМиКа.

Перед последним списком он остановился и закурил. Береза бесшумно перебирала листьями, а Сирин во сне принялся судорожно перебирать лапами и вдруг завизжал раненым зайцем, заворчал, затявкал.

– Ш-ш-ш, – как ребенку, зашушукала ему Маруся, положила руку на лобастую голову. И пес затих.

А на мониторе появилась фотография коричневатого журнала, явно самодельного, на котором вверху виднелся выцветший от времени герб училища князя Тенишева и строчка «Сентябрь 1914 год». Но открыть содержимое журнала оказалось невозможно.

– Поедем вместе или… – спросил Павлов после того, как они оба долго смотрели на журнал, даже на фото сохранивший ауру той любви и гордости, с которой он создавался. Почему-то ему казалось, что один из них должен остаться дома, как связующее звено, как залог… но чего? Реальности происходящего? Или просто остаться, если вдруг с другим что-то все же случится?

– Я понимаю, о чем ты, но, наверное, все же лучше вместе.

Сирин неожиданно изъявил непреклонное желание отправиться с ними, и Павлов, помня предыдущий визит на Хамовую, согласился.

– Да просто привяжем его у входа. Кто к нему полезет?

– Нет. Лучше пусть просто ждет. Мало ли что…

* * *

Павлов и Маруся долго плутали по институту, уступавшему запутанностью своих лабиринтов только, пожалуй, другому учреждению культуры,[82] и удивлялись худородству студиозусов, за последний десяток лет так откровенно сдавших свои позиции по красоте и блеску прекрасно поставленной речи и пластики. Архив, или, точнее, убогая комнатка, затерявшаяся в отдаленных закоулках училища, оказался открытым в своей единственный рабочий день – среду. В нем стоял столик, притиснутый к деревянной перегородке и украшенный дамой неопределенного театрального возраста в драматическом гриме.

Они представились. Объяснили, что пишут работу по заданию редакции одного из многочисленных, весьма расплодившихся в последнее время издательств и попросили ознакомиться с сентябрьским номером рукописного журнала училища за 1914 год.

Дама, оказавшаяся все же старушкой, посмотрела на них, как на сумасшедших, и потребовала отношения работодателя, диплом о высшем образовании и согласие музея.

Маруся вдруг побледнела, быстро проговорила «извините» и вытащила Павлова в коридор.

– Послушай. А если она… права? То есть, конечно, не в том, что требует эту ерунду, а в том… Вот сейчас мы добьемся своего, прочтем, как-нибудь выдерем листки, но ведь это означает только то, что больше ничего не будет.

– Как не будет? Чего? – растерялся Павлов, почему-то в первую очередь подумавший о Сирине. – Почему?

– Ничего не будет. То есть мы с тобой останемся. Но нас, прежних, таких, какими мы стали сейчас, не будет. И любви нашей не будет. Все изменится в мире, все разложится по-иному, ведь мы только случайный мгновенный расклад, каприз сгустившегося времени. А он может стать совсем другим, и…

– Но я люблю тебя! – почти выкрикнул Павлов. Однако в этих стенах подобное восклицание не удивило ни одного проходящего. – Черт с ним, с этим проклятым рассказом. Пойдем и забудем о нем навсегда!

– Но я тоже люблю тебя. И потому не могу хотеть, чтобы тебя не стало совсем. Лучше пусть не будет нас вместе. Господи, что я говорю! – Маруся закрыла ладонями лицо. – Не будет нас – соединенных, понимаешь?

– Я не хочу понимать. Я хочу быть с тобой.

Маруся долго гладила его по короткостриженому затылку.

– Хорошо, хорошо. Не беспокойся. Все будет хорошо. Но сейчас мы все-таки попробуем прочесть… Только поклянись мне, что ты не попытаешься ничего сделать с рассказом!

– Обещаю.

– Тогда подожди здесь.

Маруся сразу же прекрасно поняла, что театральная старушка не только театральна, но еще и литературна, и долго пленяла ее тонким знанием жизни бывшего ученика нынешней академии, толковала об его ауре, навсегда пронизавшей эти стены, лгала, сочиняла. Убеждала. Но еще неизвестно, чем бы это закончилось, если бы через полчаса всех этих ее страстных уламываний дверь вдруг не распахнулась под мощным толчком сиринского лба.

– Не может быть! – ахнула старушка, однако в возгласе ее прозвучал совсем не страх, а, скорее, восторженное удивление. Она долго всматривалась в Сирина, который сел перед ней, непривычно изогнувшись и расставив передние лапы. – Не может быть… – снова прошептала она. – Это… ваш?

– Разумеется. И зовут его Сирин.

– Как? – снова удивились старушка. – А разве не… Турка? – Мы подумали… – начала было Маруся, на ходу придумывая что-нибудь по-набоковски запутанное, но Сирин извернулся как-то еще замысловатей, и театрально-литературная старушенция сомлела окончательно. Через минуту и в обмен только на Марусино заявление, тут же написанное от руки, она выдала ей заветный журнал, усадив ее за перегородкой у окна, открытого из-за духоты. После этого библиотекарша настолько погрузилась в созерцание томно и громко вздыхающего пса, что не заметила, как к Марусе присоединился и Павлов.

* * *

Павлов с Марусей долго сидели, положив ладони на коричневую обложку и не смея взглянуть друг на друга. Но Маруся первая решительно открыла обложку. Внутри, вместо ожидаемого добротного переплета – ведь были же у них всяческие мастерские и переплетные, наверное! – оказались аккуратно сложенные ветхие страницы, впрочем, с оглавлением и пагинацией. И, ведя пальцем по списку каких-то исторических рефератов, политических статеек и стихов с символистскими названиями, она остановила его на строчке:

«Красный пlсокъ». Разсказъ В. Н-а.

Глава 24

«… въ конце бlрезовой рощи, сгущавшемся входомъ въ какую-то невlдомую страну, въ которую они съ братомъ иногда играли въ далекомъ дlтстве, онъ увиделъ дlвушку, ничуть и ничемъ не напоминавшую его бlседочные виденiя, но въ то же врlмя неуловимо похожую на нlя простотой грацiи и жаромъ, тянувшимъ отъ обнаженныхъ рукъ и маленькихъ ботинокъ даже на такомъ расстоянии. Врlмени оставалось мало, поскольку родители торопились переlхать въ городъ, и Василiй цlлыми днями, вlрхомъ или на велосипеде объезжалъ окрlстности въ попыткахъ установить мlсто обитанiя воплотившейся столь быстро мечты. Судьба или, скорlе, природная стихiя благоволила къ нlму, и скоро онъ обнаружилъ ея дачку, скрытую зарослями разросшейся и одичавшей черной смородины, ягоды которой напоминали ему агатовыя бусы на необъятной груди гувернантки сlстеръ. Сама же дачка стояла недалеко за Батово, у самыхъ Лядъ.

Ещl черезъ несколько дней, провlденныхъ въ сладостныхъ карауливанияхъ, оставлявшихъ на бlлоснlжныхъ шортахъ вlселые несмываемыя полосы, а на обнаженныхъ ногахъ и рукахъ – быстро исчlзающую сlтку отпlчатанной травы, онъ сумелъ узнать, что ея зовутъ Лидiя, что она дочь какого-то почтоваго чиновника, и что дача должна быть освобождена ими къ сlредине сlнтября.

Изумрудный свlтъ ея появлlнiя въ бlрезовой роще съ каждымъ днемъ сгущался во всl болlе осязаемыя вlщи: беспечный смlхъ, тугое горло въ ожlрельяхъ послlднихъ луговыхъ цветовъ, всlгда чуть влажная грудь и странные духи, запаха которыхъ Василiй никогда не зналъ ни въ усадьбе, ни въ их роскошномъ петербургскомъ доме даже у горничныхъ. И, брlдя съ нlй по обочинамъ дорогъ, испlщрявшихъ пространства мlжду помlстьями, онъ иногда ловилъ ея косой испытующий взглядъ, не то провlряющий, не то сравнивающий, и краснелъ, какъ краснеютъ породистые люди, лбомъ, и до боли сжималъ ея безвольные на пlрвое ощущенiе пальцы. Дни сlялись, какъ мука сквозь сито, незаметно и неизбlжно, и однажды на берегу одной изъ бесчисленныхъ рlчонокъ, почти ручьевъ – какъ соlдинялись здесь во взвихренной глубине чувствъ ея нlжныя руки и блlстевшие на солнце тlла крlстьянскихъ дlвчонокъ, бесстыдно купавшихся по затонамъ! – онъ, обнимая ея на рlжущихъ листьяхъ осоки, наткнулся ищущими пальцами на плотно сжатый кулачокъ и, не смlя трlбовать и добиваться большего, сосредоточилъ свое жlлание на раскрытии хотя бы этой тайны. Лидiя долго сопротивлялась, словно чувствуя за этим невиннымъ трlбованiемъ то неизбlжное, къ чlму подталкивала ихъ наступавшая осlнь и токъ молодыхъ телъ. Наконlцъ, ему удалось разжать пальцы, и на ладони, испятнанной тlмно-розовыми полукружьями отъ маленьких ногтей, онъ увиделъ осколокъ обливной глазури, потlрявшей отъ врlмени цвlтъ.

Зlленыя тlни осокъ, какъ живыя, шlвелившiеся по нlму, вдругъ на мгновенiе превратились въ ослlпительный изумрудный свlтъ, располосовавший его отъ горла до паха, и онъ почти грубо потребовалъ, чтобы Лидiя призналась ему, где она взяла этотъ осколокъ и зачlм носитъ его съ собой.

Глядя на нlго всl темъ же косымъ ускользающимъ взглядомъ, она разсказала, что месяцъ назадъ lздила съ матерью на поклоненiе иконе Iоанна Богослова, на обратномъ пути телега, которую они нанимали на всlхъ паломниковъ, сломалась, и имъ, какъ самой „чистой“ публике, возница предложилъ переждать въ ближайшемъ имlнiи у какого-то учlнаго. И тамъ, пока мать разговаривала о чемъ-то с экономкой, она, которой всlгда прlтили подобныя бlседы, отошла къ двумъ страннымъ дlревьямъ и, вонзая отъ нечlго дlлать каблучокъ мlжду вlнами вспухшими корнями, увiдела этотъ осколочекъ. И эти три „о“, надолго округлившие ее ротъ, на некоторое врlмя заставили Василiя забыть разсказъ, котораго онъ, казалось, только что добивался. Но на вторую часть его вопроса она лишь небрlжно пожала плlчом, и помятое кружевцо на немъ вздрогнуло жалкой блlдной евпетицией: „На память взяла, просто такъ…“ Но длящаяся после слова „такъ“ пауза уводила куда-то въ обманъ, какъ, казалось бы, протоптанная дорожка уводитъ порой въ непролазную чащу лlса. И, пытаясь изо всlх силъ не вступить на эту дорожку, Василiй хрипло пробормоталъ, что она лжетъ. Лидiя надолго отвърнулась, и онъ, мучительно не отводя глазъ отъ ея затылка, русымъ мыскомъ переходящимъ въ шlю, ужъ зналъ, что она сейчасъ скажетъ, и обморочно задыхался отъ того, что сравненiе окажется не въ его пользу.

Наконlцъ, она обернулась и, преодолевая накипавшiя слезы, сказала, что вiделась с темъ высокимъ молодымъ чlловекомъ, навlрное, студентомъ, потому что на нlмъ былъ университетскiй мундиръ, всlго лишь дважды, и даже не знаетъ его имени, и что это былъ просто какой-то морокъ, котораго никогда съ нlй не бывало и, конlчно, не будетъ, и какъ онъ, Василiй, смелъ думать о нlй такое… И, чувствуя, какъ пружина рlвности все-таки разворачивается в нlмъ съ такой силой и болью, что тlрпеть ея нетъ больше никакихъ силъ, онъ сказалъ, что домъ дяди за Оредежью пустъ, поскольку тотъ уехалъ въ Италiю ещъ вlсной, и что тамъ lсть одна глухая терраса. В отвlтъ Лидiя не опустила, какъ онъ боялся, широко расставленныхъ сlрыхъ глазъ и рlшительно бросила осколокъ в царство зlленыхъ осоковыхъ мlчей. Ни вlчера, ни ночи не было для нlго, а утромъ Василiй…»

Увы, рассказ не принес ни открытий, ни облегчения. Наоборот, его тягучая вязь еще неумелой погони за ассоциациями и аллюзиями наводила такую же тягучую тоску. И странно казалось помнить, что это писалось о тех местах, где они были совсем недавно – и где уж не было и никогда не будет описываемого быта, всех этих ягод, напоминающих гувернантские бусы, и кретоновых обивок, и барышень, боящихся потерять невинность.

И все же текст был недвусмыслен. Он не оставлял ни малейшей лазейки, ни жалкой надежды. Внизу, за раскрытым окном, гудела Хамовая, и сияли купола Преображения. Павлов, помня о своем обещании, с досадой захлопнул журнал.

– И что, будем теперь думать, когда вот оно, прошлое и будущее разом в наших руках?

– Вот именно поэтому и надо думать. Имеем ли право даже ради собственного спасения…

– А разве нет?

За фанерной перегородкой раздался рыкающий бас Сирина и отчаянный визг. Павлов и Маруся бросились туда и увидели, что пес загоняет старушку в угол, а когда Павлов схватил его за ошейник, принялся скалиться, выворачиваться и злобно рычать.

Вдвоем они с трудом выволокли его в коридор, где он мгновенно успокоился и потянул вниз.

– Видишь? – тихо сказала Маруся. – Это почти судьба.

Они молча вернулись домой, где все предметы как-то разом потеряли былую прелесть и значимость, только мешая решать главный, мучающий вопрос. Наконец, Маруся села, опустив руки между колен.

– Я должна уехать. Вдвоем мы не сможем ничего решить. – Она жадно провела пальцами по павловскому колену. – В конце концов, мы по отдельности попали в эту круговерть и по отдельности должны из нее выйти.

– А если я не хочу выходить? Подумаешь, совпадения, безумные старики с непонятными собаками! Мне еще никто не доказал, что я должен погибнуть, так сказать, во цвете лет из-за какого-то идиотского рассказа юнца, который мне и взрослый-то по фигу! А уж тем более не должна ты, живущая другим.

– Еще скажи, на другой стороне. Рассказ – только звено в цепочке, а не причина. Просто вышло так, что перед нами оказалось именно это звено, и зависим мы от него, а не от чего-то другого. Могло бы быть, наверное, и что-то пострашней.

– Куда уж страшней. Но ведь могло и хорошее?

– Конечно. Но, значит, в чем-то где-то мы виноваты сами. Впрочем, я уже говорила об этом. Я поеду сейчас же. Одна. И к тому же, завтра возвращается Сев Севыч, и я должна сама признаться ему во всем. Может быть, он…

– Надеешься на здравый совет? Да он же псих!

Павлов понимал, что не имеет права не отпустить ее, но напоследок прибег к самому дурацкому способу:

– Хорошо, но прежде раскинь свои карты.

– Которые располагают, но не обязывают? Ладно.

Маруся вытащила из торбы колоду, разложила бесхитростную комбинацию и неожиданно задумалась. Сверху лег дурак.

– Ура! – заорал Павлов, подкидывая ее, отчего карты разлетелись по полу веером. – Всё глупости, и жизнь прекрасна! К черту профессоров и эмигрантских писателей!

– А я думаю, надо быть вдвойне осторожными. Я поеду, Сереженька.

– Может, и Сирина возьмешь? – от отчаяния съехидничал Павлов.

– Возьму.

Пес благодарно завертел хвостом. Через четверть часа Павлов остался один в квартире и тут же увидел непонятно как залетевшую сюда бабочку. Она, словно дразня его и сверкая черными блестящими задними ногами, перелетала с телефона на кофейник и обратно. Ему казалось, что он даже слышит ровный бархатистый шелест ее крыльев, и он с наслаждением размазал ладонью шелковую пыльцу по телефонному диску. И только потом подумал, что дурак – это, без сомнения, он сам, и, убив красивое насекомое, принял однозначное решение. Он уже научился читать легкокрылые знаки, которые глубинное течение событий ненавязчиво, а то и незаметно развешивает на дорогах судеб.

А спустя два дня он неожиданно и совершенно глупо разбил машину, сам при этом не получив ни царапины. В доли секунды, зажимаемый с обеих сторон встречной и тоже выезжающей на обгон машинами, он уже все понял и еще успел подумать, что, может быть, все ограничится только его смертью, наступившей так неожиданно быстро, что Маруся теперь будет жива… Но все обошлось искореженной «шкодой», перед которой он теперь чувствовал себя виноватым и на ремонт которой бухнул все имевшиеся у него под рукой деньги. Летом магазин простаивал и жил лишь за счет крошечной студии тату, ютившейся в отгороженной части подсобки во дворе.

От Маруси не было ни слуху ни духу, хотя он давно привез ей карту для расплодившихся по всему Полужью автоматов. Впрочем, он знал, что Беково считалось нежилым, а рядом и вообще тянулась мертвая зона, образовавшаяся между двумя уездами, Лужским и Гатчинским. О ней говорили многие и даже утверждали, что мобильники там выключаются, а часы встают. Павлов, проезжая там, сам видел две огромные, неизвестного назначения башни, сложенные из камня и обозначавшие не то границу, не то вход в преисподнюю. Да Маруся и не стала бы звонить.

Сирина тоже не было, и Павлов чувствовал даже не обиду, а недоумение. И недоумение это, постепенно расползаясь, захватило, наконец, все его существо. Что он делает в городе? Почему он не с Марусей? Если он верит в совпадения, в непознаваемое, в судьбу, черт возьми, то от нее все равно не уйдешь, и бояться глупо. Если же не верит и считает досужим вымыслом, то тогда он и вообще свободен. Но, поймав себя на этих противоречиях, Павлов с тоской понял и худшее: он не верит, и не верит полностью, он тот самый не теплый и не холодный, которого где-то какой-то ангел хотел изблевать из своих праведных уст. И это было унизительно. А Марусины сухие, потрескавшиеся от жары и вечного задумчивого прикусывания губы улыбались ему маняще и недоступно. В понедельник он взял «Атом», купил билет до Сиверского, и электричка двинула по индустриальному пейзажу, разъедающей язвой окружавшей город и не дающей ему ни малейшей надежды слиться с настоящей землей.

Глава 25

Поля, начинавшие желтеть, наводили легкую печаль, без которой немыслим приход осени. Павлов катил дорогой, с обеих сторон окаймленной зарослями борщевика – странной напасти, от которой вот уже лет десять страдал весь север. Но мало кто знал, что неистребимый зеленый огонь, выжиравший все на своем пути, медленно полз из самого центра города, с Большого, завезенный туда иноземцами еще в восемнадцатом столетии и увековеченный на одном из домов. Ядовитые щупальца города, скрывавшиеся под капризной роскошью растения, с каждым годом тянулись все дальше.

В стеклянном воздухе молчали птицы, и не было видно разноцветного мелькания бабочек. Павлов смотрел на перелески и луга, проплывавшие мимо велосипедиста совсем иначе, чем для человека, сидящего за рулем машины, и думал о том, что за этот месяц узнал больше, чем за последние годы. И, как бывает, когда найден какой-то ход, угол зрения, идея, мир начинает раскрываться по-другому, неожиданно и ярко. Катя на послушном «Атоме», он как-то разом видел и переплетенные корни, и травы, и жаб, переходящих дорогу, – и еще нечто большее, некий общий закон, обнимавший этот мир и утверждавший в нем хаос, ничем не отличавшийся от гармонии.

И внял я неба содроганье,

И горний ангелов полет,

И гад морских подземный ход,

И дольней лозы прозябанье…[83]

Невольно вспомнились ему раньше совершенно непонятные строки, которые теперь стали вдруг ясными и простыми. Уже сворачивая на шумную вырскую площадь, он вообще обнаружил, что самый подлинный процесс познания заключается лишь в росте незнания. Область непознанного становится все шире от наших мелких узнаваний, и в этом есть свобода и есть счастье. И Павлов, ставший частью этой свободы и счастья, мчался на велосипеде и совсем забыл о нависшей над ним угрозе. Он был в ней, как в части окружавшего его, полного тайн мира, – и потому мог не бояться.

Огромные тополя, перекрывая дорогу тенями, создавали прохладный туннель зеленоватого света, за что Павлов мысленно поблагодарил тех, кто смог так рассчитать посадки, дающие тень с утра до вечера. Он миновал декоративную, вечно закрытую часовню, где подобрал Сирина, но на жарком припеке, безжалостно оголявшем все вокруг, сейчас не было ни души, и Павлов даже задумался, а не привиделся ли ему тот вечер, и не был ли пес лишь сгустком вечерних теней и речного тумана? Вот промелькнул и трактир с известной на все Полужье медовухой, и впереди уже краснела церковь. Красная церковь, красные пещеры реки, в которой породистый мальчик купает красного коня, красный песок – ах, всего лишь точное сочетание оттенков цветового круга, давно схваченное русскими крестьянами и бесповоротно подтвержденное кумачовой рубахой гения на святогорской ярмонке…

Красное солнце било прямо в глаза, велосипед легко катился под гору к мосту, и Павлов даже не успел заметить того момента, когда солнце закрылось тушей лесовоза, одного из тех, кто давно потерял ощущение реальности из-за жажды наживы. Он отчетливо видел изуродованные ободранные стволы в слезах смолы и тоненькую березу, по злой прихоти попавшей под нож, а теперь тянувшей свою ветку наружу в последней отчаянной надежде. И пригнутая береза на берегу неизвестной реки загорелась перед ним ярко-зеленым светом, и дальняя Тата взмахнула смуглой рукой, будто зовя его, и он, отпустив руль, всем телом подался к ней, вылетел из седла и покатился по каменистой насыпи к реке…

Через пару секунд лесовоз, хрипя и задыхаясь, проехал по заднему колесу упавшего «Атома».

* * *

Марусе, взявшей билет до Дивенского, все же пришлось выйти на две остановки раньше, поскольку Сирин начал волноваться еще с Кобрина.[84]

– Неужели даже старушку Родионовну побаиваешься? – рассмеялась Маруся, заглядывая в широко расставленные дожьи глаза. – Ну, в общем-то, правильно, она же еще та была шептунья да выпивоха…

Они двинулись не по дороге, а свернули лесом к берегу Оредежи и тихо пошли направо. Быть может, именно здесь, а не в барских парках еще оставались осколки потерянного королевства уехавшего короля. В переплетениях тропинок, выходивших на песчаные скаты, еще заметны были следы женских ботинок вкупе с мальчишескими сандалиями, и те и другие узкие до неправдоподобия. В моховом влажном этом раю гудела своя жизнь: кочковое чмоканье, приглушенный кряк дупеля, звон двукрылых. Сирин трусил свободно, как хозяин, и Маруся, всей душой принадлежавшая той стороне, все-таки не могла не признать прелести матовых ягод дремной голубики, блеска до боли холодных мочажек, одиноких, как свечи, ночных красавиц. Это был веками отшлифованный отбор, изысканный, стильный, совсем не похожий на урочища по ту сторону, полные могучей, но не оформленной силы. Здесь невозможно столкнуться даже с самым захудалым лешачком – зато можно с легкостью встретить какую-нибудь баронессу Корф…

И за чтением этой увлекательной книги, забытой на поваленном дереве истории, Маруся так и не заметила, как исчез Сирин, и только потом долго слышала ласковый плеск реки.

Она с любопытством прошла по берегу до новых коттеджей, бледными поганками выросших за церковью и уже не отражавшихся в изумрудных водах затона, и добралась до дома на подобравшей ее какой-то иномарке. Через некоторое время явился и Вырин, запыхавшийся и ласковый, и она до заката просидела с ним на крыльце.

В принципе, можно было бы попробовать написать другой конец и заменить всего лишь последнюю страницу. От того, что изменится слабый, еще полудетский рассказ, мировая культура не потеряет ничего. Это путь легкий, но все-таки сомнительный. Можно и попытаться противостоять дыханию времен собственной силой, самобытностью, волей, любовью, наконец. Но в этом случае Маруся, увы, не была уверена в Павлове, вернее, в том, что его сил хватит бороться до конца… Неожиданно в памяти ее всплыли старые слова: «Можно желать чего-то и бороться за это – это великолепная судьба. Можно желать и не бороться – это даже не предмет для обсуждения. Можно не желать, а потому отказаться от борьбы – это осложнит все, но это твой мир, который ты носишь в себе. Но не желать и бороться, потому что этого требуют определенные обстоятельства, – это в любом случае ведет к проигрышу».[85] Ах, валет, валет бубенчиков!..

Но чем ниже садилось солнце и чем гуще окутывали их с Выриным вечерние тени, влажные от близости Ящеры,[86] тем решительней покидало Марусю желание делать вообще что-нибудь. Как известно, высшая мудрость и заключается в том, чтобы суметь уловить верный момент и поплыть по течению в нужном направлении.

Она зашла, наконец, в дом и, зная по опыту, что самое лучшее лекарство – это вести себя так, словно ничего не произошло, растопила печь, накормила пса, а себе сварила кашу и кофе. Жизнь на несколько часов потекла так, как будто и не проезжала мимо «шкода», не терялись босоножки и не стояли над рекой старинные дома. Но когда она легла в холодную постель, то другой мир снова окружил ее плотным кольцом, и перед глазами закривлялся выпавший утренний дурак. Он был не уродлив, не хром, не крючконос, а как-то неуловим, и пахло от него почему-то помадой и пудрой.

Два дня Маруся старалась жить как ни в чем не бывало, собирала по опушкам перезревшую бруснику, читала журналы и даже начала новый перевод. Сэр Эндрю покидал Венецию и устремлялся в продажную Фиренцу, плащ его выцвел и обветшал от гнилых испарений каналов. И Марусе было до слез жалко именно этого плаща, последнего огонька, таявшего от неумолимого времени.

Но в понедельник утром она оделась, как для далекого похода, и свистнула Вырина. Тот, однако, не встал, а только лизнул ей щеку. Маруся испугалась, не заболел ли он, проверила нос и пульс, но все оказалось в порядке.

– Ты, видно, как всегда, прав, – вздохнула она. – Поступки надо совершать в одиночестве.

У знакомого дома было пусто, а очередной подозрительный мужичонка, вылезший, как всегда, неведомо откуда, проворчал, что Севыча нет, поскольку дел после командировки накопилось у него пруд пруди, и раньше позднего вечера он из усадьбы не вернется.

– И откуда только вы все знаете? – покачала головой Маруся и решительно пошла обратно. В вестибюле, где, видимо, уже топили, ей недовольно буркнули, что сами ничего не знают и что Сев Севыча можно найти где угодно.

Она обошла дом, сараи и пошла в парк, хранивший в непосредственной близости от дома некое подобие былой планировки. И, только перейдя горбатый мостик, она поняла, что ноги сами несут ее к пещере.

– Глупости какие! – сердито произнесла она вслух. – Захочу – и не пойду туда, а сверну вот, например, сюда, по этим симпатичным бревнышкам.

Влево действительно уходила игрушечная гать из ровных круглых палочек. Она извивалась между бочажинами, а порой, непонятно зачем, шла и по песку. Маруся шла, как в детстве, стараясь наступать только на каждую седьмую палочку, а гать тем временем вышла уже на совершенно сухой песок. «Сейчас сверну еще левее, чтобы и не думать ни о какой пещере!» – усмехнулась она, показывая судьбе кукиш, и вдруг остановилась, пораженная наступившей тишиной. В этой тишине не было ни покоя, ни умиротворения, а был только замерший вздох. Стараясь не слышать этого внезапного молчания и не понимать, что оно может значить, она отсчитала очередную семерку и уже занесла ногу на теплый песок, как прямо перед собой увидела высокую худую фигуру в белом чесучовом пиджаке. – Это вы! – выдохнула Маруся и, с протянутыми руками рванувшись вперед, упала лицом на ошкуренные жерди. В тот же миг песчаная прогалина слева исчезла с громким дыханием ожившей бездны и превратилась в темный бездонный колодец.

* * *

С самого утра, когда до рассвета оставалась пара мучительно долгих часов, Каролина Владимировна, когда-то научный библиограф театральной библиотеки, а теперь по возрасту скромный служитель архива театрального института, мучилась сердцем. Она уже два раза вставала и пила корвалол, почему-то упорно оставляемый ей на кухне, а не около постели. Корвалол не помогал, и она роптала на грядущий день, который снова обещает быть жарким, несмотря на наступившую осень. Но, подойдя к термометру за окном, она убедилась, что и эта ее претензия неправомочна. Оставалось только лежать и делать вид, что спишь. Вероятно, она действительно заснула, потому что снова увидела ту собаку, что появилась у нее в архивной каморке. Все основные и ценные фонды давно были вывезены из института по всевозможным ИРЛИ, ЦГАЛИ и прочим серьезным заведениям, а для поддержки реноме заведения как солидной конторы, а заодно и для утешения ветерана библиотечно-театрального дела Каролины Владимировны в каморке оставалась всякая незначительная дрянь. Какие-то студенческие сценарии, переплетенные в тома, папки учебных эскизов декораций да школьные журналы когда-то располагавшегося здесь Тенишевского училища, не представлявшие для высокой науки никакого интереса, поскольку самый известный его выпускник в подобной ерунде из аристократизма не участвовал.

Каролина Владимировна была человеком хотя и очень старым, но с цепкой памятью и не могла ничего спутать. Этого дога, хотя и явно с другими ушами, она несомненно видела на видела… или нет, несомненно читала… Конечно, читала, ведь она даже помнит его имя – Турка. Он еще возил двух мальчиков, сбежавших от несносной гувернантки, и они, кажется, попали в пургу.[87] К счастью, все кончилось благополучно. Но как звали этих мальчиков? И как собака попала в академию? И почему у нее другие уши?

Каролина Владимировна вздохнула, посетовала на возраст и все же поднялась, хотя сегодня был понедельник, день нерабочий, поскольку почти никому не нужный архив работал лишь раз в неделю по средам. Она выпила ромашкового чаю, который предпочитала называть камомиллевым,[88] и вдруг вспомнила, что у собаки были и хозяева. История появления хозяев долго распутывалась, как распутывается в непослушных старческих руках шерсть, и, наконец, прояснилась до того, что молодые люди приходили взять какой-то журнал. И скоро журнал и дог так соединились для Каролины Владимировны, что она была уверена в том, что, прочитав журнал, вспомнит и о происхождении дога. Правда, загвоздка крылась и в том, что она не помнила ни года, ни номера, но просмотреть ее находившееся в идеальном порядке небольшое хозяйство, в принципе, не составляло большого труда.

И Каролина Владимировна привычно наложила макияж, взяла парасольку[89] и быстро направилась на Хамовую. Стояло уже не очень раннее утро – час, когда большинство горожан выгуливает своих питомцев. От обилия всевозможных собак у нее даже заболела голова, и она прибавила шагу, чтобы не потерять в этом изобилии образ своего дога.

К академии она уже почти бежала, сжимая в кармане юбки пузырек с корвалолом, и, сама не зная зачем, все поглядывала на солнце, подходившее к одиннадцати часам. В каморке, казалось, все еще стоит запах неожиданного пришельца, но отдавал он не псиной, а не то забытыми старинными духами, не то мокрой ряской – запахом, который Каролина Владимировна так любила, купаясь в юности на забытой Богом речке, неподалеку от Дружноселья. Однако он дразнил и мешал поискам. Она распахнула окно пошире, и в каморку ворвался ветер, неизвестно как залетевший сюда с Фонтанки. Журнал она обнаружила по неровно высовывавшимся за обложку листкам. Каролина Владимировна перекрестилась и, подойдя к окну, чтобы немного унять снова расшалившееся сердце, стала перелистывать страницы. Так… Ленский, что-то про законоведение… нет, не то… Иоголевич, «Занзибарский беглец»… при чем тут беглец? Ах, мальчики были беглецами… дальше, дальше… Ну, вот оно, конечно, конечно, она не могла ошибиться – Набоков! И дог этот был… Но в этот момент сердце ее кольнуло так, что руки, державшие журнал, дрогнули, и листок, на котором она еще успела заметить напечатанное заглавными буками слово «конец», выскользнул в окно. Держась за сердце и чувствуя почему-то невероятное облегчение, Каролина Павловна долго и безучастно смотрела, как листок, в последнюю минуту своей жизни ставший равноправным среди начавших опадать кленовых листьев, опускался на мостовую. Там он легко коснулся асфальта, вздрогнул и был немедленно раздавлен проезжавшей машиной. Спустя секунду на дороге лежала серая пыль. Каролина Владимировна аккуратно поставила журнал на место и по старческой особенности памяти напрочь забыла, что привело ее сюда в нерабочий день. Зато она с удовольствием съела пирожное в кондитерской напротив собора, что разрешала себе нечасто.

* * *

Конец октября – время в Полужье никакое. Уже отгремели воспетые багрец и золото, и еще не заиграл настоящий морозец; все сыро, неопределенно, туманно, все подплывает в серой грязи суглинков, народ мрачен от погоды и начинающегося зимнего безделья. Само небо, редко поднимающееся выше ближайшей вышки мобильной связи, не дает как следует распрямиться, и потому все согбенно и пригнуто.

Однако именно в эти унылые дни, когда блистательная столица бесится с жиру от всевозможных фестивалей, присваивая себе даже такие исконно сельские ценности, как хлеб и молоко, вокруг Оредежи тоже вспоминают, что не лыком шиты, и устраивают свой праздник – картофельный. И плод этот, раскинувшийся на всем протяжении от деревянной церковки до травяного дивана,[90] настолько крутобок, шишкаст и основателен, что кажется плоть от плоти породившей его земли. Но то тут, то там оттенки картошки от нежно-сиреневого до прозрачно-жемчужного прерываются зеленью нераспроданных яблок, черной блошиной россыпью семечек и порой белыми и рыжими всполохами домашней птицы. Все мирно и тихо, не гремит музыка, не мечутся аршинные куклы, и только редкие посетители не спеша переходят из одного ряда в другой.

Высокая женщина медленно обходила живописно расставленные ведра, но даже постороннему взгляду было видно, что она ищет отнюдь не картошки. Она то и дело оглядывалась, а иногда просто смотрела куда-то в никуда, за черные деревья парка. Тем не менее она неизбежно приближалась к птичьему ряду, и лицо ее становилось оживленней. Но она так долго бродила среди трепещущих, словно живые, клеток, что бабки, поначалу обрадованные потенциальным покупателем, теперь разозлились этим бесцельным шатанием и посматривали злобно и недоверчиво.

Наконец, женщина села на пустой ящик, обняла себя за худые плечи и застыла, будто заснула. О ней скоро забыли, тем более что появился новый покупатель – молодой человек в дорогой куртке и высоких, еще дороже, сапогах. Он быстро обошел птичьи ряды и громко, но разочарованно обратился к бабке, показавшейся ему главной:

– А что, больше птицы нет?

Та возмутилась и царским жестом указала на орущую пеструю братию:

– Какого тебе еще рожна, милок?

– Мне бы петуха… только совсем рыжего, красного, чтобы как огонь.

При этих словах сидевшая женщина очнулась и порывисто подалась вперед, но было видно, что на половине этого движения она остановила себя.

– Красные – они злые, милок, возьми лучше разноцветного.

– А красных, значит, нет? Мне в подарок… то есть долг… – пробормотал он как-то уж совсем виновато.

Старуха насторожилась.

– Нет, – твердо ответила она. – Уж коли такая нужда, поезжай в Выру, там…

– Там теперь тоже нет.

Женщина зажмурилась, словно от боли, и, стараясь двигаться как можно незаметнее, осторожно отошла за ближайшее дерево.

– А собак у вас тоже нет? Ну, щенков я имею в виду?

Старуха посмотрела на покупателя уже с любопытством. Явно городской, богатый, а глаза за стеклами очков грустные, даже растерянные, и на левом виске бьется маленький, но, видно, глубокий шрам.

– И кутят нет. Этого добра и так по деревням бегает пруд пруди, кто их покупать будет? Тебе ведь небось породистого?

– Нет-нет, самого простого, дворнягу, покрупнее только… Я заплачу.

Бабка развела руками, и молодой человек побрел к станции, низко опустив короткостриженую голову.

Женщина вдруг прижалась щекой к черной, пачкающей все и вся коре и, как во сне, провела пальцами по крошечному шраму над правой бровью.

– Слава богу, он тоже чувствует, что конец романа всегда открыт, – прошептала она в быстро наступающие осенние сумерки и вышла из своего укрытия.

На станции прошумела электричка на Петербург.

Эпилог

Только что выпал снег. Он целомудренно прикрыл ноябрьскую грязь, превращавшую обочины и близлежащие грунтовые дороги в подобие рокад,[91] и сделал пещеры по Оредежи австрийскими знаменами.[92] Воздух над незастывшей рекой курился и дрожал, скрывая берега, на которых уже едва теплились остатки летней жизни.

Очередная экскурсионная группа стояла на обледеневших ступенях дома, рискуя ежесекундно поскользнуться. Над парком кричали вороны, и было видно, как ветер с затона завивает сухую крупку снега по сторонам.

– Сколько же можно ждать?! – возмутился кто-то, притопывая, впрочем, не от холода, а от нетерпения. – Где этот их хваленый экскурсовод?

– В конце концов, я бы согласилась и на обыкновенного, – незамедлительно поддакнули ему.

– Безобразие!

– А еще барский дом!

– В Выре, вот, так поступают!

Неожиданно не принимавшая участие в дружном осуждении девушка увидела, как сквозь облетевшие деревья дороги, ведущей на холм, быстро движется красное пятно. И так дико было видеть этот цвет посреди безжизненного черно-белого пространства, что она не поверила и стала тереть глаза.

Однако пятно стремительно приближалось, вкатилось за шлагбаум, разделилось на два, а потом и на три предмета, оказавшиеся пожилым господином в алой дубленке, небольшой собакой, похожей на русского спаниеля, и старым велосипедом пятидесятых годов. Господин, не торопясь, загнал свой транспорт в сарай и, присев на корточки перед собакой, долго и строго что-то внушал ей и даже погрозил пальцем. Та завертелась на месте, заскулила, побежала и тут же смешалась с очередным порывом снежного ветра с реки.

– Прошу прощения, господа, – гололедица, – приветствовал всех господин и бодро взбежал по ступеням так, будто они были прогреты солнцем. Через несколько минут все уже забыли о недавнем недовольстве, не сводя глаз с энергичных рук экскурсовода.

– …и вы понимаете, что только здесь, где с трех сторон сошлись северные финские племена, восточные татаро-монгольские и западные, могла родиться уникальная культура. Культура, где грамотность была практически поголовной! И это в то время, когда Европа лежала во мраке самого беспросветного Средневековья. Но в то же время – это земля противоречий, земля города и деревни, той самой горациевской «О, rus!»,[93] земля прошлого и будущего, России и Европы. Здесь трудно жить… К тому же весьма своеобразная природа. Как известно, здесь проходит граница ордовикской и девонской систем, и река имеет двойное дно, а ее многочисленные подземные рукава расходятся широко и далеко. Словом, ходишь и не знаешь, что у тебя под ногами, – усмехнулся он. – Вот только пару месяцев назад опять провалилось в парке метров на десять. Хорошо еще, никого не было… Впрочем, давайте для начала пройдем выше.

Группа неуклюже поднималась по деревянной лестнице, опасаясь оступиться и рухнуть вниз или сломать ногу на заваленном досками и банками с краской чердаке. Но столь мучительное восхождение, как всегда, завершилось фантастическим видом, открывающимся с бельведера. В стылом воздухе, становящемся на такой высоте абсолютно прозрачным и преломляющим свет, как хорошая цейссовская линза, пространство виделось вокруг на многие десятки километров, как в гоголевской «Страшной мести». И было в этом видении что-то неправдоподобно прекрасное и потому страшное.

– Трудно, наверное, человеку такую красоту перенести, – вырвалось у девушки, первой заметившей алое пятно на дороге.

– Ничего, – опять усмехнулся в короткие усы экскурсовод, – переживают. А в солнечную погоду отсюда виден даже купол Исаакия, – быстро сменил он тему. – И вот эта вечная земля и минувшая новгородская культура порождают новую уникальную культуру – культуру дворянских усадеб, просуществовавшую, увы, всего лишь сто лет. И они, как драгоценное ожерелье пушкинской красавицы, нанизаны на Оредежь и прилегающие к ней речки. – Он подошел к перилам и привычно огляделся. – Вот тут Дитерихсы, тут Витгенштейны, там – Раушенбахи, дальше – Мейендорфы…

– Неужели одни немцы? – опять воскликнула впечатлительная девушка.

Экскурсовод посмотрел на нее долгим, каким-то непонятным взглядом и спокойно ответил:

– Ну почему же? Вот там, – он махнул рукой куда-то вправо, – усадьба Гильо, не очень большая, правда. Впрочем, она уже откуплена какой-то московской дамой. И вот все они съезжались друг к другу на именины и рождения, тем самым продолжая ткать тонкое кружево уникального быта, становившегося все прозрачней, все ненадежней и, наконец, порвавшегося в клочья таким же осенним ноябрьским днем. К счастью, они очень любили фотографироваться… Пройдемте вниз.

В маленькой комнате второго этажа было душно от фотографий и бабочек. Девушка чувствовала, как после бескрайней панорамы наверху у нее кружится голова, и все тонкие одухотворенные лица сливаются в одно светлое пятно. Она решила потихоньку, никому не мешая, выйти на хоры, где было прохладней, но уже у самых дверей вдруг замерла, будто в спину ей уперся чей-то внимательный и требовательный взгляд. Она растерянно обернулась, но экскурсовод продолжал оживленно жестикулировать в другом конце комнаты, и вся группа слушала его, стоя к ней спиной. Но магия взгляда не исчезала. Девушка, как слепая, сделала несколько неуверенных шагов назад и невольно подошла к темной фотографии.

Огромная собака, похожая на дога, но с вислыми ушами и белым крестом на груди, сидела перед женщиной с милым, но растерянным и даже несколько испуганным лицом. Но на девушку смотрела не она, а собака, и в карих ее глазах была насмешка и бездна.

Оредежь начинала свой новый годовой круговорот.

КОНЕЦ

Примечания

1

Строчка из «Евгения Онегина» А. Пушкина «А наше северное лето / Карикатура южных зим». – Здесь и далее примеч. авт.

2

Название рассказа В. Набокова.

3

Речь идет о К. Рылееве, которому принадлежало Батово – имение Набоковых.

4

Речь идет о Пушкине, по воспоминаниям современников любившем щеголять на сельских праздниках в алой рубахе.

5

Речь идет о царевиче Алексее Петровиче, сыне Петра Первого, имевшего мызу неподалеку от Рождествена.

6

Речь идет о В. Набокове, с детства увлекавшемся энтомологией.

7

Имеется в виду домик станционного смотрителя в поселке Выра.

8

По западноевропейской мифологии Сирин есть воплощение несчастной души.

9

Самый известный псевдоним В. Набокова – В. Сирин.

10

Известные современные кондитеры и рестораторы Петербурга.

11

Персонаж повести А. Пушкина «Станционный смотритель».

12

Персонаж той же повести.

13

Поселок на западе Ленинградской области.

14

Поселки на западе Ленинградской области, в одном из которых находится дом-музей художника Н. Рериха.

15

Древнеримский поэт (70–19 гг. до н. э.), его имя после появления «Божественной комедии» Данте стало синонимом слова «проводник», подобно русскому – Сусанин.

16

Имеется в виду стекольная мануфактура Мальцева, в XIX веке выпускавшая посуду для среднего класса.

17

Строчки из черновиков к «Евгению Онегину»: «Мой идеал теперь хозяйка, / Мои желания – покой, / Да щей горшок, да сам большой.»

18

Имеется в виду дом-музей Набокова в Рождествено, принадлежавший дяде по матери В. Набокова И. Рукавишникову.

19

Имеется в виду Самсон Вырин – персонаж повести «Станционный смотритель» А. Пушкина. Музей, посвященный этому персонажу, находится в Выре.

20

Аллюзия на шуточное стихотворение А. Пушкина «Есть в России город Луга…»

21

Стихотворение В. Ходасевича «Пробочка».

22

Холм, на котором стоит дом-музей Набокова в Рождествене.

23

Имеется в виду уже упоминавшийся Самсон Вырин из повести «Станционный смотритель» А. Пушкина.

24

Имеется в виду Вальпургиева ночь, на которую булгаковская Маргарита мчится на помеле, а ее горничная Наташа – на борове.

25

Сборник решений Стоглавого собора (1551), регулирующий жизнь общества; немалое внимание в нем уделялось отношениям человека с природой.

26

Имеется в виду русский святой Сергий Радонежский.

27

Вид живописи, выполняемый в разных оттенках какого-либо одного цвета, преимущественно серого.

28

Один из кронштадтских фортов.

29

Имеется в виду семья Набоковых.

30

Выражение из книги В. Набокова «Другие берега», относящееся к их цепным догам.

31

Навсикая – верная жена древнегреческого героя Одиссея, терпеливо дожидавшаяся возвращения мужа из долгих странствий; Кирка, или Цирцея, – волшебница, обратившая всех спутников Одиссея, попавших к ней, в стадо свиней.

32

Итальянская сосна, в изобилии растущая в Италии и считающаяся одним из символов Рима.

33

Любимые «образы» В. Набокова, переходящие из романа в роман.

34

Фраза из романа В. Набокова «Другие берега».

35

Так начинается стихотворение Тютчева «Наш век».

36

Заключительная фраза рассказа А. Чехова «Дом с мезонином».

37

Цитата из статьи о В. Набокове французского литератора Жерара Гильо.

38

Имеется в виду Финляндия.

39

Лядами в русском языке называются пустоши, поросшие молодым леском.

40

Ныне деревня Ильичево на севере Ленинградской области, этнографический и мемориальный музеи.

41

Канцелярская лиловизна (фр.).

42

Скорее в горы! (Фр.)

43

Право, Володя (фр.).

44

По воспоминаниям В. Набокова, существовала еще и так называемая «наша Выра», имение его родителей, в отличие от общеизвестной Выры на Киевском тракте.

45

Имеется в виду Набоков по его имени-отчеству Владимир Владимирович.

46

Заключительные строчки сказки А. Пушкина «Сказка о Золотом петушке».

47

Главный персонаж повести Л. Толстого «Детство».

48

Рассказчик и главный герой в повести С. Аксакова «Детские годы Багрова-внука».

49

Главный герой романа И. Бунина «Жизнь Арсеньева».

50

Гора в Гарце (Германия), где традиционно проходил главный шабаш ведьм – Вальпургиева ночь.

51

Гигантский хтонический («адский») волк скандинавской мифологии.

52

Перечисляются главные, в основном литературного порядка, мифы Петербурга из произведений Гоголя, Пушкина, Белого, Полонского, Лескова, Одоевского и др.

53

Имеются в виду Толстой, Аксаков, Бунин и Набоков

54

Известный новостроечный рынок Петербурга, где до совсем недавнего времени можно было купить различную «контрабанду».

55

Ханс Гюнтер Адлер – малоизвестный в России послевоенный австрийский писатель, узник Освенцима, прославившийся своей повестью «Путешествие».

56

Программное стихотворение Велимира Хлебникова.

57

Речь снова идет о К. Рылееве.

58

Имеется в виду распространенный мотив поэзии А. Кольцова – луговые цветы.

59

Знак в виде скрещенных веточек двух разных деревьев, указывающий направление пути, который широко использовался североамериканскими индейцами.

60

Имеется в виду рассказ Ю. Тынянова «Подпоручик Киже», несуществующий персонаж которого стал синонимом канцелярской ошибки.

61

Латинское выражение – «Помни о смерти».

62

Генрих Белль (1917–1985) – западногерманский писатель и Хосе Ортега-и-Гассет (1883–1955) – испанский писатель; оба говорили об опасности нашествия масс и массовой культуры.

63

Дом Набокова (Большая Морская, 47).

64

Речь идет не столько о Кае из «Снежной королевы», сколько о Гамлете, принце датском.

65

Речь идет о Чернышевском и его романе «Что делать?» и романе Набокова «Дар».

66

Речь идет о Достоевском. беспощадной ясностью, недоступной в зеркале обыкновенном.

67

Речь идет о главном герое романа Достоевского «Бесы».

68

Речь идет о главном герое романа Набокова «Дар».

69

Речь идет о главном герое романа В. Набокова «Лолита».

70

Окончание стихотворения Т. Шевченко «Плач Ярославны».

71

Начало стихотворения Т. Шевченко «Завещание».

72

Далее цитируется «Завещание» соответственно на кабардинском, английском, финском языках и идише.

73

Научное название вида бабочек и народное – самца комара.

74

Здесь намек на одно из известнейших изречений древнегреческого философа Гераклита: «Нельзя войти в одну реку дважды».

75

C 1826 г. – Моховая улица.

76

Зеленый листок (фр.).

77

Цитируется стихотворение Н. Заболоцкого «Можжевеловый куст».

78

Имеются в виду «Уланша», «Гошпиталь» и «Петергофский праздник», написанные Лермонтовым во время учебы в Училище гвардейских юнкеров и кавалерийских подпрапорщиков.

79

В этом и последующих фрагментах рассказа сохранены авторская орфография и пунктуация.

80

Прозрачный воздух доносит с равнины, / Голубиная стая штрихует нежное небо… (фр.).

81

Имеется в виду «История села Горюхина» А. Пушкина.

82

Имеется в виду Академия культуры им. Н. К. Крупской, в просторечии – «Кулёк».

83

Цитата из стихотворения А. Пушкина «Пророк».

84

Место, откуда к Пушкину была взята нянька.

85

Цитата из романа Герда Гайзера «Умирающая охота».

86

Река, приток Оредежи.

87

Отсылка к эпизоду из «Других берегов» В. Набокова.

88

От латинского Camomille – ромашка аптечная.

89

Старинное название зонта от солнца.

90

Имеется в виду место в Суйде, перед парком имения Ганнибалов.

91

Прифронтовая дорога.

92

Государственный флаг Австрии представляет собой белую полосу на красном фоне.

93

О, деревня (лат.); Цитата из оды Горация, стоящая эпиграфом к 3-й главе «Евгения Онегина» А. Пушкина.

Content

Дмитрий Вересов
Смотритель

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Средисловие

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Эпилог

Примечания