liskokaa@mail.ru

Стюардесса. Неоконченный портрет

Стюардесса. Не оконченный портрет.

Руслан Ушаков

Москва/Бад-Гаштейн 2012-2013

“Довольно людей кормили сластями;

у них от этого испортился желудок...”

Я летел с пересадкой в Лондон. Вся ручная кладь моя состояла из одной небольшой сумки. Половину её заполнял айпад, большая часть записей на котором, к счастию для вас, утрачена. Историю же своей попутчицы я сохранил.

Невысокая уверенная в себе красотка, она выглядела довольно грациозно несмотря на загипсованную от плеча до кисти руку и несколько крупных ссадин на открытых участках плеч и шее.

Её взгляд ходил вокруг, словно всё это её владения. Знаете ли, есть такие притягательные особы, что будут холодны и подчёркнуто учтивы пока вы не вызовите чем-либо у них доверие и первыми не проявите искренний интерес.

Чем искренней, тем лучше.

Заботливая стюардесса усадила ее рядом со мной и, когда стали подавать напитки она обратилась ко мне:

- Запястье болит. Я не смогу держать стакан даже здоровой рукой. Вы не поможете мне?

Начав с уместного любопытства о сломанной руке, мне вскоре удалось разговорить её и получить невероятную историю, в которую не поверил бы никогда, если бы она не была рассказана столь небрежно и спокойно.

- Я и подумать не могла, что спустя два дня буду лететь в самолете и рассказывать это кому-то. Вы только представьте...

1. СЛОМАННЫЕ КОСТИ

Меня швыряет в проход самолета и плечевой костью, прямо её серединой, я врезаюсь в металлическое основание кресла. Да, я реально слышу треск. Болевой шок заставляет меня забыть о том, что через минуту мы все погибнем.

Я, она и еще несколько участников этого мерзкого заговора. Самолет, словно болид, расшибает препятствия перед оградительной зоной. Он отломанным крылом бороздит полосу отчуждения между аэропортом и городом, поднимая в московский воздух столбы сырой грязи.

Оглушенная грохотом, я валяюсь на полу, вспоминая, как меня зовут. Но у меня нет имени.

Моя подруга стоит надо мной и топчет меня невысоким каблуком. Я бы не боялась ее ударов так сильно, если бы пару месяцев назад она не убила новичка на тренировке в клубе тайского бокса. При зрителях.

Эта сука знает куда бить. Но меня она очевидно щадит.

Она говорит, что давно пора было это сделать.

Говорит, что я заслужила такое обращение.

Что все, кто унижали меня, были правы, и я достойна лишь этого.

Я нащупываю здоровой рукой спасательный жилет под одним из кресел самолета. Нас подбрасывает в воздух, и у меня есть пару секунд, чтобы сориентироваться.

Думаю:

- Вот-вот мы разобьемся ко всем чертям.

Я думаю:

- Тогда пламя укутает нас и успокоит.

Я чувствую адский скрежет; вибрация такая сильная, что все тело трепещет в такт терпящей крушение машине.

Чтобы вы понимали, я пилот этого самолёта.

Чтобы вы понимали, автопилот отключен и переломанное пополам шасси уже вспахивает чернозем.

И даже в эту последнюю минуту.

Она продолжает лупить меня каблуком в лицо. Хватает за волосы и заставляет подняться.

С размаху я несколько раз бью её свернутым в плотный кулек спасательным жилетом.

Она отбивается и, шатаясь, отступает к ящику с надписью “стафф онли”. Там мы храним личные вещи персонала.

Самолет разворачивается на девяносто градусов, и мое тело снова швыряет на кресла. Подлокотник наносит удар в бедро, пронзая до кости иглами боли.

Запахов нет. Болевой шок заставляет зажмурить глаза.

А когда я приду в себя и наконец их раскрою, ситуация станет ещё хуже.

Как можно было протащить на борт самолёта пистолет?

Хотя простите. Мне стоило начать раньше.

У нас ведь есть пару часиков?

2. КТО ХОДИТ В МУЗЕЙ ПО УТРАМ?

Иногда вы хотите быть заметной. Иногда вам совсем это не нужно. Я провожу ватным диском по векам. Я смотрю на подушечку. Она в серой глинистой грязи, которая ещё несколько минут назад была моим лицом. Зеркало заднего вида наблюдает, как я смываю с себя аляпистую маску ночи.

Я снимаю шпильки с расколотыми набойками. Эта ночь удалась. Я надеваю удобные кожаные тапочки. Затягиваю шнурки. Стягиваю платье. Я прячусь под бесформенным свитером. Мне не нужны лишние взгляды. Больше. Накидываю серый в катышках халат. Интересно, кто носил его пока он был новым? Или советская промышленность выпускала одежду сразу в катышках? Что-то вроде рваных джинсов… В любом случае – для ‘работы’ это именно то, что мне нужно.

В уютном салоне преимущественно из шершавого пластика, словно в коконе, я полностью преображаюсь, стирая своё лицо. Не хватает только стонущего вокала Джаггера, как в клипе, где мужчины и женщины смывают с себя гипсовые костюмы, стоя под душем. Мы все очень сильно меняемся, как только наступает рассвет. От того люди и любят сказки про вампиров.

Я сверяюсь с зеркалом. Стираю ватной подушечкой последние блёстки с островатых скул. Всё, что осталось от ночи. Снова бледная и пресная. Лицо уже лишено отличительных черт. Даже губы становятся маленькими и тонкими без помады и блеска. Как надо. Я ведь знаю, как я должна выглядеть на работе. Пихаю холодными дрожащими пальцами ватные диски в отверстие подстаканника. Шершавая матовая крышечка переворачивается, скрывая эту серую грязь. Аккуратно укладываю свою светящуюся белокурую косу под невзрачный беретик.

Я вышлепываю к служебному входу, краем глаза замечая поднимающуюся вдоль массивной балюстрады слинго-маму на пятнадцатисантиметровых шпильках. Москва.

Вхожу в помещение залитое белым светом. Глаза слезятся, и я сожмуриваюсь, чтобы прийти в норму. Мне нельзя сбавлять темпа. Нельзя, чтобы кто-то заподозрил во мне угрозу.

Вспоминаю это выражение лица: брезгливо-заискивающая улыбка одними только щеками: мы прокручивали этот момент на видео сотню раз, чтобы научиться. Научиться улыбаться так, чтобы адресату улыбки было чуть-чуть противно. Улыбаться так, чтобы тебя приняли за свою. Улыбаться так, чтобы в этом городе тебя не отличили от других.

Я делаю эту гримасу охраннику.

Бумажка в моей руке так похожа на настоящую. Наверно потому, что и настоящее удостоверение работника музея не слишком похоже на какой-то настоящий документ. Это как наживка на крючке – она должна лишь отдаленно напоминать что-то съестное, чтобы рыбка клюнула. Но так легко обмануть рыбку, которая питается чем попало.

Я небрежно раскрываю сырой от ночного пота документ перед его лицом. Перед его жирными щеками. Перед его приспущенной дебиловатой нижней губой.

Он кивает. Покорный. Ему всё равно. На мои документы, на свою работу, на себя самого.

Я топаю в египетский зал, вспоминая, как правильно сутулиться.

Здороваюсь со «смотрительницей зала».

Смотрительница зала – какое точное название для профессионала с мировым опытом по многочасовому сидению в закрытых помещениях. Мое хладнокровие на секунду дает брешь, когда она смотрит на меня с недоверием.

Я пытаюсь успокоиться. Дышу глубоко, как учили, но с первым же вдохом я понимаю, насколько воздух в музеях всегда спёрт. Не задумывались о том, что воздух в самолетах и музеях это всегда не то, что вы вдыхаете снаружи? Среда поддерживается искусственно. Особая температура, особый состав, особые экспонаты.

Я стараюсь удержать свои зрачки от бестолкового метанья по залу в поисках того, что мне нужно. Я столько тренировалась, что могла бы найти тот плафон, под которым она ждет меня, с закрытыми глазами. Но сердце уже бьётся чаще. Особенно, когда чувствую презрительный взгляд смотрительницы.

Боже, чего я боюсь? Как будто она умеет смотреть иначе?

Когда придёте в музей в следующий раз не обижайтесь на бабушек смотрительниц, что смотрят на вас надменно и с отвращением, словно один ваш вид вызывает у них артрит копчика. Как ещё должна смотреть на тела, буйствующие молодостью, маринованная по собственной воле мумия?

Она ждала меня? В окружении шаркающих посетителей, она лежит, освещенная желтым светом проектора. Знаете, помидоры в супермаркете начинают лучше продаваться, когда они лежат под красноватой лампой. Она хорошо выглядит здесь. Золотая на черном. Она закреплена на черном манекене. Пять тысяч лет красоты. Красота в чистом виде.

Я вспоминаю, как Она говорила мне: «Диадема из Трои». Я хорошо помню тот инструктаж. Я отправилась на это сафари как всегда хорошо подготовленной. «…Это Москва – Улыбайся заискивающе всем, кто имеет власть, но не представляет реальной опасности. Будь по-настоящему мила только с теми, кто действительно чего-то стоит…»

Дрожащими руками я снимаю плафон среди белого дня. Старушка смотрит на меня, покачиваясь на скрипучем стульчике. Я оставляю на плафоне отпечатки. Я подставляю нас обеих. Старушка пугливо озирается. Я касаюсь диадемы руками. Нежно снимаю её с крючков. Это словно пластическая операция, когда ваш пациент – пятитысячилетнее лицо, сотканное из сотни маленьких золотых пластиночек. Тонкое. Хрупкое. Я уже представляла себя в ней.

У каждого из нас есть фетиш.

Клеопатра.

Однажды я стану такой: гордой, красивой брюнеткой с сияющими прямыми волосами.

Но сейчас я думаю только о том, чтобы поскорее лечь спать. Думаю о том, что прошедшая ночь наконец-то изменит мою жизнь. Я хочу проснуться и отправиться в свой последний рейс. Мне трудно заставить себя думать о том, как выбраться отсюда.

Она встает.

Пока я укладываю диадему в полиэтиленовый пакет. Нежно, как льдинку. Я закрываю застежку пластикового пакета. Они ходят вокруг и ничего не замечают. Ни золотой диадемы, которую носила царица Трои. Ни того, что самозванка среди белого дня забирает её. В центре города. Они слепцы. Просто открывает пластиковый пакет и кладет её внутрь. Звук зип-застёшки разрезает пустое пространство зала. Все смотрят по сторонам,- никто ничего не видит.

Но я чувствую кожей, как она встаёт со своего сухого стула.

Как она недоверчиво приближается.

Как она неотвратимо подползает сзади. Чувствую как запах ванильной пудры, волной цунами, накрывает меня.

Я не должна оглядываться. Хотя я совсем не хочу оказаться в её костлявой лапе.

Никогда не задумывались, где хедхантеры находят персонал для музеев? Билетёры, смотрительницы, гардеробщики? Никогда не слышали о программе «Доверие»?

Никогда не думали о том, как проходит собеседование на позицию гардеробщика?

Думаете где-то в ресторане на последнем этаже риверсайд тауэр?

Они говорят об опыте? О компенсации? О возможностях карьерного роста? О том, как переманить хорошего гардеробщика в вашу контору?

Они въедливо перечитывают резюме? Джоб оффер? Подписывают контракт и доверительно пожимают руки?

Программа «Доверие» даёт возможность бывшим заключённым найти своё новое место в жизни. Осужденным за воровство доверяют заведовать гардеробом. За мошенничество – продавать билеты. Статьи, связанные с физическим насилием, – смотрители.

Общество открывается им навстречу. Подчеркнуто демонстрирует своё умение прощать. Психологи считают, что человек, отсидевший в колонии, получил наилучшую прививку.

Такие кадры лучше тех, что совсем без опыта.

Итак, вы недавно освободились? Добро пожаловать в музей.

Вы становитесь экспонатом. И каждый день вы со страхом ждете тех посетителей, которые знают о программе «Доверие». Которые будут смотреть мимо картин и статуй… на вас. Правосудие порой принимает самые жестокие формы.

Она ускоряется у меня за спиной. Чего она хочет на самом деле? Сохранить музей от расхищения или спасти мою молоденькую мордашку от колонии? Я чувствую спиной, как её пальцы-крючки раскрываются, готовясь к броску.

Я думаю только о словах, что он сказал этой ночью. Словах, что заставляют меня дрожать теперь.

Я слышу, как в пустоте зала она поднимает руку, чтобы опустить мне её на плечо.

Она загарпунит меня как большого неповоротливого тюленя.

Я спокойно опускаю пакет за полу халата. Я готова бежать со всех ног. Не стоило идти на дело не выспавшись. Я держусь из последних сил.

Моргаю. В глазах песок. Веки слипаются. Лицо влажное и липкое.

Окаменевшими от страха пальцами я опускаю на крючок картонный жетон, заготовленный заранее. Я вешаю его на крючок.

Её рука проходит мимо.

Она читает.

Сквозь толстые очки.

В роговой оправе.

«Экспонат взят на реставрацию».

3. ТРЯПИЧНЫЙ ВОИН

Если ты не общаешься с коллективом, это еще не значит, что с тобой что-то не так. Вполне возможно что-то не так с коллективом.

Когда то я легко согласилась на это. Согласилась, чтобы все решения за меня принимал кто-то другой. Мы все на это молчаливо соглашаемся. Пока мы дети.

Но одни начинают драться за свою свободу в три года, а другие счастливы не иметь собственного мнения всю жизнь.

Я мечтала о спорте, как о религии, которая придаст моей жизни смысла. Которая даст ответы на все вопросы.

Хотела склонить голову перед седыми старцами, которые научат вызывать у публики что-либо кроме жалости и отвращения.

Мне легко было сделать этот выбор. Отказаться от себя. Стать солдатом, живущим по расписанию, тренирующимся по расписанию, питающимся по расписанию.

Я помню тот день, когда в детдом приехал тренер. Обычный день в марте. Солнечный день после долгой зимы. Той зимы, когда неба, словно вообще нет, а вместо него монотонный серый купол. Солнца не было с ноября, словно нас забыли в машине, накрытой на зиму брезентом.

И вот он первый ясный день.

Я смотрела в окно так долго, что видела, как большие сугробы на обочине дороги съёживаются под прямыми лучами солнца. Как на их белоснежной поверхности сначала появляются серые точки пыли, потом этих серых точек становится так много, что они собираются в паутину грязи. Как из-под этого снежного холмика появляется лужа, а потом тоненькая струйка ищущая кончиком ручеек. И вот они смыкаются, и талая вода грязного придорожного сугроба начинает заполнять раздолбанную годами колею.

Я ждала своей колеи. Я мечтала о том, чтобы стать свежим весенним ручьём, который пропоет миру о радости быть живой, но нашла лишь дорожную колею, все повороты которой заранее известны.

Подъехала машина. Из неё вышли несколько короткостриженных взъерошенных мужчин. В кислотного цвета пуховиках они выглядели как мальчики подростки, если бы не тяжелая усталая походка затравленных волков измождённых необходимостью регулярно находить свежее мясо для своей стаи.

Нас построили перед ними небольшим полукругом. Тесные рейтузы больно давили резинкой на живот в районе пупка, в животе урчало, и запах овсяной каши с кухни дразнил ещё больше.

Нас учили смирению.

Я стояла, ковыряя носком старый ковёр. На кухне звенели алюминиевыми кастрюлями. Но мы словно не слышали всей этой обыденности. Мы вдыхали воздух надежды. Надежды стать кому-нибудь по-настоящему нужными.

Беспризорные. Брошенные. Не нужные.

Вы когда-нибудь просыпались с мыслью о том, что никому дела нет до того доживете вы до вечера или нет?

С мыслью о том, что если вы провалитесь в открытый канализационный люк или старшие “подруги” случайно забьют вас на смерть в одной из своих “игр”, то никто ни через день, ни через неделю, ни через год не вспомнит о вас?

Мы вдыхали маленькими сопливыми носиками этот воздух.

Вы играли с другими детьми, которые среди игры начинают плакать? Плакать от скуки и тоски, которая выедает их изнутри.

Нет смысла.

Мужчины вошли и выстроились гурьбой, убирая руки в карманы, смешно оттопыривая куртки. Они не до конца затворили за собой дверь и по ногам тянуло. Я ковыряла замерзающей ножкой ковер, чтобы зарыть носочек в теплый ворс.

Мы дышали этой надеждой.

Вы бы хотели вернуться туда? В мир детей с глазами мертвецов? На каждом шагу. Они стонут и плачут от того, что на животном уровне ощущают безысходность.

Мы стояли полукругом в небольшом зале, в котором обычно делали зарядку. Мы изо всех детских сил старались понравиться.

Кто как умел.

Мы старались поглубже вдохнуть.

- Ну, как вы тут? – деланно озорным голосом спрашивает он. Улыбка выдаёт его с потрохами: так улыбаются только люди, забывшие уже как искренне улыбаться. Волосы ёжиком, из-за спины лупит утренний свет, и он весь в ореоле золотого сияния от порхающей в солнечных лучах пыли.

Словно спустился в наш ад из прекрасного мира.

Это потом я пойму, что там снаружи целая страна таких беспризорных, как мы. Брошенных на произвол судьбы на краю земли.

Это случится, когда лайнер впервые поднимет меня на тысячу километров вверх. Я вдруг увижу, что мир то на самом деле огромен. И тот клочок, что меня заставляли называть родиной – это обочина. Обочина, на которую лишь время от времени попадают солнечные лучи. И, пока длится весна, ручейки изо всех сил стремятся сбежать оттуда. Торопятся успеть, пока холода вновь не сковали их, подписывая приговор оставаться лишь льдинкой у подножья огромного сугроба.

Вы когда-нибудь видели Россию на снимках из космоса?

Целая страна, едва виднеющаяся из-под сугроба.

Целая страна беспризорников. Без родительской любви. Без памяти предков. Без родовых книг. Миллионы пеньков от генеалогических деревьев.

Мне кажется, что я в иллюминатор вижу, как родители садятся на пароходы и океанские лайнеры, оставляя детей замерзать в этом диком краю. Оставляя их наедине со старшими детьми, которые по зову инстинкта тут же возомнят себя родителями, начнут играть в государство.

- Вы хорошо себя вели? – он улыбается. Оглядывает всех по головам. Намётанный глаз ищет лучший “материал”. Я выгибаю спинку, чтобы выглядеть более собранной. Я знать не знаю таких слов как “осанка” и “грация”. Я просто стараюсь понравиться.

- Хорошо! – отрепетированным хором отвечаем мы.

Мы все стремимся понравиться, чтобы нас забрали из этой жизни в лучшую.

Целая страна людей, которым некому нравиться. Потому что все старшие уезжают отсюда.

Нет ничего более жестокого, чем бунт рабов. Нет более жестокой сиделки, чем девочка оставшаяся за старшую пока наша привычная сестра-сиделка взяла выходной.

Поэтому мы ведём себя тихо. как бы сильно нас не били. Поэтому мы пригибаем головы, только бы нас не оставили совсем наедине с нашими “подругами”. Ведь тогда новый виток жестокости.

Всё чему учит нас детство: худшие времена всегда впереди.

- Девочки, вы уже знаете, зачем мы сюда приехали?

По ногам тянет и комнату постепенно заполняет шмыганье маленьких носиков.

- Сегодня мы выберем из вас будущих спортсменок. Будущих чемпионок.

Будущие чемпионки вытирают рукавами сопельки.

- Нам нужны ответственные и смелые... Вы готовы много тренироваться и не жалеть сил ради победы?

Я уже была готова ответить да, если он только взглянет на меня. Нас учат соглашаться со старшими. Какую бы мерзость вам не предлагали.

Я уже почти не слышу его слов. Только ручьи, что журчат у меня в носоглотке. Я шмыгаю и вытираю носик рукавом. Пальчики на ногах задубели.

- Кто из вас готов посвятить свою жизнь спорту?

“Посвятить жизнь мне”.

“Отдать своё детство ради реализации моих амбиций”.

“Утроить количество жестокости и истязаний в своей жизни. Выйти на новый уровень”.

Я просто сделала шаг вперед, и он увёз меня.

4. МЕТРО

Я торопливо семеню по выбеленной сотнями туристов плитке, оставляя за собой страх и волнение. Я справилась.

Делать так, как Она велит.

Это страшнее прыжка с крыши. Попробуйте хоть раз: выйти за рамки закона. Тот, кто испробовал это в подростковом возрасте – купил билет в один конец.

Это можно по телевизору рекламировать.

Ловлю изучающий взгляд. У двери невысокий мужчина в штатском смотрит на меня. Обвисший плащ, неухоженное лицо с внимательными пожелтевшими глазами, готовыми ко всему. «Он не служит здесь»,- думаю я, пытаясь не смотреть в его сторону. Я ведь играю сотрудницу реставрационной мастерской сегодня.

- Простите, вы только что… – неловко пытается остановить меня он. Где-то в глубине души я бы хотела, чтобы он поймал меня. Хотела бы, чтобы он спас меня от неё.

Я улыбаюсь, не сбавляя темпа. Это главное, чему нас учит наша профессия: улыбайтесь, даже, если ваш самолет входит в штопор. Улыбайтесь, даже, если вы не собираетесь помогать обратившемуся.

- Вы кажется только что…

На мне маска «все в порядке». Я двигаюсь мимо. Рано или поздно кто-то бы выследил цепочку исчезновений дорогих экспонатов.

-… можно ваши документы?

- Я очень то-о-роплюсь, – улыбаюсь я и выхожу из музея.

И без того тяжелая дверь кажется просто неподъемной.

Он не торопится и, словно нехотя, следует за мной.

Какого черта! Я могла бы уже сидеть в машине, но теперь… теперь я должна пройти мимо, иначе ему станут известны наши номера. Я не могу приводить хвост. Он идет за мной.

Я ныряю в метро. На эскалаторе он даёт мне возможность отдышаться. Нащупываю тонкими пальцами в кармане лучшего друга любой женщины: зеркальце.

Любая женщина делала так.

В роли зеркала заднего вида – пудреница. Я рассматриваю своего осунувшегося опера. Он ищет меня где-то впереди.

Зеркало гораздо более жестоко, чем женский взгляд.

Небритость… невзрачный плащ не скрывающий ворота заношенной рубашки… синяки под глазами… Что не даёт тебе покоя?

Кропоткинская. Библиотека имени Ленина. Подземные дворцы давно свергнутого короля.

Я словно слышу Её голос: «Если вас кто-то заметил – скройтесь. Лучшее место, чтобы спрятать дерево – это лес. Лучшее место, чтобы спрятаться самому – это толпа».

Я ныряю в толпу. Многие годы я стремилась уйти отсюда. Перестать быть такой как они. Как все эти люди, бредущие по переходам в надежде забыть, что у жизни должен быть смысл. Людские реки. Стаи рыб сбивающихся в косяки в страхе перед открытым океаном жизни.

Студенты в наушниках, чтобы не слышать голоса неизбежного будущего, в котором их никто не ждёт.

Офицеры в отставке с научной фантастикой в руках, чтобы не видеть руин разрушенной империи. Холодная война не просто закончилась. Вы проиграли её.

Женщины, одевающиеся «умеренно ярко», чтобы выделяться на общем сером фоне, намекая на ещё не угасшую фертильность[1], но и не быть мухомором в этом тусклом подземелье.

Так легко плыть по течению. Любая рыбка это сможет. Даже самая маленькая. Даже мёртвая рыбка.

Представьте себе реку полную мёртвой рыбы.

Я закрываю глаза. Пусть за моей спиной будет кто угодно, кроме правдолюбивого служаки не желающего пройти мимо моего маленького преступления.

Сколько лет я потратила на то, чтобы стать другой, но сейчас единственное, что может меня спасти – это быть как они.

Я не всегда была такой сильной.

Представьте себе маленькую комнатку, где единственное лицо пышущее жизнью – это плакат Ромы Зверя, кочующий вместе с ней из города в город. Бледная русская снежная пустыня за окном.

Представьте себе четырнадцатилетнюю девочку, погруженную с головой в альбомы Агаты Кристи. Живущую среди копящейся по углам пыли.

Когда у вас нет родителей, с восьми до шестнадцати лет вы погружены в абсолютный тактильный штиль. Никто не прикасается к вам. Словно вы в депривационной[2] камере.

Вы можете быть кем угодно, если у вас нет родителей. Представляться любыми именами, потому что никто не зовёт вас по имени.

Представьте себе девочку, которая гнётся из стороны в сторону, как тряпичная кукла. На которую орут.

Только орут.

Представьте себе девочку, которая забыла свое имя под обзывательствами и оскорблениями своего тренера.

Когда ты занимаешься спортом, в котором в 16 ты считаешься старой, у тебя нет времени думать о том, кто ты на самом деле. Ты то, кем тебя считает тренер.

Ты можешь иметь медаль. Ты можешь сгибаться пополам под тяжестью медалей. Но ты одновременно можешь и не знать, что твоё имя знает весь мир. Если он скажет, что ты неудачница – ты будешь неудачницей.

Представьте себе брекеты.

Прибавьте ортодонтические пластины, которые мешают вам говорить. Которые мешают вам глотать. Умножьте это на тренера, который мешает вам понять, кто вы такая.

Представьте себе девочку, которая не знает что такое поцелуй.

Когда тебе 15 ты влюбляешься во всё, что двигается. Каждую весну твоё сердце хочет вырываться наружу. И при этом в твоей жизни нет ничего постоянного. Ты хочешь целоваться, как акула хочет есть. Но ты боишься обнажить металлическую клетку, в которую закованы твои страшные зубы. Они не примут тебя такой. И ты меняешься.

Ты влюбляешься во все, что угодно. Во все, что угодно кроме собственного отражения. Нет никого более жестокого, чем зеркало. Коса, бледная кожа, грязная от угрей, прыщей и сыпи.

Бесформенное тело, которое невозможно не ненавидеть. Ненавидеть сильнее, чем японка любит Стича[3].

Представьте, она не знает ничего кроме сборов. Перемена мест. Перемена лиц. Перемена имен в паспорте, чтобы участвовать в соревнованиях, в которых ты не имеешь права принимать участия.

Представьте себе толстовку, которая в два раза больше её самой. Эту огромную коттоновую клетку, из которой она не может вырваться.

Представьте себе тряпичную куклу в руках не слишком психически здорового тренера по гимнастике.

Что если в день, когда ей исполнится 16 она не получит подарка? Что если Он выкинет тебя как куклу, которая стала слишком старой для его игры?

Ваши ценности остались неизменными с 16 лет?

Представьте себе шестнадцатилетнюю девушку, которая наивна как пятилетний ребёнок. Совершеннолетнюю, которую никто не воспитывал

Просто потому, что она не знала, что существуют люди, желающие ей зла.

Когда ты остаешься один на один с этим миром, постарайся не бросить ему вызов. Иначе он сомнёт тебя. Набросит тебе на голову черный полиэтиленовый пакет и отправит на помойку.

Я не могу поверить в то, что я стала тем, кем стала потом.

Я старалась не выдать себя. Не выдать ни страха, ни ненависти. Я старалась стать как все. Слиться с толпой в душном метро. Найти ВУЗ, куда берут детдомовских. Найти работу. Найти свое место в офисе. Стать как все. Чтобы мне перестали задавать вопросы.

Хорошо ли я училась?

Лучше всех.

Хорошо ли я одевалась?

Лучше всех.

Хорошо ли я пресмыкалась на собеседованиях?

Лучше всех.

Она спрашивает меня:

- Как вы относитесь к переработкам?

Я отвечаю:

- Если работа интересная, почему бы и нет. Надо много работать, чтобы сделать карьеру.

Она поднимает бровь вопросительно:

- Вообще-то мы не берём женщин.

Я отвечаю:

- Я буду очень стараться. И вы не пожалеете.

Представьте себе девочку, которая становится взрослой и до сих пор никого не обманывает.

Танцевала ли я на корпоративе с директором?

Чаще всех.

Обсуждала ли я статьи с хэдхантэра?

Каждый день.

Засыпала ли я от усталости стоя, держась за поручень в метро?

Каждую пятницу.

От собеседования к собеседованию. Всё больше обещаний. Все больше становясь одной из них.

Выдуманные резюме – это ваши поддельные паспорта, чтобы работать на той работе, на которой вы не можете работать. Вы можете выдумать ваши прошлые должности, вы можете выдумать, что работали в компаниях, в которых вы никогда не работали, вы можете выдумать себе карьеру. Конечно, только если у вас достаточно развилась фантазия, пока вы плавали в депривационной камере.

Представьте себе девушку в 21 год, которая не знает, что такое поцелуй.

Я обещаю им работать хорошо.

Представьте себе человека, у которого нет друзей и старых знакомых. И он не заводит новых.

Когда у тебя нет никого, кто знал бы тебя, ты можешь быть кем угодно.

Я была секретарем, бухгалтером, логистом, эйчаром, продавцом, помощником руководителя, бизнес-тренером, бренд-менеджером, аналитиком, маркетологом, андеррайтером, айтишницей, коллектором, оценщиком, тестировщиком, корпоративным психологом, пиарщиком, специалистом по работе с оффшорами, специалистом по работе с ключевыми клиентами, копирайтером, девелопером и даже личным диллером.

Чему я научилась? Проходить собеседования и составлять резюме. Это всё, что нужно, если у вас стройная фигура, смазливая мордашка и никакого чувства самоуважения.

Порой мне казалось, что я не перестаю гнуться в гимнастическом зале, исполняя прогиб за прогибом.

Я наблюдала за тем, как приходят и уходят сотрудники. Как они забывают, откуда они. Забывают кто они. Как их имена сменяются должностями.

Я натужно смеялась, пытаясь выдавить хоть капельку удовольствия, сидя над очередным коктейлем в пятницу вечером в компании «сослуживцев», в компании «коллег», в компании «девчонок с работы». В компании толстокожих хорошо проинвестированных свиноматок.

Если хотите спрятать свои неудачи, идите туда, где собираются неудачники.

Покупала ли я новый мобильный телефон, как только он появлялся в Связном?

Раньше всех.

Говорила ли я на корпоративном сленге, чтобы поверить, что я настоящий корпоративный ниндзя?

Почти всегда.

Ненавидела ли я себя?

Больше всех.

Я пробираюсь через толпу. Пытаясь не быть слишком суетливой. Мне смешно смотреть на них.

Мне достаточно одного взгляда, чтобы сказать, сколько вокруг меня детей, женщин, стариков и младенцев. Я инстинктивно ощупываю боковым зрением эвакуационные люки московского метро. Я училась этому так долго.

Много поездов ушло с тех пор, как я покинула эти тесные «просторы».

С тех пор как я нашла, где мне жить. И кем мне быть.

Но сейчас, как и прежде, моя дорога к свободе пролегает через частокол студентов, через менеджеров и плохо одетых молодых женщин. Выброшенные приливной волной из своих аквариумов из стекла и бетона, они дрейфуют к окраинам, наслаждаясь редкой возможностью побыть наедине с собой.

Говорят, одежда отражает то, кем человек хочет быть. Эти люди в метро: они либо не знают, кем быть, либо мечтают стать никем.

Это не помешало бы мне сейчас.

Мне нравятся эти сталинские своды. Все создано, словно для великанов. Трубы из камня, как сток канализации, помогают очистить центр города, отводя нечистоты к периферии.

Если ты не знаешь, чего ты хочешь – это то самое место, где ты должен быть.

Я немало времени провела тут, но теперь я великан среди этой толпы акселератов. Оглушительная немота переполненного людьми зала прерывается только скрежетом стали и грохотом составов. Спокойствие зыбко. Стоит только выключить и без того тусклый свет и начнётся паника.

И я на пороге паники тоже,- он не отстаёт.

Когда вы работаете стюардессой, вы должны уметь за 90 секунд погасить панику в группе из 25 человек. Вывести их из опасной зоны либо снизить потери.

Спросите меня, умею ли я создать панику.

Я прошла тысячу тренингов, на которых меня учили, как найти в толпе террориста. Как различать волнение аэрофоба от волнения человека на грани самоубийства. Я умею читать по лицам. Но я не могу успокоиться. Я спалилась и веду хвост.

Спросите меня, знаю ли я, как уйти от преследования.

В древние времена, когда лекарю нужно было прижигать гангрену вернувшемуся с ратного поля воину, у него всегда был выбор: позвать двадцать крепких мужиков со всей деревни, чтобы они держали изо всех сил этого «пациента».

Либо вызвать самую красивую девушку, чтобы она просто держала его за руку.

Это работает.

Теперь вы знаете, зачем на борту каждого самолёта нужны стюардессы. Теперь вы знаете, почему они должны быть красотками.

Спросите меня, сумею ли я открыть щиток, запертый на проволочку и вырубить свет на всём переходе от библиотеки Ленина до Боровицкой.

Здесь сразу несколько выходов. Так проще избавиться от него. Сквозь обезумевшую от клаустрофобии и ужаса толпу я целенаправленно двигаюсь к выходу. Диадема греет под самым сердцем. Машина останется у Пушкинского музея.

Камеры наблюдения зафиксируют лицо девушки, которой нет ни в одной базе данных. Вернее, которая присутствует в ней под десятком имён.

Мне осталось всего несколько часов в столице, и я снова поднимусь в свою парящую крепость. Где ты будешь искать меня тогда?

Интересно, кто-нибудь до меня залегал на дно на высоте десяти тысяч километров?

Я кладу руку на черный резиновый поручень. Они идут чуть медленнее самой лестницы, чтобы мы не падали на спину. Мои тонкие пальчики смотрятся неуместно на грязной резине. Аккуратный маникюр контрастирует с серым халатом. Я стараюсь не обращать внимания на панические крики у себя за спиной. Я сама сжалась в горошину.

На параллельной лестнице люди едут вниз. Вся моя жизнь выглядит так же: я в панике поднимаюсь оттуда, куда сотнями спускаются другие. Я смотрю в их безразличные лица. Сотни чужих лиц.

Закатные лучи света озаряют моё лицо, я делаю шаг навстречу свободе из кромешного ада метро. Поднимаю гибкую руку с поручня и слышу легкий щелчок.

Он застегнул наручник у меня на запястье.

5. C ГЛАЗУ НА ГЛАЗ

В темной комнате он курит одну за одной. И даже сквозь табачный дым я чувствую запах его туалетной воды. Это Дзинтари.

Видимо подарок бывшей женушки. Он настолько пропах им, что уже и не чувствует сам. Старый советский аромат европы. Европы, которую он никогда не видел.

А вы знаете, что стюардесса по одному взгляду на вас может определить, где вы провели отпуск.

Я сижу, поджав ноги под казенный стул.

- Ваше имя?

Как-будто я знаю.

Я бросаю ему сквозь зубы:

- Алиса Селезнёва.

Что я должна ему сказать? Что столько раз меняла имя, что уже не помню настоящего?

В темной комнате я не вижу ничего кроме света лампы. По спине мурашки. Вы когда-нибудь делали что-нибудь такое, после чего хочется проснуться?

Нечто настолько неотвратимое и фатальное, что заставляет вас мечтать только обо одном: «только бы это оказался сон и на самом деле я этого не делала».

- Род деятельности?

- Музейный реставратор.

Что я скажу? Стюардесса, воровка, кикбоксер, медсестра? Сказать, что я просто живу и понятие “род деятельности” они могут оставить себе? Я чувствую себя инопланетянином на интервью с вождями племени майа. Я вне твоей шкалы ценностей.

- Давайте начистоту... – он расправляет грязный ворот сальной рубахи. Усталое лицо. На лице смесь из непонимания происходящего и чувства усталости от необходимости выполнять свою работу. Его лицо не может скрыть ничего.

Теперь вы знаете, зачем женщинам столько слоев мейкапа. Мы просто не хотим, чтобы кто-то увидел, что мы чувствуем на самом деле.

- Я знаю, что вы отсутствуете в нашей базе данных. Поэтому, скорее всего вы родились не в Союзе. Я также знаю, что вы появляетесь здесь лишь изредка. Словно привидение. Поверьте, мы высоко ценим ваши способности...

Мне страшно и я пытаюсь прикрыть глаза от света. Зажмурить так сильно, чтобы проснуться где-нибудь, где угодно, в теплой постели, на холодном полу или стоя в московском метро, держась одной рукой за поручень. Только бы проснуться.

- …Вам нравится быть приведением? Появляться и исчезать. Менять внешность? Играть с камерами наружного наблюдения?

Я знаю, что это. Он меня раскачивает.

- Вы спутали меня с кем-то. Я Алиса Селезнева. Я на реставрацию эту диадему взяла.

Жалостливый голос это единственный социально значимый багаж, который я вынесла из детства.

“Тебе идет, когда ты плачешь”,- слышу я её голос в голове.

Он закатывает глаза. Он отходит в дальнюю часть комнаты. Смотрит на наручные часы. Стискивает губы и едва заметно покачивает головой из стороны в сторону.

Что мне сказать ему?

Что это все не я придумала? Что воровать драгоценности из музеев для влиятельных западных и восточных господ совсем не моя идея? Что я лишь автор метода?

- Я кое-что знаю о вас.

Я гулко и с болью сглатываю. Словно те ортодонтические леса всё ещё на мне.

Никто не хочет целоваться с ней. Потому что её челюсти больше напоминают капкан.

Он бросает на стол фотографии. Интересно, у него есть специальный instagram с моими фотографиями сделанными скрытой камерой? Такая разная я.

- ...Вы были медсестрой на дому. Появляясь на два дня в городе, обходили пять-шесть пациентов… Вы помогали им. А потом исчезали. Вы знаете… они ведь нуждаются в вас до сих пор.

- Вы с кем-то спутали меня.

Откуда он… Зажмуриваюсь. Он знает уже не мало.

Когда у вас много свободного времени, вы можете стать кем угодно.

Я же просто хотела помогать людям. К тому же близкое общение с малознакомыми людьми заполняло дыру в моей груди.

Дыру ненависти размером с Новую Гвинею.

Я хорошо училась.

В городе, который никогда не спит полно диабетиков, которым некогда ехать в больницу на укол. Много детей, родители которых по-настоящему заботятся о них.

Ваша анкета в интернете может быть на чьё угодно имя. Многие откликнутся на предложение помощи от миловидной медсестры.

В чем вы хотите обвинить меня, если у каждого у кого есть одна анкета в соцсетях, есть и вторая, – чтобы следить за кем-нибудь?

Признайтесь: Мы настолько одиноки, что каждый из нас находит за кем следить.

- Я просто пытаюсь сопоставить... “Алиса”... И кое-что очень сильно не сходится... Вы не взяли ничего ни у одного из пациентов. Да что говорить,- все они просто в восторге от вас. Но теперь… теперь вы похищаете все эти… эти штуковины.

- Я не понимаю о чем вы. Мне нужно ехать в мастерскую…

Если мастерской можно назвать нашу воздушную крепость.

Я придумала это.

Готовить новое лицо, анкету, паспорт, резюме для каждого нового города, где приземляется наш рейс. Но вот использовать на таком уровне – идея не моя.

Он заметно нервничает. Или это бессонница? Я успела заметить, что обручального кольца на его руке нет. Одинокий, старый, с желтыми белками глаз.

- Вы знаете Андриана Веснина? Вы ведь под его “эгидой” работаете?

- Нет, у нас мастерская, если вы об этом. Меня ждут.

Последняя надежда – прикинуться дубом. Я не хотела бы остаться здесь навсегда. Я совершенно измотана.

Что он знает? Пока я была одна, самое противоправное, что я сделала это устройство на работу, получение пропуска в башню «Федерация» и регулярные опоздания на работу из-за пробок в Шереметьево.

Но Она всё изменила.

“Если тебя поймают – заплачь. Да-да, милая, у тебя такие вещи очень натурально получаются”.

Я плачу. Это помогало всегда: чуть-чуть расслабиться и чуть-чуть расположить к себе окружающих.

Он возвращается, выпивает стакан воды предназначенный для задержанных. Дребезжащим голосом:

- Мне кажется, вы не понимаете меня, «Алиса». У меня есть десять минут до того, как сюда войдёт офицер из следственного комитета, которому я обязан буду передать ваше дело. Очевидно одно из двух: либо вы в курсе покушения на первых лиц государства, которое готовит ваша банда, и валяете Ваньку, либо вы лишь фигурка в этой игре.

“Покушение? О чем он???”,- мне трудно скрыть удивление. Зрачки расширяются, насколько это возможно, если вам в глаза слепит лампа.

- А вот теперь, слушайте меня, “Алиса”. Ещё пара минут и за вами придут. И после того, как следователь вступит в свои полномочия, вы получите максимальное наказание. Убедите меня, что подделывать паспорта и воровать драгоценности это не ваша затея. Мы найдём вам гораздо более интересное занятие. Таких, как вы, не сажают... Знаете, одна из ваших пациенток. Если вы помните… Это она попросила меня, найти вас и всё, что я делаю сейчас – не входит в мои прямые служебные обязанности. Я только хочу помочь. Вы, вероятно, просто попали под дурное влияние. Дайте мне улики, что это не вы подделываете паспорта появляющимся из неоткуда девушкам с тысячью лиц.

Проблема в том, что это именно я.

-…Все ваши пациенты отзывались о вас очень положительно. Вы прекрасная медсестра. Вам дадут всего лишь условное, если вы расскажете нам, кто совершал кражи в русских музеях. Я же видел, что сегодня был ваш первый раз. Вы так волновались.

Проблема в том, что все десять раз – это была я и только я.

Если вы были когда-нибудь девочкой подростком с массой свободного времени в пустых номерах провинциальных отелей, то возможно вы тоже увлекались мейкапом? Возможно, вы даже замечали, как легко можно изменить образ одной только тушью.

Что если добавить к этому помаду, тени, пудру, тональный крем?

Правда.

Нельзя было идти на дело после бессонной ночи.

- Вы меня с кем-то путаете. Вот диадема. Я взяла её на реставрацию.

- Оставьте это!!! Мне давно уже насрать на воров и преступников. Официальная власть, которая платит мне зарплату, грабит народ не меньше, чем вы со своими красотками. Вы опоздали: уже прошли те годы, когда мне не давали покоя поиски правды и справедливости. Посмотрите на меня – я же оставил надежду. Я только вижу, что ещё могу спасти вас. Вы хрупкая и в вашей банде вы, очевидно, просто пешка.

В «нашей банде» два человека.

Что мне сказать ему? Что это я придумала способ оставаться незамеченной, находясь у всех на виду? Что я счастлива попасть под плохое влияние. Потому что риск это единственное, что может меня возбудить в бесконечном просторе обыденной жизни.

Вы пробовали быть стюардессой? Просыпаться среди ночи в попытках понять в каком ты сейчас городе и сколько времени на твоих биологических часах? Есть только стоя, месяцами. Не иметь друзей, знакомых и постоянных коллег. Жить в мире, в котором все вокруг вас меняется несколько раз на дню: пассажиры, экипаж, город, страна, пейзаж за окном.

Все меняется. Одно остаётся неизменным. Бесконечная тоска внутри вас.

Сказать, что я с радостью согласилась нарушать закон? Только потому, что это заставит кого-то в этом мире интересоваться мной, а не одной из моих масок? Сказать, что я готова ползать за ней на коленях? Только бы чувствовать себя хоть на что-то годной.

Я как вы не могу. Быть бесконечно одинокой, ежедневно выкладываясь на полную, в погоне за остальным табуном.

Купи лак. Купи машину. Купи квартиру. Купи блузку. Купи телевизор. Купи туфли. Купи йогурт. Купи всё как у всех.

Вы проживаете почти одинаковые жизни, но при этом не можете прожить и дня, не завидуя друг другу.

Что вы чувствуете, когда идёте по центру города, увешанному рекламными плакатами? Когда с каждой витрины вам бросают в лицо список вещей, которых у вас нет.

Каждый день идти на работу не отрывая взгляда от асфальта у себя под ногами. Чтобы не видеть ярких плакатов с вещами, которых у вас нет. Вещами, которые вы не можете себе позволить.

Когда ты последний раз был в отпуске, опер?

А вы знаете, что стюардесса может по загару определить, где вы отдыхали в этом году? Турция. Тайланд. Бали. Испания. Я знаю.

Я различаю малейший оттенок загара.

Но я вижу только многослойную бледность. Я вижу, что эта камера для допросов стала твоей клеткой. Меня уведут отсюда через десять минут. Скорее всего я отправлюсь в тюрьму, потому что Её я никогда не сдам. Меня уведут, но я то отсюда уйду.

А вот ты останешься.

Пока совсем не кончится твой последний предпенсионный запал. Пока тебя не дожмут как старый советский алюминиевый тюбик с зубной пастой оставшийся от сухого пайка.

Но, что ты сказал о заговоре? Неужели она что-то готовит за моей спиной? Нет. Она бы обязательно сказала, ведь мы почти все время проводим вместе...

Он прерывает моё высокомерное молчание.

- Впрочем, это ваше законное право – молчать. Просто боюсь это наша не последняя встреча.

Дверь распахнулась, в комнату вошла невысокая женщина. Острые плечи под погонами. Офицерский пиджак темно-синего цвета. Светлые волосы туго затянуты в улитку. Очки. Ни единой царапинки.

Она решительно подошла к столу. Сгребла пакет с диадемой. Поправила полу пиджака и протянула мужчине какие-то документы.

Он вздохнул устало. С грустью взглянул на меня и простился. Молча.

Я встала. Попросила снять наручники, но мне отказали.

Женщина взяла меня под руку и вывела из кабинета.

Мы шли по коридору: она, цокая шпильками по паркету и я – с руками за спиной скованными наручниками. Моя грудь в коктельном платье, спрятанном под унылым халатом, рвалась наружу от такой неловкой позы. И всё же мне трудно скрыть улыбку.

На нас смотрели какие-то студенты юристы, охранники, офицеры. Я запрокинула голову. С гордостью взирая на них.

Каково вам теперь. Когда я под Таким покровительством?

Всё, о чем я когда-либо мечтала – быть чьей-то любимой игрушкой.

- Ты такая растяпа у меня, милая,- говорит она, вставляя ключ в скважину наручников.

6. СОБЕСЕДОВАНИЕ

Вы когда-нибудь бывали на собеседовании по ту сторону? Для меня это был первый раз.

Мой стаж всего год, но, знаете, я на хорошем счету.

Мы время от времени отсматриваем новых девочек, готовых пойти в стюардессы. Чаще всего они без опыта работы.

- Иди и посмотри на эту кандидатку. Она нам самолёт не разрушит?

Ирония в том, что случится кое-что пострашнее.

Программа «Доверие» позволяет недавно освободившимся из колонии, устроится на работу. Найти своё место в обществе.

В небольшой светлой комнате, в которой много белого пластика и бесплатных авторучек сваленных посредине стола гурьбой она сидит на против меня и улыбается,

Я спрашиваю:

- Как Вы считаете, каковы ожидания клиентов бизнесс-класса от стюардессы нашей компании?

Она явно более опытна в вопросах межличностного общения и сидя на пластмассовом стуле она покачивает ножкой закинутой на ножку.

Мне бы очень хотелось не выдать себя. Моё первое собеседование.

Я спрашиваю:

- Расскажите про свой опыт работы в сфере обслуживания…

Я всегда думала, что тот, кто задает вопросы должен быть увереннее того, кто отвечает.

Я спрашиваю:

- Чего вы ждёте от нового места работы?

Программа «Доверие» стимулирует работодателя нанимать кандидатов, которых им предлагает правительство.

Едва заметные веснушки. Мы сидим в душной от спертого воздуха комнате. Такая естественная, – она глоток свежего воздуха. Словно я только её и ждала.

Она разглядывает меня поглощая своей воинственной красотой.

Её мейкап идеален.

Она говорит:

- Мы с тобой сработаемся, моя хорошая.

Всё, о чем я когда-либо мечтала – быть чьей-то любимой игрушкой.

Она говорит:

- Посплетничаем завтра? Расскажешь мне все свои маленькие хитрости?

Собеседование не должно быть таким.

Мои зрачки расширяются.

Вы когда-нибудь бывали в ситуации, когда кандидат съедает вас с потрохами уже на первом собеседовании?

И вам это нравится.

Если с восьми лет никто не относился к вам хорошо, то первое ласковое слово в ваш адрес нежной молнией расколет вас напополам. Я готова была ластиться, как котенок.

Я ластилась, как котёнок.

Первые три месяца наши рейсы были больше похожи на семинары по обмену опытом.

Как улыбаться пассажирам, как поправлять им пледы, как рассаживать матерей с грудничками.

Сказать, что мы сблизились, значит, ничего не сказать. Я была рада выложить ей все свои секреты. Не прошло и двух недель, как я рассказала про то, как подделываю паспорта. Как создаю поддельные анкеты в соцсетях и придумываю себе программы развлечений для каждого города, в который спускаюсь. Я рассказала про то, что делаю уколы диабетикам на дому. Представляясь вымышленными именами. Про то спасительное удовольствие, которое получаю, общаясь с простыми людьми. Знакомясь с их семьями. То щемящее чувство, которое я испытываю, когда вхожу в их дома. Теплые и обжитые. Когда на полчаса становлюсь частью чего-то настоящего. Чего-то постоянного. Когда на двадцать минут у меня появляется семья.

Мы никогда не думаем о том, что нас считают за наивных придурков, если нам улыбаются.

Мой первый и единственный друг. Она влилась в коллектив и через месяц она рассказала мне кое-что тоже. Рассказала, как находит клиентов, которым нужно переправить что-то через границу. Что-то такое, за что не возьмется ни федекс, ни ди эйч эл.

Она берет бирки и меняет их сразу после пересечения контроля. Далее наклеивает свою бирку. Теперь чемодан, только что вошедший в аэропорт Домодедово, получает бирку «WAW – MKC», что значит – из Варшавы, Польша в Канзас-Сити, США.

Проблема в том, что если ваш багаж потерялся, он может оказаться где угодно.

Спустя не более получаса, чемодан оказывается среди потерянного багажа, где его отправляют в Канзас-Сити. А там уже телефонную линию обрывает «наивный» гражданин, владелец второй части поддельной бирки.

Ей было этого мало. Она стала спускаться вместе со мной.

“Спускаться” – так мы называем путешествие в чужой город под вымышленным именем. С вымышленной историей.

Мы записывались на собеседования и устраивались на работу, посещали курсы, знакомились с мужчинами. Мы всегда исчезали, если становилось скучно.

Ей быстро и это стало скучно.

Тот, кто перешёл черту закона в подростковом возрасте, уже не может остановиться.

Как вы думаете, мы могли себе позволить шопинг в Милане? Нужные знакомства в Дубаи? Клиентов в Гонк-Конге? Ей стало этого мало.

Пирамида Маслоу значительно выше, чем вы думаете. Просто, если ты у её подножия, то ты не видишь ту часть, что находится за облаками.

Хочу, чтобы было, где спать, чтобы с улицы не слишком тянуло холодом.

Хочу, чтобы меня не избивали в супермаркете или по пути с электрички.

Хочу кричать, что я русский на каждом углу. Или, что кавказец. Главное, чтобы не быть одному.

Хочу, чтобы официантка улыбалась, усаживая меня за столик.

Хочу знать, кто на самом деле руководит страной. И напоминать о том, что «я то знаю, кто на самом деле руководит страной» в каждом пьяном разговоре.

Хочу, чтобы моя сука одевалась в Гуччи.

Есть и ещё одна ступенька.

Когда ты стюардесса, ты регулярно имеешь дело с зажравшимися пассажирами лексусов.

«Хочу, чтобы меня удивляли». Это вершина человеческих потребностей.

Мы научились удивлять. Мы поставляем эту услугу самым извращенным заказчикам. Это стоит дорого.

Это не стоит рекламировать по телевизору.

Она находит клиентов, которые готовы расстаться с крупными суммами, только если мы доставим им картину из Третьяковки, статуэтку из Русского музея, диадему из Пушкинского.

По пути в Россию она озвучивает им прайс. Лучшие музеи Москвы и Санкт-Петербурга стали нашей витриной.

Гость может сходить в музей и выбрать, если у него достаточно времени в командировке.

По пути из России мы принимаем заказ, и я отправляюсь доставлять его «со склада».

Всё, о чем я когда-либо мечтала – быть чьей-то любимой игрушкой.

И Она никогда не бросит меня.

Орлица, сорвавшаяся с высоты мне на помощь.

Улицы гудят как обычно. У отделения уже стоит моя машина. Сквозь городской шум раздается привычное приветствие сигнализации. Она подходит и распускает свои шикарные нарощенные волосы.

Она получает наслаждение от этих сотню раз прокрученных в голове сцен. Выбрасывает очки, купленные на один раз.

Никто не может так сильно любить быть на виду, как тот, кто боялся быть отвергнутым из-за своей внешности. Отвергнутым из-за физических недостатков всю свою юность.

Для неё все мои нервные клетки стоили одного такого постановочного кадра.

Что, если ваша жизнь станет ярче кинофильма?

Мы садимся в купе автомобиля.

- Это больше не повторится, – извиняюсь я, пытаясь прощупать её состояние.

Я закидываю усталые от ночных танцев ноги на приборную панель. Разглядываю алый лак на чувственных сухих пальчиках. Она косится.

- Не повторится. Надеюсь, ты не сказала ему ничего лишнего?

Я отмахнулась. Как пробить её маску строгости и презрения?

Она наступает каблукам на педаль. Наэлектризованный нейлон шуршит в пространстве новенького салона.

- В аэропорт – пробки. Давай-ка милая, ты меня развлечёшь рассказом… Где ты шлялась этой ночью?

7. КЛУБ

Отчего-то хорошо помню ту ночь.

Осталось совсем не много вещей, которые я от Неё скрываю.

Я вхожу в зал и, покачивая бёдрами, задаю ритм этой ночи. Какой она будет, зависит от настроения публики, от музыки, от бар-герлс и от меня.

Когда у тебя много свободного времени, ты можешь стать кем угодно.

Я девушка гоу-гоу.

Все смотрят только на меня. Пилоны и подиумы пусты,- вечер только начинается. Кисловатые лица разглядывают мое полураздетое тело. Под маслом и блёстками моя кожа лоснится. Не думаю, что я единственная женщина, танцующая лучше, если долго не было мужчины. Я гибкая, я плавная. Я такая, какой меня учили быть.

Парни приветственно улюлюкают. Кто-то приподнимает бокал с шампанским, пытаясь заглянуть в мои глаза. Тщетно силясь поймать мой взгляд под длинными ресницами.

Порой мне кажется, что у меня уже нет взгляда.

Я стала чистым исполнением. Я всё, чего от меня требуют. Растяжки, упражнения, кульбиты.

Макияж, шпильки, чулки.

Я набираю обороты. Оглядываю зал. Читаю по губам одной не самой красивой девушки: «Где мужики?». Она полна бравады, но всё, что она сделает сегодня ночью,- это напьется и вырвется на один из моих пилонов, чтобы всем продемонстрировать, что она пришла в чулках. Чтобы всем показать: вот, что вы потеряли, не накинувшись на меня ещё до начала вечера, когда я была более-менее трезва.

Я вращаю бёдрами. Раскручиваю пространство зала в ожидании главного героя. Двое парней прямо подо мной небрежно попивают водку со льдом. Рецепт из июньского Men’s Health^4, не имеющий ничего общего с их подъездным прошлым. Они упорно делают вид, что «мужские» разговоры интересуют их больше обнажённой девушки на высоких шпильках и с плоским животиком, профессионально извивающейся над ними. Ценителей нет. Ещё слишком рано.

Он проводит пальцами по моей ноге. Прямо по икрам, как я люблю.

Телохранитель делает два резких шага к нему. Этот громила так ждал, что кто-то нарушит моё пространство, чтобы наконец-то проявить свою преданность, что даже жалко подавать ему сигнал «отбой тревоги». Он на глазах сникает. Плечи опускаются.

Мой герой пришёл раньше обычного. Он пришёл за мной. Я падаю в его объятия.

Год назад, когда мы познакомились, это Он был в моих объятиях. На протёртом кожаном диване я выпускала воздушные пузырьки из миллиметровой иглы. Укол инсулина.

Медсёстры всегда влюбляются в своих пациентов, или я одна такая дурёха?

Я смотрела на икону у него в квартире и узнавала себя. Так милосердно.

Он всегда ходил в наглаженных рубашках. Пах Диор Спортом и воротнички его были такие белые, что за одно это можно было влюбиться. Он из тех мужчин, что всегда смотрят мимо женщины. Заставляя нас вилять и подстраиваться.

Утонченный до извращенности. Типичный москвич. Ненавижу. Я вешалась ему на шею. Только бы он продолжал изменять именно мне с ними со всеми. Понимаете?

Чтобы со мной он был, чтобы он не кому-то со мной. А мне с ними.

Он таинственный. Загадочный. И столько всего мне рассказывал, что я боялась ляпнуть при нём что-то не то. И потому По-большинству молчала.

Ещё он рассказал мне, как можно поймать джетлаг[5] не вылетая из Москвы.

Он не знал, что я живу в одном сплошном джетлаге.

В СССР было модно называть кинотеатры именами столиц социалистических республик: «Бишкек», «Ташкент», «Прага», Ханой». Когда союз рухнул, мода пришла называть в честь далёких мегаполисов ночные клубы: «Нью-Йорк», «Бангкок», «Токио». Видимо потому, что они могут сделать вам такой же джетлаг, как и перелет.

Мой герой не вылезал из клубов. Потому я стала гоу-гоу дивой. Так я могла рассчитывать на регулярные встречи с ним.

Он принял меня и не лез под кожу.

Это моя игла была уже под его кожей, тонкой и бледной. Он терпеливо смотрел в потолок, пока я протыкала его снова и снова. Мой любимый клиент.

Я держу его за руку, пока он разглядывает официантку. Я говорю о том, что скоро у нас будет достаточно денег, чтобы завести ребёнка. Он говорит, что скоро у нас будет достаточно денег, чтобы купить квартиру. Ещё говорит, что я необыкновенная женщина. Я тянусь, чтобы прикоснуться губами к его губам. Такой спокойный.

Кто-то дергает меня за руку. Видимо настало время второго выхода.

- Вот, что меня раздражает в тебе больше всего – ты всегда пропадаешь,- слышу его глухой брутальный голос. Кажется, он почти смирился.

Я покончу и с этим скоро.

Я возвращаюсь. Гляжу ровно в пол. Туда, где мои алые ноготочки, где мои лакированные туфли, где тонкие ремешки опоясывают мои нежные, нежные принежные щиколотки. Где чеканный шаг. Где ритм этого вечера. Выстукиваю каблучками. Вышибаю искры. Хорошая музыка как хороший секс – заставляют твоё тело звучать. Вытягиваться по струнке в эндорфиновом экстазе.

Я теперь ненавижу их всех чуть больше. Я словно в маске, за которой они не увидят ни моего смятения, ни моего возбуждения. Все это медленно отошло на второй план. Я буду с ним. Я идол. Я тотемное животное на этом странном обряде. На этом нересте молодого духа.

Я стала заниматься танцами после встречи с ним. У стюардесс всегда достаточно свободного времени между рейсами. Как и сотни женщин, я ходила в студию, чтобы почувствовать собственную сексуальность. Пробудить эту заколоченную наглухо энергию.

Представьте себе девушку, которая садится в шпагат, не моргнув глазом. Девушку, которая танцует каждую ночь в клубе в самых откровенных нарядах, а потом летит в аэропорт, где поднимается в небо.

Представьте себе девушку, которая запирается в туалете при взлете и плачет в полный голос от бессилия вызвать у мужчины хоть малейшую толику интереса.

Я смотрю на себя в зеркало. Монструозно широкие плечи, угловатое тело, измученные ноги. Я отвратительна настолько, что, если соберетесь продавать людям отвращение – пригласите меня сняться в рекламе.

Я и не улыбаюсь почти. И не смотрю на их лица. Одна большая масса. Они думают, что танцуют. В тробоскопическом свете, под алкоголем, в гуще оглушительного бита. Они лишь конвульсивно извиваются. При дневном свете это смотрелось бы смешно. Нет, я больше скажу, это смотрелось бы жалко.

Нет ничего отвратительнее коктейля из желания впечатлить и полного отсутствия таланта.

Никогда не задумывались, почему всё это происходит ночью? Почему музыка такая громкая, а свет такой контрастный: то темно, то слепит. Почему все это необходимо сдобрить алкоголем, чтобы оно наконец заработало? Чтобы девочки начали извиваться, а мальчики осмелели?

Весь этот оглушительный дым смывает различия, смывает недостатки. Ты и не вспомнишь её лица. Она не вспомнит твоего.

Ни лица, ни голоса, ни манеры движений. Тут ничего не видно. Они приходят сюда, чтобы стать никем, чтобы скрыть свои прыщи, неуверенные голоса и сутулые движения под маской ночи, под гулом динамиков, за вспышками стробоскопов.

Ты оглушен, ты ослеплен, ты опьянён – и вот только теперь ты готов ко встрече со своим главным страхом. Теперь ты готов ко встрече с ней, малыш.

Я здесь, чтобы задавать темп этого позорного ритуала. Я здесь, чтобы быть символом этого обезличенного совокупления. Нерест. Возвышаясь над кишащей массой, я гордо занимаю позу за позой на радость юным фотографам. Я разгоняю этот вечер. Я пример для девочек, которые, выпив, устраивают гонку за лидером, забираясь на барную стойку. Я взбадриваю мальчиков, увидевших меня и получающих дозу мотивации откуда-то снизу. Из тесных штанишек MEXX, которые они ещё не научились носить.

Мои щеки успели покрыться маленькими руслами от слёз, прежде чем я встретила его. С ним я почувствовала, что значит быть желанной. Почувствовала, что значит быть женщиной. Что значит пробуждать заложенные природой чувства в мужчинах.

Он научил меня запускать этот механизм. Сотни глаз смотрят на меня, и половина из них считает меня совершенством, а другая половина ничтожеством. Они думают, что у меня дорогая жизнь, дорогая машина, дорогой любовник, дорогой телефон. Что моя жизнь это шопинг, дорогие отели и светские тусовки. Им так удобно навешать на меня ярлыков, чтобы не задумываться о том, что моё тело плод тяжёлого труда, а не подарок судьбы.

Мне удалось провести и их.

Я разворачиваюсь попочкой к залу и начинаю выгибаться. Качаю бёдрами, поигрывая ягодицами. Но я почти ничего не чувствую, если только Он не смотрит на меня.

Чувствовали когда-нибудь что-то подобное? Неуправляемая пьяная толпа разглядывает тебя со всех сторон. Если им что-то взбредёт в голову то прежде, чем бодигвард вытащит тебя, ты успеешь наглотаться незабываемых впечатлений. Ты невольно демонстрируешь им своё возбуждение. Возбуждение, которое адресовано совсем не им.

Я улыбаюсь и заигрываю. С дикой толпой яростно пытающейся казаться счастливой, радостной, живой. Пресмыкаться – это единственный способ оставаться в равновесии с ордами людей, которым всё равно. Заигрывай. Делай вид, что они тебе нравятся. Все.

Закидываю ножку на перила, выгибаюсь и ловлю восхищенные взгляды. Я вижу, как они плачут от жажды. Мужчины и женщины готовы отдать жизнь за то, чтобы быть со мной, чтобы стать мной. Они даже представить себе не могут, что это означает на самом деле.

Идеализированная, воспетая, вознесенная на пьедестал – в их глазах я королева ночи. Но я всего лишь их часть. Неотъемлемая часть этого организма. Та часть, которая вынуждена ненавидеть, как ненавидит мозг толстухи её дряблые бёдра.

Вы – мои дряблые бёдра. Недоученные, недокачанные, недоразвитые. Я – ваш символ лучших надежд. Вам не нужно знать, сколько пота и крови стоит моё тело. Не нужно знать в какой нищете, и в каких сомнениях я порой нахожусь. Не нужно знать о том, как я устаю, или о том, как не могу найти времени, чтобы побыть с тем, кого люблю.

Я возбудилась и устала немного, да и время второго выхода вышло.

Я натягиваю джинсы и возвращаюсь к нему за столик. Ни капли восхищения в глазах. Он поднимает планку. Это труднее всего: впечатлить того, кто ближе всех к тебе. Впечатлить самого опытного судью порой проще, чем собственного тренера. Он знает все мои слабые места. Он никогда не поверит в то, что я могу быть уверенна в себе. Он знает куда смотреть, чтобы увидеть все недоработки.

Он никогда не относился хорошо к тому, что я танцую в клубах. Ему гораздо больше нравилась дерганая медсестра. А я никогда не говорила, что пришла на подиум только ради него.

Как бы то ни было, я дрожу, как лепесток, только бы он не бросил меня. Он мой якорь. Последнее, что меня держит в этом городе. Он, как мальчишка, запускающий воздушного змея. Если игра ему наскучит – я повисну на проводах обрывком выцветшей бумаги.

Я кладу руку ему на плечо. Провожу пальцами по шее. Свежая стрижка и новая рубашка. Ммм. Он словно статуя Рафаэля. Можно сколько угодно восхищаться, но не стоит ожидать, что он обратит на тебя внимание.

Я счастлива, если он только взглянет на меня. Если в его глазах промелькнет, хоть крупица той искры, которая была, когда мы познакомились.

Его губы несколько раз дёргаются, словно он пытается что-то сказать, но каждый раз он ловко прикрывает губы стаканом с ромом.

У него есть другая женщина?

Нет, нет, он не такой. Если он и разлюбил меня, то скорее сначала бросит и только потом заведёт другую.

Он хочет расстаться?

Я смотрю на него и думаю о тех днях, что он проводит в городе без меня. Пока я летаю. Что я могу ему дать? Отношения «два через два»? Сувениры со всех концов света в обмен на поцелуи по утрам, когда он уходит на работу? Бонусные мили вместо массажа перед сном?

Сейчас он оторвёт стакан от своих прекрасных сухих губ и выпалит что-то вроде «Мы не можем быть вместе больше. Я устал».

Я пробую сдержаться, чтобы тушь не растеклась по усталым глазам.

Я смотрю на него словно пятнадцатилетняя обманутая девчонка, которую бросают сразу после секса. Я готова вцепиться ему в рукав.

Он говорит:

- Выходи за меня?

Я оглушена. Грохот музыки и топот сотен ног огромного ночного клуба словно поставили на MUTE^6

Третий выход.

В тонких черных чулках на поясе. В босоножках на семнадцатисантиметровой шпильке. В плиссированной юбочке и с изящно убранными волосами аля французская горничная.

Они хотели, чтобы я стала чемпионом – я стала чемпионом.

Я знаю, как преподнести себя. И мое тело ноет от тоски по хорошей встряске. Каждая мышца требует, чтобы её натянули. И танец лучшее средство для этого.

Я делаю это настолько хорошо, что вы собираетесь толпой, чтобы провести ночь конвульсируя у моих бесконечных ножек.

Я кружусь перед вами. Легкая, сексуальная и восторженная лишь потому, что это моя роль. Кто-то другой должен создавать информационные корпорации, мыть стаканы, раздавать флаеры у метро. Кто-то должен качать нефть, писать техно и возить IPhon’ы из Берлина. Кто-то должен привозить туфли на дом, считать сложный процент и заказывать брокерское сопровождение на таможне.

Я должна быть здесь. С ним.

Я как-то кожей ощутила новое счастье: быть рядом с вами. В этом мире, в котором нет идеализированной правды, как нет и всех тех апокалипсических картин, что рисовала я себе ранее. Мы просто люди, просто живем и радуемся… как умеем. Мы видим друг друга с разных сторон и порой кажемся друг другу то ангелами, то демонами. Мы просто исполняем своё предназначение.

Я потираю ножкой о ножку. В тонком чулке это так заводит, что я готова спрыгнуть с помоста к моему «наблюдателю» прямо сейчас. Я завелась не на шутку и впервые поймала себя на мысли, что улыбаюсь.

Я улыбаюсь, наслаждаясь единением с этой огромной массой. Они знали, что так и должно было быть. Я улыбаюсь потому, что икона должна чуть ненавидеть тех, кто на неё смотрит. Иначе она перестанет быть образом, за которым хочется гнаться. Она должна быть строгой, как учительница или врач-диетолог. Просто потому, что иначе это не работает. Тот, кто подаёт руку, чтобы подняться обязан смотреть сверху вниз на того, кому помогает.

Я счастлива стать частью этой эйфории. Примириться со всеми, кто меня окружает. Ведь это такое непередаваемое чувство – когда никто никому совсем ничего не должен.

После работы я убегала вдоль по Саввинской набережной к Киевскому вокзалу. Убегала от ночи, которая вдохнула в меня жизнь.

Я цокала на каблуках вдоль Москвы-реки. Бескрайней и чистой, как наступающий рассвет. Она улыбалась вереницей мостов уходящих за горизонт. Она несла свои воды навстречу, обещая нескончаемый поток новых свиданий. Гарканье чаек наполняло пустоту утра в огромном городе.

Пустоту, которая веками ждала, чтобы её кто-то заполнил.

И он сделал это одним смелым порывом, небрежно и неотвратимо, как свежий воздух весной заполняет комнату через распахнутую после долгой зимы форточку.

Но утро наступало неизбежно. И я должна была спешить.

Ну, кто ходит в музей по утрам?

Чтобы не вызывать лишних вопросов, я говорю ей:

- Ничего особенного. Была с мужчиной.

Она фыркает.

8. БОРТ

Последние приготовления перед полётом. Я прохожу по салону и захлопываю багажное отделение с надписью «Staff Only»[7].

Пустой аквариум, который через секунду наполнится рыбками.

Я прошу вас: не покупайте слишком много магнитов.

В следующий раз, выбирая между магнитом и открыткой, вспомните, что магниты нарушают радиоэфир пилота с диспетчером.

В следующий раз, проходя через паспортный контроль, задумайтесь о том, что на борт туристического лайнера заносят до двадцати килограммов магнитов.

В следующий раз, когда замигает табло «пристегните ремни», закройте глаза и помечтайте о том, чтобы ваш рейс не оказался в числе тех трёх из десяти бортов, что падают на землю из-за любви пассажиров к сувенирам.

Я возвращаюсь к кабине, чтобы занять позицию для приветствия пассажиров.

Наверное, так же себя чувствует учительница младших классов, проветривающая класс утром первого сентября. Ещё пару минут, и класс наполнится галдящими первоклашками, которые за десять лет в школе так и не найдут мгновения, чтобы задуматься, что до них были и другие.

Мне хорошо и спокойно. От Его слов я чувствую приятное томление где-то чуть ниже сердца.

Пусть они летят. Пусть всё продолжается, так же как и было:

SVO – AYT – SVO (Москва – Анталья – Москва).

Мы загружаем полный самолёт китайских сланцев, женщин, несчастных в браке и рукопашников.

Мы возвращаем с далёкого берега ворованные полотенца, кальяны и хламидиоз.

DME – JFK –DME (Москва – Нью-Йорк – Москва).

Мы экспортируем фотомоделей, красные дипломы и иконы.

Мы импортируем толстовки GAP^8, тамблеры[9] StarBucks^10 и IPadы.

Девятнадцатилетний парнишка с непривычной для русских лёгкостью в движениях совершает последний звонок с борта самолёта:

- Не понравится – вернусь, мам, какие проблемы? Двадцать первый век.

Он и вправду в это верит. Но обратный путь уже потерян. И успех уже стережет его в далекой стране. Я смотрю на него словно Харон[11], отталкивающий веслом от берега тяжелую лодку. Сколько их будет? Не знающих своей судьбы.

VKO – DXB – VKO (Москва – Дубаи – Москва).

Стройная украинка с кукольными волосами и огромными, как небо, глазами еле удерживает свой расписанный стразами Iphone в акриловых коготочках. Сладострастно шепчется на английском. Я закрываю пустое багажное отделение над её головой.

Через пять часов она поднимется со своего места? набросив на плечи легкий кожаный жакетик. А ещё через час на её место сядет её «сестра». Загорелая как смоль и заплаканная. С уголками губ, навсегда опущенными вниз.

Мы везём туда безосновательные надежды на лучшую жизнь, леопардовые фриски[12] и Постинор[13].

Мы увозим оттуда слёзы, украшения и разочарование.

Я знаю это до того, как лайнер поднимается в небо. И я должна улыбаться. Как сиделка возле постели смертельно больного. Моя работа не спасать души. Моя работа держать вас за руку до самого последнего мгновения.

- Добро пожаловать, проходите пожалуйста.

Мы стоим и приветствуем пассажиров плечом к плечу. Как мы делали это сотню раз.

- Твоя карета чуть было не превратилась в тыкву. И всё из-за той ночи.

- Добрый день

Я улыбаюсь и стараюсь не смотреть на неё.

- Это больше не повторится.

- Добрый день, проходите, пожалуйста.

Она холодна и мила как обычно. Ее короткие стриженные белокурые волосы. Ее маленькие алые губки. Ее бледная арийская кожа. Её ненатуралистично крупная грудь. Она нравится пассажирам. Утонченная и стройная.

Она довольна собой. Она говорит.

- Это больше не повторится. Ты права. Слишком рискованно. Я больше не отпущу тебя.

- Но ты же знаешь, мне нужно больше личного времени.

- Добрый день номера посадочных мест на полках для багажа.

- Мы собираемся пожениться.

Она не смотрит на меня. Она как выточенная из слоновьей кости белокурая птица. Лишь уголок губ оттягивается в мою сторону, когда она говорит.

- Твои прогулки могут нам дорого обойтись. Знаешь, милая, мне совсем не нужно лишнее внимание органов.

- Добрый день. Добро пожаловать на борт. Ваши места слева.

Она указывает рукой пассажирам путь. Мягко и вежливо. Как нас учили.

- Это не повторится. Я успеваю.

- Вот именно что НЕ успеваешь. Ты привела хвост. Ты ставишь под угрозу наш проект.

- Здравствуйте, проходите сюда.

- Я решила покончить с этим, малышка.

Я застываю с каменной улыбкой на лице. Глаза вздрагивают.

-...Ты раньше не была такой мягкой, милая. Мне надо было как-то вернуть тебя... Просто чуть помогу тебе решиться.

- Добрый день,- говорю я. Ноги подкашиваются. Новый порыв ветра в отрытый люк самолета заставляет зубы стучать.

- Решиться?

- Да, я думаю, ты должна решиться отбросить лишнее и вернуться в нашу “семью”... Ты права. Твой красивый москвич действительно хорош. Мы неплохо проводили время последние месяцы. Он не слишком скучал, поверь.

Костяшки моих рук белеют. Я смотрю мимо приближающихся пассажиров на полотно аэродрома. Медленно ползут самолеты.

- И все мы трое знаем, как он нуждается в уколах. Правда?

Она говорит:

- Добрый день, проходите, пожалуйста.

“Я, кажется, напутала что-то сегодня утром”.

Я не смотрю на неё. Я считаю, сколько времени занимает дорога до его дома.

- Я же обещала, что ты сама сможешь решить, что тебе делать дальше, милая?

Она улыбается.

- Добро пожаловать.

Я срываюсь с места в лодочках на невысоком каблуке. В лицо ударяет холодная волна. Стук по трапу. Ближайший транспортер и я, кажется, впервые по-настоящему пересекаю разметку.

9. ФРУНЗЕНСКАЯ

Нет ничего приятного в том, чтобы бить мало знакомых людей. Я стараюсь нанести минимальные повреждения.

Словно скорая помощь на встречной, расталкиваю локтями, и не слышу криков вокруг. Как не слышу слов поддержки и предложений о помощи. Им всё равно. Я дышу часто как пёс, но думаю только о Его дыхании.

Как она добралась до него?

C боем я прорываюсь на поверхность.

Бегу вдоль мёртвой реки. Черной настолько, что даже неясно, насколько она мутная. Может бездонная, а может мне просто хотелось видеть её такой, и под черным покрывалом всегда скрывались лишь острые камни.

Хотя скорее даже не камни – мусор. Я знаю этот город – там только мусор, сброшенный в реку, словно спрятанный под ковер.

Она красивая, пока ты смотришь на неё из иллюминатора. Вьется внизу между каменных домов и освещенных улиц. Но стоит войти в неё, и ты будешь лечиться от гепатита до конца своих дней.

Надо было быть умней – есть реки, которыми нужно любоваться, но не нужно входить.

Теперь я вижу её настоящую. Масляная плёнка, илистые берега, безжизненные воды. Ни одной птицы по близости, как я могла закрывать глаза на это раньше?

Рывком распахиваю тяжёлую дверь подъезда. Несусь вверх. Несколько пролетов лестничной клетки.

Вам тоже снятся сны, в которых лестницы нет и вы должны сами, как скалолаз, пробираться вверх от этажа к этажу?

Я взлетаю по ступеням.

Царапаю скважину ключами. Врываюсь в гостиную. Пытаюсь отдышаться. Его нет. Вбегаю в спальню.

Он лежит на кровати. На спине, с закатанным рукавом. В галстуке и рубашке. Бледно серый.

Бросаю горячие пальцы на запястье. Пульс. Моё сердце колотится за двоих.

- Живи! Давай!!!

Начинаю колотить его в грудь.

Когда вы пытаетесь дефибриллировать почти мертвого человека, ненависть к нему – это как раз то, что нужно.

Как ты ввязался в это, ублюдок?

Мы все совершаем ошибки. И правосудие порой бывает слишком жестоким.

Я разрываю рубашку и бью в левый бок, прямо в нижнее ребро, и в правую ключицу второй рукой.

Нет ничего приятного в том, чтобы бить людей.

Ловлю себя на мысли, что не вижу разницы между его обычным состоянием и нынешним. Холодные пальцы. Лицо, выбеленное офисом. Каменные губы, которые так соблазнительно смотрятся при ночном свете. Его аристократически щуплое тело никогда не пылало жизнью.

Ещё удар. Ещё.

Два через два. Я знала, что в твоей захламлённой квартире можно найти всё, что угодно, но не думала, что даже она бывала тут.

Мои зубы скрипят. Гримаса ненависти до боли стягивает кожу на лице. Во рту всё суше и суше. Нёбо становится ватным. Я рывками вбиваю его тело в кровать. Её волосы на постельном белье.

Я вижу только его с ней. Чёртов извращенец.

- Живи! Живи, скотина!!!

Самая типичная ошибка при дефибрилляции это нарушение темпа. Два мощных удара должны чередоваться с такой же длинны паузой.

Два через два.

Она была тут. Сколько раз?

Слёзы обжигают глаза. Я ору сидя верхом. Не закрывая рта, я вытягиваю руки, упираясь ими тебе в грудь и толкаю снова и снова.

Два через два. Ты закрывал дверь за мной и открывал дверь ей.

Все эти годы два дня я была с ним, затем два дня в рейсах.

И она была здесь каждый раз? Каждый раз, когда наши смены не совпадали?

- Давай, тварь! Ты ещё должен за всё ответить!!!

Ещё и ещё. Я ввинчиваю свои запястья в его торс. Но он не реагирует.

Я продолжаю лупить его в ярости. Он выпил меня как коктейль Красиво и с любовью. Идеальный мужчина – он избежал расплаты за предательство. Не дал ни единой возможности высказать ему всё в лицо.

Он подарил счастье.

Он же превратил его в разбитые черепки.

Два через два.

Я вся здесь: Мои разбитые надежды. Мой рёв отчаяния. Мои вцепившиеся ногтями в его влажную кожу пальцы.

Мне кажется, что это я валяюсь в остывшей постели на спине. Мёртвая.

Но это не я. Это моя надежда.

Самообман. Все растоптано. Все, что у меня было, она уничтожила.

Предательство в квадрате. И они словно оба смеются мне в лицо. Не осталось сил. Даже ощущения боли больше нет. Словно в груди поселились осы. Свили свой бумажный улей.

Иллюзии опасней, чем ядовитая инъекция.

Меня разменяли как мятую купюру. Услышав, как тикают часы, я отбрасываю его безжизненное запястье. И закрываю глаза. Даже слёз уже не осталось.

Я сама напросилась. Я сама виновата.

Она даже пыталась меня предупредить.

10. СПАРРИНГ

Среди прочих забот. Между рейсов и сбытом краденного мы находим время для тренировок.

Я рассказала ей скольким можно овладеть, если приучить себя концентрироваться максимально.

Приклонившись затылком к холодной стене, я обматываю бинтом свои хрупкие пальцы.

Оборот за оборотом.

Вокруг ладони и вокруг безымянного пальца. Словно кольцо, которое никто никогда мне не подарит.

Как это удивительно: мои пальцы тонкие и подвижные, но они умеют превращаться...

Ещё оборот

В крепкий кулак...

Оборот

...Способный разломить кости врага.

Последний оборот вокруг запястья.

Лайкровый топ найк и обмотки на моих щиколотках. Я не хочу повредить связки. Широкие шорты. Мужские.

Каждую тренировку мы начинаем с молитвы. Я знаю, что она не молится. Распластанная на полу с ногами согнутыми в коленях с лицом, обращенным вниз с вытянутыми руками и грудью прижатой к полу она ничего не шепчет себе под нос.

Я привела её сюда чтобы, показать каким неожиданным может быть мир человека, любящего молчать в толпе.

Клуб Муай Тай это вам не групповые занятия в фитнес клубе. Сюда не приходят просто так.

Так что когда мы встречаем новенького мы редко бываем дружелюбны.

- Давай сегодня не до конца? Я хочу выспаться.

- Посмотрим.

Она никогда не говорит конкретно. Ты никогда не знаешь, что будет дальше, если ты с ней.

Я видела не раз, что она корчит рожи в паркет, пока я исполняю молитву.

Пока я ищу внутренний баланс перед тренировкой, за моей спиной в зал входят двое парней. Крепкие и прокачанные как манекены. Короткие стрижки и тапочки ниндзя. Голубоглазый брюнетик метр восемьдесят и кареглазый метр девяносто.

Если вы работаете стюардессой, вас учат определять рост на глаз.

Я давно уже привыкла запоминать людей по цвету глаз и росту. Эти черты сложнее всего изменить.

Здоровые ребята. В нашем клубе мы называем таких “солдатики”.

Когда кто-то приходит в клуб муай тай, тебе трудно радоваться новому другу. Сюда приходят, чтобы научиться убивать одним ударом.

Трудно испытывать доверие к человеку, который хочет научится убивать.

Они не нахальны – они догадываются, куда они пришли. Скромно и почтительно пожимают всем руки и долго разговаривают с тренером. Я не слушаю. Мне нужно прочесть молитву и подготовиться к истощающей тренировке. Духовно.

Распластанная на полу, с вытянутыми далеко вперед руками и лбом, прижатым к полу она находит момент улыбнуться и хищнически кивнуть в сторону “солдатиков”.

Я просила её этого не делать. Не участвовать в “посвящениях”. Но мне так нужен друг. Порой другу мы готовы простить даже то, что не простили бы родителям.

Что не простили бы самому себе.

Полуторачасовой тренировки хватает, чтобы ваш вес уменьшился на семьсот пятьдесят грамм минимум.

Так что я терпеть не могу разговоров о том, что “я никак не могу похудеть, и никакая диета не помогает”.

Мы не видим того, чего не хотим видеть.

Полтора часа истощения – что-то вроде членского взноса нашего клуба.

Я на шатающихся ногах подхожу к окну и беру с подоконника свою бутылочку с водой. Она подлетает тут же, оживленная и воодушевленная. Я пытаюсь сказать слипающимися губами:

- Пойдём. Я хочу выспаться.

- Я не устала.

- Давай уйдём пораньше? Я же просила.

Она снова хитро улыбается и, глотая массивным кадыком воду, кивает в сторону новеньких.

- Мы ещё не закончили.

Она снова злобно скалится. Гарпия приготовившаяся когтить вола.

Мы не видим того, чего не хотим видеть.

Тренер спрашивает желающих поспаринговаться с парнями, и я только успеваю заметить, как она вприпрыжку перекидывает ногу через канаты ринга.

Она никогда не пролезает под канатами. Всегда только сверху.

Даст Бог, сегодня никто не пострадает слишком сильно.

Мы не видим очевидного.

Меня вызывают на соседний ринг. Мне достаётся голубоглазый, ей – карий.

Я закрываю голову кулаками и начинаю танец. Один резкий удар и мой оппонент свалится на пол, поджав ноги к груди. Я не должна этого допустить. Не должна позволить себе распустить руки. Я предпочитаю пропустить град его отточенных ударов.

Хорошо поставленные джебы. Скорее всего бокс. Что-то около мастера спорта международного класса. Хороший спаринг-партнёр. Но я должна держать себя в руках.

Я допускаю ещё одну серию. Я закрываю голову. Тренер уже сказал ему, что не стоит меня жалеть. И он не жалеет.

Муай Тай это бой на уровни мысли: мозг должен посылать идеальный сигнал к мышцам. Мышцы эластичные и резкие. Молниеносно сокращаются, перенося руку, ногу, колено или локоть прямиком в организм соперника.

Он обрушивает на меня водопад крюков и слэпов. Я отмахиваюсь редкими аперкотами. Я попадаю. Только, чтобы дать ему понять, как больно будет, если он подойдёт ближе. Мой голубоглазый уже пустил струйку крови из носа. Меня он пока задеть не сумел.

Муай Тай это бой дракона с котенком. Но, если вы столкнулись с упорным соперником,- проще размазать его по паркету, чем дать понять, что вы можете убить его одним ударом.

Он трамбует мои рёбра. Он не представляет опасности. Да он даже дышит неправильно!

Я вижу, как обсыпая меня джебами, он истощается и начинает задыхаться. Даже тренировка была опаснее этого спаринга. Я отмахиваюсь, расшибая ему затылок ударом локтя. Я просто должна дать понять, что надо отступить.

Как убедит мужчину что гордость и честь тут не причем? Я могу отбить ему желание приходить в клуб во второй раз всего одним неверным движением.

Краем глаза замечаю, как она скалится и дает ему загнать себя к канатам. Ловкая и гибкая, она не позволяет ему нанести ни одного удара, всегда оставляя надежду. Создавая ощущение, что ему не хватило всего одного миллиметра, чтобы сокрушить её и вот уже следующий удар уж точно вырубит тигрицу.

Она нарочно наносит слабые удары. Она усыпляет его бдительность. По её оскалу видно, что о милосердии тут речи не идёт.

Я двумя локтями выталкиваю своего брюнета в центр ринга и снова отшатываюсь в угол.

- Оставь его! Нам пора!- задыхаясь, кричу я.

Не хочу устраивать “посвящение” этим “солдатикам”.

У нас не любят новеньких.

Так... Чтобы вы знали... “Посвящение” это перелом одной из конечностей на первом же спаринге. Если новенький возвращается – его принимают.

Такое изощрённое подтверждение высокой мотивации.

Моё запястье до сих пор ноет.

Сломанная конечность – достаточно хорошая цена за умение убивать одним ударом. За спокойные прогулки по ночным улицам больших промышленных городов.

За уверенную походку в темном подъезде по возвращении из ночного клуба.

Отчасти это хорошая цена.

Когда к тебе приходят люди желающие, чтобы ты научила их убивать, ты обязана их проверить.

Мы не видим того, чего не хотим видеть.

Я делаю подсечку и заваливаю моего голубоглазого на паркет. Я смотрю, как она вновь чуть отклоняется на канаты.

- Не делай этого! Пойдём!

Её локти чуть оттягиваются назад и,- о боже,- я знаю, что это значит.

Она подпустила его достаточно близко. Я кричу на весь зал изможденным голосом:

- Нет!!!

Я пытаюсь остановить её истошным криком.

Она – оглушенная ярость боя.

Она резко поднимает колено и рывком разгибается вся навстречу своему кареглазому.

Я ору до хрипа: “Нет!!!”

Но уже поздно.

Колено уже сложилось и осталось всего одно мгновение.

В долю секунды её нога разгибается, и она всаживает пятку ему на пять сантиметров ниже солнечного сплетения.

Мы должны проверять того, кто приходит, чтобы научиться убивать.

Мы не видим того, чего не хотим видеть.

Клиновидная кость отламывается от грудины и обрушается остриём в печень. Такой удар буквально разрезает печень пополам обломком кости. Внутреннее кровотечение можно остановить еще в течение десяти минут.

Это оперируемая травма.

Если только она была нанесена в уже подготовленной к операции операционной.

Забудьте кино – вы не услышите раздирающий душу крик потерпевшего. В реальной жизни он сворачивается как лопнувший воздушный шарик.

Быстро и бесшумно.

Она, довольная, отходит от него. Её кожа на скулах натянута в болезненной улыбке. Она не смотрит на парня. Она играет на тренера. Делает вид, что не знает последствия такого удара.

Парень сворачивается внутрь. Бесшумно ложится на пол. Десять минут пролетают достаточно быстро. Я только успеваю дочитать молитву.

Ты должна быть готова к этому в начале каждой тренировки.

Но, к сожалению, мы не видим того, чего не хотим видеть.

Я одетая. Стою около душа, прислонившись к облупившейся стене. Держу её полотенце и жду, жду, жду. Пластиковая рама отъезжает в сторону.

- Зачем ты это сделала?

- Просто ехать спать не хотелось.

Она смотрит на меня в упор. Вызывающе. Впрочем, она всегда смотрит именно так.

Пронизывает меня на сквозь.

Когда я говорю, что устала и хочу выспаться, это не всегда означает, что я поеду в аэроотель и буду спать.

Чаще всего это означает, что я поеду в клуб, где буду танцевать перед своим бой-френдом.

Своя ложь ближе к сердцу.

Это единственное, что я от неё скрываю.

Я сама виновата.

Правосудие бывает очень жестоким.

И либо в ней воскресли хищнические инстинкты, и всё это было случайностью, либо это крушение кареглазого брюнета сегодня было неким знаком именно мне.

Мы должны проверять того, кто приходит, чтобы научиться убивать.

11. ШКАТУЛКА

Я в пустой квартире.

Полчаса… Может, час спустя я лежу рядом с ним, без движения. Мне кажется, я не закрывала высохшие глаза с тех пор, как признала, что он умер. Я словно жду, когда высохнут белки.

Теперь она отстанет от меня? Теперь-то она оставит меня в покое? Растоптав и смяв. Распотрошив мне сердце, как коробку с новогодними подарками. Сожрав мою надежду одним большим куском.

Нет, я не вернусь под её крыло.

Мне всё равно. Ты выиграла. Я согласна быть мертвой куклой на помойке нашей короткой истории.

Стать как все. Вернуться в русло бесцветной реки. Шагать на работу в очереди, что начинается ещё у метро. Вставать в шесть утра. Добираться часами. Ругать пробки и создавать их. Ненавидеть понедельники. Забываться алкоголем по вечерам в компании таких же несчастных. Называть пятницы праздниками.

Я готова на всё только бы не быть особенной. Только бы не быть той женщиной, что находит своего любовника мертвым, потому что её лучшая подруга так решила.

Я научила тебя всему и стала ненужной. И вот так по-садистски ты решила вспороть мне брюхо. Вытащить икру и молоки. И бросить разлагаться на помойной куче этого захлебывающегося гноем города.

Я готова как все встать в очередь на лоботомию чувств. Не слышать, не видеть, не любить, не ненавидеть. Ложиться в постель с тем, кто ближе. Называть друзьями тех, с кем батрачу пять дней в неделю.

Мы одно целое, пока ненавидим начальника. Мы распадаемся и перестаем быть системой, как только дело касается чувств.

Сделайте мне эту операцию. Где вырезают желание жить? Где ампутируют мечту? Где отсекают стремление к свободе? Буду как все в бетонной клетке. Только бы эти игры не стерли меня в порошок.

Я ищу в себе силы встать и идти дальше. Всё что мне нужно, это найти свою шкатулку. Я готова сузить мир своих желаний до одного уголка. Жить как все в мире, который тебе не принадлежит с маленьким камушком счастья, зажатым в потной ладошке.

У каждого из нас есть фетиш.

Вы храните что-то, что не готовы потерять ни за какие деньги?

Фарфоровую статуэтку?

Деревянного чертика, в которого играли в младенчестве?

Пробку от вина со дня вашей свадьбы?

Для большинства сегодня – это мобильный телефон. Они зажимают его в ладонях на работе, в толпе, прячут от мужа.

Я вспоминаю, где она. Моя шкатулка.

Рукав обтирает лицо. Я встаю. Все суставы ломит, как после долгой болезни. Качаясь, прохожу к стопке обувных коробок, что преграждают путь на балкон. Такой хлам. Здесь можно найти, что угодно. Я ищу своё сокровище.

Представьте себе девочку-подростка, у которой нет собственной угла. Нет собственной кровати, нет дневничка, нет подруг. Которая заплетает косу снова и снова, если ей становится слишком одиноко.

Нам всем нужно где-то хранить свои секреты. Вы думаете, почему вы так много времени проводите у компьютера?

Сотни, тысячи, миллионы тетрадей, блокнотов, записных книжек, тайных записных книжек, сборников стихов о любви, написанных от руки, ежедневников, полиэтиленовых пакетов набитых конвертами, писем, что носят у сердца,- все они превратились в мегабайты переписок в соцсетях, переполненных откровениями эмейлов, блогов и вторых страниц. Вы создаёте это всё. Ваши тайные сады, цветущие анонимными знакомствами, непозволительными признаниями, шокирующими подробностями.

Я сглатываю. Больно.

Кипа коробок стоит у двери на балкон, сквозь которую в комнату валится выбеленный толщеёй облаков свет.

Во втором ряду. Четвертая коробка снизу. Среди всех его бесконечных мокасин, полуботинок и туфлей. В большой бежевой коробке KENZO. Я уже успокоилась. Я достаю её без дрожи.

Своё сокровище. Что бы вы взяли на необитаемый остров, если можно взять только что-то одно?

Это психологический тест.

Когда его составляли, ожидали получить релевантную статистику вещей необходимых для выживания. Ожидали услышать: зажигалку (любой предмет для разведения огня), воду, нож, верёвку…

Когда его составляли, не ожидали услышать правду.

Вы замечали, что после фразы “это психологический тест” ваш мозг начинает работать совершенно нестандартно. Мы все хотим выглядеть лучше, чем мы есть.

Сотни людей поставленных перед выбором в последний момент принимают решение взять на необитаемый остров одно и то же. Самое необходимое.

Можно взять только что-то одно.

Ручку и блокнот.

Они берут: «ручку и блокнот».

Вот и все.

Человек за человеком.

Им нужно что-то, чтобы не сойти с ума.

Умереть от холода. Столкнуться один на один с диким зверем. Корчиться от голода. Всё это игрушки.

Свихнуться под давлением собственного разума.

Вот чего вы боитесь.

Вот главная опасность, если вы остаётесь один.

А теперь представьте себе девушку, которая была наедине с самой собой слишком долго.

Заплетаю, расплетаю и начинаю сначала.

Достаточно долго, чтобы научиться любить.

Достаточно долго, чтобы поставить на карту всё.

Достаточно долго, чтобы пообещать убить себя, если что-то пойдёт не так.

Глухой стук внутри коробки. Она там. Моя шкатулка. Моё сокровище. Единственное ценное, что я вынесла из своего детства.

Я открываю обувную коробку. Моя детская шкатулка это картонная коробка размером с пару видеокассет, обёрнутая лимонного цвета фольгой. Какими отвратительными порой могут быть сокровища детства.

У каждого из нас есть фетиш.

Зажимаю «шкатулку» в руках. Открываю. Мягкий картон распахивается.

Я вижу девушку, которая ненавидит свои волосы. Я вижу грязное зеркало дешевой гостиницы. Я вижу металлические ножницы с ручками покрытыми зеленым, будто обглоданным, смолянистым пластиком. Я вижу, как она зажмуривается, отрезая свою длинную косу. Как она хочет избавиться от своего прошлого.

Я вижу, как пора взрослеть.

Аккуратно уложенная петлёй в коробке, коса, как змея, притворившаяся собственной сброшенной шкурой.

Я достаю ножницы, что лежат под ней.

Коса и ножницы – что-то вроде моего блокнота с ручкой. Каждый раз, когда я нервничала или мечтала, когда влюблялась или мне разбивали сердце, когда вспоминала родителей или фантазировала о своей будущей семье, каждый раз я трогала свою косу.

Я заплетала.

Я расплетала.

Моя коса – это мой тайный дневник.

Он – моё единственное воспоминание, которое я хочу вынести из своего детства это то, что я сама решила с ним покончить. Я решаю взрослеть.

Я вижу ту девочку каждую ночь.

Она стоит перед зеркалом в квартире без отделки. Она отрезает ножницами свою прекрасную косу.

Брошенная своим тренером, я не умею ничего полезного для других людей. Я решаю становиться другой.

Хорошо ли я училась? Лучше всех.

Я решаю стать всем сразу.

Мне говорят: ты глупая.

Я получаю красный диплом.

Мне говорят: ты неудачница.

Я прохожу весь цикл собеседований в Прайс Ватерхаус Купер.

Мне говорят: ты угловатая.

Я добиваюсь сцены в лучшем клубе Москвы.

Я решаю стать всем сразу. Я становлюсь.

Девочка берёт ножницы и отрезает чувства. Она не плачет. Она нажимает на рукоятки, сжимая наточенные лезвия.

Девочка отрезает уши, которые слышат упрёки. Девочка отрезает чувства, что заставляют вас слушать ваши “у тебя ничего не получится”.

Я только вижу, что она так и не стала самостоятельной.

Она добивается всего для кого-то, но ничего не делает для себя.

Иллюзия, что общество будет заботиться о тебе опаснее жизни в отшельничестве.

У каждого из нас есть фетиш.

Что-то вроде моего блокнота с ручкой.

Что-то вроде напоминания, кто я такая на самом деле.

Я достаю из коробки металлические ножницы.

К ним приклеен пост ит стикер ядовито розового цвета.

12. ТРИУМФ

Он твердил мне, что я стану чемпионкой, а он получит место в олимпийском комитете.

Я училась быть послушной и исполнительной. Выполнять установки. Преодолевать пределы гибкости. Тихонько рыдать в растяжках. Правильно улыбаться судьям.

Толстым старым хрупким взрослым дядям и тётям, которые брезгливо смотрят на стройных молодых гибких юных девочек. Дальнозорко приспуская толстые очки, пока я раздвигаю границы человеческих возможностей. Стараться понравиться им. Чтобы они оценили тебя высоко. Чтобы продажные взрослые судили мою искренность.

Чтобы они решали, достаточно ли я была откровенна. Достаточно ли эмоциональна.

Небрежно рассылая смски свободной рукой под столом.

Чтобы они бледными морщинистыми губами могли рассказывать в микрофон, достаточно ли я была ярка.

Он учил меня всему, что необходимо, чтобы за шесть лет продраться в сборную.

Шесть лет страданий на тренировках. Шесть лет до прозрения.

Но каждая тренировка делает тебя сильнее. Боль это лишь слабость, покидающая твое тело.

Мои первые районные.

Мои руки – плети, мои носочки натянуты даже когда я сплю. Я ищу ответы на все вопросы лишь в чувстве долга перед тренером. Задачи, которые он ставит – мои жизненные ориентиры.

Его требования – справедливые упрёки моей слабости.

Моей лени.

Моей глупости.

Моей медлительности.

Все стало двуцветным. Я нашла того, кто разделит мир на белое и черное. Нашла своего пастыря. Своего Бога.

Он нужен каждому. Любой подросток скажет вам.

Нам нужен кто-то, кто объяснит этот мир достаточно просто, чтобы нам перестало быть страшно.

Кто-то, кто расставит весь мир по местам. Покрасит его в простые цвета. Разделит на своих и чужих.

Спроси это у фашиствующих красоток, оценивающих людей по средству передвижения.

Спроси у семнадцатилетних футбольных фанатов готовых разбить голову другому только за то что тот выбрал не ту команду.

Спроси у бритоголового птушника, которому спится крепче, если он точно знает цвет кожи своего врага.

Так проще. Так уже не так страшно. Ведь ты знаешь, где враг. Кто враг. А значит всех остальных наконец-то можно считать друзьями. И не сходить с ума от поиска предателя в собственных рядах.

А главное.

Не искать врага в себе.

В своей слабости.

Своей лени.

Своей медлительности.

Мы вышли на область.

Тогда тренер разделил для меня мир на плохое и хорошее. На белое и чёрное.

Белое: чемпионки прошлых лет, старшие девочки из команды, тренер, чемпионаты, растяжки, тренировки, соревнования, кубки.

Черное – мой тренер, когда я своей неповоротливостью заставляю его на меня орать. Когда из-за моей глупости и не способности понять его указания я заставляю его сердиться и покрывать матом всю площадку.

Черное – это чемпионаты, в которых я принимаю участие, потому что я понижаю их общий уровень.

Черное – это тренировки, которые я превращаю в халтуру из за того, что делаю слишком длительные паузы между повторами.

Черное – это кубки, завоеванные мной, потому что я выигрываю только у слабых соперниц на слабых турнирах.

Черным всё это становится только, когда касается меня.

Я – фонарь с непроглядной тьмой.

Черное – это я.

Он твердит мне, что я стану чемпионкой, а он получит место в олимпийском комитете.

Я всё выше и выше. Я еду на региональные.

В детдоме я часто куталась в одеяло, мечтая уйти отсюда навсегда. Оказаться там, где девочки не таскают друг друга за волосы, где тебя не избивают за то, что у тебя симпатичное платьице. Мечтала обрести подруг, с которыми у нас будет общее увлечение, общее дело. Обрести подруг, которые будут рассказывать мне столько всего интересного.

Я думала, что нет ничего лучше, чем дружба гимнасток.

Меня назвали молчуньей с первого дня в секции. За то, что я не участвую в бесконечном обсуждении новых мальчиковых групп, шмоток и телешоу.

Если ты не общаешься с коллективом, это ещё не значит, что с тобой что-то не так. Вполне возможно что-то не так с коллективом.

Коллектив всегда ждет от новичка попытки идти на контакт. Я никогда не иду на контакт пока не разберусь, зачем он мне нужен.

Трудно сказать, что мне нужен контакт с коллективом, который устраивает тебе “посвящение” в виде пинков, насмешек и битого стекла в чешках.

Коллектив, который хочет испробовать тебя на прочность только для того, чтобы убедиться, что ты не представляешь для него опасности.

Единственная причина, по которой они это делают – страх. Страх что я окажусь сильнее, способнее, талантливее, красивее.

Страх обесценивания.

Ты можешь нарушить баланс. Изменить стандарты.

Им нужно сравнять тебя с толпой. Как можно скорее поглотить тебя в своей серости.

Я сделала всё, что они хотят. Не имела воли. Не имела собственных амбиций. Я делала только то, что скажет тренер и не высовывалась.

Но именно это бесило их больше всего.

Сломанными у подушечек пальцев ногтями я карабкаюсь дальше. Я еду на региональный турнир.

Секция мой храм. Гимнастика моя религия. Я тут не для того чтобы доказывать что-то сопливым ровесницам. Я здесь, чтобы вдохновлять массы. Чтобы научиться тому чему никогда не смогла бы научиться в своём прежнем доме.

Научиться быть такой, чтобы меня любили.

Делайте что хотите. Толкайте бейте режьте. Я здесь не из-за вас, и вам меня отсюда не выгнать.

Я готова мыть слезами пол. Я готова рваться на тренировках. Я хочу увидеть людей, которые будут улыбаться, глядя на меня. Я буду танцевать с булавами перед вами, крутить обруч и вставать на мостик. Я буду делать все это, потому что так я получаю надежду. Надежду однажды вызвать у вас любовь. Получить кусочек вашей любви.

Если она там есть.

Я и вправду так думала.

Любовь публики и женская дружба, о которой я мечтала, кутаясь в одеяла.

Проще выиграть олимпийскую медаль, чем убедить их что я чего то стою.

Я рыдала, когда выиграла окружные и отобралась в сборную. Я плакала так, как может плакать самый счастливый человек перед смертью. Когда все дела сделаны, и каждое мгновение его жизни было идеальным.

Я смотрела в глаза сборниц.

Никакой поддержки. Ни одного одобрительного слова из их уст.

Я искала пастыря, и я его нашла. Мой тренер стал для меня Богом. У каждого из вас есть такой.

Жестокий и справедливый.

- Сколько ещё она сможет вытерпеть?

Он шептал про себя, думая, что я не слышу.

Я складывала ладони, молясь за него.

Ничто не стоит так дорого, как прозрение. Я отдалась ему полностью.

Он мотал меня, строил и лепил по образу и подобию своих представлений о чемпионке.

Я не имела доступа к телевизору, я не знала ничего о мальчиках, никакого образования, никакого воспитания только спорт.

Я не знала ничего о нормах поведения, о трендах и политике.

Я не умела поддержать ни одной темы для разговора.

Все что я могла – это избегать суеты и избегать всего, что отвлекает меня от достижения результата.

Я стала чистой мотивацией. Его тряпичным воином.

Я вышла на первый план: я не то, что те, что были до меня. Что бросали его ради карьеры в модельном бизнесе, ради учебы или просто по велению родителей.

Он твердит мне, что я идеальный кандидат. Исполнительный целеустремленный и без отвлекающих непредсказуемых родных. Он твердит мне, что я стану чемпионкой...

Я растворилась полностью.

На шестнадцатилетние он пожелал мне “умереть в растяжке”. Это самый нежный комплимент. Если вы занимаетесь спортом достаточно долго, вы понимаете насколько растяжка приятней секса.

Это единение с собой. Единение с площадкой, с профессией и со всей вселенной. Ты словно шестеренка, идеально вошедшая в свой паз.

Тот день настал.

Красивая форма, микрофоны, которые суют прямо в лицо.

Сотни телекамер, софиты.

Я собрана. Воля в кулак.

Мышцы гладкие, спинка гибкая.

Элемент за элементом. Прыжок за прыжком.

Я не ошибаюсь ни разу.

Но выполняя очередной шпагат, я ищу в глазах зрителей внимание и оценку, а вижу только щенячий восторг.

Меня бьёт молнией:

Зрители – статисты даже здесь. На вершине, к которой я шла шесть лет.

Им и здесь плевать на элементы и коэффициенты. Они даже считать не умеют. Все от чего зависит, будут они заливаться в восторге или неодобрительно свистеть – это флаг, под которым я выступаю.

Тренера нет – вокруг только зрители и судьи.

Судьи, для которых важен только тренер и личные отношения. Медали, которые раздаются “только бы никого не обидеть”.

Здесь никому нет дела до отточенности моих движений. Они позёвывая смотрят мои кульбиты и каскады.

Они мечтают увидеть не выдающееся выступление. Не преодоление человеческих возможностей. Не то, чего можно достигнуть годами тренировок.

Все, что им нужно это моё имя на верхней строчке таблицы.

Ирония в том, что имя это не моё.

Он придумал его, чтобы я смогла участвовать в соревнованиях по поддельному паспорту. Чтобы скрыть мой возраст.

И только тут до меня доходит.

Он провёл меня. Это мой последний турнир. Больше я ему не нужна.

Я поднимаюсь на пьедестал, словно на эшафот. Я ступаю по нему полная горечи обиды. Полная ощущения бесцельно потраченной жизни.

Опустошенная.

Я поднимаю руку с букетом, приветствуя публику, ревущую от восторга. Я едва-едва не плачу от боли: ком, перегородил горло. Я пробую улыбнуться им, но лишь краешком обнажаю брекеты и тут же смыкаю губы.

Мышцы сокращаются так сильно, что выжимают всё содержимое ваших слюнных желёз в ротовую полость. Тренер называл это “горечь обиды”.

То, что я буду рядом с ним, было для меня как само собой разумеющееся. Мне трудно поверить в это, но я была настолько дурой, что не задумывалась о том, что в шестнадцать я выиграю свой последний турнир. Выиграю место в комитете для него.

И даже если это будет олимпиада... Ему я все равно больше буду не нужна.

В голове шумит, словно меня ударили шпалой по голове.

Над залом поднимаются флаги, я слушаю гимн, а по щекам текут слёзы. Они выкрикивают “моё” имя. Публика ликует в восторге.

Только вот к моему спорту этот восторг не имеет никакого отношения.

Они готовы захлебнуться криком от того, что их флаг подняли выше других. Им упростили все до животного уровня, чтобы не приходилось разбираться в сложностях судейства и названиях элементов.

Он оставил меня наедине с бушующей толпой. Заливающейся в патриотическом оргазме.

Я больше никогда его не видела. Он оставил меня наедине с ними.

Сегодня они выучат твоё имя, а завтра забудут его, как забыли всех до тебя.

Вся история олимпийских игр со времён древней Греции это парад забытых героев. Это история о том, как толпа ничему не учится. Как она забывает имена тех, кто отдал жизнь ради её минутного восторга.

Я вижу подобное в глазах священника, когда на пасху его храм наполняет псевдорелигиозная толпа, готовая разбить себе лбы в благоговейных поклонах.

Когда полупьяный прихожанин из новостройки выговаривает его за то, что тот “продался” и церковь “уже не та”.

Когда дилетанты учат. Когда дилетанты указывают тебе на твою неидеальность.

Я окружена толпой. Они приветственно машут руками и скандируют моё имя.

Я машу им в ответ букетом, не понимая, что же со мной произошло. Собирая силы в кулак, чтобы скрыть начало истерики за кинематографической улыбкой.

Они хотят сделать меня символом СВОЕЙ победы.

Оправданием своего существования.

Вот и тренер тоже сделал меня оправданием своего существования.

Боже, наивная я и вправду думала, что раскрыла секрет Любви. Научилась вызывать её.

Но это была всего лишь страсть. Приворот, что действовал, пока он не наигрался. Пока я не отдала ему всё. Пока я не принесла ему то, что он хотел на самом деле.

За шесть лет ни одного нежного слова. Ни одного разговора по душам. Его указания и моё исполнение были нашим диалогом.

Проще выиграть олимпийскую медаль, чем убедить его что я чего то стою.

Проще выиграть олимпийскую медаль, чем заставить кого-то полюбить тебя.

Если ты не общаешься с обществом, это еще не значит, что с тобой что-то не так. Вполне возможно что-то не так с обществом.

Я больше никогда его не искала. Мне досталась квартира и столкновение с миром, которого я не знаю.

И больше не хочу знать.

Я чувствую только разочарование.

На следующий день, я, стоя перед зеркалом, своими руками отрезаю свою шикарную косу.

Я меняю внешность, чтобы слава олимпийской чемпионки не преследовала меня. И я уже не возвращаюсь в подаренную президентом квартиру. Никогда.

13. АНГЕЛ ПРОЩЕНИЯ

Я нахожу розовый стикер в коробке, которую я прятала ото всех.

Это как найти чужие заметки на полях в дневнике, который вы вели подростком. Приятно?

Это как узнать, что вашей зубной щеткой кто-то чистил раковину.

Как найти своё порно переименованным и аккуратно сложенным в новой папочке на жестком диске.

Она побывала и тут. Она оставила послание для меня, пригвоздив его иголочкой к моему сердцу.

«Шкатулка» глухо ударяется об пол. Мы напрасно не готовимся к сердечному приступу. Есть всего три простые вещи, которые нужно делать в таком случае. Даже, если вам нет сорока.

Плохой сон, много работы, много физической активности без отдыха, плохая еда – зона риска растет быстрее, чем территория Москвы.

Есть три простых вещи, которые следует делать при сердечном приступе. Я не делаю ни одной. Мозг прокручивает сценарии.

Она знала, где я была той ночью. Он стал претендовать на меня, и она сразу убрала его. Мы все ходили под ней всё это время.

Все, что я считала свободой – было игрой вольере её зоопарка.

Я читаю на стикере:

«Дорогая подруга, если ты читаешь это, значит, ты думаешь, что можешь не вернуться. Думаешь, что больше не нужна мне. Это так жестоко с твоей стороны. Ты нужна. Нужна мне ещё больше, чем когда-либо...”

В её ёрничестве больше жестокости, чем в трансляциях восьмиугольника.

“...Включи телевизор. Все уже ищут тебя. Ты ведь не хочешь, чтобы это продолжалось? Возвращайся скорей, а то кто-то ещё может пострадать».

Кто-то ещё?

У меня больше нет сил. Эта волна жестокости. Безнаказанного издевательства и насилия. Я пустая оболочка. Отстрелянная гильза. Мёртвая кукла.

Сажусь на край кровати, задевая ногу мертвеца. Не чувствую ничего.

Сгорбившись, включаю телевизор. Смотрю картинки, ролики, диктора.

Показывают спортсменку, размахивающую букетом, приветственно улыбающуюся. Показывают мои фото. Показывают родителей плачущих о своих детях.

Серия убийств детей из кавказских семей больных диабетом. Семей, в которые я была вхожа. Подкожная инъекция. Провокация.

Я пытаюсь выловить из эфира смысл.

Рассерженная толпа требует правосудия.

Мои фото и видео, оцифрованное со старых видеокассет.

- Известная спортсменка вела затворнический образ жизни. Олимпийская чемпионка 2000 года. Втиралась в доверие под чужими именами... Обслуживала на дому... Шесть смертей... Провокация межнациональной розни.

Я закрываю глаза впервые с момента, как он умер. Они сухие.

Я понимаю её новую пытку. Люди на улицах будут искать меня. Убийство детей.

«Возвращайся скорей, а то кто-то ещё может пострадать».

Она будет убивать всех тех, кому я старалась помочь. Она решила сжечь все мосты. Запалить траву. Загнать меня обратно в нашу воздушную крепость.

Невидимка, от которой меня никто не спасёт. Мой проклятый призрак. Она готова преследовать меня где угодно, оставаясь нетронутой в своей воздушной башне, которую создала для неё я.

Всё что ей нужно, чтобы я окончательно превратилась в солдата её маленькой армии. Бездушного, безжалостного. Без прошлого и без сомнений в настоящем. Никаких детей, семей, больничных и опозданий на «работу».

Девочка в расшитом блестками комбинезоне приветственно машет людям на трибунах.

Как это тонко: смешать момент моего триумфа с моментом презрения толпы. Это я на тех видео. Представьте себе, я впервые видела себя со стороны.

Её план: навсегда вызвать у меня стойкую ассоциацию панического страха, если на меня смотрят.

Каждому напомнили, кто я такая. Теперь асфальт будет гореть под ногами.

Дверь щелкнула. Я слышу за стеной медленные глухие шаги, и я уже сжимаю тяжёлую вазу в руках. Я готова драться. Черный силуэт появляется на мгновение. Следователь.

Ваза летит в стену. Он исчезает за ней, а осколки хрусталя осыпаются на пол.

- Я здесь не для того, чтобы арестовать тебя, девочка. Я… я не причиню вреда.

Смотреть такие сцены по телевизору гораздо интереснее.

- Послушайте, там за стеной. Я узнала вас. Вы здесь, чтобы посадить меня? У вас ничего не выйдет. Это не моих рук дело и мне всё равно, что говорит ваш закон…

- Я знаю, что это не ты. Это твой босс? Кто-то из тех, с кем ты работаешь в рейсах? Не так ли?

-…Это не я сделала, и я буду драться до конца. Вам проще убить меня.

- Ты меня слышишь, девочка? Я знаю, что это не ты!

Он выглядывает из-за угла, вероятно, чтобы убедиться, что вазы кончились. Пытаюсь заметить то движение, когда он потянется за стволом. Но он мягкий, словно с похмелья.

Следователь входит и смотрит на тело на кровати.

- Он уже давно, да?

Он подходит к трупу и двумя пальцами отодвигает воротник рубахи. Всегда мечтала посмотреть, как работает криминалист.

- Это не я.

- Я вижу.

- Вы прямо долбанный всезнайка.

- Ничего сверхъестественного: ты, очевидно, пыталась его спасти. У него две обширные гематомы как раз там, где остаются следы от массажа сердца.

- Зачем вы здесь? Попытаетесь меня арестовать – я выпрыгну в окно.

Он хладнокровно присаживается на край кровати.

- Мне нравится твой подход. Ты знаешь, когда я выбрал эту профессию, я мечтал о приключениях, о встречах с людьми, готовыми идти до конца. По обе стороны закона. Героями и злодеями. Но как бы это ни было странно, ничего кроме жалости обычно мои «клиенты» не вызывают. Да и коллеги…

- Хотите сказать, что я жертва, о которой вы мечтали?

- Хочу сказать, что ты не мой клиент в принципе. И слава богу. Все, что я узнал, говорит о том, что ты хитра и изворотлива. Как ты это делала? Я пересмотрел видео. Это ведь ты на всех тех камерах? Разный макияж, разный стиль в одежде и главное разная высота каблуков каждый раз. Это самое главное, – он улыбается довольно,- ты знала, что рост это то, что сложнее всего подделать, поэтому это первое на что обращают внимание, когда проводят поиски по фотороботу.

- Зачем вы здесь?

- Нет, скажи, откуда ты всё это знала? Ты как-то раньше была связана с органами? Все эти документы, десятки имён. Скажи. Я хочу знать. Любовница генерала? Нет? Актриса?

- Это первое на что обращают внимание мужчины, когда смотрят на женщину.

- Вот так вот просто? Мне кажется ты и вправду не в курсе того, что он готовит.

- Кто, черт возьми?

- Андриан Веснин. Вы знакомы?

- Я не знаю никакого Гошу.

- Послушай, скрывать больше нечего. Хватит морочить мне голову. Ты прекрасно знаешь его. Я занимаюсь этим делом и мне удалось кое-что обнаружить.

Наш информатор донёс, что некая организация или возможно всего небольшая группа злоумышленников, назовем их так, собирается захватить правительственный самолет. Борт номер один. Будет ли это покушение с целью шантажа и террористический акт с целью устрашения, я, признаюсь, не знаю. Только вот мы знаем, что главное действующее лицо собирает средства для подкупа необходимых персонажей продавая картины и прочие артефакты из русских музеев, которые, дамочка, достаете вы.

Так что хватит выкручиваться. Мы знаем, что вы затеяли, и я очень сомневаюсь, что ты не знаешь его.

Я закусываю губу. В ушах звенит.

Я не хочу засаленных цитат вроде “пазлы собираются в картинку”, вроде “все становится на свои места”, вроде “сука провела меня и поимела так, что я ничего и не заметила”.

Эта сука постоянно совершенствовала свое мастерство стюардессы. Она говорила мне о том, что скоро хочет привлечь в нашу команду еще нескольких “подружек”.

- Так вы же и меня все равно посадите?

- Таких, как ты, не сажают. Таких, как ты, вербуют.

Я говорю ему.

- Я знаю, о чем вы.

Я сажусь на подоконник, бросая взгляд за окно, где дворники перекрикиваются на своем неведомом мне дворницком языке.

Я протягиваю ему розовый квадрат бумаги.

- Что это? Записка?.. Это очень хорошая улика, вы знаете?

Хорошая улика против человека с тысячью лиц? Или точнее сказать, против человека без лица. Против призрака?

Свирепого джина, которого я выпустила из бутылки.

- Вы не сможете поймать его.

- Я нет, а вот ты – да.

- Я больше не вернусь туда…

Признаться, я не без удовольствия выложила ему историю о наивной стюардессе, которая знакомит со своими нетривиальными способами развлечения новенькую коллегу. Которая впускает демона в свою воздушную крепость.

- Самолеты, летающие в свободном пространстве, неподчинённом ни одному государству стали моим домом. Я могла жить нигде и не быть никем из вашего мира. Быть там, наблюдая за всем с высоты. Не следить за новостями и создавать себе новые биографии под каждую новую конкретную «задачу».

Я вижу по его зрачкам, как он вслед за мной начинает осознавать, что его уже не остановить.

- Я черпала там свою силу. Я пряталась там от всего, что пугало меня, словно в крепости.

Он мотает головой, уставившись куда-то в пол. И глухо, словно из глубины времён начинает:

- Послушай, у каждого из нас есть своя воздушная крепость, в некотором роде. Ты скрываешься там, оправдывая все свои страхи или жестокость, с которой относишься к другим. У меня есть своя такая – с массивным черным цоколем на Лубянке. Я так же как ты скрываюсь туда, когда мне страшно и готовлю там какие-то документы, которые дают мне силу, когда я выхожу наружу. Но посмотри на меня. Я стал рабом этого замка. Замка, в котором мне дарят медали, в обмен на мою свободу. Замка, в котором мне нечем было кормить детей, потому что медали были, увы, не шоколадными. И только теперь я понимаю, что я стал узником этого замка и без него… я никто.

Его исповедальный голос в пустой комнате звучит, как отповедь.

- Я был впечатлён, увидев тебя впервые. Свободная, легкая и изобретательная… Но я был по-настоящему напуган, осознав, что ты идёшь по моему пути.

Его плечи опускаются ещё ниже. Мне кажется, что я смотрю на картину Дали. Они стекают вместе с плащом.

- Теперь ты должна покончить с этим. Могут пострадать люди. Гораздо больше людей, чем те, что стали её жертвами на данный момент. Похоже, твой дружок нехило слетел с петель. Он убивает детей и явно даёт понять, что готов продолжить. Ты думала о том, сколько ещё стюардесс, работающих на него, переодеваются медсёстрами? Одержимость властью, которою он приобрел благодаря тебе. Ты же видишь, что он провоцирует межнациональный конфликт. Он знает, как масштабировать хаос.

Он превращается в бесформенный мешок, вроде новомодных кресел для игры в икс бокс.

- Нет. Он отводит внимание. Я, кажется, просмотрела, как он обезумел. Только его цель не беспорядки. Он готовит команду для захвата правительственного самолёта. Борт номер один тоже нуждается в бортпроводниках. Он давно мечтал запустить свои когти в шевелюру власти.

Следователь стоял, не вынув рук из карманов плаща, и лишь немного подрагивал массивной челюстью, словно ругаясь про себя матом. Честно говоря, я ожидала большей заинтересованности на его лице.

Программа «Доверие» основана на психологической ловушке: вы даёте преступнику шанс исправиться, демонстрируя повышенное доверие. Вы оставляете его наедине с чужими вещами, заставляя его бороться с искушением. Я оставила её наедине с искушением разрушить наш мир.

- …Он готовит команду бортпроводников для обслуживания борта номер один. Естественно он станет пользоваться всеми преимуществами доступа к документам на борту, доступа к первому лицу государства.

- … и доступа в красной кнопке…

- Думаю, да.

- Сколько у нас есть времени?

- Неделя – две максимум. Но вы не сможете его остановить.

- Но ты-то сможешь!

- Я???

- В первую очередь задумайся о том, что могут погибнуть люди. Пострадают дети. Причем не какие-то абстрактные дети, а те, что были тебе близки. И думаю, только ты способна его остановить.

- Посмотрите на меня! Я растоптана. Посмотрите на него – я бросаю взгляд на труп все это время безмолвно сопровождающий нас,- он был не просто моим любовником – это вся моя жизнь. Вся моя жизнь!!! Лежит на спине, синея. Вы можете его вернуть?!

- Но ты можешь остановить это.

Я снова вижу своего тренера. Он всегда требует от меня невыполнимого. И как обычно – ему совершенно насрать, что я при этом чувствую.

Хочу ли я забыть обо всем и проснуться где угодно, только бы не помнить этого кошмара?

Именно.

Хочу ли я сдаться. Признать себя проигравшей, униженной и растоптанной?

Легко.

Хочу ли я размозжить её череп по салону ТУ- 402?

Больше всего на свете.

- Вы хотите, чтобы я остановила его?

- Не я хочу. Дети, которых ты можешь спасти.

- А что получаете вы? Ордена и медали?

- Мне будет легче умирать на пенсии, зная, что ты спасла себя.

Я вижу в его глазах суровую отеческую любовь. Его не дети и не президент наш волнуют. Он пришёл, чтобы спасти меня. Чтобы я не вернулась под её крыло, сбегая от реальности в воздушную крепость. Чтобы я не променяла свободу на власть, которую даёт мне Она. Он прошёл через это и теперь хочет, чтобы я не повторила его судьбы.

Кровь отступила от конечностей. Ноги замёрзли. Я шмыгаю носом и говорю:

- Вам придётся помочь мне.

Я толкаю коробку носком туфли к нему, и она проезжает через всю комнату, противно шаркая по расцарапанному паркету.

14. АЭРОПОРТ

Я шагаю по зданию аэропорта, побрякивая небольшим самсонитом. Мило улыбаюсь из-под темных очков. На экранах снова и снова прокручивают видео с моим участием. Я чемпионка. Я звезда. Я животное, которое убивает их детей. Андрей Малахов берёт интервью у родителей моих маленьких пациентов. Слёзы.

Черные чулки в мелкую сетку. Ярко красные губы. Перчатки. Она ведь так любит, чтобы я одевалась шикарно. В каждом взгляде на меня я боюсь найти подозрение.

Они смотрят на меня.

Если хочешь что-то скрыть, сделай так, чтобы все смотрели на тебя, но видели не тебя. Я боюсь только, что моя помада размажется. Это самая яркая и самая дешевая. Её можно стереть рукавом.

Изящные атласные перчатки, черный новенький блейзер, юбка карандаш. Манерная походка. Игривый взгляд, словно я ищу нового знакомства в аэропорту. Взгляд настолько требовательный, что никто так и не рискнет подойти. Стюардесс учат этому годами.

Вас просят снять обувь. В первую очередь, чтобы был ясен ваш истинный рост. Его практически невозможно подделать.

- Девушка, это ваш багаж?

- Что простите? – я заискивающе хихикаю.

Я научилась этому у всех тех девушек, которых мы просили выключить электронные приборы на борту. У всех тех, кого мы просили выключить электронные приборы через тонкую дверь туалета на борту самолёта.

У всех тех, от кого мы требовали выключить вибратор хотя бы на время взлёта и посадки.

- Вы везёте форму пилота гражданской авиации?

Я заискивающе хихикаю.

- Мы с моим парнем любим ролевые игры.

Они переглядываются и толкают мой самсонит дальше по конвейеру.

И я одна знаю, что весь мой образ может рассыпаться всего за секунду. Я поднимаю ставку.

Я кладу паспорт на стойку. Я не улыбаюсь. Контроллёр привык, что все заигрывают с ним. До ста девушек за смену. Подумайте об этом в следующий раз, когда начнёте улыбаться хорошенькому таможеннику. Думаете, он сравнивает вас с фотографией в паспорте? Он сравнивает вас с десятком других девушек, что улыбались ему до вас.

- Снимите, пожалуйста, очки.

Я не улыбаюсь. Потому что прямо сейчас я увидела свою собственную фотографию. Она небрежно наклеена у него на стенке бюро. Я увидела себя улыбающейся на черно белом листе.

Разнарядка уже прошла. Я вижу, как он косится на мою фотографию.

И вот он уже смотрит, как я улыбаюсь ему с белого листа.

Распечатанная на сотне принтеров.

Приклеенная рядом с мониторами.

По моей натренированной спинке, бежит ручеек пота… Стекающий по ложбинке позвоночника под замочком черного бюстгальтера к пояснице и, следом, в обтягивающую юбку-карандаш.

Я исправляю прикус: отодвигаю нижнюю челюсть глубже к шее, пока он не смотрит. Создаю вид выпирающей верхней челюсти. Я хорошо помню, какой я была до брекетов. Пока ортодонтический капкан не вытянул мою нижнюю челюсть вперёд.

Я улыбаюсь, чтобы создать видимость заигрывающей красотки.

Надеюсь, это выглядит достаточно заискивающе.

Я улыбаюсь, чтобы подчеркнуть уродливую верхнюю челюсть.

Надеюсь, это достаточно отвратительно, чтобы он не подумал, что какая-либо женщина захочет так выглядеть нарочно.

Он смотрит на блондинку с волнистыми волосами, деликатно убранными в пучок на его распечатке затем на глянцевую брюнетку с длинными прямыми волосами в паспорте, который я положила перед ним. Клеопатра.

Он зажигает зелёную лампочку, и я прохожу, победно виляя попой. Удаляясь в зону посадки.

За спиной я чувствую, как он встревожен, Чуть поворачиваю голову. Он наклоняется к рации.

Я подглядываю. И, о ужас, мы встречаемся глазами. Он яростно повторяет свои слова в рацию и вскакивает с места.

Отворачиваюсь, ускоряю шаг.

В отражении стекла вижу, как он указывает на меня пальцем сотруднику охраны. Лавина начинает разрастаться.

Я на ходу стягиваю перчатки.

Не сбавляя оборотов, я захожу в мужской туалет – мужчины никогда не бывают против. Первая же кабинка становится моей последней раздевалкой. Я снимаю парик, накрывая коротко состриженные белокурые волосы фуражкой.

Я выхожу из туалета мужчиной. В белой рубашке, в черном пиджаке, черных брюках, туфлях. Я слышу, как колотится моё сердце.

Я чувствую, словно Андриан Веснин где-то рядом.

Пространство заполняет паника. Они разглядывают друг друга в поисках угрозы. Они ищут убийцу детей. Они хотят остановить порочную медсестру. Они ищут обманщицу, которая возомнила, что сможет всех обвести вокруг пальца.

Они ищут награду, назначенную за мою голову.

Голос по аэропорту сообщает:

“В аэропорту обнаружена террористическая угроза. Разыскивается брюнетка, возможно в парике, рост 170 сантиметров, одетая в жилет и черную юбку. Любому, кто располагает информацией о её местонахождении просьба срочно обратиться к полиции”

Я иду к 19 воротам.

По громкой связи говорят: “Террористическая угроза. Всем сотрудникам авиакомпаний прекратить посадку пассажиров на борты”.

Они смотрят на меня. Я не смотрю ни на кого. Я боюсь только, что плохо смыла помаду.

Мне кажется, что они вглядываются в мое лицо.

Что каждый знает, что я задумала... и я попалась.

Я больше не боюсь, теперь я знаю, что в такие моменты нужно быть понаглей.

Расталкивая локтями возмущенную толпу.

Прохожу на борт рейса 611.

Это тренировочный рейс. Обычная для больших авиакомпаний практика, когда самолет надо перегнать из аэропорта в аэропорт без пассажиров. Такой рейс делают тренировочным для экипажа. Пилот будет один. И это я.

Когда у тебя много свободного времени ты можешь стать кем угодно.

Неловкая кадровчика напротив меня говорит:

- Вообще-то мы не берём женщин.

Я отвечаю:

- Я буду очень стараться. И вы не пожалеете.

Летную академию я окончила с красным дипломом.

Я становлюсь, кем захочу. Это вы научили меня этому. Ваша ненасытная требовательность.

Впервые я надела мужскую одежду, когда проходила собеседование в авиакомпанию, в которой уже работала стюардессой. Не знаю, почему я решила не говорить Ей об этом. Сначала я думала, что это будет обалденным сюрпризом. Потом я решила, что однажды это может пригодиться.

Я поднимаюсь по рукаву к самолёту. Я вижу Её в пустой проём.

Она что-то командует другим бортпроводникам. Серая юбка чуть ниже колена, туфли на невысоком каблуке, серая жилетка и неизменный шарфик.

Улыбаюсь Ей из-под отвратительных усиков.

Захожу в кабину пилота и закрываюсь на защелку изнутри. Только бы отдышаться.

Ещё пять-десять минут ожидания, и я подниму самолёт в небо. Подниму, чтобы раскрошить его об землю.

15. КОМЕТА

Не надо говорить мне, что я не пыталась уладить всё по-хорошему.

Мы где-то высоко в небе. Где-то на 18 этаже одного из московских псевдонебоскребов.

Мы где-то высоко в небе. Она словно комета, которая приближается к земле с невероятной скоростью, но все ещё не попавшая в объективы телескопов. Приговор уже подписан, и мы вот-вот пойдем по пути динозавров.

Только я всего этого еще не знаю. Я на секунду отвлекшись от монитора пытаюсь сфокусироваться на ее коричневых тенях. Аккомодация подводит меня, и я почти не вижу ее лица. Она проходит мимо, делая вид, что не знает меня. Я едва заметно киваю. В своих высоких стилетто, чулках в крупную сетку, узкой обтягивающей бедра юбке она королева бала на этом балу офисных зомби.

Когда у тебя достаточно времени, ты можешь стать кем угодно.

Мы устроились на эту работу по очереди. Скрывать наше знакомство совсем не сложно.

Со своим резюме она смогла добраться только до позиции офис-менеджера, я – старший специалист по подбору персонала.

Эта насмешка судьбы: я не общаюсь с людьми, я даже не могу отличить талантливого тренера от садиста, нежного любовника, от эгоиста, подругу от дрессировщика.

Я отбираю людей для работы в офисе. Решаю, кого впускать в нашу “корпорацию талантов”, а кого оставить за дверью.

О боже, да я даже в собственную жизнь впускаю, кого попало.

Она пролетает мимо кометой. Следуя по коридору к переговорке. Ее ноздри расширяются. Как волк чует добычу.

- Кристина, я жду тебя в переговорке. Я приведу кандидата. – обращается она ко мне.

Спустя минуту мы сидим в переговорке напротив отличницы студентки, мечтающей стать такой как мы.

Улыбчивой, хорошо одетой, устроенной в жизни.

Частью большой команды.

Плесенью паразитирующей на трубе.

Моя коллега произносит:

- Доброе утро, меня зовут Полина. А это Кристина – наш специалист по кадрам.

Я не Кристина. Да и она не Полина.

Мы много смеёмся над вымышленными именами в полёте. Мы словно американские киношники, снимающие про советский союз. Мы берем имена из учебников по русскому языку начала прошлого века: Михаил, Георгий, Александр.

Никаких уменьшительно ласкательных.

Никаких Миш, Саш, Жор.

Мы лепим своих персонажей там наверху. У окна иллюминатора я сочиняю, кем я бы могла бы быть в этой компании, словно рыбак грязными пальцами валяющий комочек манки.

Она – крючок. Я обволакиваю ее своими историями.

И потом мы забрасываем это. Крючок входит иногда достаточно глубоко: мы работаем тут уже полгода. Два через два.

Успевая облететь пол мира, пока тут с пафосностью масштабных событий не происходит ничего значимого.

Я стараюсь не смотреть как “Полина” потирает ножку о ножку. Её стройные ноги туго затянуты в крупную сетку чулков. Такие позволяют носить только любимым секретаршам. Уверена, что босс уже получил её.

И теперь ему дорого обходится хранение её секрета.

Я стараюсь не смотреть. Но и я в орбите её разрушающей красоты.

Комета притягивает столько внимания.

Я спрашиваю:

- Сколько лет вы планируете проработать в нашей компании?

Мои глаза кричат: “Беги отсюда деточка!”

Я спрашиваю: “Кем вы видите себя через пять-десять лет?”

Мои глаза показывают мне высохшее лицо, лишенное женственности. Принудительный климакс в тридцать пять.

Я спрашиваю:

- Каких ценностей вы придерживаетесь в жизни?

Я вижу глубокое разочарование в дорогом кожаном кресле.

Если повезёт.

Скорее всего, всё-таки в дешёвом.

- Как вы думаете, сколько вам понадобится времени, чтобы стать руководителем в нашей компании?

Девушка неловко бормочет свои бесцветные ответы.

Я пытаюсь натолкнуть её на мысль:

- А может и не стоит становиться руководителем? Лучше быть хорошим профессионалом?

- Но какой смысл выбирать крупную компанию, если нет страсти управлять? – “Полина” гнёт свою линию. Она покусывает карандаш. Алые губы отвлекают нас обеих.

Мы раскачиваем кандидатку.

- Концентрируясь на профессиональных навыках, а не навыках руководителя, вы можете стать востребованным специалистом на всем рынке. А продвигаясь по карьерной лестнице вверх вы привязываете себя навсегда к одной команде. Задумывались об этом?

- ...Другими словами, становитесь крупным специалистом по эксплуатации человека человеком в отдельно взятой компании.

- Я надеюсь, что все не так грустно, – кандидатка заискивающе хихикает, чтобы хоть как-то снять нарастающее напряжение.

Уже и ей заметно, что вопросы обращены не к ней.

- Разве качественный специалист, постоянно занимающийся саморазвитием, сможет мирно сосуществовать на равной позиции с планктоном, тупо отбывающим в офисе номер?

Я смотрю как под ещё пока что тоненькими очками нашей кандидаточки расширяются зрачки. Она продолжает отвечать что-то дежурное. Но все это больше похоже на гримасу ребенка, которого привели в цирк, чтобы посмотреть на тигрушек и медвежаток, но смотреть ему пришлось на сцепившихся диких зверей.

Я буквально отвечаю за неё:

- Думаю, вы хотите сказать, что задача специалиста приносить пользу компании и обществу в целом, а не бесконечно конкурировать с другими.

“Полина” смотрит на меня. Это как удар плеткой.

Слава богу, в переговорке нет никого, кроме нас. За такой взгляд обычного офис-менеджера на руководителя отдела можно поплатиться репутацией как минимум. Она выдала бы наши истинные отношения с потрохами.

- Ваши “другие” настолько слабы и безынициативны, что им требуются погонщики и руководители, чтобы производить хоть какую-то пользу.

- Просто делай свою работу грамотно и тебя заметят.

- Управляй другими. Разделяй, властвуй и наслаждайся собственными победами.

Я бы ушла с такого собеседования.

Просто встала бы и ушла.

- Так как мы поступим? – спрашивает “Полина” поворачивая голову в мою сторону. Она модератор этой ужасной дискуссии.

Кандидатка впервые проявляет инициативу:

- Думаю, будет правильно, если мы возьмем тайм-аут, чтобы вы могли спокойно решить, подхожу ли я вам... Я вам позвоню.

“Полина” довольно улыбается. Она увидела то, что хотела.

Она закрывает за осмелевшей студенткой дверь и подходит к огромному окну от пола до потолка. Стекло и сталь. Чистый бизнес. Ничего личного.

- Вот видишь. Неужели ты и вправду думаешь, что они смогут справиться без таких, как мы?

Я опускаю взгляд в низ, на дороги забитые машинами. В каждой из этих металлических коробочек сидит одинокий человек.

- Позволь им самим решать.

- Ты ведь когда-то пыталась им понравиться помнишь? Чем они ответили тебе?

- Перестань.

- Загнать в загоны и стричь два раза за сезон. Они и счастливы будут. Ты ведь лучше любого из них. Посмотри на себя: ты умеешь больше, знаешь больше, твоя жизнь ярче. Что они могут противопоставить тебе кроме своего бесконечного нытья. Ты перемещаешься по миру и входишь в их дома...

- Я могу все это. Но не могу вызвать у них любви.

- Да они просто неблагодарные твари. Ты видела, когда-нибудь благодарную корову? Они животные. А благодарность это то, что отличает нас от животных. Благодарные собаки бывают только в советском кино. Так что не жди от этих псов благодарности – это я тебе говорю.

Я смотрю над машинами. В небо. Еще до полудня оно наливается лазурью и каждый имеет право вдохнуть частичку этой чистоты.

- Почему бы просто не наслаждаться своим садом. Не наслаждаться своим кусочком жизни. Собирать вокруг себя людей, которых ты любишь.

- Потому что ни придут и растопчут все это. Ты живешь в общем аду и никто не позволит тебе быть счастливой среди них. Только попробуй.

- Нам пора возвращаться. Ты не думаешь, что нас уже начинают подозревать в связи.

- И что? Все что им придется в голову это лесбийская интрижка. Думаешь, кто-то из них сможет отследить, кто мы? Может быть служба безопасности, “внимательно” проверявшая наши фальшивые резюме?

- Откуда столько жестокости? Почему ты не можешь использовать свободу, которая у нас есть, чтобы стать счастливой.

- Потому что счастье это власть. Мы здесь чтобы управлять. Этот мир игрушка. Здесь нет границ, а люди лишь создают их. Чтобы объяснить собственную бездарность. А мы с тобой можем разрушить эти границы. Раздолбать их закостенелый мир на части, чтобы выстроить их по-новому. По моим правилам.

- Ты просто создашь новый закостенелый мир, хотя небольшая встряска людям действительно не помешает. Но знаешь, думаю, меня это мало касается.

- Даа, скоро им придется встряхнуться. И ты должна мне в этом помочь.

- Нет, только не втягивай меня ещё и в это.

- Нет ты должна.

- Что бы ты там не затевала. В этот раз я не с тобой.

- Это мы ещё посмотрим.

16. БОРТ

Приземление всегда самое опасное мгновение в полете. И вы напрасно начинаете аплодировать после первого касания земли. Именно в этот момент всё и начинается.

В тесной кабине пилота я одна. Я пилот. Я щелкаю тумблерами и последний раз смотрю сквозь лобовое стекло.

Подношу рацию ко рту. Кнопка.

- Захожу на посадку.

Жду ответа диспетчера.

Шипение.

- Выходите на повторный заход. Неверный курс…

Шипение.

- …У вас неверный курс. Заходите на повтор.

Отбрасываю рацию на кресло второго пилота.

Всё идет по плану. Я киваю головой. Я сосредоточена, как на экзамене.

Это мой главный экзамен. Выпускной.

Я искала свободы, но нашла новую клетку. Я искала независимости, но всегда ныряла под крыло тирана. Я так привыкла жить по чужой указке, что готова была делать всё, что угодно, только бы оставаться нужной.

Иллюзия, что кто-то придёт в твою жизнь и будет о тебе заботиться порой опасней любой авиакатастрофы.

Нашу жизнь разрушают не аварии, войны и яды. Только иллюзии.

Кем бы меня не считали окружающие. Пока я сама считаю себя дешевой куклой для неуклюжих игр – я буду ею.

Я уже вижу землю. Сейчас-то всё и начнётся. Это будет очень быстро, но это нужно уметь сделать. Я выспалась и я трезва. Не каждый пилот гражданской авиации может похвастаться тем же.

Я серьёзно: разбить самолёт при посадке гораздо сложнее, чем посадить его правильно.

Все аэропорты выстроены по единому стандарту, самолеты тоже. Посадка производится в слепую, автоматически. Все дело в автопилоте.

Я отключаю его.

Настоящая сложность – создать видимость ошибки. Скрыть то, что пилот разбивает самолёт в здравом уме и трезвой памяти.

Команда за дверью заметно нервничает, когда нас начинает трясти в ста метрах над аэропортом. Они стучат. Я слышу Её голос. Командный.

Я закрываю глаза, наслаждаясь Её агонией за дверью.

Она всё, чему мне не стоило давать волю.

Программа «Доверие» основана на том, что вы позволяете преступнику самому принимать решения, каким ему быть.

Проблема в том, что я доверила преступнику распоряжаться мной. Точно так же как впускала чёрти кого в свою жизнь до неё. Всё, что я могу теперь – это угробить нас обеих.

Дверь из белого пластика выламывается с криками. Она хватает меня за шкирку и вышвыривает из кресла пилота. Я сгибаю ногу в колене и наношу прямой удар в грудь. Её тело вылетает через дверной проём. Краем глаза я вижу вытягивающиеся лица экипажа.

Я вскакиваю и командую.

- Пристёгивайтесь! Быстро по местам! Мы сейчас рухнем!!!

От пота мои маленькие усики отклеиваются.

Я командую сквозь капельки пота слетающие с челки. Может быть кто-то из них и останется в живых, хотя любому, кто согласился стать участником её игры место в цинковом закрытом гробу. Но я продолжаю руководить этим кораблекрушением.

- Всем пристегнуться, и приготовьтесь к самому худшему!

Могу себе представить как им эта картина: тренировочный полёт, самолёт вот-вот развалится на куски, а пилот вырубает старшую проводницу приёмом из тайского бокса и приказывает молиться.

Она вцепилась в меня, пытаясь задушить большими пальцами рук. Я пробиваю в грудь, в живот, снова в грудь. Апперкот за апперкотом.

Я слышу шум спортзала. Сотни кулаков и кулачков бьющих груши. Шум скакалок. Выкрики тренеров. Я слышу сотни указаний и сотни дыханий вокруг. Я вижу всех тех, кто сдался и не дошел до конца. Каждого, кто сначала говорил мне о том, что я ДОЛЖНА. А потом сам сходил с пути. Я вижу одрябших растолстевших судей, что любят выставлять оценки, раздавать указания, рекомендации и советы. Вместо того, чтобы стать примером преодоления. Это ведь так просто. Строить из себя всезнающего мудреца изрыгающего нотации. Пот стекает по лицу небольшим водопадом.

Я пропускаю удар коленом в пах. Проблема в том, что курсы муай тай мы посещали вдвоем. С рыком она проводит удар в грудь и лицо. Она не бьёт в живот. Фуражка слетает, а пуговицы на рубашке с треском осыпаются на ковролин.

- Ах, наша девочка вернулась! Я ведь знала, что ты вернёшься...

Мы вылетаем на полосу отчуждения. Борт трясёт так, что крылья вот-вот отвалятся. Ещё минуту и всё.

- Я ждала тебя, правда тебе удалось меня удивить. Но, поверь, малышка, это не имеет никакого значения.

Ее брови поднимаются. Она смотрит на меня широко открытыми глазами и едва заметно покачивает головой из стороны в сторону.

Несколько ударов мимо. Я разрезаю воздух слева и справа от её красивого лица. Тонкое и ухоженное. Красные губки, припухшие от падения. Они приоткрыты. Она щелчком сокрушает мою ключицу, разворачивая все тело ударом.

Я больше не могу нанести ни одного удара. Она словно призрак. Растворяется, мерцая, прямо перед моим лицом. Я вижу только её ярко накрашенные губы.

- Я знала, что ты вернешься. Вернешься, потому что тебе нет ровни. Ты ведь у меня девочка выдающаяся. Ты не сможешь быть с ними.

Она бьёт по лицу.

У самого уха:

- Так с кем же тебе быть, если не со мной?

Я получаю локтем в висок. Она глушит, чтобы я потеряла ориентацию в пространстве.

Её голос, откуда-то сверху.

Словно ангелы поют.

Над самым ухом.

- Дело в том, что это лишь часть моего плана. Бросив мне вызов и проиграв... Милая... Ты уже не уйдешь никогда. Твой стокгольмский синдром не даст тебе. Так было всегда. Чем больнее тебе делали, тем преданней ты становилась. К тому же...

Она могла пробить в живот, но ударила выше. Ещё немного и я потеряю сознание.

- Ты успела сказать ему?

Я в его квартире. Сгибаюсь над унитазом. Вытираю губы и выхожу из ванной. Он сонный спрашивает всё ли в порядке. Я говорю, что да.

- Суши вчера… не очень.

Я думаю, он догадывался.

Она пробивает по бедру, щадя мой плохо защищённый живот. Я сгибаюсь пополам и падаю на пол.

- Ты успела ему сказать, малышка? Сказать, что носишь чужого ребёнка?

Она ухмыляется, отходит и с размаху пробивает мне лодыжкой в скулу. Шёлковый шарфик стюардессы слетает с её шеи и обнажается её единственный изъян.

Шейный платок впервые появился на рейсах Сингапур эйрлайнс. Его привнесли в костюм стюардесс не совсем обычные стюардессы. Стюардессы с мужскими чертами лица. Стюардессы с низкими голосами. Стюардессы с кадыками.

Некоторые пассажиры стали жаловаться, что их обслуживают транссексуальные стюардессы, что легко можно было понять, по наличию шейного платка. Тогда руководство авиакомпании должно было уволить около сотни таких сотрудниц, которые на тот момент прочно обосновались в профсоюзах компании. К тому же властные и мужественные стюардессы «третьего пола» работали лучше женщин. Они прекрасно управлялись как с толпой, так и с распоясавшимися пассажирами. При этом обладали обаянием и миловидностью достаточной для обслуживания бизнес класса на высшем уровне.

Руководство Сингапур эйрлайнс приняло решение обязать всех стюардесс носить шейные платки, чтобы пассажиры не могли по кадыку различить, кто перед ними. Мода распространилась.

Приглядитесь в следующий раз к девушкам, что обслуживают вас на рейсах ТРАНСАЭРО.

Кстати о названии. Вы всё ещё считаете, что такие совпадения бывают случайны?

Мы не видим того, чего не хотим видеть.

Кстати, вы не знаете, кто такой Андриан Веснин?

Программа “Доверие” позволяет бывшим заключенным начать новую жизнь.

Иногда правосудие бывает слишком жестоким.

Мне больше не кажется, что я виновата в этом сама. В том, что Она насиловала меня каждый наш новый рейс. В том, что он изменял мне с ней. В том, что я подвергалась психологическому насилию всё свое детство. Я больше не считаю, что заслужила это.

Я не виновата, что моя жизнь стала реабилитационной программой для эгоистов, психопатов и преступников.

Пытаясь придти в себя, я раскрываю глаза. Грудь разрезает боль, но я вскакиваю и бросаюсь за Ней.

Борт смачно ударяется об землю. Слышно как шасси переламывается и врывается в землю.

Меня швыряет в проход самолета, и плечевой костью я врезаюсь в металлическое основание кресла. И в этот момент я отчётливо слышу треск.

Я вижу в иллюминатор, как фонтаны грязи взлетают в воздух за бортом.

Она бьет меня каблуком в голову.

Она говорит:

- Давно надо было это сделать. Такие, как ты, подстилаются под любого, кто сильней. Твой комплекс неполноценности заставит тебя пресмыкаться и кайфовать от боли. Ты такая же, как все они.

Говорит:

- Вот и сейчас, раз за разом. Ты получаешь по своей смазливой мордашке, милая. Но все пройдет, и ты будешь любить меня ещё больше за это. Так уже вы, люди, устроены.

Она говорит: все, кто унижали меня, были правы, и я достойна лишь этого.

Я нащупываю здоровой рукой спасательный жилет под одним из кресел самолета. Нас подбрасывает в воздух.

Она тащит меня за волосы.

- Иди-ка сюда, девочка. Нам с тобой надо выжить. У нас с тобой ещё много дел.

Она волочит меня к кабине пилота. При крушении это самое безопасное место, раз уж мы не ввинтились носом в землю.

Она обхватила меня и волочет по пролету. Сломанная рука дико ноет. Я едва сдерживаюсь от крика, но все-таки с размаху несколько раз бью её спасательным жилетом.

Самолет разворачивается на девяносто градусов, и мое тело снова швыряет на кресла. Подлокотник наносит удар в бедро, пронзая до кости иглами боли.

Запахов нет. Болевой шок заставляет зажмурить глаза.

А когда я приду в себя и наконец их раскрою, ситуация станет ещё хуже.

Она открывает багажное отделение с надписью STAFF ONLY. Никогда не задумывались, что лежит там на самом деле?

Она достает пистолет. Это почти невозможно. Только если...

Рейс за рейсом. Часть за частью. Она проносила на борт рамки, скобы, пружины. Она собирала стволы. На каждом борту, на котором летала. Минуя все кордоны.

У каждого из нас есть свой фетиш.

Полный рот крови. Солёной, как ессентуки. Но всё же я не готова вот так расстаться с тобой, дрянь.

Самолёт врезается в заградительные укрепления и начинает разваливаться на куски прямо на шоссе. Я слышу скрежет металла и вопли остальных бортпроводников. Она разворачивается, чтобы выстрелить в меня. Я вижу черную воронку дула.

- В чем дело шестьсот одиннадцатый?... шипение… В чем дело? Вы меня слышите?

В каждом крушении самое страшное это тишина между короткими выходами в эфир. Мы молчим в эфире. Мы глохнем в падающей громадине.

Она не понимает, что происходит. Я говорю:

- Ты не все просчитала.

Я многому учусь. И после того как я научилась быть любой из вас. Научилась выполнять любое ваше требование и пожелание. Теперь я научусь быть собой.

- Нет, девочка моя. Ты не сможешь без меня больше.

Я отвечаю.

- Мне больше никто не нужен.

Я заламываю её руку. Скрежет отламывающегося крыла сливается с хрустом раскрашивающегося локтевого сустава.

Иллюзия, что кто-то должен заботиться о тебе опаснее драки с тайским боксером на борту падающего авиалайнера.

Я всегда была тем, кем вы мне велели. Но всё, что было нужно вам – это чтобы я была улучшенной копией каждого из вас. Вашей несбывшейся мечтой.

Мне придется пройти через эту боль. Я другая. Теперь я заставлю вас оставить меня в покое.

Я бью её локтём в лицо.

Перехватываю пистолет и всаживаю три пули прямо в череп.

Клиновидная кость.

Верхняя челюсть.

Нижняя носовая раковина.

Зажмуриваю глаза. Слёзы катятся по щекам, оставляя кипящие русла. Запястье будет ныть всю жизнь, разбитое отдачей пистолета. Три выстрела подряд. Я буду помнить каждый, боль навсегда пронзает лучевидную кость.

Я успеваю свернуться калачиком и приготовиться к тому, что меня превратят в выплюнутую на горячий асфальт жевачку.

Самолет бьется ещё раз о последнее заградительное сооружение. Вылетает на проезжую часть. Колесо отлетает в летящую мимо мазду. Лайнер падает на шоссе и рассыпается на части. Всё заканчивается очень быстро.

Тишина и пыль заполняет салон.

17. ШОССЕ

Я всё ещё там. В той квартире на Фрунзенской.

Мы сидим перед зеркалом в спальне. Я пытаюсь оторвать взгляд от отражения его мертвого тела. Осунувшийся мужчина почтенного возраста остригает мои шикарные вьющиеся светлые волосы.

- Я прожил свою жизнь, словно у меня был абонемент в фитнес клуб, но я не нашёл времени им воспользоваться. Передо мной были раскрыты все пути, но я выбрал узкую дорогу, с который уже поздно сходить. Я думал, она даёт мне свободу. Но речь шла исключительно о власти. Мне будет легче на пенсии, зная, что ты спаслась от этого.

Я молчу, уставившись в зеркало перед собой. Я слышу, как волосы хрустят под ножами.

- Если всё получится так, как ты мне рассказала, то я буду на месте падения и заберу тебя. Типа случайный очевидец. Вроде как повезу тебя в больницу. А там уж видно будет… У тебя будет несколько минут, чтобы переодеть её в костюм пилота и запалить кабину. Криминалисты,- я тебе говорю,- даже разбираться не будут. Мало кто захочет капаться в горелых останках, когда и так всё можно списать на авиакатастрофу. Максимум – определят пол… Но в нашем случае это как раз то, что надо. Выскочишь из самолета, и я тебя заберу.

Как он и обещал, силовики взяли меня под свой контроль сразу после крушения лайнера в больнице. Это обычная практика: все пострадавшие по умолчанию становятся подозреваемыми.

Он стоял надо мной и рассказывал о том, кем я могу стать теперь.

Специальный агент. Полная свобода действий. Центральное подчинение. Связные. Финансовая поддержка. Командировки.

Им нужны мои тысяча лиц. Моя холодная маска и невозмутимость. Моя стопроцентная игра.

Я все подписала, и мы пожали руки.

Спустя полчаса, после того, как он вышел из палаты, я отпросилась покурить.

Ещё через три часа я села по русскому паспорту на рейс Москва-Франкфурт-Лиссабон. Само собой они вели меня до аэропорта.

Во Франкфурте Марину Степанову уже встречали их люди. Но Марина Степанова не регистрировалась на рейс Франкфурт – Лиссабон.

И не проходила паспортный контроль на выход из миграционной зоны.

В этот день из Франкфурта-на-Майне вылетело сто пятьдесят четыре тысячи человек. Из них восемнадцать тысяч с русскими паспортами.

Ведь это так прекрасно, когда никто никому ничего не должен.

На борту

Я неловко сглотнул. Я смотрел на неё и пытался понять. Как в столь хрупкой молодой женщине может быть столько... мне трудно найти слова, что я увидел в ней за эти два часа.

Она была скромна – её посчитали лукавой. Она хотела любить весь мир – её научили ненавидеть. Она хотела помочь- её научили причинять боль.

Я испытал глубокое чувство вины.

И после.

Мне стало жалко. Жалко её, как не было бы жалко и себя.

Словно произошло, что-то настоящее. Что-то большее, чем я сам.

Словно я прикоснулся к жизни.

От Автора:

Оставить свой отзыв или поделиться ощущениями от прочтения вы можете по мейлу liskokaa@mail.ru

Или в группе

http://vk.com/ushakovruslan

Положительные отзывы очень важны.

Спасибо

Content

liskokaa@mail.ru Стюардесса. Неоконченный портрет