Всеволод Бенигсен

Чакра Фролова

Часть первая

Невидово

Глава 1

Сон никак не шел. И все раздражало. Как при гриппе, когда даже легкое прикосновение вызывает невыносимый телесный дискомфорт. Раздражал щебет птиц за окном. Раздражала июньская духота. Раздражали монотонные щелчки маятника в старинных часах на кухне. Раздражало собственное сердцебиение. Раздражало все это галдяще-щебечуще-щелкающее многообразие жизни. Хотелось скинуть его, как скидывают липкое от пота одеяло. Сдернуть, содрать, соскрести, соскоблить. И закричать.

Какое-то время Фролов насильно удерживал свое тело в неподвижном состоянии, надеясь обмануть сам себя, но наконец сдался. Зашевелил пальцами ног. Повел затекшей шеей и скосил глаза на спящую рядом Варю. Лунный свет, струясь через распахнутые ставни окна, гладил ее лицо, отчего то казалось спокойным, безмятежным и каким-то мертвенно-красивым. В нем не было ничего от той привычной Вари, которую Фролов знал уже два года. Разве что чуть опущенные вниз уголки губ. Словно даже во сне она слегка капризничала или выражала недовольство. Да, спящей она была намного красивее. Фролов подумал, что в гробу она, наверное, будет просто писаной красавицей. Если, конечно, умрет молодой. А уж если кому-нибудь взбредет в голову провести конкурс красоты среди молодых покойниц, она точно возьмет главный приз. Посмертно, конечно.

Фролов задумчиво отер ладонью липкий от испарины лоб и вспомнил, что как раз недавно, кажется в «Крокодиле», читал фельетон, посвященный проведенному где-то на Западе конкурсу красоты среди женщин в купальных костюмах. Сам Фролов ничего предосудительного в этом не видел (ну не голые же!), но автор заметки подал новость в столь убийственно издевательском тоне, что было ясно – дальше извращаться некуда и конкурс на самую красивую покойницу не за горами.

Фролов еще раз посмотрел на Варю и вдруг почувствовал непреодолимое желание задушить ее. Сжать в своих ладонях горячую шею и выдавить жизнь из тела, как краску из тюбика. Но он понимал, что никогда не решится на убийство. Не только по причине малодушия. А потому что любит ее. Любит так, что не мыслит своей жизни без нее. Что еще хуже – не мыслит ее жизни без него. И что совсем плохо – точно знает, что она-то, сволочь, легко мыслит как первое, так и второе. За это он ненавидел ее. А следом и себя. За то, что не может ее долго ненавидеть. А почему – и сам не знает. Много раз Фролов пытался разлюбить Варю. Пропадал, уезжал, напивался, говорил ей гадости (потом, конечно, извинялся). Ничто не помогало. В какой-то книжке он вычитал, что мужчина может разлюбить женщину, если начнет мысленно коллекционировать ее недостатки, в том числе и физические. Вот, мол, здесь усики небольшие, вот бородавка уродливая на плече, а тут морщинка некрасивая. В общем, при желании, как утверждал автор, можно доколлекционироваться до полного равнодушия, а то и брезгливости.

Фролов принял этот метод на вооружение, но быстро разочаровался. Потому что беда влюбленных состоит не в том, что они слепы и не замечают «некрасивости», а в том, что они любят эти некрасивости. И против этого хоть танком иди, а ничего не выйдет. У Вари, например, был очень чувствительный лоб. Стоило ей чуть-чуть вспотеть, как на нем возникал архипелаг маленьких прыщиков. Она тщательно маскировала его пудрой, но скрыть до конца не могла. Или, например, если краснела от духоты или выпитого вина, то краснота выступала на ее щеках какими-то неприятными бесформенными пятнами, словно кто-то плеснул ей в лицо краской. Пожалуй, и ноздри были слишком широкими. И глаза слишком близко посажены. Но, черт возьми! Ведь и про прыщики с краснотой можно было бы сказать, что они трогательные, и про широкие ноздри, что они чувственные, и про глаза, что они придают лицу очарования. А для Фролова не было ничего дороже этих глаз и этих ноздрей. Ну и как их разлюбить? Можно было бы, конечно, попробовать раскритиковать ее умственные способности, но ни глупой провинциалкой, ни заносчивой псевдоинтеллектуалкой Варя не была. Душевные качества? Ну, да. Черствовата, властна, жестка, иногда даже жестока, но если б она глядела на Фролова снизу вверх, с обожанием и овечьей покорностью в глазах, еще неизвестно, как долго бы он выдержал такое раболепие.

Фролов снова посмотрел на разглаженное лунным светом спящее лицо Вари и мгновенно забыл о желании задушить ее, потому что почувствовал такой прилив нежности, что в глазах защипало. Ему захотелось наклониться и поцеловать ее в губы. Разбудить и сказать, что любит ее бесконечно. Зарыдать и попросить прощения за все, что он ей когда-то говорил в пылу гнева или раздражения. Но он сдержался, ибо знал, что такой порыв не будет оценен. И в этом заключалось второе и главное унижение этой любви.

Дело в том, что Варя принадлежала к числу тех женщин, которые призваны (провидением или природой) мучить своих мужчин. Мучить жестоко и самозабвенно, но как будто невольно, а иногда и с толикой сострадания. Таким женщинам хочется, чтобы все влюбленные в них мужчины (желательно, конечно, чтобы вообще все, но это физически невозможно) вращались вокруг них, подобно малым спутникам, вращающимся вокруг больших планет. Причем каждый по своей четко заданной орбите. Кто-то ближе, кто-то дальше, но никогда ни слишком близко, ни слишком далеко. Таким женщинам неприятна сама мысль, что какой-то спутник может послать все к черту и соскочить с заданной орбиты, потому что он, видите ли, устал от вечной дистанции или потому что просто влюбился в другую планету. Еще неприятнее, если такой спутник вдруг сменит любовь на искреннюю ненависть. Это подрывает у женщин веру в себя и собственную роковую исключительность. В таком случае они даже готовы пойти на небольшие уступки, лишь бы вернуть предателя. Напрасно думают некоторые, что подобные женщины упиваются своей властью (хотя и такое случается). Чаще они просто так мыслят и так чувствуют. Причем некоторые из них, несмотря на свой природный, приобретенный или даже просто желаемый «фаммфатализм», будут искренне переживать, если какой-нибудь их поклонник возьмет, например, да и сиганет в петлю от безнадежности. Возможно, они даже будут ходить на могилку несчастного самоубийцы и время от времени класть на нее цветы. Ведь, в конце концов, мертвый спутник – тоже спутник. Он обречен на вечное вращение. И уж точно никогда не предаст и не охладеет (ибо сильнее хладеть – в прямом смысле – ему будет просто некуда). За такую верность и цветы на могилку положить не грех. А если покойный был еще и талантливым в какой-либо области (поэзии, например), то такая женщина не только будет всячески способствовать публикации его стихов, но еще и трогательные мемуары напишет. В которых она, как бы походя и как бы с легким смущением, отметит большую любовь покойного к ее скромной персоне.

Варя обладала природным талантом удерживать своих мужчин на нужной орбите, управляя их вращениями в своем поле: сдерживая центростремительные силы и пресекая центробежные.

Фролов чувствовал это, но терпел. Иногда срывался. Пропадал без предупреждения или даже грубил ей по телефону, говоря, что больше не намерен быть «одним из». Она не извинялась, не просила о встрече, не грубила в ответ. Тоже пропадала на некоторое время, а затем вдруг передавала ему письмо с текстом вроде «Вчера всю ночь плакала, вспоминая нашу последнюю встречу». Этого хватало, чтобы Фролов, теряя голову, мчался на телеграф, спеша прорыдать в трубку что-то сентиментально-извинительное. А она, в свою очередь, могла вдруг взять и ответить: «Извини, я занята, позвони завтра». Фролов бесился, но ничего поделать не мог. Варя просто проверяла орбиту, как добросовестная хозяйка проверяет поголовье домашнего скота – все ли на месте? никто ли не убежал? не было ли непредвиденного падежа?

Кстати, сам Фролов не мог стопроцентно определить свое положение в этой астрономической иерархии. Догадывался, что оно, в общем, терпимое (особенно по сравнению с теми ухажерами, которые удостаивались в лучшем случае горячего поцелуя в губы). Но невыносимой была мысль, что сегодня Варя стонет и изгибается своим молодым телом под ним, завтра под другим, послезавтра с третьим и все с одинаковым удовольствием, а главное, c искренностью. А ведь был еще муж (с которым, впрочем, она, кажется, вовсе не спала и который находился вообще вне всяких орбит). Муж (которого Варя звала почему-то на детский манер Рюшей, хотя тот не был ни Андреем, ни Гаврилой, а Василием) занимал должность председателя партийной ячейки на каком-то крупном оборонном предприятии, обеспечивал Варе безбедное существование и был абсолютно неревнив.

В глубине души Фролов даже завидовал хладнокровию Вариного супруга. Видимо, тот сам себе внушил, что спать с женой не так уж и важно. Хотя на самом деле (о чем Фролов, конечно, не догадывался) Рюша, будучи коммунистом до мозга костей и глядя на портреты вождей, никак не мог себе представить, что они тоже занимаются таким непотребством. Ну а кто? Ворошилов? Или Молотов? Или, упаси бог, Сталин? Подобные фантазии казались ему столь крамольными, что он отмахивался от них с неистовостью стопроцентного коммуниста. По прошествии времени Рюша стал замечать, что не может представить постельную жизнь не только у первых лиц государства, но и у любого партийного руководства. А после и вообще у кого-либо. Можно сказать, он сознательно ампутировал себе часть воображения, отвечающую за подобное безобразие. Более того, он постепенно убедил себя, что раз постель есть проявление любви, то тем более постыдно дарить любовь жене, когда в ней так нуждается родная страна. Коммунизм на то и коммунизм, думал Рюша, чтобы вся любовь дарилась прежде всего партии, а уж потом родным и близким. Правда, его смущал тот простой логический вывод, в соответствии с которым выходило, что если что-то остается на родных и близких, значит, что-то недодано партии. Поэтому он вообще старался меньше времени проводить дома, чем, естественно, очень радовал свободолюбивую Варю.

Фролов появился в жизни Вари как раз в тот момент, когда Рюша уже стал осознавать нежелательность своего пребывания дома, но еще не считал это однозначной крамолой. Он намеренно часто мотался по командировкам, нередко оставался ночевать в рабочем кабинете, а в дополнение просил начальство «бросать» его на трудные участки работы или отправлять перенимать опыт у коллег или еще что-то.

В августе 39-го года на киностудии «Беларусьфильм» (а она тогда только-только была переброшена из Ленинграда в Минск) давали что-то вроде торжественного приема. Среди гостей был и Варин муж. Естественно, был не один, а с Варей. Та быстро отделилась от занудливого мужа и оказалась в окружении местных сердцеедов. Фролов, хоть и не принадлежал к последним, но тоже присоединился за компанию. Варе он был представлен как начинающий, но подающий надежды кинорежиссер. В то время он отчаянно пробивал в новом объединении «Ревкино» сценарий по «Вишневому саду» Чехова. С первого взгляда Варя ему активно не понравилась. Именно активно, потому что она чем-то раздражала, а не просто оставляла равнодушным. Он не мог точно сказать, что конкретно считает в ее лице или фигуре неправильным, поскольку такие вещи относительны, но его раздражал и ее уверенный тон в разговорах о кино и литературе, и категоричность суждений, и ее растерянно-фальшивая улыбка. Несколько раз они встретились глазами. Тогда Фролову впервые показалось, что все-таки что-то в ней есть. Что-то притягательное. Затем она попросила почему-то именно его проводить ее до уборной комнаты. Это было так неожиданно, что Фролов смутился, а смутившись, почувствовал приятное волнение. Они шли по извилистым коридорам студии и молчали.

– Неужели я вам настолько не нравлюсь? – спросила Варя, неожиданно остановившись.

– Насколько настолько? – криво улыбнулся Фролов.

– Настолько, что вы бы даже отказались поцеловать меня?

Она вдруг сделала пару шагов по направлению к нему, и Фролов увидел ее насмешливое лицо совсем близко. Почувствовал тепло ее кожи и запах явно дорогих заграничных духов. Он хотел что-то сострить, но шутка рыбьей костью застряла в горле. В голове зашумело выпитое вино.

«Ведьма!» – почему-то подумал Фролов, видимо, под впечатлением от гоголевского «Вия», по которому давно мечтал написать сценарий. Подумал и влип в ее губы. Как муха в варенье.

С тех пор много воды утекло, но он помнил тот первый поцелуй. Он целовал Варю жадно, словно собирался съесть ее целиком, но никак не мог ухватить ртом. Она то поддавалась, то наступала. В какой-то момент он приоткрыл левый глаз и, к своему ужасу, обнаружил прямо перед собой широко раскрытые глаза Вари, с интересом наблюдавшие за ним во время поцелуя. Фролов невольно отпрянул, потому что никогда не видел женщин, целующихся с открытыми глазами. Для него это было что-то вроде спящих с поднятыми веками – «поднимите мне веки» (опять чертов Вий!) – жуть впотьмах. Но самым ужасным были не открытые глаза, а то, что «пойманная с поличным» Варя поспешно закрыла их, как бы делая вид, что открыла их на секунду случайно. Однако Фролов успел зацепить и запомнить ее взгляд: любопытный и слегка насмешливый. В нем не было свойственного страстному поцелую блуждания глазного яблока. В нем было что угодно, но только не самозабвенное наслаждение. Это Фролов понял сразу. Но не сразу понял, что именно тогда вышел «на орбиту».

На кухне старинные часы хрипло прокашляли четыре раза. Варя зачмокала губами и, повернувшись на другой бок, пробормотала: «Феофанов… гад…».

Фролова передернуло. Он не знал, кто такой Феофанов, но не сомневался, что один из Вариных почитателей.

«Интересно, – мысленно хмыкнул Фролов, – почему он гад. Наверное, приставал к ней, а, получив отпор, начал шантажировать тем, что расскажет о ее многочисленных связях мужу». Обычно Варя сама выбирала себе жертву и терпеть не могла инициативу со стороны мужчин. Признаться, гнусная идея с шантажом приходила в голову и Фролову – уж очень его злила Варина холодность. Но, во-первых, опуститься до такой мерзости не позволяло воспитание. Во-вторых, он был уверен, что муж и без того знал о Вариных любовниках, а стало быть, шантаж был бы неэффективен. Какая из этих двух причин его останавливала в большей степени, он не знал. Надеялся, что все же первая.

Мысли о гаде Феофанове и апатичном муже окончательно вытряхнули из Фролова остатки сонливости. Он обвел глазами мебель, стоящую в спальне: дубовый шкаф, комод, трюмо (явно экспроприированное после революции у какой-то родовитой аристократки), и только сейчас заметил, что предметы в комнате давно потеряли ночную зыбкость очертаний. И по блестящему паркету ползет бледный утренний свет. А щебет птиц за окном давно превратился в невыносимую базарную перебранку. Где-то вдали тренькали первые трамваи. Слышались людские голоса и шаркающая метла дворника. Фролов понял, что заснуть ему уже вряд ли удастся. В последнее время ночевать в Вариной спальне ему становилось все более неуютно. Он не боялся прихода мужа, поскольку тот сам перевел себя в положение «призрака отца Гамлета», но раздражала эта кровать, на которой Варя любила других мужчин, раздражало, что эти мужчины, как и он, с утра наслаждаются видом обнаженного Вариного тела, когда она потягивается, стоя у окна, раздражало, что он не уникален в этой череде мужчин, раздражало, что он здесь гость. Ночевать же у него Варя отказывалась по вполне понятным причинам – во-первых, всегда мог позвонить по телефону муж, во-вторых, кровать у Фролова была узкая, да и комнатка крошечная. Но отказ все-таки задевал. Хотелось, чтоб хотя бы раз она согласилась остаться у него. Ведь тогда бы он стал для нее, хотя бы на время, уникальным и нужным.

А здесь… Заметит ли она вообще его отсутствие, если в один прекрасный день он не придет «подтверждать орбиту»? Огорчится ли? И если да, то надолго ли?

Фролов откинул голову на подушку, закрыл глаза и предпринял последнюю попытку уснуть. На сей раз это ему почти удалось, только вместо сна он погрузился в полудрему, когда ежесекундно понимаешь, где ты и что ты, но мыслями уносишься далеко.

Это было еще до революции, в 1914 году. Фролову тогда только-только исполнилось одиннадцать лет. Он приехал с родителями в Массандру, один из черноморских курортов. Отец Фролова, полковник, был направлен туда в только что отстроенный санаторий для «выздоравливающих и переутомленных воинов» в связи с ранением, полученным в конце августа в первом же сражении между германскими и русскими войсками. Хотя санаторий был для морских, а не сухопутных офицеров, для полковника Фролова сделали исключение. Тем более что за ранение он был награжден орденом Святого Георгия четвертой степени. Полковник отчаянно сопротивлялся поставленному диагнозу, спорил с врачами и рвался на фронт. Наибольшую досаду у него вызывала не незначительность ранения и даже не награда (как он считал, незаслуженная), а то, что ранение приключилось в первый же день его пребывания на фронте. Полковнику было стыдно, что, не успев толком и пороху-то понюхать, он уже отправлен в тыл на лечение. Поэтому во время поездки он был раздражителен, часто хмурился и ругался со всеми подряд: от начальника вокзала до кучера почтовой брички, который заломил двадцать рублей за путешествие из Севастополя в Ялту против обычных восьми. Зато одиннадцатилетний Саша Фролов гордился своим отцом и перед поездкой успел наплести с три короба насчет геройства отца своим приятелям по гимназии. Поскольку он не очень хорошо представлял, что делает высший офицерский состав на фронте, то сочинил историю про то, как его отец в одиночку взял в плен целую роту австрийцев. Выглядело это настолько неправдоподобно, что даже Юра Тихомиров, который обычно верил всему, что рассказывал Саша, на сей раз криво усмехнулся: «Ты ври, ври, да не завирайся. Где это слыхано, чтобы полковник лично в плен солдат брал, да еще целую роту?»

– На фронте все бывает, – загадочно отвечал Саша и, в общем, был прав. Он надеялся, что и на курорте ему будет перед кем похвастаться подвигами отца, но там оказалось как-то малолюдно. Видимо, из-за войны. Хотя там она представлялась далекой и победоносной.

Море, как ни странно, не произвело на Сашу сильного впечатления. Начитавшись Жюля Верна и «Морских рассказов» Станюковича, он где-то его таким и представлял – волны, чайки, бесконечный простор. Гораздо большее впечатление на него произвела совсем другая картина, увиденная в один из первых дней их пребывания в лечебнице.

Было утро, кажется, второго дня в санатории, и отец изъявил желание немного прогуляться перед завтраком. Мама, страдая от резкой перемены климата и сославшись на плохое самочувствие, предпочла остаться в комнате. Составить компанию отцу вызвался Саша. Отец пожал плечами, как будто ему было все равно. Это задело Сашу, но виду он не показал, тем более что к такой реакции со стороны отца он почти привык.

Сначала они прошлись к морю, потом обратно и чуть дальше, к горе. Прогулка заняла много времени, поскольку отец шел, прихрамывая и опираясь на палку. Саша начал уставать, но, боясь вызвать раздражение отца, виду не подал. Через час они добрели до небольшой скотобойни. Откуда она здесь взялась, было непонятно: признаков животноводства в окрестностях не наблюдалось. Внутрь заходить не стали – просто обошли кругом, чтобы двинуться в обратном направлении. И тут Саша увидел свалку отходов – видимо, предназначенных для уничтожения. Но не сама свалка потрясла его, а ее обитатели. Здесь были, конечно, и кошки, и собаки, и крысы, но всем заправляли вовсе не они, а какая-то странная то ли стая, то ли свора грязных кричащих существ с маленькими головами и длинными клювами, которыми они безжалостно долбили тех самых бродячих собак и кошек, пытающихся урвать свой кусок счастья. Упитанные, если не сказать, жирные, они уверенно передвигались по свалке на своих тонких лапках, переваливаясь с бока на бок, и даже не пытались взлететь, хотя сквозь налипшую на их оперение пыль виднелись очертания некогда функциональных крыльев.

– Кто это? – изумленно спросил у отца Саша.

– Чайки, – ответил тот равнодушно.

Это было непостижимо. Саша брел за отцом, потрясенный увиденным. Как сочетались те гордо реющие в голубом небе или качающиеся на волнах аристократы моря с вот этими жирными опустившимися, сварливыми, жестокими существами, питающимися отбросами со скотобойни? И как происходит это падение в прямом и переносном смысле? И много ли времени оно занимает? Ответы на эти вопросы можно было бы получить, проследив за судьбой одной из чаек, которая выделялась на общем фоне. Фролов сразу обратил на нее внимание. Было видно, что ее «падение» еще не приняло необратимый характер. Она выглядела так, как выглядит обыкновенная морская чайка. В компании ожиревших крикливых существ она была явно чужой. Чужой для всех. Поэтому ее никто и не уважал – ни домашние животные, ни пернатые родичи. Ее отгоняли, на нее кричали, гавкали и мяукали. Она же, словно потерявшая привычные ориентиры, испуганно отпрыгивала и взлетала, но свалки не покидала. Возможно, потому что верила, что рано или поздно станет здесь своей. Возможно, потому что уже не представляла себе другой обстановки и понимала, что надо приспосабливаться.

Несколько раз потом Саша встречал в литературе описания бродящих по помойкам чаек, но ничто не могло перебить то первое личное впечатление.

После этой прогулки родители большую часть времени проводили либо в прохладном холле лечебницы, либо на пляже и редко куда-то выходили. Но если все-таки решались на прогулку, Саша неизменно отказывался – боялся снова увидеть тех чаек. Но почему, и сам не знал – они были не страшными, просто противными.

Впрочем, и на пляж он не рвался, хотя и ходил, поскольку в номере было слишком душно. На берегу, предоставленный сам себе, он откровенно скучал. Пересыпал песок и гальку из одной кучи в другую, строил лабиринт и пускал по нему пойманную громадную мокрицу. Пытался читать, но почему-то совершенно не мог сосредоточиться – видимо, из-за жары. Единственным развлечением была большая и шумная семья из Малороссии, которая изо дня в день располагалась неподалеку от Фроловых. Говорили они то на русском, то на украинском, словно никак не могли отдать предпочтение одному из языков. Это были четыре пожилые женщины и мужчина лет шестидесяти пяти, басовитый, лысый и веселый. Все они были каких-то невероятных раблезиански-рубенсовских объемов. Женщины походили на кадки с тестом, в которые явно переложили дрожжей. Тесто лезло, вываливалось, вытекало. А они время от времени заправляли его обратно. Когда они ложились, казалось, что тела их вот-вот растекутся, а после испарятся под палящими лучами солнца. Когда вставали, то тяжело кряхтели и опасливо озирались, словно боялись, что какая-то часть их необъятных телес может, оторвавшись, остаться на песке. Мужчина был немногим худее – при смехе у него подпрыгивало волосатое брюхо и тряслась грудь, сильно напоминавшая женскую. Самым удивительным было то, что вся эта живая масса прыгала, шевелилась и переливалась вокруг белобрысого, а главное, невероятно худого мальчика лет шести, которого все называли Вадиком. Именно он был последним (и, судя по всему, главным) участником этой странной семейки. Вадик называл мужчину «дедой», а женщин «бабушками», хотя последних было четверо, и это сильно удивляло наблюдавшего за ними Сашу, у которого не было ни одной, но который твердо знал, что такое их количество противоречит законам природы. Однако, поскольку семья была явно малороссийская, одиннадцатилетний Фролов предположил, что, возможно, на Украину эти законы природы не распространяются и количество бабушек с дедушками там не ограничено. Отчасти он был не так далек от истины. Клановая близость на Юге всегда выше, чем на Севере, поэтому близким родственником здесь на полном серьезе называют троюродного брата внучатого племянника.

Но если с количеством бабушек маленький Фролов более-менее разобрался, то понять, почему при таком обилии бабушек столь скупо представлена мужская часть семьи Вадика, не мог. Нет, он, конечно, знал, что где-то идет война, но как-то не очень связывал ее с жизнью мирного населения в тылу. Ему казалось, что в войне в основном участвуют какие-то отдельные русские люди, которые как бы даже специально для этих целей и рождаются. А вот командовать ими отправляются уже нормальные, а главное, хорошо знакомые ему лично люди: папа или, например, папины приятели, дядя Миша или дядя Володя. Он очень хотел расспросить Вадика насчет причин полового перекоса в его семье, но, во-первых, Вадик был сильно младше и Сашу, считавшего себя уже взрослым, коробила мысль об общении с таким карапузом. Во-вторых, вокруг Вадика кипела такая бурная жизнь, что подступиться к нему было нелегко. Казалось, он нужен и бабушкам, и дедушке, и, видимо, вообще всем своим родственникам, как воздух. Саша попытался представить, что бы они делали, приключись с их обожаемым внуком какая-нибудь беда, но у него ничего не вышло: если из картины пропадал Вадик, следом пропадали и все остальные – их существование без Вадика тут же теряло всякий смысл и оправдание. В то время как Сашины родители занимались каждый своим делом, не обращая никакого внимания на сына: отец читал газету, мама какую-то книгу, бабушки из соседней семьи беспрерывно спорили друг с другом на предмет, надо ли Вадику надеть панамку от солнца или нет, можно ли ему купаться или пока лучше подождать и так далее. Вадик явно уставал от этих бесконечных перепалок, предпочитая обращаться исключительно к деду, видимо, как к равному и единственному адекватному человеку в своем окружении.

– Деда, смотри! Я тоже курю! – радостно кричал он, засовывая в рот папиросу деда.

– Вадик! – тут же истошно вопила одна из бабушек и бросалась отбирать папиросу, но Вадик умело перекладывал папиросу из одной руки в другую и убегал, взметая розовыми пятками фонтанчики песка. Бабушки тут же наваливались всем своим могучим квартетом на деда:

– Толя!

– А шо Толя?! – морщился тот.

– Ты шо, не бачишь? Дитя в рот курево сует, а ты стоишь дурень дурнем. Як столб телеграфный. Ну шо ты лыбишься?

– Ну а шо я маю робити? – с характерным украинским взвизгом в начале фразы и с замедлением в конце спрашивал мужчина.

– Ты дед или просто погуляти вышел? Поди, вiдбери у дитя папиросу и будем считать, шо ты дед.

– Тююю… – тянул мужчина и неожиданно взрывался прокуренным смехом. – Да як я у нэхо вiдберу? Он же бегает, шо твой таракан. Вадик! Вадик! Иди к деду, дитя бисово! Не балуй!

Наконец, совместными усилиями семья ловила Вадика, отбирала измятую папиросу и долго, смакуя каждую деталь, обсуждала инцидент. До тех пор, пока Вадик не придумывал что-то новое: например, начинал лезть по спине одной из сидевших бабушек, словно на горку.

– Вадик, – говорила та с нарочитой строгостью, пытаясь стряхнуть внука. – Мне это перестает нравиться.

Вадик слезал, но тут же принимался кидаться песком. И так до бесконечности.

Наблюдая за этими живыми картинками, Фролов с изумлением отметил про себя то, что мир крутится вокруг Вадика. Причем без малейшего усилия со стороны Вадика. И даже он, Саша Фролов, невольно вовлечен в эту орбиту (хотя бы тем, что наблюдает за этим безобразием). Он не знал, плохо это или хорошо для будущей жизни Вадика. Может, подобное отношение со стороны родственников только избалует белобрысого хулигана и усложнит ему жизнь. А может, наоборот – он научится управлять этим миром. Одно было точно – Вадик рос с осознанием собственной нужности. Этого у Фролова никогда не было. Может, поэтому он так страдал от своего нынешнего романа с Варей – коэффициент нужности в отношениях с ней равнялся если не нулю, то был где-то рядом. Зато вокруг нее кружился весь мир. Включая Фролова. Кружился, кружился…

Фролов почувствовал, что от этих мыслей у него самого начала кружиться голова. Он понял, что это не сон, а черт-те что, и снова открыл глаза. Он вдруг вспомнил, что завтра на киностудии состоится показ его фильма. Придет руководитель объединения Кондрат Михайлович. Соберется худсовет. После чего наверняка будет неприятный разговор. На приятные Фролов уже давно не рассчитывал. Ему вдруг стало так тошно, что он неожиданно для себя заснул. Видимо, в его организме сработал какой-то малоизученный наукой предохранитель.

«Сколько еще неизведанных тайн в человеке», – успел подумать Фролов прежде, чем провалиться в глубокий сон.

Глава 2

В 1933 году на молодой киностудии «Белгоскино», в то время еще базирующейся в Ленинграде, было создано небольшое экспериментальное объединение «Ревкино», целью которого было дать шанс молодым творцам. Руководить им был назначен Кондрат Михайлович Топор, опытный функционер, который, собственно, и «пробил» это объединение. Фамилия его, конечно, служила прекрасным поводом для зубоскальства. Если Кондрат Михайлович становился на сторону режиссера и в итоге что-то получалось, то это называлось «каша из топора». Если же Кондрат Михайлович заступался за режиссера, но заступничество не приносило плодов, это называлось «написано пером, не вырубить топором». И действительно, вопреки фамилии, а может, и нарочно в пику ей, Кондрат Михайлович сплеча не рубил, был человеком добродушным, осторожным и пожалуй что неглупым. Последнее, впрочем, было довольно трудно сказать наверняка, ибо он никогда не говорил от своего лица, а только от имени партии или, на крайний случай, народа. У него просто было неглупое лицо. Ничего не меняя по сути, это почему-то утешало, когда Кондрат Михайлович принимался громить сценарные заявки молодых режиссеров. В пользу его ума (а может, и хитрости) также говорил тот факт, что он продержался руководителем объединения почти восемь лет и за это время ни разу не подвергся никаким взысканиям по партийной линии. Правда, и особых успехов на его счету не было, если не считать нескольких документально-пропагандистских короткометражек.

Имелось и два художественных фильма: один про Гражданскую войну, другой про авиаконструкторское бюро, где, как водится, новый метод руководства молодого коммуниста противопоставлялся неэффективному методу ретрограда с говорящей фамилией Устарелов. Но ни один из них на экраны не вышел. Второй, потому что в нем противопоставлялись два, в общем, правильных советских человека, а стало быть, это была борьба добра с добром, что уже не приветствовалось (приветствовалась тема зла в виде вредительства или шпионажа), даром, что фильм не был комедией. А первый не вышел на экраны по чистому невезению. Он был послан в Москву для показа на даче у Сталина, но вождь, едва услышав, что сейчас будет показан фильм про Гражданскую войну, отмахнулся, поморщившись:

– Нэ хочу опять про войну.

Видимо, был не в настроении. Этого короткого отзыва хватило для того, чтобы фильм вернуть на студию с короткой, туманной и убийственной формулировкой «кинокартина имеет ряд серьезных недостатков и требует доработки». Что означает эта претензия, никто не понял, но рисковать или переспрашивать не решились – боялись привлечь лишнее внимание. Мало ли. Начнешь расспрашивать – возьмут и обнаружат что-то похуже «недостатков» – например, контрреволюцию. В общем, фильм от греха подальше запихнули в какой-то пыльный архив, где он благополучно и сгинул во время войны. Убытки списали за государственный счет. Был фильм – нет фильма. Кстати, много лет спустя, уже в конце пятидесятых, были найдены обрывки пленки этой самой картины с отбракованным материалом. Из них был смонтирован фильм, состоявший из отдельных кадров, а также наложенных субтитров, поясняющих происходящее. Это позволило некоторым историкам кино настолько вольно интерпретировать фильм, что в итоге тот был признан неизвестным шедевром сталинской эпохи, а режиссер объявлен новатором и гением. Сам режиссер очень удивлялся этой внезапной славе, ибо снимал фильм ради денег и по навязанному сверху сценарию, и в свое время был даже очень рад, что тот был смыт, хотя и потратил на него силы и время. Но сейчас, смущенный серьезным разбором отдельных кадров, оставшихся от фильма, постепенно проникся идеей собственной гениальности и умер в полной уверенности, что действительно снял антисоветский шедевр.

Фролов пришел на объединение во второй половине 30-х, горя желанием снимать кино. К тому времени он закончил Госкиношколу, успел поработать ассистентом у некоторых именитых режиссеров и даже мелькнул в массовке у Александрова. Все это далось не без труда, так как анкета Фролова была несколько подпорчена отцом, который принадлежал к самой ненавистной в тогдашнем СССР прослойке – дореволюционных военных. Хуже были только аристократы. Но полковник царской армии Фролов, к счастью (если подобный оборот здесь уместен), погиб в 1917 году на фронте незадолго до Октябрьской революции, а посему оставалась теоретическая (и спасительная) вероятность, что он мог бы встать на сторону красных, доживи он до Гражданской войны. Мать же была из небогатой купеческой семьи, что считалось терпимым недостатком.

На «Мосфильме» Фролов, однако, зацепиться не смог, хотя шанс был. Как раз в 1935 году режиссер Руберман снимал приключенческий фильм про поиски упавшего метеорита, но начались конфликты с группой, и он ушел. Фильм необходимо было доснять, а все режиссеры были заняты. Знакомый редактор представил руководству Фролова, и там после некоторых колебаний дали «добро». Фролов с горячностью неофита принялся за дело. Внес изменения в сценарий: углубил характеры, развил сюжетную линию, переписал финал, а также отбросил за ненадобностью кое-что из отснятого материала и заменил оператора. Однако его рвение не было оценено. Новый финал был назван упадническим, отношения между героями пошлыми, характеры мещанскими и так далее. А у свеженазначенного оператора всплыли какие-то родственники за границей, и его отстранили от работы. После чего Фролова осудили за проталкивание в кино политически неблагонадежных работников. В общем, все как-то не задалось. Сунулся Фролов и на студию детских фильмов, куда его рекомендовал бывший однокурсник по киношколе. Там он нашел соавтора, чтобы написать сценарий по рассказам Гайдара, но дело встало на уровне заявки. Ждали отмашки, но зря – в 1936-м, как назло, в том же «Союздетфильме» запустили фильм «Дума про казака Голоту» по повести Гайдара «Р.В.С.». Два фильма по одному и тому же автору показались руководству студии перебором. Фролову сказали, что рассказы Гайдара сейчас не актуальны, зато актуальна тема нового детского пионерского лагеря «Артек», где как раз этим летом пройдет смена пионеров-орденоносцев, отмеченных правительственными наградами, и вот было бы хорошо, если бы Фролов съездил и отснял документальный репортаж об этом эпохальном событии. Фролов возражать не стал, чтобы не портить отношения. Честно снял идеологически выдержанный фильм про образцовый лагерь, образцовых пионеров, заботу партии (и лично товарища Молотова), подрастающее поколение и дружбу между народами. Хотя до дружбы народов было еще далеко (иностранных гостей тогда еще не принимали) – важнее были орденоносцы.

Закадровый текст написал сам Фролов, хотя его сильно корежило от пафосного задора, которым обычно приправляли подобный комментарий. Зато сочинялся текст легко – как трескучая газетная передовица. К тому же в некотором роде это была художественная работа, ибо к реальной жизни не имела никакого отношения.

«Миша Кольцов в своем городе – герой. Его имя здесь знает каждый. Ведь именно Миша со своим пионерским звеном отправился на сбор картофеля в совхоз имени Кирова. И именно благодаря ударному труду слаженной бригады Кольцова совхоз добился значительных успехов в осуществлении намеченного партией пятилетнего плана. Посмотрите, как внимательно Миша слушает пятиклассника Кирилла, пионера-орденоносца из Мурманска, который демонстрирует артековцам собранную им модель военного корабля. Кирилл обещает Мише, что когда-то они вместе совершат кругосветное путешествие на настоящем корабле. Что ж, Миша, большому кораблю – большое плавание!»

На самом деле никакого добровольного почина со стороны пионера Кольцова не было, и Фролов это знал. Просто в местном облисполкоме узнали, что в соседней области есть свой пионер-орденоносец и подумали: «А чем мы хуже?» Стали искать своего героя. Разослали ориентировку по всем школам в районе. Так, мол, и так – требуется активист, отличник, примерный сын и гордость класса. Поспешность была такой, словно искали не будущего героя, а матерого преступника. В итоге сошлись на кандидатуре Кольцова и быстро снарядили того (и еще с десяток пионеров) помогать совхозу. В совхозе детей приняли, мягко говоря, без энтузиазма, поскольку те только путались под ногами и мешали, а план совхоз и без них выполнял. Но против линии партии председатель совхоза идти не осмелился. В итоге пионерам на скорую руку организовали «трудовой подвиг», приписали все, что только можно было приписать и отправили отчет наверх. Отправили, не проверив – видимо, просто посчитав, излишним корректировать выдуманные цифры в угоду реальным человеческим возможностям. Беда была в том, что, согласно поспешно составленному отчету, каждый пионер в среднем собрал по полторы тонны картошки, что означало убойный круглосуточный труд в течение двух недель. При таких темпах пионеры-герои должны были по всем законам природы вернуться домой в закрытых гробах. Но наверху не только не удивились вернувшимся живыми детям (там уже давно ничему не удивлялись), а, наоборот, одобрительно покачали головами. Кольцову дали орден и путевку в «Артек». Остальных пионеров наградили почетными грамотами. Кстати, после «Артека» Кольцов (видимо, посчитав, что его жизненная миссия выполнена) бросил школу, связался с уголовниками и начал пить. В итоге проиграл в карты свой орден и к пятнадцати годам оказался в детской исправительной колонии. Выйдя оттуда, отправился по совету дружков на воровские заработки в Астрахань, где по пьяной лавочке свалился за борт корабля, на котором отмечал свой день рождения, в Волгу. Спохватились поздно. Тело так и не нашли, решив, что его унесло течением в море. Так что слова Фролова «большому кораблю – большое плавание» оказались в некотором роде пророческими. По крайней мере, во второй своей части.

Материал про «Артек» очень понравился, и Фролову предложили остаться в Крыму, дабы продолжить начатое дело – периодически снимать такую хронику из пионерлагеря. Однако Фролов, который все еще не терял надежды стать полноценным художником, наотрез отказался. Точнее, он съездил в лагерь еще раз, а потом начал торговаться – мол, «Артек» «Артеком», но, может, дадите возможность поставить что-то художественное.

Руководство обещало подумать, но, поскольку все сценарные заявки Фролова были, мягко говоря, небезупречны в идеологическом плане, в итоге отказало.

В это самое время Фролов услышал, что на Белгоскино создано какое-то объединение, где ждут не дождутся молодых кинематографистов. В декабре 1937 года он перебрался в Ленинград. А в 1939 году в Минск.

Глава 3

Деревня Невидово была столь крошечных размеров и находилась на таком отшибе в географическом и идеологическом смысле, что все великие почины советской политики доходили сюда с большими опозданиями, если вообще доходили. Равноудаленная как от какого-либо крупного белорусского города, так и от границы, окруженная бескрайними болотами, деревня была похожа на остров в бушующем море хаоса истории.

Здесь имели некоторое представление о революции и Ленине (хотя после Брестского мира оказались оккупированы немцами), частично знали о Гражданской войне (в 19-м году забредали в Невидово какие-то конные красноармейцы, оборванные и злые), краем уха слышали о Сталине и каких-то колхозах, но уже понятия не имели о пятилетках, индустриализации, стахановцах и прочих атрибутах советской действительности (или пропаганды?). Последнее было совсем неудивительно, ибо после Рижского договора 1921 года, согласно которому Западная Белоруссия отошла к Польше, деревня очутилась как раз в отданной Польше части. Таким образом, советская жизнь со всеми ее новостройками и великими починами прошла абсолютно мимо невидовцев. Впрочем, как и европейская жизнь, поскольку Невидово по чистому недоразумению не было обозначено ни на одной географической карте. А в 1939-м вся Западная Белоруссия вернулась в лоно Советской России, и невидовцы, сами того не подозревая, снова стали советскими гражданами. На самом деле, искренне считая себя белорусами и даже изредка вставляя белорусские словечки, невидовцы происходили из так называемых государственных крестьян, которые еще при Петре Первом получили особые привилегии, хотя и были прикреплены к земле. После опустошительных (в который раз) военно-политических действий на территории невезучей Белоруссии (а именно сразу после войны с Наполеоном) для восстановления экономики и демографии из России туда были отправлены государственные крестьяне. Среди них были и те, кто занял опустошенную, но живописную область посреди Кузявиных болот. Что называется, подальше от греха. Отчасти эта стратегия оправдала себя, ибо каждый раз, когда начинался большой межгосударственный дележ, Невидово автоматически переходило из рук в руки, но без разрушительных последствий, столь обычных при подобном перенесении государственных границ.

Оборотной стороной политического невежества невидовцев было полное игнорирование технического прогресса. Кино сюда ни в немецкие, ни в советские, ни в польские времена не привозилось. Агитаторы тем более не приезжали. Радио тоже не было, как не было и электричества. Жили невидовцы своим хозяйством и ни в каком общественном строительстве участия не принимали. Тем более что с них и не спрашивали. Случайные люди сюда не заходили. Лишь однажды в 1919 году забрел в деревню лихой отряд местного анархиста и головореза Жданько, но быстро исчез. Следом явились красноармейцы, пытавшиеся изловить банду Жданько. И тоже быстро умчались. Оставив на память одинокий телеграфный столб посреди деревни. Славные бойцы Красной армии, видимо, собирались наладить связь города и деревни, но ни поставить остальные столбы, ни протянуть провода времени не хватило. Отряд красноармейцев покинул Невидово, чтобы вернуться «опосля», когда будет разбита банда Жданько. Но «опосля» не вернулся, потому что безнадежно увяз в Кузявиных болотах, окружавших со всех сторон деревню. А когда, потеряв по дороге добрый десяток бойцов, наконец, добрался до «твердой земли», то был встречен шашками и ураганным огнем засевшего в засаде Жданько. В итоге все красноармейцы полегли.

С тех пор в Невидово никто не попадал. А в 1939 году Западная Белоруссия воссоединилась с остальной Белоруссией и вошла в состав Советского Союза. Впрочем, об этом невидовцы тоже узнали с опозданием, поскольку с объяснениями к ним никто не приезжал, а они и так были уверены, что живут в России. И лишь в октябре 1940 года в Невидово случайно заехал какой-то большой начальник. Именно случайно, поскольку ехал он в совершенно другое место, но сбился с пути и полдня проплутал в лесу, где его «ЗиС-101» лишился одной фары и получил несколько вмятин. Последнее было неудивительно, ибо шофер из чиновника был никудышный, а своего водителя он отпустил на свадьбу к брату.

Оказавшись в Невидове, чиновник сильно смутился отсутствием каких-либо признаков советской власти: как вторичных, вроде кумачовых транспарантов, государственных флагов, портретов вождей и пр., так и первичных, вроде сельсовета или хотя бы клуба. Зато имелась деревянная церквушка – целая и невредимая. Не меньшее удивление у чиновника вызвало и отсутствие людей на улице. Это можно было бы объяснить сбором урожая, но в округе не было ни рек, ни пашен, лишь сплошные леса да болота. Заметив какого-то старика, который стоял около раскидистого дуба и задумчиво разглядывал спускающуюся с ветки гусеницу, начальник очень обрадовался и, бибикнув, окликнул того через приспущенное стекло. Невидовский старожил дед Михась с удивлением посмотрел на машину и, оставив гусеницу, подошел. Здороваться с чиновником не стал, зато стал оглядывать «ЗиС», постукивая костяшками пальцев по разным частям его корпуса, словно проверяя качество металла.

Большого начальника сильно покоробило это флегматичное выстукивание, но ему не хотелось начинать разговор с конфликта, тем более что машины было не жаль – она все равно нуждалась в капитальном ремонте. Первым делом он поинтересовался, «где тут председатель колхоза». Михась, не прерывая постукиваний, ответил загадочным встречным вопросом:

– А ежели такую машину в болото столкнуть, долго ль ей тонуть?

Раздраженный глупостью встречного вопроса, начальник упрямо переспросил насчет председателя колхоза. На этот раз Михась оставил машину в покое и стал долго тереть лоб, после чего выдал лаконичный ответ: «Чего нет, того нет».

Начальник растерялся, но виду не подал и даже решил подыграть шутнику.

– Может, и колхоза нет? – сыронизировал он.

– Может, и нет, – безо всякой иронии ответил Михась.

– Может или нет? – начал терять терпение чиновник.

Михась снова потер лоб, но ничего не сказал, так как почувствовал, что отсутствие какого-то колхоза расстраивает собеседника.

– Ну, хорошо, – мысленно чертыхнувшись, отступил чиновник. После чего зашел с другого фланга. – А поселковый совет есть?

– Совет? – удивился Михась и стал еще сильнее тереть лоб, желая продемонстрировать работу мысли, хотя на самом деле не понимал, о чем речь. – Да а на кой ляд он нам?

Спросил без злобы, а даже с интересом – может, и вправду, полезная штука, этот совет.

– Значит, нет, – подытожил чиновник.

– Значит, нет, – ответил Михась.

– Зато церковь, как вижу, стоит?

Михась обернулся и посмотрел на церковь. Она действительно стояла. Смущенный очевидной глупостью вопроса, он замялся, но затем все же ответил:

– Стоит.

После паузы добродушно пояснил:

– А чего ей не стоять? Хлеба не просит. Только служить некому. Любопытный факт. Был у нас дьяк, но поехал в Москву лет двадцать назад, да так и не вернулся. С тех пор ждем. Может, загулял, а может, еще что. У нас в 17-м году такой случай был. Я только-только с фронта вернулся. Не потому что война закончилась, а надоело мне как-то. Митька Филимонов, Николин сын, поехал в город жену себе искать. Сказал, женюсь, привезу невесту, свадьбу справим. Ну и уехал. А вернулся через восемь лет. Мы уж его к тому времени похоронили. Слыхано ли, чтоб восемь лет ни слуху ни духу. А он вдруг возьми, да и приедь, живой-здоровый. Правда, без обеих рук. И глухой, как тетерев. Ну и без невесты. Оказывается, как он поехал, так там революция приключилась. А после война новая. Ну, ему обе руки и оттяпало. Любопытный факт. Оттяпало не потому, что подстрелили или еще что. А потому что пьяным полез к бабе, а она бабой командира евойного была. Командир осерчал и шашкой хлобыстнул Митьку по рукам. А слух Митька потерял взаправду от снаряда. Так что кое в чем через войну все-таки пострадал. А вот против кого воевал, мы так и не поняли. Говорит, против белых каких-то. Так, а мы что, африканцы какие? Мы ж тоже белые. Врет, наверное. Но это теперь все равно не узнать, потому как Митьку прошлым летом кабан в лесу пропорол. Вусмерть. А дьяка нет. Дьяк уехал в Москву и не вернулся.

Тут рассказ неожиданно оборвался и повисла пауза.

Чиновник, слегка ошарашенный подробным рассказом о каком-то Митьке Филимонове и запоровшем его кабане, выждал несколько секунд, чтобы собраться с мыслями.

– Ну а партийное руководство имеется хотя бы?

Дед Михась смутился и, как всегда у него бывало при смущении, сморкнулся. Он уже понял, что имеет дело с идиотом, у которого что ни вопрос, то какая-то чепуха. Михась слыхал, что в больших городах имеются специальные лечебницы для дураков, и он также слыхал, что дураки из этих лечебниц иногда сбегают. Правда, он не слышал, чтобы дураки сбегали на таких машинах, но кто его знает, как у них там в городе.

– Руководства отродясь не было, – пожал он плечами. – Мы ж люди вольные…

– Какие еще в жопу вольные?! – взвизгнул чиновник, выйдя, наконец, из себя. – Вы что, не знаете, какая власть на дворе?!

– Неужто снова царь? – побледнел Михась и почему-то перекрестился. Но, перекрестившись, смутился и тут же от смущения сморкнулся.

Оторопев от этой комбинации, а также встречного вопроса, чиновник замолчал.

«Товарищ, видимо, идиот», – подумал он про себя. Он слыхал, что в селах еще встречаются местные дурачки, которые отчаянно не желают умнеть. И все же искреннее удивление, с которым отреагировал Михась на вопрос о власти, смутило чиновника. В голове у него возникло фантастическое предположение, что в своих блужданиях по лесу он случайно пересек границу и оказался в Польше, в одной из русскоговорящих деревень. Предположение было не таким уж фантастичным, ибо со всеми этими передвижениями границы туда-сюда можно было и запутаться.

– Вы русские или не русские?! – выдавил он, наконец, и едва не зажмурился в ожидании ответа.

– Ну, какие ж мы русские? – удивился Михась.

Чиновник побледнел и наверняка покачнулся бы, если бы стоял на ногах. Но поскольку сидел за рулем, то только чуть-чуть накренился телом вправо, словно заложил невидимый вираж. В голове понеслись картины одна страшнее другой. Причем скорость мысли была столь высокой, что за какую-то долю секунды чиновник успел проститься с семьей, представил все варианты грядущего ареста, а также на всякий случай мысленно посетил свой собственный допрос в НКВД, где дал внятное и, как ему показалось, убедительное объяснение этому пересечению границы.

– Русские – это русские… А мы белорусы. Но с русскими корнями, – неожиданно закончил Михась, и все картины в голове чиновника исчезли, словно рисунки на песке, смытые набежавшей волной.

Он с облегчением выпрямился и даже приосанился. Голосовые связки снова налились строгостью.

– А народ куда делся? По ягоды, что ли, пошел?

– Да не, – отмахнулся Михась. – Какие тут ягоды? Пошли смотреть, как Тимоха топиться будет.

– Какой еще Тимоха? – снова стал терять терпение начальник.

– Тимоха Терешин.

– Да зачем?!

– Так интересно ж.

– Интересно топиться?!

– Да не, топиться неинтересно. Интересно смотреть. А вообще не знаю, может, и топиться интересно.

Тут Михась вздохнул и с сочувствием посмотрел на чиновника.

«Жаль, все-таки, – подумал он, – когда человек таким дурнем уродился, что спрашивает, интересно ли топиться. А главное, что и сам, поди, не понимает, что дурной на всю голову».

Чиновник, однако, сдаваться не собирался.

– Да я не спрашиваю, зачем народ смотреть побежал! – закричал он. – Я спрашиваю, зачем Тимоха этот топиться пошел?!

– А бес его знает, – пожал плечами Михась. – Он каждый месяц топиться ходит.

– А что ж не тонет?

– Да мы ж его и спасаем, – удивился недогадливости собеседника Михась.

Чиновник едва не застонал, но сдержался.

– Ерунда какая-то… Советский человек ходит раз в месяц топиться… Бред…

В его партийной голове факт самоубийства, да еще ежемесячного, никак не сочетался с гордым званием советского человека. Хотя он и понимал, что область провела как-никак восемнадцать лет без мудрого надзора советской власти.

– Да какой он советский человек! – с досадой махнул рукой Михась. – Он наш, местный.

По-своему Михась был прав, ибо исходил из того, что советский человек – это сравнительно новое образование, о котором в Невидове, конечно, слыхали, но все же никак не предполагали, что и среди них могут завестись советские люди. Да и откуда? Не от сырости же. Но чиновник эту логическую цепочку явно не прочитал, а потому взвился, едва не стукнувшись головой об потолок салона автомобиля.

– Раз в советской деревне живет, значит, советский! И вообще, товарищ, вы, как я погляжу, отличаетесь исключительной несознательностью. Как будто не для вас революцию делали!

Михась виновато опустил голову. Но не потому, что чувствовал себя виноватым или считал себя недостойным сделанной кем-то революции, а потому что не знал, что говорить.

– Ну а деревня как называется? – устало спросил чиновник после паузы.

– Наша?

– Нет, наша! – съязвил тот. – Ваша, ваша! Чья ж еще?

– Ты что-то меня совсем запутал. То она наша, то советская…

– Эта деревня! – закричал чиновник, чувствуя, что сходит с ума.

– Невидово.

– А чего ж на карте ее нет?

– Не знаю, – смутился Михась и, естественно, тут же сморкнулся.

– Ладно, – с какой-то угрозой в голосе сказал чиновник. – Я вам организую советскую власть, а то разболтались…

Михась ничего не сказал, но про себя подумал, что чиновник все-таки конченый идиот, ибо, если советскую власть надо организовывать, значит, ее нет. Но как же ее может не быть, если он сам до этого сказал, что деревня советская? Но поскольку он слышал, что спорить с идиотами бессмысленно и даже опасно, оставил эти соображения при себе.

– Как тут лучше выехать? – бросил чиновник через окно напоследок.

– Так это… ежели мимо Кузявиных болот и аккурат через Лысую опушку, то куда-то выедешь… Держись лева, там, где ели.

Чиновник недовольно хмыкнул, нажал на педаль газа, и автомобиль, взметнув сухое облако коричневой пыли, скрылся.

По дороге чиновник представлял, как будет рассказывать об этой деревне своим знакомым и ему никто не будет верить. Он даже рассмеялся один раз, вообразив их удивленные лица. Но увидеть их лица ему было не суждено, так как по приезде домой в Минск он был немедленно арестован как английский шпион. Оказывается, пока он мотался по делам и блуждал в лесах рядом с Невидово, на него поступил донос, где утверждалось, что по ночам он тайно передает какие-то радиограммы на иностранных языках, в частности, несколько раз отчетливо повторил фразу на английском «where is my hat?» На самом деле чиновник ничего не передавал, а только вслух учил английский по школьному учебнику сына, поскольку на днях ему предстояло принять делегацию английских коммунистов. Но в НКВД над такой наивной отговоркой только посмеялись, однако на всякий случай решили проверить. Тут бы и прикусить язык чиновнику – авось намотали б лет десять, все лучше, чем расстрел, но на свою беду, то ли от волнения, то ли от желания помочь славным органам и тем самым заслужить прощение, он принялся рассказывать про деревню, где о советской власти слыхом не слыхивали и вот хорошо бы ее проверить. Энкавэдэшники, которые уже представили себе, как арестуют целую антисоветскую деревню и сколько медалей они получат за раскрытие заговора такого масштаба, стали требовать от чиновника указать на карте месторасположение деревни.

– Так ее ж нет на карте! – почти застонал чиновник. – В том-то все и дело!

– То есть, как нет? – переглянулись чекисты.

– Не указана!

– А как же вы ее нашли?

– Да случайно! Заблудился и набрел.

– Случайно, значит? – недоверчиво переспросили работники НКВД. – А называется как?

– Небитово. Или Нелидово. Или…

Тут чиновник понял, что вляпался по самые уши, причем по собственной вине, потому что с перепуга напрочь забыл название деревни.

– Запамятовал я, – выдавил он наконец и максимально жалостливо посмотрел на чекистов.

– Не хотим вспоминать, значит, – подытожил главный следователь, мысленно потирая руки. – А где секретная карта?

– Какая еще секретная карта? – пересохшими губами прошелестел чиновник.

– Ну, по которой вы ездите в деревню, где передаете в свой центр разведданные и прочую информацию, – охотно разъяснил следователь.

«Господи, – мысленно ужаснулся чиновник, – ну что ж за идиоты? Зачем бы я стал говорить про деревню, если б был на самом деле был шпионом?! Здесь же нет логики».

Он даже хотел задать этот вопрос вслух, но каким-то шестым чувством понял, что это бессмысленно – петля затянулась.

Энкавэдэшники в свою очередь тоже подумали, что им попался исключительный идиот, потому что только идиот мог умудриться фактически признаться в шпионаже, хотя его никто за язык не тянул. Может, и здесь бы пронесло чиновника, но буквально на днях в местное отделение НКВД пришла тайная разнарядка, что надо «давать план» – то есть изловить и расстрелять пару-тройку шпионов. Короче говоря, бедолагу-чиновника приговорили к расстрелу и в тот же день приговор привели в исполнение. Таким образом, информация о Невидове затонула, не успев всплыть.

А Михась никому ничего о визите рассказывать не стал. Побоялся, что ему не поверят – дурак дураку рознь, а этот городской был невероятным дураком. И хорошо, если только не поверят, а то могут и высмеять – мол, сам дурак, коли с дураком стоял, лясы точил, время терял. В общем, для рассказа тема была бесперспективная.

Самое интересное, что когда того несчастного чиновника вели по коридору, где обычно и происходил расстрел, он вдруг вспомнил название деревни и радостно закричал, обернувшись:

– Невидово!

И в ту же секунду увидел направленное в лицо дуло пистолета. Палач, испуганный этим внезапным криком и разворотом, замер, придержав палец на курке:

– Что?

Он уже понял, что неожиданный выстрел в затылок не выйдет. И хотя в лицо никогда не стрелял, теперь выбора не было.

– Деревня Невидово называется, – неестественно членораздельно прохрипел белый, как простыня, чиновник, уставившись немигающим взглядом прямо в черную воронку дула.

– Аа, – понимающе протянул палач и нажал курок.

Глава 4

Ровно в полдень Фролов вошел в просмотровый зал объединения «Ревкино». Там уже сидели несколько представителей худсовета: трое мужчин и одна женщина, а также Кондрат Михайлович Топор, по лицу которого было видно, что он, как и Фролов, ничего хорошего от просмотра не ждет. Фролов и вправду не строил никаких иллюзий насчет реакции худсовета на свою картину. Уже на стадии заявки, а позже и сценария он внес достаточно много поправок, и было бы странно, если бы сейчас готовый фильм был принят без каких-либо претензий. Любая драма или мелодрама, действие которой разворачивалось в дореволюционные годы, априори вызывала нахмуренные брови. Все боялись, что под прикрытием дореволюционной реальности художник может попытаться протащить что-то идеологически неверное. А если автором числился какой-то литературный классик, так тем более. Ведь признанным классиком вдвойне удобно прикрываться. В случае с Фроловым этим хрупким щитом служил Чехов. Его «Вишневый сад», который и служил сценарной основой фильма, в глазах советской власти был произведением почти правильным. По крайней мере, юмор Чехова легко трактовался как ироническое отношение автора к оторванным от народа и народных чаяний героям. А то, что в эту компанию угодил и зовущий в светлое будущее Петя Трофимов, так ничего страшного – он ведь пока тоже только мечтатель. Не дорос, так сказать, до понимания марксизма. Однако в фильме Фролов, сознательно или нет, сместил уже ставшие привычными акценты. И вернул усмешке Чехова горечь. Героев стало по-человечески жаль. Одних, потому что они запутались, других, потому что еще не понимали, что запутались. Всех. И Раневскую, и Гаева, и Трофимова, и даже дельца Лопахина. И когда последний требовал веселья в честь окончания торгов и рычал в предвкушении ближайшей вырубки сада, то выглядел так, словно сам в себе что-то вырубил. И чувствуя это, стенал от невозможности что-то исправить: «Скорее бы изменилась как-нибудь наша нескладная, несчастливая жизнь!» Жаль было и вишневого сада, ибо он был просто красив. А красота не имеет практического смысла и не измеряется деньгами. Но главное, она не поддается идеологии, ибо свободна.

Нельзя сказать, что Кондрат Михайлович так уж был доволен сценарием, но просто в то время у него не было выбора – по спущенной сверху разнарядке объединение обязано было выпускать хотя бы одну картину в год. И если в 1940 году «Ревкино» эту задачу с грехом пополам выполнило – выпустив тот самый злополучный фильм про Гражданскую войну, то в нынешнем 1941-м дело слегка застопорилось. Первая картина на тему коллективизации была настолько художественно слабой, что ее забраковали и безо всяких идеологических придирок. Была и вторая лента, но она застряла на полпути – там бесконечно менялись режиссеры, которые по ходу съемок переписывали сценарий. Кроме того, половина отснятого материала оказалась производственным браком. Из-за бесконечных задержек к чертям летели все договоренности с актерами, которых теперь надо было собирать из разных городов, чтобы хоть как-то доснять начатое. Так или иначе оставался только Фролов со своим «Вишневым садом». Тема была не самой идеологически-выверенной, но ведь и план нужно было давать. А классика худо-бедно, но «проходила». Если зарежут, думал Кондрат Михайлович, ничего страшного – главное, чтобы ничего политического не «пришили». Во время просмотра он зорко поглядывал то на лица членов худсовета, то на сидящего через несколько кресел от него Фролова. Фролов, и без того нервный, ерзал, скрипя сиденьем. А по железобетонным лицам членов комиссии ничего невозможно было понять.

Наконец, свет зажегся. Члены худсовета немного пошушукались, а затем началось обсуждение. Первым встал некто Крапивин, похожий на мелкое насекомое, выросшее по неизвестной науке причине до размеров человека. У него были длинные усы, которые смешно шевелились, когда он говорил, и большие, похожие на мушиные, базедовы глаза. Сходство с насекомым усиливала яростная жестикуляция, в ходе которой возникало ощущение, что у него не две руки, а как минимум четыре. Крапивин обрушился на фильм с гневом отвергнутого влюбленного.

– Я уважаю Кондрата Михайловича, – начал он, и усы его зашевелились в такт губам, – знаю его как большевика, верного идеям ленинизма-сталинизма. Но что же мы только что увидели? Мы увидели пошлую историю о том, как бедные зажравшиеся люди мечутся в поисках какого-то там личного счастья. Где же борьба народных масс с вековой несправедливостью? Где возмущение автора безнаказанностью старорежимных эксплуататоров? Где обличительный пафос? Все утонуло в пошлой мещанской мелодраме. Да, Чехова мы знаем как талантливого обличителя не только мелких человеческих пороков, но и социальной несправедливости. Однако мы также знаем, что Чехов как мыслитель не дорос, да и не мог дорасти в силу объективных причин, до истинного понимания природы гнилого царизма и необходимости пролетарской революции. Наша задача – не просто безропотно следовать его слову, но и выразить наше отношение к написанному им. Стало быть, помочь ему обрести это понимание, пускай и посмертно.

Тут усы неожиданно перестали шевелиться, и Крапивин замолчал, видимо, посчитав излишним что-либо пояснять.

Фролов хотел было возразить, что снимал фильм в первую очередь о людях, об их мечущейся природе и невыраженных чувствах, но Крапивин как будто почувствовал готовящееся возражение и ожил. Первыми ожили его смешные усы.

– Любовь, товарищи, в том примитивном смысле, в каком понимали ее до революции, умерла. Пора бы это понять. Любовь, товарищи, это не цветочки и не вздохи на лавочке, а глубокое понимание необходимости обновления жизни и, если хотите, мировой революции, основанная на уважении и чувстве товарищества. Осознание важности борьбы, которую ведет пролетариат за свою свободу.

Фролов не понял, при чем тут, собственно, любовь, но возражать не стал – Крапивин говорил казенными законченными фразами, спорить с которыми было бессмысленно, – только впился пальцами в ручки кресла. Тут, однако, Крапивин снова перестал жестикулировать, замолчал и сел, а точнее, безвольно плюхнулся на место, словно брошенная кукловодом марионетка. После Крапивина встала дама лет тридцати, довольно симпатичная, если бы не хмурые сросшиеся на переносице брови и нездоровая агрессия в глазах.

– Полностью поддерживая товарища Крапивина, хотела бы сказать, что фильм не так безнадежен. Да, налицо некоторый идеологический просчет. Видимо, и мы где-то виноваты, раз позволили художнику сбиться с верного пути. Но я считаю, что необходимо внести более конкретные правки. Мы немного посовещались во время просмотра и сделали кое-какие предложения. Не буду озвучивать все из них – автор может ознакомиться с ними позже. Андрей Михайлович все записал. Но скажу, что образ Фирса идет вразрез с произносимым им текстом.

– Это как? – опешил Фролов, с трудом подавив растущее раздражение.

– Он говорит, что «перед несчастьем так тоже было: и сова кричала, и самовар гудел бесперечь». А на вопрос «Перед каким несчастьем?» – он глубокомысленно говорит: «Перед волей». Возникает пауза, и Фирс предстает перед нами этаким философом, который считает волю несчастьем.

– Но так написано у Чехова, – внутренне вскипел Фролов. – Что же вы предлагаете изменить?

– Не знаю, – пожала плечами дама. – Вы – художник, вам виднее. Думаю, надо вообще убрать этот разговор.

Фролов промолчал, а дама, откашлявшись, невозмутимо продолжила:

– Также необходимо изменить облик Трофимова. Он сильно окарикатурен.

– И как-то жалок, – подсказал шепотом кто-то из комиссии.

– И как-то жалок, – добавила дама. – Кроме того, отмирающее дворянское сословие должно быть показано во всем своем безобразии, то есть со всей художественной большевистской прямотой и беспощадностью. А что мы видим сейчас? Людей, которых мы еще и жалеть должны! Пускай товарищ Фролов перечитает «На дне» Горького. Может быть, тогда он поймет, что похож на утешителя Луку, которого Горький осудил за бесполезное и, можно сказать, преступное сострадание.

Подумав, она добавила:

– И было бы неплохо, если бы в изображении дореволюционной жизни было бы больше острой социальной правды.

Закончив, она поправила серую юбку и села.

За ней встал тот самый шепнувший подсказку про «жалкого Трофимова» болезненно худой мужчина лет сорока. «Чахоточный», как мысленно обозвал его про себя Фролов.

– Товарищ Туманова, в общем, все ясно сказала, и добавить мне нечего. Кроме мелких замечаний, которые мы записали вот здесь на листке и которые, надеюсь, помогут молодому режиссеру исправить ошибки и встать на правильный путь в жизни и искусстве. Может, я наивный мечтатель, но я верю, что ему с нами по пути!

После чего зашелся в сухом кашле.

«С тобой разве что по пути в могилу», – мысленно сыронизировал Фролов.

Поставив эту пафосную точку в своей короткой речи, «чахоточный» протянул Кондрату Михайловичу исписанный с обеих сторон листок. Фролов вытянул шею и увидел, что последней цифрой в списке пунктов значилось «52». Чувствуя себя абсолютно раздавленным общим количеством, а главное, качеством замечаний, он, тем не менее, едва не спросил напоследок, было ли что-то, что им понравилось в фильме. Но вовремя понял, что такой вопрос отдавал бы ехидством, а это было бы не только неуместно, но и чревато.

«Вот и нет фильма», – подумал Фролов, но как-то без особой горечи, потому что неожиданно вспомнил, как, уходя сегодня утром от Вари, забыл галстук. Обнаружив нехватку, он, чертыхаясь, снова поднялся по каменным ступенькам до Вариной квартиры. Входная дверь была не заперта, и он спокойно вошел внутрь, но вошел тихо, как будто что-то предчувствовал. Варя, которая на момент его ухода делала вид, что крепко спит, теперь разговаривала по телефону. Заразительно смеялась и кокетничала. Фролов сразу понял, что на другом конце трубки какой-то конкурирующий спутник. Более того, Фролов мог с точностью до сантиметра определить, на каком витке находятся отношения между ним и Варей. Это было почему-то особенно горько. Как будто он был уже столь опытным, что пора бы и честь знать. Когда он вошел в комнату, Варя слегка смутилась, но умело скрыла смущение – лишь удивленно приподняла брови.

– Галстук, – сухо сказал Фролов и гордо сдернул темно-синий галстук со спинки стула.

– Не тот, – насмешливо сказала Варя, продолжая держать у уха трубку, и Фролов заметил, что сдернул, видимо, галстук мужа. Его был чуть темнее и лежал на сиденье стула.

«Даже галстук мой похож на чей-то», – с тоской подумал он.

Он исправил промах и, не попрощавшись, вышел. В груди ныло так, что, глядя на галстук, в голову лезла только одна мысль – удавить себя этим чертовым галстуком здесь и сейчас. А может, сначала Варю?

Фролов прерывисто вздохнул и убрал галстук в карман.

Глава 5

Когда все вышли из просмотрового зала и разбрелись по своим делам, Кондрат Михайлович подошел к Фролову. Это было знаком расположения, поскольку обычно режиссеры сами подбегали к нему.

– Послушай, Александр Георгиевич, – начал он, – я тебя уважаю…

– За что? – довольно нагло перебил его Фролов, который внутри уже принял решение послать все к черту.

– Не юродствуй, – отрезал Топор. – Уважаю как художника, как человека, как гражданина.

«Началось», – с тоской подумал Фролов, который терпеть не мог эти «заходы издалека», к тому же не очень верил в уважение к своей персоне со стороны Кондрата Михайловича. Посему снова перебил.

– Как гражданина меня не за что уважать. Как художника тем более. А как человека вы меня и не знаете.

Кондрат Михайлович нахмурился, но выдержал паузу и продолжил. Правда, уже не так дружелюбно.

– Значит, так. Поправки ты видел, претензии ты слышал. У меня к тебе деловое предложение. Не хочешь, не принимай. Но сначала подумай. В трехстах километрах от Минска, в присоединенной области, недалеко от границы есть колхоз «Ленинский». Он там какой-то образцово-показательно-передовой. А может, и не передовой, но это неважно. Важно показать, что он передовой. И в то же время подчеркнуть, что он такой хороший не потому, что передовой, а потому что вообще все колхозы такие.

– Передовые, что ли? – недоуменно переспросил Фролов, слегка запутавшись в поставленных задачах.

– Не то чтобы передовые, а просто хорошие. А передовые не они, а вообще коллективизация. То есть этот колхоз хороший, но другие не хуже.

– В общем, такой хороший, что на него должны равняться другие хорошие, – подытожил Фролов.

– Да, – с облегчением выдохнул Кондрат Михайлович, который уже потерял надежду вырулить из этого логического лабиринта. – Снять нужно срочно. Заказ из Москвы. Обещаю, что если отснимешь, я срежу претензии худсовета наполовину.

Фролов хмыкнул.

– У человека убивают ребенка, а потом говорят, сделай то-то и то-то, и мы, так уж и быть, убьем его под хлороформом. Спасибо, конечно, но…

– Ты, Александр Георгиевич, мне условия не ставь, – разозлился Кондрат Михайлович, и Фролов почувствовал, что перегнул палку. – Или думаешь, что меня эта история очень радует? Я ведь тоже рисковал. Принял сценарий. Сам. То есть поставил свою голову на кон, так сказать. Пустил тебя в производство. Недешевое производство, между прочим. А я деньги не печатаю. Мне сейчас тоже надо снова актеров собирать, группу… Так что не надо со мной пререкаться. Сам понимаешь, что фильм политически близорукий, незрелый. Необходимы поправки.

– Это не поправки. Это убийство. Тут надо все заново снимать. Но только делать это буду уже не я.

– Ты свои мелкособственнические замашки брось! Не будет он… Время не то. И твое положение тоже не то. И происхождение, – многозначительно и угрожающе добавил Кондрат Михайлович. – Кое-что, конечно, придется переснять, но я попробую отвоевать основные сцены. А что надо будет, отрежешь. Да, отрежешь. Или переснимешь. Не мне тебя учить.

– А «возмущение народных масс» – это я как снимать буду? – спросил Фролов.

Кондрат Михайлович поморщился.

– Я же сказал. Отснимешь колхоз, я помогу с картиной.

Фролов не очень верил, что Кондрат Михайлович поможет – слишком уж серьезные претензии. К тому же он понимал, что компромисс хорош, когда он компромисс. Сейчас же это был не компромисс, а ультиматум. Однако идея с поездкой ему понравилась.

«И вправду, – подумал он, – поеду, развеюсь. Заодно на время о Варе забуду».

– В общем, не кобенься, – продолжил Кондрат Михайлович, – бери Никитина, аппаратуру и дуйте в колхоз.

– Вдвоем, что ли?

– А что? Выделим вам машину от студии. Нам как раз недавно «эмку» новенькую распределили. Никитин поведет, он водитель хороший.

– Триста километров?

– Ну, там с сообщениями туго. Лучше полтора дня в машине потрястись, чем прыгать по попуткам. Нет, мне нравится. Он еще и недоволен!

– А свет? А звук?

– Может, тебе еще массовку в тыщу человек дать? – разозлился Кондрат Михайлович. – Тоже мне Эйзенштейн! Свет у солнца возьмешь, вон, какая погода ясная. Никитин – оператор первый класс, он и не в таких условиях снимал. А звук тебе зачем? Ты вообще что там снимать собираешься? Я тебя прошу снять счастливые будни колхоза. Две части максимум. А пленки я тебе дам на шесть. На всякий случай. Снимешь хорошо, будем говорить о твоем фильме. И все! Не зли меня. Бери Никитина и завтра с утра в путь. Только не спейтесь по дороге.

Фролов намек понял, поскольку хорошо знал Никитина. Талантливый оператор, матерщинник и бабник, короче, незаменимый в любой компании человек, Никитин был, увы, запойным пьяницей. Чем медленно, но верно гробил свою карьеру. Хотя был еще сравнительно молод – ему было под сорок. О никитинском алкоголизме на студии слагали легенды. Многие из которых, увы, имели под собой вполне конкретные факты. Так, например, отправленный однажды со съемочной группой в тайгу, он умудрился пропить новую стационарную американскую кинокамеру. Причем осталось загадкой, каким образом он ее пропил, а точнее: кому он ее продал и откуда взял водку, ибо в радиусе нескольких сотен километров не было ни одной живой души. Если, конечно, не считать медведей. Но поскольку о торговых отношениях между человеком и медведем никто никогда не слышал, этот вариант пришлось исключить. Сам Никитин дать какие-либо внятные объяснения на этот счет не смог, так как два дня просто не вязал лыка, а на третий просто ничего не помнил или не желал вспоминать. При этом виновато бормотал, что «ему больно говорить о своем проступке». «Тебе больно?» – кричал возмущенный режиссер, намекая, что на самом деле больно ему. «Мне больно», – сухо отвечал Никитин, так как с похмелья у него трещала голова, и ему действительно было больно. Все это, естественно, дало обильную почву для зубоскальства. В съемочной группе шутили, что «Никитину в тайге кто-то оказал медвежью услугу». А второй режиссер предположил, что медведи, видимо, хотели снять свою версию чеховского «Медведя», поскольку снятый как раз на «Белгоскино» фильм Анненского им не понравился – именно потому, что медведей там не было. Шутки шутками, но дорогостоящая экспедиция была сорвана, и Никитина едва не посадили за разбазаривание социалистического имущества. Спасло то, что те люди, которые должны были его посадить, были посажены раньше, чем успели посадить тех, на кого завели уголовные дела. А посему Никитину просто влепили строгий выговор с занесением в личное дело, и все как-то само собой рассосалось. Возможно, не без помощи родного дяди Никитина – влиятельного республиканского чиновника. Однако по студии еще долгое время ходил стишок:

Не помню чудное мгновение, Я все вообще сумел забыть, Не продается вдохновение, Но можно камеру пропить.

Никитин на стихи не только не обижался, но и немного гордился, справедливо считая, что надежно вписал свое имя в героический студийный эпос.

Фролов все эти истории знал, но надеялся, что сумеет сдержать алкогольные позывы Никитина и направить их в творческое русло. Тем более что выбирать не приходилось.

Глава 6

«Ну почему все так наперекосяк? – думал Фролов, трясясь в машине. Позади были сутки пути, а голова никак не хотела отдохнуть от надоедливых мыслей. – Почему такая каша с Варей? Почему я до сих пор живу в коммуналке? Почему сплошное невезение в профессии? Ведь у меня столько замыслов и идей, а время идет. Скоро уже пятый десяток. Бог с ними, рано умершими гениями. Наверное, не стоит на них ориентироваться. Каждому овощу свой срок. Но вот идут годы, и на подходе уже сравнительно рано умершие, а за ними вполне своевременно умершие, а там уже и поздно умершие (которых единицы), а я все продолжаю жить пустыми надеждами. Будь я композитором или художником, все было бы проще – сиди дома, сочиняй, пиши, утешай себя мыслью, что потомки оценят. Но в кино это невозможно! И когда же я наконец разлюблю Варю?»

Этот простой вопрос, выскочивший посреди высоких размышлений о природе искусства, как чертик из табакерки, заставил Фролова болезненно скривить губы. Похоже, на подсознательном уровне он мучил его не меньше, а то и больше всех прочих.

Вообще с женщинами Фролову не везло. При том, что он был вполне красив по любым женским меркам – высок, худощав, без каких-либо лицевых или физических изъянов. У него были густые темные волосы, приятный низкий голос и тонкие музыкальные пальцы, хотя он не владел никаким музыкальным инструментом. Единственное, что слегка портило эту безупречную картину, был его нервный, слегка бегающий взгляд, выдававший в нем рафинированного интеллигента. Взгляд этот, чуть испуганный, чуть заискивающий, вступал в явное противоречие с дышащей уверенностью фигурой. Фролов вообще не мог долго смотреть в глаза собеседнику, что принималось последним как скрытность, нежелание быть откровенным, а то и явное пренебрежение. Казалось, будто Фролов что-то недоговаривает. В разговоре с коллегами или начальством эта манера с грехом пополам принималась, особенно теми, кто его хорошо знал, но женщины, пытаясь поймать глаза Фролова, начинали думать, что он либо что-то скрывает, либо просто себе на уме. Оттого и комплименты в его устах выглядели или натужными, или дежурными, или двусмысленными, словно он говорит их через силу, потому что на самом деле думает совсем иначе. Впрочем, узнав его поближе, к его бегающему взгляду привыкали, но поначалу это производило неприятное впечатление. Кроме всего прочего, Фролов был стеснителен. До того стеснителен, что все его женщины были не завоеваны им, а как будто подхвачены в нужное время в нужном месте. Или Фролов был ими подхвачен. Это как посмотреть. То есть если женщины и проявляли интерес к нему, то только потому, что у них в данный момент что-то на личном фронте не ладилось. Одна только-только развелась, другая только-только собралась развестись, третья (кстати, пионервожатая в «Артеке») нашла во Фролове утешение после расставания со своим любовником, мускулистым физкультурником, четвертая похоронила мужа и жаждала забыться в новом романе. Можно сказать, что это было главным, если не единственным везением Фролова в отношениях с противоположным полом. Он часто думал, а были бы у него вообще женщины, если бы не эта трогательная забота неба о его мужской состоятельности. Даже Варя, которая самолично набросилась на Фролова в коридоре киностудии, не была исключением. Мужа она давно не любила, а незадолго до кинематографического банкета рассталась с любовником, подающим надежды шахматистом, который отказался вращаться по заданной орбите и делить Варю с другими мужчинами. Хотя точнее было бы сказать, что он отказался делить шахматы с Варей, ибо именно они стояли для него на первом месте. А Варя, не терпевшая неповиновения и конкуренции, не стала вступать в неравный бой с деревянными фигурками. Этот прокол, а точнее опустевшее место в околопланетном пространстве, Варя тут же заполнила подвернувшимся Фроловым. И только самая первая женщина Фролова, студентка Московского текстильного института Юля Карпухина, мало того что ни с кем не расставалась, а и вообще была невинной. Правда, и тут имелся намек на будущее «везение» Фролова – у Юли незадолго до их знакомства умер отец. И если учение Фрейда верно, поскольку всесильно, то и здесь не обошлось без руки неба и все той же компенсации. Этот студенческий роман, впрочем, длился недолго. Но не потому, что остыли чувства, а потому, что в любовных утехах юная пара не имела никакого опыта, и постель довольно быстро превратилась для обоих в форменную пытку. Юный Фролов, не знакомый с женской физиологией, стеснялся, краснел и отчаянно пытался понять, как происходит любовный процесс. То он никак не мог попасть, куда надо – ему все время казалось, что то, куда надо попасть, должно быть выше, то от волнения и скованности терял возбуждение. Юля, которая была в этих делах еще более неопытна, стеснялась помочь Фролову. В итоге, подавленные собственным стеснением, они подолгу терлись телами, словно пытались этим неловким, но страстным трением высечь необходимую искру любви. Доводили себя до иступленного состояния, пока, наконец, просто не уставали. Во многом вследствие этой сексуальной неопытности роман как-то сам сошел на нет. А уже начиная со второй женщины у Фролова пошло «везение». Во Фролове находили утешение вдовы, разведенки и брошенки. Не надо только думать, что их было много, – Фролов ценил женское внимание и был максимально верен в отношениях, стараясь тянуть их как можно дольше. Не надо также думать, что любая вдова, обратившая на Фролова свой траурный взгляд, имела шансы закрутить с ним роман, – Фролов был все-таки разборчив. И если женщина ему не нравилась, он не шел с ней на близость. Зато если чувствовал чей-то интерес, мог со стопроцентной уверенностью начать знакомство с вопроса: «И с кем же вы только что расстались или поссорились?» Но сей вопрос он, конечно, никогда не задавал по причине его бестактности.

О природе красоты и влюбленности он вообще думал часто. Ему казалось, что есть какой-то механизм, принцип работы которого можно уловить, а, значит, и подчинить своей воле. Особенно его занимал вопрос любви у некрасивых людей. Завидев молодую, но очень некрасивую пару, он думал, что вот идут два молодых вопиюще некрасивых человека. Они смотрят друг на друга с любовью, чуть ли не с обожанием. Но неужели это действительно любовь? Неужели этот некрасивый мужчина сможет устоять перед чарами какой-нибудь красавицы, предпочтя ей свою некрасивую подругу? Или он не видит, что его подруга некрасива? Допустим, что видит (есть же все-таки какие-то объективные понятия женской красоты). Но что тогда? Хотел бы он иметь более красивую подругу или он подсознательно умеряет свои аппетиты, понимая, что с его внешностью у него нет шансов обольстить красавицу? То есть он рос, взрослел и, глядя в зеркало, постепенно понимал, что звезд с неба хватать не стоит? А если так, то это сознательный или подсознательный процесс? Если подсознательный, значит, он не страдает от ограниченности выбора? Если же нет, то он должен страдать. Я, например, страдаю, думал Фролов, потому что понимаю, что теоретически могу обладать красивой женщиной, однако в то же время осознаю, что во многом это вопрос везения. Возможно, если бы я подсознательно умерил свои требования, мне было бы легче. Но ведь есть некрасивые низкорослые мужчины, которые напрочь лишены этого комплекса и добиваются расположения первых красавиц. Почему же они не воспитали в себе эти ограничения? Значит ли это, что они научились управлять этим процессом? Или достаточно поверить в собственную красоту? Но мужчине это проще сделать, чем женщине. Внешность у мужчины не стоит на первом плане. Но ведь мы знаем примеры некрасивых женщин, которых без объяснимых причин боготворили наиумнейшие и наикрасивейшие мужчины. В таком случае можно представить, что некрасивая пара состоит из уверенного в своей неотразимости мужчины и женщины, которая обладает чарами красавицы. Выходит, впрочем, несусветная путаница.

Задумавшийся Фролов не сразу заметил, что сидящий за рулем Никитин ему что-то говорит. Причем говорит явно давно.

– А? – рассеянно переспросил он оператора, надеясь, что тот не обидится на невнимательность спутника.

– Я говорю, все, приплыли, – емко резюмировал свой монолог Никитин.

– Куда? – испуганно завертел головой Фролов.

– В лес, – мрачно ответил Никитин и прибавил длинную матерную тираду, в которой с соответствующими прилагательными фигурировали лес, деревья, птицы, а также образцово-показательный колхоз, киностудия и даже Кондрат Михайлович Топор. Последний умудрился заслужить аж несколько матерных эпитетов, которые оператор мастерски вплел между именем, отчеством и фамилией руководителя.

Осмотревшись, Фролов только сейчас понял, что они и вправду заблудились. И заблудились серьезно. Вокруг шумели вековые дубы, а дорога, и без того узкая, сузилась до ширины тропинки и стала петлять меж деревьев.

– Давай назад, – приказал он оператору, но тот покачал головой.

– Не выйдет. Здесь не развернуться, а задним ходом нам не пробраться – мы только что с горки съехали.

– А на карте что?

– На карте уже давно колхоз должен быть.

– А что ж его нет? – раздраженно спросил Фролов.

– А то ты, Александр Георгиевич, не знаешь, как карты составляются, – хмыкнул Никитин.

– А как они составляются?

Фролову было неприятно демонстрировать свое невежество, но он и вправду не знал.

Никитин рассмеялся.

– Ты, Александр Георгиевич, как с луны упал. Все ж карты перевраны.

– Зачем? – изумился Фролов.

– Ну как? Затем, чтоб вражеская армия нашими картами воспользоваться не смогла.

– Какая еще армия?! – запутался Фролов.

– Не знаю, – пожал плечами Никитин. – Английская или еще какая. Кто там на нас нападать собирается…

Фролов смущенно замолчал. До этого момента он был уверен, что карты составляются для того, чтобы помочь человеку найти то, что он ищет, но то, что они составляются для того, чтобы помешать ему найти то, что он ищет, явилось для Фролова новостью.

– А есть карты, которые не врут? – спросил он неуверенно.

– Не врут только военные карты, да где ж их достать? Да и хер в них что поймешь… Стрелки, значки, все засекречено.

– И что же делать?

– А хер его знает, – флегматично ответил Никитин. – Выпить бы.

В его устах это гипотетическое пожелание прозвучало как вполне реальная угроза, и Фролов нервно завертел головой – на месте ли киноаппарат и не припрятал ли Никитин где-нибудь бутылку. Но бутылки нигде не было, да и камера, слава богу, находилась на месте. В этот момент оператор закричал, тыча пальцем куда-то через лобовое стекло:

– Маковка, маковка!

– Какая еще маковка?!

– Да церква!

– И что?

– Значит, деревня.

Фролов вгляделся и действительно увидел мелькающий за листвой купол церкви с крестом.

«Ерунда какая-то, – подумал он. – Церковь в образцово-показательном колхозе…»

Никитин прибавил скорости, но через пару минут уперся в непролазный бурелом, за которым мерцала не менее непролазная топь. Где-то слева виднелась притоптанная трава – видимо, обходная тропинка.

– Здесь не проехать, – сказал Никитин, выключая мотор. – Дальше надо пешком.

– А сумки?

– На себе потащим.

– А машина?

– А что тут с ней станется? Медведи разве что покататься возьмут.

Ответ был явно ироничный, но Фролов, памятуя о пропитой в тайге кинокамере, напрягся – кто его, Никитина, знает? Может, у него подход особый к медведям имеется – возьмет и пропьет им автомобиль. Но возражать не стал. Машину бросили и дальше двинулись пешком.

Глава 7

То, что передовым колхозом «Ленинский» здесь не пахнет, Фролов понял, едва они с Никитиным, как два навьюченных осла, вошли в деревню. Их встретили пыльная дорога, грозящая при первом же дожде превратиться в хлюпающее болото, густые заросли крапивы и чертополоха вдоль кривых сточных канав, а также несколько покосившихся домов, окруженных дощатыми заборами всех форм и красок. Главным же было тотальное отсутствие каких-либо признаков советской власти.

– На передовую деревню не тянет, – сухо прокомментировал увиденное Никитин, морщась под тяжестью своей ноши. Жаркое июньское солнце припекало, и на его морщинистом лбу выступили крупные виноградины пота.

Фролов хотел что-то сказать в ответ, но в горле пересохло, да и что тут можно было еще сказать? И так ясно, что не тянет.

Никитин остановился.

– Все, бля, перекур.

Он вытер мокрый лоб и опустил на землю рюкзак с киноаппаратом и сумку с дополнительным оборудованием и запасными бобинами.

– Надо бы спросить, где мы, – тяжело дыша, сказал Фролов и тоже скинул свою сумку. В ней были личные вещи и запасы еды на всякий случай.

– У кого? – хмыкнул Никитин, доставая папиросы. – У него?

И он кивнул головой в сторону огромного хряка, лежавшего в луже возле колодца и с интересом наблюдавшего за приезжими. Заметив, что на него, наконец, обратили внимание, тот довольно хрюкнул и мотнул головой.

– Ни людей, ни блядей, – резюмировал Никитин, затягиваясь папиросой и озираясь.

Добавить что-то к этой лаконичной сентенции было трудно, хотя из обеих перечисленных категорий последние волновали Фролова сейчас меньше всего.

Через минуту на дороге показался явно подвыпивший мужик. Он двигался какими-то немыслимыми зигзагами, переставляя ноги, словно это были протезы, а он учился на них ходить. Из-за этого определить вектор движения было крайне сложно. Мужик как бы шел по направлению к киношникам, но в то же время петлял, словно отчаянно пытался избежать неминуемой встречи.

«Этого только не хватало», – чертыхнулся про себя Фролов.

Никитин словно прочитал его мысли.

– О! – обрадовался он нетрезвой походке мужика. – А здесь, оказывается, есть жизнь.

Он коротко свистнул прохожему, и тот замер, уставившись на гостей. Замер и хряк, видимо, решив, что свист обращался к нему.

– Слышь, товарищ! – крикнул Никитин. – Как деревня называется?

Мужик с шумным хрюканьем втянул носом и харкнул. Хряк в луже издал аналогичный звук, разве что плевать не стал. Казалось, между ними произошел короткий бессловесный диалог.

– Это уже можно снимать, – шепнул Никитин Фролову с каким-то неуместным восторгом.

– Если мы это снимем, нам снимут головы, – хмуро сострил Фролов.

Мужик тем временем, словно следуя навязанной ему кем-то траектории, подошел ближе.

– А вы кто? – спросил он, прищурившись – то ли от солнца, то ли демонстрируя свою подозрительность. Затем стал качаться и переступать ногами, как будто топтал невидимых жуков. Видимо, его вестибулярный аппарат работал с перебоями.

Фролов, как глава делегации, вышел слегка вперед.

– Мы ехали в колхоз «Ленинский» кино снимать. И, видимо, немного заблудились.

– Ишь ты, – протянул мужик и покосился на стоявшие на земле сумки. – А это че?

– Это, чтобы кино снимать, – ответил Никитин максимально доходчиво.

– Дела, – задумчиво покачал головой мужик, затем словно очнулся. – А кино – это как?

Никитин наклонился к уху Фролова и, не шевеля губами, пробормотал:

– Технический прогресс сюда, судя по всему, еще не дошел. Могут и поколотить. Или съесть. Как аборигены Кука.

– За что? – не поворачивая головы, краем рта негромко спросил Фролов.

– Решат, что мы диверсанты или еще кто. Известны прецеденты.

В этом вопросе Никитину вполне можно было доверять – у него был солидный опыт киноэкспедиций и общения с простым народом.

Мужик тем временем потерял интерес к технической стороне дела и неожиданно ответил на вопрос, заданный несколькими минутами раньше.

– Про колхоз ничего не могу сказать. А деревня Невидово называется.

– А как отсюда выбраться? – спросил Фролов.

– Не знаю, – пожал плечами мужик и задумался. Затем добавил с некоторой грустью: —Наверное, никак.

Хряк в луже приподнялся и мотнул головой, словно подтверждая эту печальную истину – мол, мы бы и сами рады, но никак. Казалось, еще немного и он печально разведет копытцами, как руками.

– Слушай, дядя, – потерял терпение Никитин. – Я все понимаю, но и ты пойми. Мы ж, блять, как Чук и Гек, второй час с этой хуйней шкандыбаемся, скоро хер надломится. Ты прямо скажи, переночевать тут можно где-нибудь или нет?

Фролов нервно забегал глазами, испугавшись, не переборщил ли Никитин с матом, тем более что не понял, при чем тут Чук и Гек. Он помнил только, что Чук и Гек ездили в тайгу к отцу, но относилось ли никитинское сравнение к этому рассказу или к какому-то другому, он не знал. Опасения Фролова, однако, не оправдались – похоже, оператор гораздо лучше разбирался в психологии простого народа – мат из его уст совершенно не оскорбил мужика. Более того, в мутном взгляде последнего мелькнуло что-то вроде уважения. Но только на короткое время. Затем он как будто обессилел, перестал топтаться на месте, уронил на грудь голову и ни с того ни с сего застонал. К чему относился этот стон, понять было сложно, но было ощущение, что вопрос о ночевке и его самого давно мучает.

Фролов с Никитиным вежливо переждали это мычание, надеясь, что за ним последует ответ. Но ответа не последовало.

– Пошли, – сказал Никитин, двинув Фролова локтем. – А то так целый день простоим.

– У Гаврилы можно, – неожиданно ответил мужик, продолжая глядеть себе под ноги. – Это там.

И махнул рукой куда-то влево.

Фролов с Никитиным отследили направление жеста и уперлись взглядом в зеленый дощатый забор.

– Спасибо, – вежливо поблагодарил мужика Фролов и подмигнул Никитину – мол, бери сумку и пошли.

Они взвалили на себя свой скарб и двинулись к забору. Мужик остался стоять, словно озадаченный собственным ответом. Затем поднял взгляд и, не обнаружив перед собой киношников, двинулся своей петляющей походкой дальше.

Подойдя к забору, Фролов и Никитин приподнялись на цыпочки и заглянули во двор. Там стоял небольшой, но вполне ладный бревенчатый дом, к которому вела выложенная камнями дорожка. Во всем облике дома чувствовалась крепкая хозяйская рука. Окна были окаймлены резным деревом. Вдоль стен вился дикий плющ. Жаркое солнце бегало бликами по его стеблям, пытаясь нащупать брешь в этой зеленой броне, но плющ надежно хранил прохладу дома. На крыльце сидел загорелый мужчина в полосатых брюках и белой майке. Видимо, это и был Гаврила. Он смотрел куда-то вдаль и курил. На вид ему было лет сорок пять – пятьдесят, но точнее сказать было сложно – лицо почти наполовину скрывала густая борода, которая, как известно, только прибавляет возраст.

– День добрый! – крикнул Фролов через забор. – Переночевать пустите?

В ту же секунду раздался оглушительный разноголосый лай, и с внутренней стороны забора забарабанили собачьи лапы. Никитин матернулся и с перепугу едва не уронил свою ношу.

– Валет! Тузик! – прикрикнул на собак Гаврила, и те, тявкнув напоследок, отбежали: Валет сразу, а Тузик неохотно и продолжая вертеть головой, словно проверяя, не ошибся ли хозяин в своем приказе, а то, если что, он готов продолжить свою сторожевую миссию.

Последовала длинная задумчивая пауза, которую Фролов с Никитиным не знали, чем наполнить. Первым, как обычно, не выдержал Никитин.

– Я тут смотрю, дед, у вас воздух больно густой.

– С чего это? – откликнулся Гаврила, не поворачивая головы.

– Вопросы до людей не сразу доходят.

– Аа… шутник, значит. Шутник – это хорошо.

– Так как насчет ночевки? – крикнул Фролов.

Гаврила затянулся, неторопливо выпустил струю сизого дыма и так же неторопливо повернул голову.

– А вы кто будете?

– Мы с киностудии, – сказал Фролов и в качестве доказательства попытался взмахнуть своей сумкой. – Кино снимаем. Из Минска мы.

На Гаврилу вся эта информация не произвела никакого впечатления.

– Ежели сарай не спалите, то пущу, – сказал он, глядя куда-то вдаль, поверх гостей.

– Не, не спалим, – заверил его Фролов, хотя и с некоторым разочарованием в голосе – он рассчитывал на что-то более комфортабельное, чем сарай.

– А то у меня как-то студент останавливался, – загадочно произнес Гаврила и снова затянулся.

– Сжег сарай? – сочувственно спросил Фролов.

– Зачем? – удивился Гаврила. – Наоборот. Очень аккуратный был.

Кажется, история про студента не имела продолжения.

– Мы тоже аккуратные, – сказал после паузы Никитин.

– А пить будете?

Вопрос Гаврилы поставил Фролова в тупик, поскольку был задан в несколько туманной форме. Было не очень понятно, какого ответа ждет хозяин. Скажешь «да», окажется, что пьющих он на постой не пускает. Скажешь «нет», окажется, что Гавриле нужны собутыльники. После секундного раздумья Фролов решил сказать правду, хотя понимал, что рискует трудоспособностью оператора.

– Да! – крикнул он громко, но все равно как-то неуверенно.

– Тогда заходь, – мотнул головой Гаврила, и Фролов, радуясь, что угадал, облегченно вздохнул.

– А собаки? – нервно спросил Никитин.

– Они смирные.

Оператор, вытянувшись насколько было возможно, перегнулся через забор и посмотрел на собак. Рыжий, пушистый и похожий на большого щенка Валет лежал действительно смирно, но короткошерстный серый Тузик тихо рычал, скаля зубы.

– Че-то второй не похож на смирного, – сказал оператор.

– Своих не трогает, – буркнул Гаврила.

– А как он узнает, что мы свои? – спросил Никитин и покосился на свои новые брюки – ему явно не хотелось рисковать их целостностью.

– Раз зашли, значит, свои, – ответил Гаврила.

– Логично, – неожиданно согласился Никитин и подмигнул Фролову.

Они прошли чуть дальше и ткнулись в калитку. Та, мелодично скрипнув петлями, впустила гостей. Собаки и вправду как будто сразу потеряли интерес к киношникам.

– Хороший у вас дом, – сказал Фролов, когда они подошли к Гавриле, который, похоже, и не собирался как-то развивать разговор.

Он только затянулся папиросой, после чего филигранно выдул три дымовых кольца, через которые пустил струю. Гости с интересом отсмотрели этот трюк. Затем Гаврила встал и ушел внутрь дома.

– Странный какой-то, – шепнул Фролов Никитину.

– Это еще не странный, – возразил оператор. – Вот мы под Рязанью снимали, так там мужик двух постояльцев топором зарубил. Вот он был странный.

– Спасибо, – хмыкнул Фролов. – Ты знаешь, как успокоить.

Тут вернулся Гаврила. В левой руке он держал три граненых стакана, сдвинутых мощной щепотью из мозолистых пальцев. В правой драгоценным уловом мерцала огромная бутыль. Внутри плескалась мутная жидкость.

– По чуть-чуть, – заискивающе вставил Фролов.

Гаврила, однако, разлил самогон так, что сразу стало ясно – никаких «чуть-чуть» он не признает.

– За Родину, – сказал он, и все трое сдвинули стаканы.

Глава 8

Утром Фролов проснулся от луча света, бившего ему прямо в лицо. Он инстинктивно отодвинул голову в тень и приоткрыл опухшие веки. Затем приподнялся, облизнул губы и, прищурившись, осмотрелся. Он лежал в сарае на соломе. Лежал один и в одежде. В воздухе стоял коктейль из деревенских запахов: травы, навоза, нагревшегося от солнца дерева и чего-то несвежего. Последнее, впрочем, Фролов сумел идентифицировать как принадлежащее исключительно ему – это была пропотевшая за два дня одежда. Голова, как ни странно, совершенно не болела, хотя вчерашнее он помнил смутно. Неразговорчивость Гаврилы как-то сама собой вела к увеличению порций и частоте их приема. Заполнял паузы в основном болтливый Никитин, которого Гаврила явно и сразу полюбил. Во Фролове он мгновенно определил чужеродного интеллигента. По крайней мере, пока говорил оператор, Гаврила неизменно добродушно ухмылялся, когда же слово брал Фролов и тоже пытался шутить, почему-то мрачнел и с немым укором смотрел на Никитина, словно говоря: «Ну, что же ты себе за друга завел? Как же это ты так оплошал? Э-эх…»

Потом вернулась жена Гаврилы Ольга. Она вполне дружелюбно со всеми поздоровалась, а Гавриле сказала, что он – свин, потому что принимает гостей на пороге, да еще и без закуски. «Хлипкого-то, вон, как развезло», – покачала она головой, явно имея в виду Фролова. Затем вынесла тарелку с вареными яйцами, луком, помидорами и огурцами. Никитин сказал ей что-то смешное, после чего она долго, зажав ладонью рот, хихикала и ухмылялась. Кажется, и ей оператор пришелся больше по душе. Фролова она просто жалела. Как жалеют убогих.

«Видимо, я был совсем плох», – подумал Фролов, щурясь от солнца, бившего сквозь щели между досками. И тут его как током ударило. Он вскочил и завертел головой в разные стороны. Во-первых, рядом не было Никитина. Во-вторых, сумок. Эти два факта мгновенно связались в единое целое.

«Никитин вещи пропил!» – мелькнула страшная мысль, и внутри все похолодело. Однако разум принялся выставлять контраргументы. Даже если Никитин все пропил, то почему не лежит рядом? Кроме того, зачем пропивать аппаратуру, если у Гаврилы было столько самогона, что им можно было бы носорога свалить? Да и кому здесь нужна ручная кинокамера и бобины?

Фролов на коленях подполз к щели и посмотрел на улицу. Двор был где-то внизу. Только сейчас Фролов понял, что находится в хлеву, причем под самой крышей. Внизу был загон для свиней, коров и кур. Правда, судя по тишине, вся живность отсутствовала – наверное, находилась во дворе или на выгоне. По крайней мере куры были точно во дворе. Меж ними ходила жена Гаврилы и сыпала пшено. Те, кудахча, били клювами об землю. В тени забора лежали две свиньи. На крыльцо, почесываясь, вышел Гаврила. В руках у него были две мясные кости. Одну он кинул Тузику, другую Валету. Тузик мгновенно набросился на свою кость, после чего принялся грызть ее с такой агрессией, словно вымещал на ней нехватку воров, незваных гостей и вообще всех тех, кого сторожевым собакам полагается кусать. Валет же принялся осторожно обнюхивать свой завтрак, периодически вскидывая печальный взгляд на хозяина – мол, и это все?

– Ешь, интеллигенция долбаная, – проворчал Гаврила. – Вечно все сто раз обнюхает, обслюнявит, попробует, потом еще подумает… Смотри, как Тузик шамает. Гляди, уведет жратву-то из-под носа.

«Неинтеллигент» Тузик действительно грыз свою кость, непрерывно держа в поле зрения Валета. Видимо, знал привычку последнего затягивать с началом трапезы. Но Валет дожидаться беды не стал – все-таки ухватил, оскалившись, свою косточку и ушел за угол дома, откуда вскоре послышалось довольное урчанье.

– Гаврилааа! – попытался крикнуть Фролов в щель, но вышел только сиплый выдох. Голос безнадежно сел.

Тогда он попытался встать, но почему-то тут же неловко завалился на бок – подвела неровность соломенной поверхности, помноженная на похмелье. Наконец, собрался с силами и, цепляясь затекшими пальцами за щели между досками, с трудом приподнялся на ноги.

«И как отсюда спускаться?» – подумал он, беспомощно вращая головой. Но в пределах видимости не было ни лестницы, ни ступенек. – Надо прыгать».

Фролов заглянул за край. До пола была метра три с половиной.

«Интересно, как я сюда вчера забрался… Ладно… Вниз – не вверх. Полтора метра возьму собственным ростом, а остальное солома смягчит».

Фролов присел у края и, развернувшись, встал на колени. Спустил сначала одну ногу, затем другую и, наконец, повис на руках. Немного покачавшись, разжал пальцы.

Полет прошел успешно. Только левую пятку отбил. Прихрамывая, вышел во двор.

– Где Федор? – просипел он Гавриле, забыв поздороваться.

– А где ему быть? У Тимохи сидит, наверное. Или спит.

– У какого Тимохи?!

– У Тимохи Терешина.

«Все, – оборвалось что-то внутри у Фролова, – Никитин запил. Пошел по гостям».

– А вещи где? – спросил он, поморщившись в ужасе от предстоящего ответа.

– Сложили в погреб.

У Фролова отлегло от сердца. Даже как-то дышать легче стало. Правда, он не совсем понял, почему в вещи в погребе – места в доме, что ли, мало? В любом случае надо будет потом рубашку сменную взять.

– Значит, пьет с Тимохой? – полуутвердительно спросил он.

– Да не, – мотнул головой Гаврила. – Тимоха не пьющий. Он больше по книгам. Чокнутый малость.

– Час от часу не легче. Как же там Никитин оказался?

– А мы с ним вчера пошли прогуляться. Ты-то к тому времени уже копытами вверх лежал. Мы тебя оставили и ушли. По дороге Тимоху встретили, ну, Федька и пошел к нему.

– Понятно. А чего я голос потерял?

– Так ты же вчера столько моего самосаду скурил, что я подивился, как ты не помер.

Фролов смутно припомнил, что вчера у него закончились папиросы, и он принялся курить Гаврилин табак. От него саднило в горле, но под самогонку шло неплохо. Туман и тяжесть в голове, скорее всего, объяснялись именно табаком, а отнюдь не алкоголем.

– А как я в хлеву под самой крышей очутился?

– Чего не знаю, того не знаю, – пожал плечами Гаврила.

– Так они по лестнице забрались, а потом откинули ее, – встряла Ольга, обращаясь к Фролову почему-то в третьем лице, да еще во множественном числе. – А я с утра лестницу забрала. Генке отдала – у его амбар прохудился, хотел крышу залатать, пока тепло. Вишь, как солнце шпарит. Прям и не скажешь, что июнь.

– А какое сегодня число? – спросил Фролов, успокоенный тем, что его подъем под крышу сарая научно объясним – он любил точность в таких вещах.

– Так двадцать первое сегодня, – ответила Ольга. – Сходили бы на пруд, искупались. Жарит-то как.

– Успеется, – просипел Фролов. – Сначала надо Никитина найти. Сумки взять. Нам еще колхоз «Ленинский» снимать. Знаете, где это?

– Не, – мотнул головой Гаврила и, чуть наклонившись, почесал урчащего Тузика за ухом. – Нам без надобности. Мы сами по себе. Тимоха, вон, радиву собрал, иногда расскажет нам, что где происходит. Мы слушаем. Интересно все ж таки. А так – не. Нам без интереса.

Логики в словах Гаврилы не было никакой, но Фролова это сейчас не волновало.

– Да вы не его, вы меня спросите, – встряла Ольга. – Это ж мы, бабы, мотаемся, а мужики, черти ленивые, дома сидят. «Ленинский» в верстах пятнадцати отсюда. Мы туда им иногда свой товар продавать возим. Молоко, овощи всякие… Они там не шибко-то богато живут. Все о каком-то плане твердят, а сами еле-еле концы с концами сводят.

– Болтаешь много, – заметил Гаврила, но без грубости.

– А зачем мне язык, коли им не болтать? – фыркнула Ольга и снова вернулась к Фролову. – Два года назад еще ничего жили. А как советская власть пришла, так все у них подчистую вымела. Колхоз какой-то там устроила. А что с него толку? Вот и жрут, что ни попадя – кто желуди, кто полову. Деньги-то у них есть, магазины всякие им там устроили, а жрать нечего… К ним не только мы, к ним из разных деревень ездят. Мы им еду, а они нам мануфактуры или инструмент какой для хозяйства или спички с мылом. Это добро им справно завозят. На том и держатся.

«Ничего себе передовой колхоз, – подумал Фролов. – А план, видать, за счет окрестных сел выполняют».

– Ну, пятнадцать верст – это мы быстро, – сказал он вслух. – А в какую сторону ехать-то?

– Так прямо туда, куда солнце заходит.

И Ольга махнула рукой куда-то в сторону горизонта.

– Ладно, разберемся, – сказал Фролов. – А где живет Тимоха этот?

– Терешин? – удивился Гаврила. – А зачем тебе его дом? Они с Никитиным на соборном месте, у большого колодца. Я с полчаса назад их там видел. Какую-то херню на столб вешали.

– Какую еще херню? – поморщился Фролов, зная, что Никитин мог с опохмела натворить не меньше бед, чем в пьяном виде. Может, он сейчас вешает портрет Сталина вверх ногами.

– Знал бы, сказал, – лаконично ответил Гаврила, после чего встал и почему-то легонько пнул Тузика ногой, как будто выместил на нем свое незнание. Потом развернулся и ушел в дом. Правда, предварительно спросив, не хочет ли Фролов опохмелиться, но Фролова замутило от одного упоминания о самогоне, и он отказался.

Глава 9

Тимофей Терешин был в Невидове фигурой важной, поскольку представлял в деревне местную интеллигенцию. У него было несколько классов образования, и по всем вопросам, от бытовых до философских, было принято обращаться именно к нему.

Кроме того, Терешин владел небольшой библиотекой, которую в свое время обнаружил возле сожженной (то ли большевиками, то ли бандитами) усадьбы графа Чернецкого, находившейся в нескольких верстах от Невидова. Большинство книг превратились в бессмысленную гору пепла, годного разве что на удобрение, но кое-что Терешину удалось спасти. Обгоревшими экземплярами – обожженными, так сказать, пламенем революции – Терешин особенно гордился. Книга-страдалец была ему дороже новенького издания. Так уж сложилось, что для русского человека принявший страдания всегда заслуживает больше жалости, уважения и в конечном счете любви, нежели не страдавший или недостаточно страдавший, будь он даже семи пядей во лбу или сама доброта. Ибо любовь у русского человека всегда начинается с жалости. Это только на первый взгляд кажется, что любовь беспричинна. На самом деле в жалости заключается удивительная арифметика русской любви. Русский человек изначально считает страдальцем самого себя: жалуется на государство, на эпоху, на несправедливость власти, на начальника, на соседа и соседскую собаку. Такую же, если не большую, степень страданий он ищет и в другом человеке. Жалея другого, он как бы одновременно жалеет себя и возвышается в собственных глазах – мало того, что ему самому плохо, так он еще кого-то умудряется жалеть. Не так ли самозабвенно страдает русская женщина, кладя свою жизнь на спивающегося мужа? Не так ли переживает русский мужик, отдавая последнюю рубаху какому-нибудь забулдыге?

Не случайно мертвых в России любят больше живых. Мертвый, он уже вроде как точно страдалец. Если бы можно было умирать, одновременно оставаясь живым, эти люди были бы самыми любимыми. Сентиментальность – главное качество русского человека. Правда, где сентиментальность, там и жестокость, ибо жестокость рождается от желания жалеть. В том числе самого себя. За собственную жестокость. Часто действительно вынужденную. Почти все жестокие исторические персонажи на Руси были сентиментальны. Наверняка, Разин, утопив княжну, долго потом размазывал пьяные слюни и плакал, коря сотоварищей: «Шо ж вы меня не остановили, дурня такого?» Да и Иван Грозный все время каялся и тоже рыдал. Посадит кого-нибудь на кол и рыдает – себя непутевого перед образами винит. Можно ли представить рыдающим какого-нибудь татаро-монгольского хана? Нет. А русского правителя легко. Это замкнутый круг, по которому ходит сознание русского человека. Жестокость необходима, но без сентиментальности она не дает ощущения осмысленности. Суть греха и покаяния в том, чтобы провести черту между праведным и неправедным. Но глубинная суть заключается в том, чтобы слегка перетянуть грех на сторону добра, смягчить его. Раз покаяние без греха бессмысленно (за что же каяться?), значит, добро бессмысленно без зла. Таким образом, зло – необходимый спутник, а стало быть, и помощник добра. Возлюбить ближнего своего – задачка хитрая. С какой такой радости, спрашивается? А уж возлюбить его, как самого себя, – почти невозможно. Но ведь можно огреть этого самого ближнего чем-нибудь тяжелым по голове, и тогда все обретет смысл: ты полюбишь его за страдания, а себя полюбишь за то, что сострадаешь тому, кого ты только что приложил. Или, как остроумно написал Шекспир, «она его за муки полюбила, а он ее за состраданье к ним».

Так что Тимофей со своей заботой о подгоревших книгах был истинным сыном своего народа. Однако поразительно другое. Одновременно с народным простодушием в Терешине уживались и классические черты русского интеллигента – он много читал, много думал, а главное, переживал за судьбу страны и испытывал чувство жалостливой вины перед простым народом, хотя сам являлся частью оного. Правда, роз без шипов не бывает. Вследствие чтения различных книг, включая медицинскую литературу, которую граф Чернецкий, судя по всему, особенно охотно собирал, Терешин развил в себе ипохондрию, граничащую с фобией. Он периодически находил у себя симптомы различных тяжелых, а то и смертельных заболеваний. Несколько раз ложился помирать, а время от времени ходил топиться (видимо, чтобы избавить жену от роли сиделки). Это уже стало своеобразным ритуалом, к исполнению которого присоединялись все невидовцы. Слава богу, на всякую выдуманную заразу у него имелось отличное противоядие в виде жены Галины, которая своим здоровым деревенским скепсисом восстанавливала нарушенный баланс. Она давно смирилась с привычкой мужа хоронить себя заживо.

– Галя, – говорил Тимофей, выходя во двор, бледный от осознания своей скорой кончины. – У меня рак.

– Срак, – беззлобно отвечала жена.

– У меня все симптомы налицо.

– На заду у тебя все синтомы твои, а не налицо, – чертыхалась Галя, но, бросив доить козу, все-таки шла осматривать мужа. В течение короткой процедуры осмотра она произносила несколько нецензурных слов и рассказывала о похожих симптомах у кого-то в своем роду. Тимофей мгновенно успокаивался и как будто воскресал. Но только, чтоб через неделю-другую обнаружить у себя очередную смертельную болезнь. И если Галя опаздывала с осмотром, шел топиться. Не всегда, но раз в месяц как минимум. И тогда невидовцы шли его спасать. Не потому, что питали глубокое уважение к начитанности последнего. Главными достоинствами Терешина в глазах односельчан были его рукастость и изобретательность. Эдакий чудак-Кулибин, который имеется в любой деревне. И если интеллигента уважают, но не шибко любят, поскольку чувствуют его чужеродность, то мастера на все руки не только уважают, но и любят. При этом, конечно, считают слегка не от мира сего. Пошел бы топиться интеллигент, вряд ли кто-то побежал его останавливать, а Кулибина надо спасать.

Тимоха действительно был головаст и рукаст. У него имелись изобретения на любой вкус. Он мог из ничего соорудить механическую поливалку, которая распределяла накопленную дождевую воду на рассаду. Мог составить такую строительную смесь, которая не пропускала воду и держала и холод, и тепло в зависимости от внешней температуры. Единственное, что раздражало Тимофея, это недоверие невидовцев к техническому прогрессу. Когда Терешин предложил им провести электричество, те наотрез отказались. И сколько ни пытался Тимофей продемонстрировать им достоинства лампочки и простоту управления ветром, ничто не могло убедить односельчан. Радиоприемник, который он собрал, также не вызвал особого интереса. Невидовцы посчитали, что это чистое баловство, ибо в радио никакого практического смысла, на их взгляд, не было.

– Ну как же, – кипятился Терешин. – Теперь можно узнать, что где происходит, услышать о дальних странах и разных интересных людях.

– Тоже мне радость великая, – пожимал плечами главный невидовский скептик дед Михась. – Ну, дальние страны. И шо мне с твоих дальних стран? У меня от них шо, куры чаще нестись будут? Не, нам то без пользы. Вот ежели б твое радиво умело, например, корову доить или погоду предсказывать. А оно у тебя круглые сутки то музыку бренчит, то че-то гундит, а все без толку.

– Эх, ты, – презрительно усмехался Тимофей. – Борода седая, а ума не нажил. Музыку бренчит… Это ж искусство, дурная ты голова. От искусства не бывает никакой практической выгоды. Искусство душой занимается.

– Душой Бог занимается, – возражал Михась. – А искусство очень даже может пользу приносить. Вот Сенька Кривой дудки из березы режет. Поиграет на такой, и коровы врозь бегут, траву жевать, дунет еще раз, они обратно собираются. Сплошное удобство.

– Да глупости ты говоришь, – отмахивался Терешин. – Вот, например, у тебя дверь расписана. Цветочки всякие, пестрота. Какая от этой расписанности польза? Никакой. Только радость для глаз. Вот это и есть польза. Только душевная. А предсказывать погоду радио, кстати, очень даже может.

– А что ж не предсказывает?

– Да потому что мы в глуши живем. Про нас не говорят там.

– Вот то-то и оно, – радостно заключал Михась. – Что пользы от твоего радиво ни-ка-кой.

– Да ну тебя! – с досадой махал рукой Тимофей, понимая, что не достучаться ему до невидовцев.

В ту самую ночь, когда Гаврила, Никитин и Фролов «давили» пятилитровый пузырь, сидя на крыльце, Терешин вышел на улицу опробовать собранный на днях телескоп. Но то ли небо было облачным, то ли прибор несовершенен, в общем, ничего Терешин не увидел. Битый час пытался он найти удобную для наблюдения точку: то выходил со двора на улицу, то возвращался обратно во двор и забирался на крышу дровяника. Затем решил отойти к Большому колодцу, но и оттуда ничего не было видно. Наконец, потеряв надежду, Терешин побрел домой. Тут-то он и повстречал Гаврилу с Никитиным. Те возвращались с осмотра главной достопримечательности Невидова – Кузявиных болот. Почему они назывались Кузявиными, никто точно не знал. Поговаривали, что был до революции такой купец Кузявин, который завяз и утонул в этих болотах вместе с лошадьми и обозом. И что, мол, вез он в том обозе сокровища несметные: золото и драгоценности. Так что, если выкачать те болота, то можно зараз обогатиться. Но выкачать необъятные болота было задачей невыполнимой, даже для такого мастера на все руки, как Тимофей. К тому же, ну осушишь ты их, а вдруг там ничего нет? А болота свои невидовцы любили. Окружая деревню со всех сторон, они надежно защищали ее от всяческой агрессии извне. И только случайно, по наитию, можно было постороннему человеку попасть в Невидово. Потому что обо всех дорожках и тропинках, ведущих через болота, знали только сами невидовцы. И среди первых знатоков Гаврила. Он знал на болотах каждую кочку. Мог с закрытыми глазами пройти туда-обратно и не оступиться. Любил он, что ли, эту булькающую вязкую воду. Любил смотреть на ее необъятные просторы. Любил ее цветастую флору. И, прикипев душой к Никитину, конечно же, не мог отказать себе в удовольствии показать нежданному гостю любимые места. Никитин был сильно пьян, поэтому красоту не оценил, да и как тут в лунном свете ее оценишь – разве только светились болота каким-то таинственным бледно-голубым светом. Но, чтобы не обижать Гаврилу, сказал, что ему очень понравилось.

– То-то, – цокнул языком Гаврила.

А на обратном пути столкнулись с Тимофеем. Тот пожаловался Гавриле и новому знакомому на телескоп. Никитин, скосив и без того косые от алкоголя глаза на прибор, сказал что-то про линзы. Тимофей ожил. Слово за слово, и родственные души нашли друг друга. После монолога о линзах и их физических свойствах, Никитин подробно, хотя едва лыко вязал, объяснил Тимофею процесс киносъемки и проявки, и тот чрезвычайно заинтересовался. Они и не заметили, как сначала куда-то делся Гаврила, потом исчезла луна, потом пополз вдоль заборов утренний туман, и вот они очутились у терешинского дома. Там Тимофей принялся жадно расспрашивать Никитина о последних новинках техники. Некоторое время Никитин отвечал довольно внятно, но потом его ответы стали носить все более бессвязный характер, а в какой-то момент он просто положил голову на стол и, пробормотав: «Ты спрашивай, я скажу», – уснул.

Утром Тимофей растряс невыспавшегося Никитина и принялся с жаром рассказывать о своей идее – общедеревенской радиоточке. Он рассказал, что в свое время раздобыл радиотранслятор, именуемый в народе «тюльпаном», и теперь мечтает установить его на пересечении трех главных, а точнее, единственных улиц Невидова. К «тюльпану» прилагались ламповое радио, собранное, естественно, тоже им, а также небольшой генератор, вроде моторчика на бензине. Правда, с бензином напряженка, но ведь Никитин не будет против, если Тимофей немного отольет из бака их автомобиля? А, главное, у большого колодца, имеется телеграфный столб – идеальное подспорье.

– Главное – начать, – говорил Тимофей с жаром и тормошил Никитина. – Народ тут упрямый, но я упрямей. У меня радио так ловит, что будь здоров, не кашляй. Один раз включу им, потом уже сами будут просить. Здесь же темнота, вечная полярная ночь. Понимаешь?

Никитин со сна кивал и тер глаза. Наконец, обрел дар речи и попросил опохмелиться.

Терешин беспрекословно налил Никитину какой-то настойки.

– Мой рецепт, – гордо сказал он, протягивая стакан.

Настойка была крепкой, вонючей и горькой. Никитин поморщился, но выпил.

– На чем это она? – прохрипел он, чувствуя, как жидкость благодатным теплом разливается по венам.

– На говне коровьем, – спокойно ответил Тимофей, забирая стакан у оператора.

– На чем?!?

Никитина чуть не вырвало, но желудок был пуст, и он только промычал, высунув язык и вытаращив глаза.

– Да не бойся, – похлопал его по спине Тимофей. – Не отравишься. Знаешь, сколько в навозе полезных биологически активных веществ?

– Не знаю и знать не хочу, – отрезал Никитин, отплевываясь и вытирая рукавом губы. – Тьфу. Все. Пошли уже.

– Куда?

– По бабам. Шучу. Ну, радио твое устанавливать. Куда ж еще?

– Аа, – обрадовался Тимофей. – Это мы мигом. Может, еще настоечки?

– Хорошего помаленьку, – мотнул головой оператор и, встав, потянулся. Настойка, однако, сделала свое дело – головную боль как рукой сняло.

Глава 10

Пока Никитин придерживал лестницу, Терешин тянул провода и закреплял транслятор. Сначала мимо прошел Гаврила. Хмуро поздоровался с Никитиным и кивнул Тимофею. Потом прошли со своими козами и коровами Серафима и Лялька, главные деревенские зубоскалихи, молодые, ладно скроенные девки лет двадцати.

– Эй, Тимоха! – крикнула Серафима. – Ты че на столб забрался? Между ног зачесалось че?

– Без сопливых разберемся, – беззлобно ответил Тимофей.

– Или никак топиться надоело, повеситься решил? – намерилась следом за подругой блеснуть остроумием и Лялька.

– За козой своей следи лучше, – раздраженно огрызнулся Тимофей. – Еще раз мой забор сломает, я ей рога спилю.

– Ты бы свои сначала спилил, – крикнула Лялька, и обе девки засмеялись, хотя жена Тимофея, Галина, была абсолютно верна мужу, и никакого смысла эта реплика не несла.

– А ты кто будешь? – отсмеявшись, спросила Серафима у Никитина.

– Ну, че привязались?! – крикнул Тимофей. – Федор это. Из города приехал. Шли б вы стороной. Через полчаса вертайтесь. Радио буду включать.

Появление незнакомого, да еще городского, человека было в Невидове событием исключительным, а потому Серафима с Лялькой не только не пошли «стороной», как им советовал Тимофей, а, наоборот, еще больше оживились.

– А Федор че, язык, что ли, проглотил, сам сказать не может? – спросила Серафима.

Никитин оценивающе посмотрел на выпирающий бюст Серафимы, затем опустил взгляд на ее загорелые икры.

– На тебя глядел, облизывался, вот язык и проглотил, – сказал он, нагло улыбаясь.

Серафима, видимо, привыкла к комплиментам, посему нисколько не смутилась.

– Ишь ты, резвый какой! Чего ж ты лестницу держишь, коль такой резвый? Лез бы сам ведро вешать.

– Сама ты «ведро», – обиженно буркнул себе под нос Тимофей.

– К лестнице ревнуешь? – ухмыльнулся Никитин. – Могу и тебя подержать.

Он знал, что вступает в неравный бой, ибо никакой даже самый остроумный краснобай никогда не справится с двумя подружками-хохотушками, если они вдруг решат его высмеять, но все-таки решил рискнуть, сделав ставку на многозначительный эротический подтекст.

– Руки не выросли, чтоб меня держать, – продолжила пикировку Серафима.

– Если в одном месте не выросло, значит, в другом взошло, – продолжил наступление Никитин, почувствовав, что, кажется, понравился Серафиме. Как и она ему. Его вообще тянуло к таким – зубастым, своенравным, – тем, что вроде брыкающихся кобылок, которых надо объезжать. Лялька была, впрочем, тоже ничего, но Никитин не был уверен, что потянет двух зараз.

– Что это у тебя взошло? – недовольно фыркнула Серафима. – Луна в голове, что ли?

Лялька засмеялась – ей нравился образный юмор подружки.

– Луна взошла, значит, спать пора, – невозмутимо ответил Никитин. – Пойдешь спать, не забудь позвать.

Вдохновленный призывными формами Серафимы, он невольно перешел на странный стиль стихотворных деревенских пословиц.

– Одного уже позвала, да с утра прогнала, – в лад оператору ответила Серафима.

– Меня позовешь, по-другому запоешь, – ответил Никитин и с досадой вспомнил о необходимости помогать с транслятором, потому что с гораздо большим удовольствием пошел бы сейчас с девками на выгон.

Но тут уже Тимофей потерял терпение.

– Эй, Федор! – крикнул он. – Долго ты там будешь лясы точить? Провод подтяни! А ты, Серафима, иди, куда шла. Нечего тут отираться. И Ляльку забирай.

– Тебя не спросила, куда мне идти, – огрызнулась Серафима.

– А ты спроси, я скажу, – раздраженно ответил Тимофей. – Тяни провод, Федор!

Никитин напоследок еще раз окинул Серафиму с головы до ног пожирающим взглядом и стал подтягивать провод.

Серафима хмыкнула и, закачав бедрами, пошла дальше. Следом побежала Лялька. Козы и коровы, которые терпеливо ждали хозяек, тоже пошли, радостно мекая и мыча. Одна корова на радостях даже шлепнула лепешку. Увидев это, Никитин с трудом сдержал прилив тошноты – вспомнилась терешинская настойка.

Едва ушли бабы, появился дед Михась. Он ничего не стал спрашивать – просто подошел и стал наблюдать. Через некоторое время, видя, что его присутствие не вызывает никакой реакции, недовольно пробурчал:

– Опять за свое радиво принялся.

– Отсталый ты, дед, – сказал Никитин. – Для вас же стараемся. Чтоб вы политически зрели, так сказать. Линию партию понимали. Социализм строили. Сами ж потом благодарить будете.

– Да ну, – махнул рукой Михась, чувствуя, что снова столкнулся с чем-то загадочным, по поводу чего у него еще не сложилось четкого мнения. От смущения он тут же сморкнулся.

– Ты, Михась, лучше б народ созвал, – бодро крикнул с высоты Тимофей. – Сейчас все установим, и будет у нас своя радиоточка. Видишь, люди приехали, мне помогли. Им кино снимать надо, а они с нами возятся.

– Кино? – переспросил Михась.

– Кино, кино, – ответил Никитин. – Ты слыхал про кино-то, а?

Михась про кино слыхал, но опять же своего мнения не имел. На всякий случай подыграл.

– А то, – ответил он. – Кто ж про него не слыхал. Про него только глухой не слыхал. Вещь, конечно, нужная. Я не спорю.

– Еще бы, – поддержал его Никитин. – Только техники много требует. А она, зараза, тяжелая. Хотя это смотря что снимать. Сейчас вот ручной обходимся. Я ж раньше по театральной части служил. Административная должность. Труппы театральные собирал. Мотались по городам и весям. Но потом кино захватило. А кино, дед, – важнейшее из искусств.

Услышав знакомое слово в потоке малознакомых, Михась оживился.

– Искусство оно, конечно… это да… Но без пользы. А вот церковь, она для души. Я уже Тимофею говорил. А искусство все ж таки забавы ради.

– Про церковь, дед, забудь, – отрезал Никитин. – Религия – опиум для народа. Это не я, это Маркс сказал.

– Это кто ж такой?

– Ну ты, дед, совсем отстал от жизни, – усмехнулся Никитин. – Немец такой.

– Важный немец? – поинтересовался Михась.

– Для нас самый важный, – засмеялся Никитин. – Главный, можно сказать.

– Мда… – задумчиво протянул Михась.

– Кончай разговоры, дед! – снова крикнул Тимофей. – Народ зови!

– Это можно, конечно, – сказал Михась, – только это… того…

Он задумчиво почесал скулу и, не закончив фразу, ушел. То ли просто так, то ли звать людей.

Следом прошло еще несколько деревенских зевак – все они неизменно зубоскалили, но палку не перегибали, осторожно поглядывая на Никитина – незнакомый человек все ж таки – может, снова еду у них забирать будут. Память о банде Жданько и преследующих ее красноармейцах была еще жива.

Последним прошел Клим, тот самый мужик, которого вчера встретили Никитин и Фролов. Оператор сразу узнал его по все той же петляющей походке, словно тот и не ложился спать, а блуждал всю ночь по деревне.

Как ни странно, он тоже узнал Никитина и подошел.

– Здорово, – сказал он и пожал руку оператору так небрежно, словно тот был закадычным другом. – Нашел Гаврилу?

Никитин кивнул, мысленно восхитившись памятью Клима.

– Дарова, Тимоха, – крикнул тот Терешину, не задирая головы, а глядя на Никитина, будто повторно с ним здоровался.

– Привет, Клим, – ответил Тимофей, крутя отверткой. – Ты, никак, трезвый сегодня?

– Кто, я?! – испуганно дернулся Клим и начал озираться, словно только сейчас осознал, что и вправду трезв.

– Ну а кто? Я-то не пью, – ответил Тимоха. – Не ты ли намедни у Тихона калитку сковырнул?

– Вряд ли, – засомневался Клим и снова начал озираться. – Да и что там сковыривать-то? Она ж хлипкая. Была.

– Значит, ты, – кивнул Тимофей. – Тихон тебя с утра искал, сказал, что ноги тебе переломает.

– Я ему сам что хошь переломаю, – задиристо ответил Клим и снова деловито пожал руку Никитину:

– Ну, бывай.

И ушел тем же зигзагообразным ходом.

Едва он скрылся, как Тимофей закончил прилаживание «тюльпана».

– Готово, – отрапортовал он, спустившись. – Проверим?

– Давай, – ответил Никитин, мысленно прикидывая, далеко ли ушла Серафима с Лялькой и нельзя ли их как-нибудь догнать, раз свою лепту в окультуривание невидовцев он уже внес.

Тимофей принялся что-то подкручивать на своем радиоприемнике, но «тюльпан» упрямо молчал.

– Че-то я недоглядел, – расстроился он. – Может, провод подкачал?

– Скорее всего, контакт где-то отошел, – успокоил его оператор.

В эту секунду на площади появился запыхавшийся Фролов. Увидев мирно склонившихся над радиоприемником Тимофея и Никитина, он облегченно выдохнул и сбавил темп.

– Федор! – крикнул он издалека, но переоценил свои голосовые возможности – опять вышло сипение. Он чертыхнулся и терпеливо добрел до столба. Перевел дыхание. Торопливо пожал руку привставшему Тимофею.

– Александр. Можно просто Саша. А вы, видимо, Тимофей?

– Тимофей Терешин, – церемонно ответил Тимоха.

– Слышь, Федор, – мгновенно бросил Тимофея Фролов, переключившись на Никитина. – Надо ехать. А то и так день потеряли.

Никитин глянул на Тимофея и кашлянул. Затем взял Фролова под локоть и потащил того в сторону.

– Ты лошадей-то не гони, Александр Георгиевич, – горячим полушепотом забормотал он на ходу. – Ну куда нам торопиться-то, а?

– Что значит «куда»? – возмутился Фролов, вырывая локоть. – В колхоз. Или ты собираешься здесь поселиться? Я лично хочу побыстрее отмучиться и вернуться в Минск.

– Да едрена Матрена! Кто ж спорит?! Но один-то день ничего не решит, а тут такое дело. Есть тут, в общем, две девки…

– Какие к черту девки?! – разозлился Фролов. – Ты сюда девок охаживать приехал?

– Ну вот как с тобой работать! – искренне расстроился Никитин и с досады сплюнул.

– Никак! – отрезал Фролов, который и не подозревал, что способен на такой резкий тон. – Над девками работать никак. А над фильмом сколько угодно. С бабами в другой раз и без меня. А сейчас дуем к Гавриле, забираем вещи, и к машине. И никакой выпивки.

– Дай хоть радио установим сначала.

– Нет, – отрезал Фролов. – Может, вы тут до вечера возиться будете. Покуда я возглавляю экспедицию, я решаю, когда ехать. Двадцать второе июня, а мы торчим хрен знает где и занимаемся хрен знает чем.

– Можно подумать, что мы сейчас поедем, не хрен знает куда, чтобы заниматься, не хрен знает чем.

Фролов мысленно проанализировал реплику оператора и подумал, что Никитин в общем-то прав, но правота эта была из другой оперы: тут выпивка, бабы и творческий простой, а там задание студии, от которого, возможно, зависит судьба его фильма. Но ничего доказывать он не стал, а просто развернулся и пошел прочь.

Никитин чертыхнулся, поспешно попрощался с Тимофеем и побежал следом.

Тимофей проводил их взглядом, отер пот со лба и вернулся к радиоприемнику.

Глава 11

Забрав вещи из Гаврилиного погреба, Фролов и Никитин возвращались к машине. Никитин громко и как-то демонстративно кряхтел и вздыхал, явно давая понять, что не одобряет творческий энтузиазм Фролова. Но Фролов, погруженный в свои мысли, не замечал этих осуждающих звуков. Он думал о Варе. А именно пытался представить, чем она сейчас занимается. Воображение, как назло, подсовывало самые непристойные картины, и Фролов злился. Злился на свое малодушие, на свою слабость, на то, что везде и во всем уступает. Как и в данном случае с фильмом. Ведь и Кондрат Михайлович наверняка ничем не поможет. Так зачем, спрашивается, Фролов схватился за эту соломинку? Чтобы лишний раз унизиться? Нет, надо было написать заявление по собственному желанию, а там хоть трава не расти. Эх, если б и в отношениях с женщинами можно было так же просто написать заявление по собственному желанию. Чтоб раз и навсегда. Впрочем, чепуха. Фролов представил, как написал бы такое заявление Варе. И что? Она бы точь-в-точь как начальник, теряющий ценный кадр, сказала бы, что подписать такое заявление не может, что сейчас не время показывать свой гордый нрав, а время действовать сообща. Что каждый человек на счету. Что демонстрировать подобный индивидуализм – это лить воду на мельницу врага. И так далее. Нет, от Вари, как и с места работы, надо уходить только на повышение. Но что есть повышение в любовных отношениях, Фролов не знал. В любви ведь нет градаций. И даже если б нашел Фролов женщину красивее, умнее и добрее Вари, это было бы не повышение, а простая смена декораций. Все равно, что уйти из симфонического оркестра, где ты играешь третью скрипку, на должность директора института востоковедения. Статус, вроде, выше, но душа-то не лежит.

Фролов злился, и злость вымещал на собственном теле, заставляя себя шагать быстро и резко, словно нес не рюкзак с чемоданом, а пуховые подушки. Никитин в свою очередь злился на Фролова: за эту бессмысленную торопливость, за то, что Серафима, заманчиво качнув бедрами, исчезла и теперь вряд ли когда-нибудь повстречается ему.

Так они, каждый погруженный в свою злость – Фролов на себя, Никитин на Фролова, добрели до брошенной машины.

Никитин, которому Гаврила подробно объяснил, как лучше вырулить из лесного тупика, повел автомобиль, аккуратно петляя между деревьями.

– Зря ты, Александр Георгиевич, торопишься, – дал он, наконец, волю мыслям. – Колхоз-то не убежит.

– Не зря, – коротко ответил Фролов. Почувствовав, что вышло слишком резко, решил смягчить тон более пространным ответом:

– Ты – оператор. Ты весь в своих линзах, штативах, планах, ракурсах. У тебя работа, конечно, творческая, но ее качество почти не зависит от материала. Дай тебе снять что-нибудь видовое-бессмысленное, так ты снимешь талантливо. И потом люди будут говорить, как ты все красиво снял. А я целиком завишу от материала. Вот твой коллега, Зонненфельд, работал оператором на моей картине. Ее расчихвостили, а он и в ус не дует – уехал снимать новую. Нет, ему, конечно, тоже обидно, но его обида – это обида хирурга, который несколько часов помогал роженице родить ребенка, а в итоге акушерка уронила ребенка, и теперь он инвалид. А моя обида – это не обида, это драма самой роженицы. Чувствуешь разницу?

– Чувствую, – честно ответил Никитин, хотя все равно не понимал, при чем тут торопливый отъезд и чем не угодили Фролову две сочные деревенские девки.

– Мне скоро пятый десяток, Федор, а еще ничего не сделал. Ни-че-го. Сколько мне осталось, черт его знает… Вот и тороплюсь. И верю всяким кондратмихайловичам. Потому что деваться мне некуда. А искать себя в другой профессии поздно. Да и не хочу. Сколько времени потеряно зря. На налаживание отношений с этим, на дружбу с тем. На бесконечные уговоры и споры. На заявки, ушедшие в мусорную корзину. Мне ж не то обидно, что опять начались поправки, требования, изменения, а то, что время уходит. И что останется после меня? Воспоминания друзей, которых у меня, кстати, и нет? Семья? Так и ее нет. Ну, ты, допустим, напишешь мемуары. Если не сопьешься. Упомянешь меня вскользь. И на том спасибо. А все мои мысли и неосуществленные планы умрут вместе со мной и никто о них никогда не узнает.

Фролов вдруг так явственно ощутил всю безысходность сложившейся ситуации, всю ничтожность и бессмысленность прожитой жизни, что холодная волна отчаяния окатила его сердце. Он невольно дернулся, словно пытался стряхнуть с сердца ледяные брызги этой волны.

– Ебена мать! – выругался он неожиданно. Восклицание, впрочем, вышло каким-то жеманно-искусственным и, как ни странно, совершенно не отразило глубину его душевных мук. Он пожалел, что матюгнулся. Как будто выстрелил из царь-пушки и попал в деревянный сортир.

Никитин, однако, не обратил на мат никакого внимания. Да и весь монолог Фролова пропустил мимо ушей, потому что все это время напряженно вслушивался в странное грохотание, доносившееся откуда-то из-за леса. Им овладела какая-то необъяснимая тревога. Он мгновенно забыл о Серафиме, зато ужасно захотел выпить.

– Слышишь, Александр Георгиевич?

– Что?

– Херня какая-то. Как будто стреляют где-то.

– Где? – спросил Фролов совершенно равнодушно, поскольку даже конец света не смог бы в данный момент переплюнуть его сердечную тоску.

– Да впереди где-то. Как раз, где колхоз.

– Охотятся, может, – пожал плечами Фролов.

– Из пулеметов, что ли? Да и на кого? На белок? Слушай, Александр Георгиевич, а может, ну его, этот передовой образцовый? Вернемся в Невидово, снимем там. Не впервой ведь.

– И кого ты в Невидове будешь снимать? Гаврилу с Тузиком? Или ты собираешься отсталую деревню, живущую натуральным обменом, в передовой колхоз превращать? Флаги с портретами вождей развесишь? Ты про лакировку действительности слыхал? Тебе одной пропитой камеры мало?

Никитин сжал зубы и еще крепче вцепился в руль. Громыхание и впрямь становилось все явственней, и теперь даже Фролов слышал его, не напрягая слух. Никитин матерился, хотя совершенно безадресно, ибо кто виноват в этом громыхании, он не знал.

Затем громыхание как будто стихло.

– Слушай, Федор, – догадался Фролов. – А, может, просто склад с боеприпасами взорвался? Отсюда и стрельба.

– А что делает склад с боеприпасами в мирном образцово-показательном колхозе?

– Мало ли, – пожал плечами Фролов.

– Много ли, – передразнил его Никитин. – Нет, ты как хочешь, но я на пригорок взъезжать не буду. Здесь притормозим, а там ножками дотопаем. У меня нюх на всякое говно. А здесь явно что-то не так.

Фролов не стал спорить. Никитин съехал с дороги в заросли папоротника и крапивы, затем заглушил мотор.

– Ну, с богом, – сказал Никитин и шумно выдохнул. – Пошли.

В машине Фролов чувствовал себя вполне спокойно, словно находился в бронированном сейфе, но, ступив на землю, неожиданно почувствовал безотчетный страх. То ли паникерские настроения Никитина его заразили, то ли и вправду происходило что-то необъяснимое.

Они торопливо поднялись на пригорок, но почти тут же Никитин нырнул брюхом на землю, увлекая за собой Фролова.

– Ты что? – испуганно спросил Фролов.

Никитин не ответил, а только осторожно высунул свое лицо из лопухов. Фролов последовал его примеру.

Перед ними был стопроцентно колхоз «Ленинский», но, несмотря на явные следы былой образцовости, сейчас он выглядел странно, если не сказать больше – повсюду навозными жуками мерцали черные заграничные мотоциклы, там и тут бродили люди в явно несоветской форме и с явно несоветским оружием, слышались разговоры и команды на немецком языке. Простых людей вообще не было видно.

– И какие соображения? – прошептал потрясенный Фролов.

– Только одно – перед нами образцовый немецкий колхоз. Правда, вряд ли «Ленинский». Скорее уж, имени Клары Цеткин.

– Не смешно, – фыркнул Фролов.

– Да уж куда там…

– А, может… перенимают опыт? Я в газетах читал. Немцы – частые гости у нас. Изучают технику всякую военную. Обмен опытом.

– Ну и что им в этой занюханной деревне изучать? Как наши колхозы работают?

– Не знаю, – смутился Фролов, чувствуя неубедительность собственных слов. – А может, кино снимают?

– Про немцев?

– А что?

– Да ничего. Просто немцы-то настоящие. И вон их сколько… Да и где съемочная группа?

Фролов потер лоб. В голове уже пронеслась страшная догадка, но было боязно произносить ее вслух. Никитин, впрочем, сделал это за Фролова.

– Значит, война. Как жопой чувствовал, что что-то не так. А жопа меня никогда не подводила. Только когда я пьяный. А я сейчас трезвый.

– Погоди, – растерялся Фролов. – А с кем война-то? Мы ж вроде с немцами дружим…

Сказал он это как-то вяло, поскольку не очень верил в дружбу народов, тем более закрепленную какими-то там письменными договорами.

– Вчера дружили, сегодня раздружились, делов-то… В любом случае соваться туда не будем.

– А что будем?

– Будем возвращаться в Невидово. А еще лучше прямиком в Минск.

– А задание? – пробормотал Фролов.

Никитин пожевал травинку, потом выплюнул.

– Ты, Александр Георгиевич, наверное, не совсем понял масштаб случившейся хрени. Нет, ты, конечно, волен делать, что хочешь, но мне моя шкура тоже дорога. Поверь моей чувствительной жопе – дела тут закрутились крайне херовые. И считай, что нам крупно повезло. Нарвались бы на них в лесу, сейчас бы муравьев кормили.

В этот момент над головой что-то тягуче загудело так, что Фролов почти инстинктивно вжал голову в плечи.

– «Юнкерс», – сказал Никитин.

Фролов медленно поднял глаза и увидел немецкий самолет.

– И что теперь делать? – спросил он.

– Песню знаешь «Но сурово брови мы насупим, если враг захочет нас сломать»?

– Ну знаю. И что?

– Ничего. Брови сурово насупим. Авось враг испугается… Ну что ты смотришь, Александр Георгиевич? Съебывать надо… С насупленными, блять, бровями.

Глава 12

Капитан Криницын, командир четвертой мотострелковой роты, пробирался с бойцами в тыл. Правда, где этот самый тыл, он понятия не имел. Казалось, что везде сплошной фронт. Связи не было, поскольку и рацию и связиста разнес в клочья снаряд немецкой гаубицы, а карта казалась анахронизмом, потому как на ней советская территория выглядела незыблемой, а на самом деле таяла со скоростью айсберга, угодившего в Гольфстрим. То там, то сям слышался гул немецких самолетов, которые в первые часы наступления уничтожили почти всю приграничную советскую авиацию и теперь безраздельно властвовали в небе. Стрекотали немецкие мотоциклы и тарахтели грузовики.

А ведь еще вчера вечером все было понятно: по заданию Генштаба рота, щеголяя хрустящим свежескроенным обмундированием и новенькими автоматами ППШ, которыми могли похвастаться только избранные части, двигалась к пограничной заставе в поселок «Победа» для укрепления государственной границы. Ни о какой войне и речи не было. Согласно намеченному плану, Криницын с бойцами должны были пройти через колхоз «Ленинский» и к утру выйти к заставе. Так оно и произошло. Но буквально через час после прибытия к назначенному месту, откуда ни возьмись, налетела немецкая авиация и разнесла не только пограничную заставу, но и криницынскую роту, оставив от последней меньше четверти. Следом ударила немецкая артиллерия, и отовсюду полезли танки с пехотой. Криницын отдал приказ отступать, хотя ничего другого ему и не оставалось. Теперь он торопил уставших бойцов, боясь оказаться отрезанным от основной группы войск беспрерывно наступающей линией фронта. Но двигались они все равно медленно, поскольку двадцатикилометровый марш-бросок к заставе «Победа» вчера ночью перетек в утреннее отступление почти без привала или мало-мальской передышки. К тому же Криницыну казалось, что они идут неверно, петляют или двигаются параллельно линии фронта. Стало быть, теряют время. О том, что, возможно, они уже в тылу противника, капитан старался не думать. Вокруг был глухой лес и болота, а ориентироваться по карте становилось с каждым шагом все трудней – на ней явно были перевраны и координаты, и масштаб, и топография.

Наконец, остатки роты увязли в болоте. Куда двигаться дальше, Криницын просто не знал. Уходить в глубь болот боялся, возвращаться назад тем более. Карта подсказки не давала. Капитан решил рискнуть и отдал команду двигаться вглубь. О чем не пожалел, потому что вскоре за спиной явственно послышалась немецкая бронетехника.

«Давайте, – злорадно думал Криницын, раздвигая коленями вязкую болотную воду и щупая шестом дно. – Двигайте в болота. Чтоб вам всем тут тины нахлебаться по самые жабры».

Он уже чувствовал себя Сусаниным, ведущим польские войска на смерть, хотя понимал, что немцы идут вовсе не за ним, а следуют заранее намеченному плану наступления.

Через час Криницын с бойцами вышли к какому-то населенному пункту. Капитан внимательно изучил карту, но ни деревни, ни поселка там не обнаружил.

«Что за херня?! – мысленно возмутился он и едва не швырнул карту в сердцах. – Болота есть, деревни нет».

Он вытер рукавом мокрое лицо и подозвал рядового Захарченко, исполнительного, хотя и слегка тугодумного сибирского паренька.

– Слышь, Степан, пойдешь в деревню, проверишь, что и как. Сам видишь, тут нам одна дорога – либо через пункт, либо обратно. Обойти тут нельзя – топь сплошная. В контакт с населением не вступать, себя не обнаруживать. Если в деревне противник, надо постараться выяснить, какие части стоят, какие разговоры ведут, каковы дальнейшие действия. Ну, это по возможности.

– Как же я выясню, товарищ капитан, если в контакт с населением не вступать?

– Если в деревне противник, разрешаю вступать. Но осторожно.

– Если возьмут в плен, разрешите себя взорвать! – бойко выкрикнул Захарченко, словно только за этим и шел в деревню.

– Чем? – усмехнулся капитан. – Портянками?

– Разрешите отобрать гранату у противника и взорвать себя! – снова крикнул рядовой.

– Если отберешь гранату у противника, взрывай противника, а не себя. А вообще не надо ничего взрывать. Это не разведка боем. Ты мне нужен живым. Чтоб доложил обстановку. Как поняли задание, боец Захарченко?

– Задание понял, товарищ капитан. Разрешите приступить к выполнению!

– Приступайте. Жду через полчаса обратно.

– Вернусь и доложу! – выкрикнул неутомимый Захарченко и, развернувшись, побежал рысцой в сторону деревни.

Отправив Захарченко на задание, Криницын дал остальным бойцам перекур, а сам сел править карту. Хотя проще было взять чистый лист бумаги и начать рисовать все с нуля – настолько карта не соответствовала действительности. Семи пядей во лбу Криницын не был, но прекрасно понимал, что первые недели, а то и месяцы войны в советской армии будет твориться форменная неразбериха. И к ней надо готовиться заранее. То есть учиться решать все самому. По ходу.

Глава 13

Невидовцы стояли у большого колодца и топтались в предвкушении радиотрансляции. Тимофей уже устранил все неисправности и теперь терпеливо выжидал момент наивысшего скопления народа. Когда ему показалось, что пора начинать, где-то вдали за лесом и болотами раздался странный гул. Гул этот нарастал, и невидовцы, задрав головы, стали искать в небе источник этого гула.

– Твоя работа, Тимоха? – спросил Михась, щурясь от яркого июньского солнца.

Но Тимофей только недоуменно пожал плечами – гул не входил в его планы.

– Гроза, что ли? – озабоченно спросила бабка Ефросинья. – Пойду, что ли, курей загоню.

Эта реплика вызвала оживление в толпе.

– Да какая еще гроза? Небо ясное ж!

– Так, может, скоро принесет.

– Баба твоя в подоле принесет.

В эту секунду над головами невидовцев на низкой высоте пролетел «юнкерс». Пролетел и скрылся, унося за собой гул мотора.

– Ишь ты, – сказал Клим, качаясь из стороны в сторону, словно задетый воздушной волной.

– Че это? – удивилась Ольга, проводив взглядом самолет, и ткнула локтем Гаврилу, который, как и все невидовцы, стоял, задрав голову.

– Это ероплан, – сказал Михась и сморкнулся.

– Сам ты «ероплан», – презрительно поморщился Тимофей. – Самолет это.

– Одна сатана.

– И куды ж он полетел? – спросил кто-то.

– Ясное дело, поля поливать, – не смутился Михась.

– Горазд ты, дед, чепуху молоть. Кто ж в конце июня поливает?

– Это смотря что сажать, – туманно ответил Михась.

– А че раньше не поливал?

– Раньше, значит, нечего было.

– А крест на ем чего?

– Че, че, – передразнил Михась. – Чтоб видно было, что он православный, а не какой-то там басурманский.

– Вечно ты глупости говоришь, – перебил его Тимофей. – На наших самолетах звезды.

– Точно, – подтвердил чей-то голос в толпе. – Они красные и острые.

– По-твоему, Тимоха, выходит, что он не наш, что ли? – ухмыльнулся Михась, готовясь утереть нос всезнающему оппоненту.

– Не наш, – кивнул Тимофей.

– А чего же он тады здесь летает? – едко прищурился Михась.

Тимофей пожал плечами.

– Заблудился, может.

– А чего ему заблуждаться? Чай, не по темному лесу бродит. Он, вона – в чистом небе летает.

– Ну значит, учения совместные проводит, – сквозь зубы ответил Тимофей.

– Какие же они совместные, если он один летает?

Тимофею надоело спорить, тем более что в спорах с Михасем он почему-то всегда проигрывал. Он подождал, пока гул стихнет и невидовцы успокоятся, а затем просто врубил радиоточку. Услышав громкое шипение, невидовцы и вправду тут же забыли про самолет, поскольку были вроде детей, чье внимание привлекает только то, что происходит в данную конкретную минуту, а то, что было десять минут назад, кажется уже нереальным и вроде как даже никогда не происходившим.

Шипение усиливалось, но постепенно сквозь него стал прорываться какой-то бравурный марш. Тимофей подкрутил что-то, и все Невидово огласилось чистыми звуками немецкого пения.

– Ишь ты, – снова сказал Клим, поскольку это восклицание было универсальным и подходило под любое событие.

– Музыка, – понимающе цокнул языком Михась, хотя и недолюбливал искусство.

– А мы думали, корова мычит, – съязвила под общий хохот Серафима.

Задетый сарказмом и смехом односельчан, Михась ничего не ответил, только гордо сморкнулся.

– Че-то не пойму ни бельмеса, – нахмурилась Антонина, жена Сеньки Филимонова по прозвищу Кривой, поскольку один глаз у него был выбит еще в детстве и оттого он как-то странно кривил лицо. – Не по-нашенски поют, что ли?

– Это по-германски, – пояснил Михась и начал деловито скручивать цигарку. – Я их тарабарщину еще с войны помню. Славно они нас тогда гнали. Ну и мы им поддали опосля. Ну и они нам потом.

– А потом че? – спросил кто-то любопытный.

– Че, че… Потом конец войне и все по домам.

– А победил кто? – спросил все тот же голос.

– Так я и сам не понял. Все как-то само собой закончилось.

Михась затянулся едкой самокруткой и принялся с умиротворенным лицом вслушиваться в немецкую речь, как вслушивается уставший путник в шум морского прибоя.

Смущенные рассказом Михася и льющимся сверху немецким языком, невидовцы притихли. А Тимофей расстроился.

– Волну, наверное, не ту поймал, – забормотал он виновато и снова стал что-то крутить, но везде была сплошная немецкая речь: либо песни, либо декламация. Наконец, Тимофей остановился на какой-то частоте, где кто-то хрипло кричал, словно ругался, а после каждой фразы следовал восторженный крик толпы.

– Вишь, как осерчал, болезный, – закачала головой бабка Ефросинья. – Ни бельмеса не разобрать.

– Это ж по-немецки, – пояснил кто-то бабке.

– Ну и что, что по-немецки? – разозлилась бабка. – Немец что, не человек? А гавкать все равно не след. Через это сердце болеть начинает. Мой Потап вот так кричал, кричал, а потом раз – и в могилу.

– Твой Потап кричал, потому что животом на вилы упал, – возразил Гаврила.

– Ну да, – согласилась Ефросинья. – Но он же кричал. А вилы что? Со всяким бывает, а вот сердце от крика, видать, и не выдержало.

– Ишь ты, – сказал Клим, потрясенный то ли воплями из радио, то ли рассказом о помершем Потапе.

– Да ну ее, радиву твою, – кинул кто-то раздосадованно. – Только время на это баловство терять.

Невидовцы немного пошумели и разошлись.

Глава 14

Пока капитан Криницын размышлял о заварившейся каше, рядовой Захарченко короткими перебежками пробирался к околице Невидова. Еще издалека он услышал омерзительное немецкое гавканье. В промежутках слышалось явно заграничное пение.

«Уже завели свою шарманку», – с ненавистью подумал Захарченко и крепко сжал автомат. На секунду в голове его мелькнула шальная мысль ворваться в деревню и перестрелять вражеских солдат. Сколько успеется. Так сказать, погибнуть смертью храбрых. Но потом он вспомнил приказ капитана вернуться живым и задушил этот порыв в зачатке. Он подобрался ближе и увидел невидовцев, столпившихся вокруг столба. Однако ни немецких солдат, ни немецкой техники он, сколько ни вертел головой, обнаружить не мог.

«Может, пехота? – подумал Захарченко. – Расползлись, как тараканы, на постой, вот и не видать».

Также не было видно и немецких флагов. Впрочем, как и советских. Да и вообще никаких тебе транспарантов или плакатов или хотя бы портрета Сталина.

«Капитулировали, гады, – мысленно возмутился Захарченко малодушию жителей. – Все поснимали. Небось еще и хлебом-солью встретили. Ну, конечно. Под советской властью недавно, считай. Вот и предались врагу как родному».

После некоторого раздумья он решил подкрасться еще ближе. Невидовцы тем временем как раз, подустав от бесконечной музыки и немецкой трескотни, начали расходиться. Радиоточка их в общем не впечатлила, да и хозяйством пора заниматься.

Захарченко внимательно вглядывался в лица невидовцев, пытаясь определить, какие настроения здесь царят. Но по лицам он ничего не понял и потому решил выцепить наиболее благонадежного жителя деревни. Таким показался ему отделившийся от толпы дед Михась. Подкараулив его у зарослей боярышника, он тихонько свистнул. Михась растерянно завертел головой и вдруг увидел притаившегося Захарченко.

– Тебе чего? – спросил Михась, испуганно покосившись на торчащее дуло автомата.

– Здорово, дед, – прошипел Захарченко.

– Здорово, коль не шутишь. Живот, что ли, скрутило?

– Юморной ты, дед, как я погляжу, – оскалился Захарченко. – Враг в деревне?

– Это смотря кто кому враг, а кто кому друг, – на всякий случай расплывчато ответил Михась.

Захарченко чуть не поперхнулся от злости и с трудом удержался, чтоб не дать очередь по деду.

«Вот же суки, – подумал он. – Уже им и друг не друг, и враг не враг».

– Значит, немцев любите? – сквозь зубы процедил он.

Михась на секунду задумался – немцев он не то, чтобы любил, но и особой ненависти не испытывал.

– Насчет любви ничего не могу сказать, – ответил он после паузы. – А вояки справные. И одежа у них справная. Особливо сапоги и прочая форма.

– Значит, форма ихняя нравится? – прошипел Захарченко, чувствуя, как кровь волнами негодования окатывает мозг.

– Нравится, – ответил Михась и испуганно покосился на солдата.

«Опять больной из города сбежал, – подумал он, глядя в налитые кровью глаза Захарченко. – Прямо везет мне на них».

– А наша, значит, не нравится? – продолжил тот и до дрожи в пальцах сжал автомат. – В нашей ходить, значит, не хочешь? В немецкой щеголять будешь?

«Заело его, что ли?» – с тревогой подумал Михась, но вслух только удивился:

– Зачем в немецкой? Можно и в нашей. Только к чему мне форма-то? Войны-то, чай, уже нет. Все мирно, тихо.

«Пораженец! – пронеслось в голове Захарченко. – Считает, что и войны уже нет. Раз побегли все. К стенке бы тебя, суку, да приказа такого не было».

– И много вас таких тут? – спросил он, нервно щупая пальцем спусковой крючок, но по-прежнему не решаясь выйти из зарослей.

– Каких таких?

– Таких, которые думают, что войны уже нет и воевать смысла тоже нет.

«Где ж тебя так шибануло?» – подумал Михась с сочувствием.

– Да почитай, вся деревня. Чего ж воевать, коли нас не трогают?

– Ну а потом куда постояльцы ваши двигать собираются?

– Какие постояльцы?

– Ну немцы, ясен пень. Которые у вас радио, вон, в пропагандистских целях поставили.

И тут до Михася дошло.

– Это что же, те, которые кино делать приехали?

– Ах, они вам еще и кино свое привезли? Ну, дела. Понятно теперь, чего вы такие счастливые. Вас тут еще и развлекают.

– Да нет, – подумав, ответил Михась. – Так, чтоб сильно развлекали, сказать не могу. Радио поставили с Тимохой, и все. Сказали, это, чтоб мы теперь от жизни не отставали. Мол, социализм теперь будет.

– Национал-социализм, значит, – хмыкнул Захарченко. – Понятно. Это мы на политзанятиях проходили.

– Надо же, – задумчиво цокнул языком Михась. – Неужто немцы? А по-русски не хуже нашего гуторят.

– Обученные, видать.

– А я-то думаю, чего ты с пулеметом и весь на иголках. Значит, ловить их собрался?

– Ты, дед, или совсем из ума выжил или притворяешься, – разозлился Захарченко. – Буду я еще немцев отлавливать. Я их убивать буду. И не пулемет это, а автомат ППШ-41. Ты мне лучше скажи, кто у них главный, что за подразделение и много ли их у вас.

– Главный у них этот… Маркс какой-то, вроде. Я еще спросил у него: «Кто такой?» А он мне в ответ, что, мол, немец.

– Да уж ясно, что не татарин. А чин какой?

– У кого?

– Ну, у Маркса этого.

– Этого он мне не сказал. Сказал, что для нас он самый главный, и все тут. А насчет чина не знаю, я не интересовался.

– Значит, не ниже генерала. И сколько их тут?

– Да кто их знает? Я только одного и видел.

– Что ж ты, остальных и не видел?

– Да не пришлось как-то.

– Но они тут пока?

– Были тут. А потом мы радиву слушали… А они того… А потом я пошел… А потом вот ты.

Неуклюжесть отчета о последних действиях компенсировалась искренней подробностью, которую Захарченко оценил, благосклонно кивнув.

– А техники у них много?

– Вот чего-чего, а этого хватает. Он мне еще жаловался, что ее тяжело таскать.

– Да уж ясно. А в чине каком?

– Чего не знаю, того не знаю. Он до этого по какой-то части служил.

– В какой такой части?

– Не знаю. Андминистративной, что ли… Ну, это, может, я и путаю что. Трупы, говорит, собирал.

– Военгоспиталь, что ли?

– Да не, говорю же… андминистративной. Андминистративная должность, сказал.

– Штабной, значит.

– Не знаю, – пожал плечами Михась. – Он не пояснил. С ним Тимоха скорешился. Тимоху надо спросить.

«Ага, – подумал Захарченко. – Один предатель уже есть».

– А как деревня-то ваша называется?

– Невидово и называется.

– Ладно, дед. За сведения спасибо. Ты, я вижу, все ж таки пока за нас. Поэтому о нашем разговоре молчок, договорились?

– А что ж не договориться с хорошим человеком? Можно и договориться.

Михась пошел своей дорогой, а Захарченко, проводив его напряженным взглядом, вскоре выполз из кустов и помчался, пригнувшись к земле, обратно к своим.

Вскоре он уже докладывал Криницыну детали обстановки.

– Говорил с местным, товарищ капитан. Говорит, техники у немца много, но он сам не видел. Они им кино привезли и радио установили. Ну, в пропагандистских целях. Национал-социализм, говорят, будем у вас строить. Причем некоторые по-русски не хуже нас лопочут. Видать, обученные. Или переводчики. А, может, недобитки белогвардейские на их стороне воюют. А генерала ихнего Марксом зовут. Ну, вроде нашего Карла Маркса. А в самой деревне ни флагов советских, ни товарища Сталина. Все поснимали. Может, сами, а может, и немцы. Думаю, сами. У них настроения те еще. Пораженческие. Немцу радуются, форму ихнюю хвалят. Говорят, хорошая форма. Насчет количества точно неизвестно. Я не видел. А дед не знает. А деревня Невидово называется.

Все это Захарченко выпалил на одном дыхании, словно старался уложиться в какой-то отведенный хронометраж. Едва дыхание иссякло, он заглотнул новую порцию кислорода, но информации больше не было, и он замолчал.

– Все? – сурово спросил Криницын.

– Вроде все.

Криницын приподнял козырек фуражки и растерянно поскреб лоб.

– Как же так? – произнес он, водворяя фуражку на место. – Выходит, немец сзади и немец спереди. Неужто и впрямь в тыл угодили? А, может, мы между частями оказались?

– Не могу знать, – честно рявкнул Захарченко.

Капитан издал какой-то глухой раздраженный рык.

– Будем прорываться! – прохрипел он и с остервенением стукнул кулаком по стволу стоящего рядом дуба. Потом почесал отбитый кулак и посмотрел на Захарченко.

– Постов-патрулей нет?

– Никак нет, товарищ капитан. Не видел.

– Как стемнеет, пойдем. А вам, боец Захарченко, объявляю благодарность. Свободны.

– Служу Советскому Союзу! – с усердием выкрикнул Захарченко и, развернувшись, пошел к остальным бойцам.

Капитан же склонился над картой и зашевелил губами, ища проклятое Невидово. Но на карте никакого Невидова и в помине не было. Криницын взял карандаш и нарисовал населенный пункт посреди болот.

«Как знать, – подумал он, – может, через это Невидово еще не раз проходить придется».

Глава 15

Студийная «эмка» неслась по лесу, подпрыгивая на корнях вековых деревьев.

– Не могу понять, – чертыхался Никитин, давя на газ и вцепившись в руль, который то и дело норовил выскользнуть из рук. – Заколдованный круг какой-то. Опять в Невидово дорога ведет! То его днем с огнем не найдешь, то как магнитом тянет.

– Оставь, – устало отмахнулся Фролов. – Ведет и ведет. Главное, в болото не угодить.

– Не угодим.

– Горючего-то хватит?

Никитин нервно посмотрел на прибор. Стрелка болталась где-то посередине.

– Полбака есть. И еще сзади канистра. Слушай, Александр Георгич… а если война, значит, и мобилизация будет.

– Значит, будет, – меланхолично ответил Фролов, который в очередной раз думал о Варе, а в таком состоянии и война казалась ему делом второстепенным.

Интересно, думал Фролов, если меня убьют на фронте, она будет плакать или нет? Всплакнет, наверное. Потом забудет. Тем более война, то да се. Не до сантиментов. А может, наоборот, – война пробудит в ней любовь.

В голову Фролову полезли пошлые сентиментальные картинки о том, как Варя находит его умирающим в каком-нибудь госпитале и выхаживает его. И они женятся. Или он приходит с фронта и звонит ей в дверь. Она открывает входную дверь и видит, что он на костылях. Нет, на костылях – это как-то мелко. С месяц попрыгает и перестанет. Делов-то. Лучше так. Она открывает дверь и видит, что у него нет ног. Нет, без ног – это перебор. Это все-таки полная инвалидность. Да и как-то совсем не героически. Она открывает дверь, а он почти на самом полу откуда-то снизу на нее смотрит. Жалкое зрелище. А если без одной ноги? Нет, все равно инвалидность. Всю жизнь с палочкой – как старик. А допустим, нет одного глаза? Нет, это как-то неприятно. Тем более потом ему вставят искусственный, а с искусственным глазом он будет косым, а значит, совсем непривлекательным. Лучше так: нет уха. Это не так заметно. Правда, и на полноценное сочувствие не потянет. Она ведь не сразу поймет, что у него уха нет. Придется специально повернуться к ней оторванным ухом. Да и мало ли одноухих. Ван Гог отрезал себе одно и ничего. Нет, лучше так. Он приходит с фронта, и она понимает, что того былого Фролова больше нет, потому что его душа умерла. Ну, или обожжена. Да, душа – это лучше. Душа это все-таки не физический дефект. В глаза не так бросается. Но дефект. Теперь Фролов циничен, жесток и небрит. И в глазах пустота. И ее признания в любви его не трогают, потому что после того, что он видел, все прочее – чепуха. И она понимает, что не ценила его тонкую душу, пока та была жива и светилась в его глазах. И тогда Варя начинает всеми доступными средствами лечить перебитые крылья его души. И вот в один прекрасный день они выходят вместе на улицу. Он идет хмурый, может, даже прихрамывает слегка. А на улице весна. Светит солнце, и поют птицы. Журчит вода меж проталин. И два голубя воркуют, сидя на водосточной трубе. И Фролов впервые за много месяцев улыбается. И Варя тоже улыбается. И обнимает его. Ну и дальше музыка, крупный план, отъезд с крана, общий план улицы и…

Тут Фролов пришпорил свое разыгравшееся воображение, с ужасом поняв, что только что нафантазировал целый фильм – причем с довольно пошлым финалом. Он даже вздрогнул. Но не от собственной придумки, а оттого, что на глазах у него выступили слезы, ибо в момент придумывания, то есть «просмотра» этой «киноленты», все ему казалось таким душераздирающе точным и глубоким.

Фролов вытряхнул из головы свою малохудожественную фантазию. Чушь, конечно. Ничего этого не будет, потому что Варе глубоко наплевать на Фролова. Он как-то ногу ушиб, так она по телефону поахала, а потом и говорит: «Ну тогда, конечно, не надо сегодня приходить. Зачем мучиться? Приходи, когда выздоровеешь». Нет, чтобы самой прийти, пожалеть.

Как-то раз в самом начале их отношений, когда они лежали в постели, утомленные любовными играми, он спросил у нее, будет ли ей его не хватать, если он, например, вдруг исчезнет. И тут же пожалел. Варя криво усмехнулась:

– Тебе правду сказать или соврать?

– Понятно, – ответил сквозь стиснутые зубы Фролов и подумал, а не встать ли ему и не уйти, обидевшись на такой встречный вопрос. Но не встал. Уже тогда чувствовал, что слишком зависим от Вари.

– Что тебе понятно?

– Понятно, потому что перед таким выбором ставят только идиотов («и только идиоты», – хотел он добавить, но сдержался).

– Почему?

– Ха! Правду или соврать! А какая разница-то? Ну, скажу: «Соври». Что изменится? Поменяем минус на плюс, и все дела.

– Ты прав, – легко согласилась Варя, видимо, закрыв тему.

– Одно утешает, – усмехнулся после паузы Фролов. – Раз ты предложила мне выбор, значит, у тебя есть ко мне хоть немного уважения. Или жалости. Кому-нибудь другому ты бы соврала без предварительных вопросов.

– И тут ты прав, – снова кивнула Варя. – Я люблю, когда ты прав.

Она попыталась любовно взъерошить ему волосы, но Фролов мотнул головой, увернувшись от Вариной пятерни.

– Лучше бы ты меня просто любила. Без «когда».

– И тут ты прав, – сказала Варя, но на этот раз признание его правоты оставило горькое послевкусие.

«А вот тут могла бы и промолчать», – с досадой подумал Фролов. Разозлившись, он неожиданно прижал Варю к себе и впился ей в губы, словно мстя ей за неуместную честность.

– Больно! – выкрикнула она, вырвавшись, и исподлобья посмотрела на Фролова, трогая пальцем вспухшую губу.

«Нет, не любит, – подумал Фролов с тоской и каким-то искренним удивлением. – Совсем не любит. И вряд ли ей будет меня когда-нибудь не хватать. Может, только самую малость. Как не хватает потерянной шляпки или забытых в трамвае перчаток. Досадная неприятность, не более».

Этот разговор повторялся потом много раз и в разных вариациях, но всякий раз в конце Фролов приходил к одному и тому же неутешительному выводу.

На самом деле вопрос «нехватки» волновал его гораздо больше, чем вопрос любви. И когда он впоследствии действительно исчезал (не звонил, не появлялся), то делал это вовсе не потому, что пытался забыть Варю или хотел насолить ей или проверить свои чувства, а потому, что его интересовала степень своей нужности для Вари. И, надо сказать, крайне болезненно переживал свою заменимость. Это, впрочем, касалось не только личных отношений. «У нас незаменимых нет», – доносился отовсюду суровый «афоризм» Сталина (хотя на самом деле им он никогда не произносился, а был всего лишь утрированной и быстро растиражированной услужливыми чиновниками выжимкой из его речи). Встречая этот расхожий оборот в газете, Фролов каждый раз мысленно содрогался. Словно Сталин сказал это конкретно о нем. Нет, Фролов не был чрезмерно самолюбив, но незамечание его отсутствия или присутствия в той или иной компании, обществе, коллективе его коробило. Как-то раз его коллега по работе на студии детских фильмов, встретив Фролова на лестнице, стал во всех подробностях рассказывать тому, как прошел день рождения их общего знакомого. Ужас заключался в том, что Фролов мало того, что сам был на том празднике, так еще и сидел рядом с этим самым коллегой и долго трепался с ним о кино и вообще об искусстве. Коллега же, услышав, что Фролов там был, немного смутился, но было видно, что он и вправду запамятовал присутствие последнего. Это легкое недоразумение выбило Фролова на несколько часов из колеи. Он бродил по коридорам студии, размышляя о причинах такого казуса, после чего спустился в гардероб, где долго пялился на свое отражение в зеркале, словно проверяя очевидность своего присутствия в этом мире. За этим занятием его застал местный остряк Шулевич, который, проходя мимо, ухмыльнулся:

– Что, Александр Георгич, смотришь? Пытаешься понять, почему женщинам не нравишься?

И залился квакающим смехом.

Шулевич был, по слухам, мужик неплохой, но Фролову отчаянно захотелось набить ему морду, потому что, во-первых, терпеть не мог плоский мужской юмор, тем более в таком панибратском оформлении – Шулевича он видел от силы раза три-четыре, это даже шапочным знакомством не назовешь, а во-вторых, Фролов женщинам вполне нравился, просто далеко не всем. Но главное…

Еще в детстве, прочитав роман Уэллса «Человек-невидимка», Фролов с ужасом представлял себя в роли героя и совершенно не понимал, почему большинство его сверстников, да и просто читателей, находили подобное положение достойным зависти. Быть невидимым – что может быть хуже? Ну, хорошо, в романе герой изобрел невидимую жидкость, значит, был все-таки талантливым человеком. Но ведь пойди это изобретение в массы, был бы полный абсурд. Мало того, что ты как творческая личность – пустое место, так еще и как физическое лицо – ноль. Или как афористично и хлестко заметил Кондрат Михайлович Топор (правда, по совершенно иному поводу, а именно громя какого-то бездарного сценариста): «Как творческая единица, ты – ноль, а как творческое лицо безлик». Нет, нет! Увы и ах. Фролова совершенно не привлекала возможность бродить в невидимом состоянии по спальням хорошеньких женщин или нарушать закон, зная, что тебя никогда не поймают. Мы и так все превратимся в пустоту после смерти. Не хватало, чтоб это превращение произошло еще при жизни. Вот почему Фролов терзал Варю дурацкими вопросами о собственной «заметности», вот почему ему так хотелось, чтобы она хотя бы раз, пусть и соврала, что он ей нужен и ей будет его не хватать. Вот почему его так мучила эта командировка с целью запечатлеть будни передового колхоза. Вот почему его так мучили требования худсовета исправить, а фактически переснять фильм. Дело было не в творческой бесполезности поездки в какой-то там колхоз, и не в идеологической глупости, разъедающей плоть живого художественного фильма, а в том, что и колхоз, и «Артек», и отредактированный до степени политического плаката фильм – все это мог бы снять любой! Да, Фролов был, конечно, нужен. Но нужен не как единственный и неповторимый Фролов со всеми его мыслями и чувствами, а как некое безликое орудие для выполнения определенных и, как правило, нехитрых функций. И тут со всей беспощадной ясностью вставал главный вопрос: «А где же во всем этом я?» Неужели человек рождается для того, чтобы своим появлением на свет восстановить демографический баланс и заполнить чье-то опустевшее место? Неужели этим определяется его «нужность»? Неужели в этом смысл? Нет, не в этом! А в чем? А в том, чтобы нужность человека определялась его уникальностью. В конце концов, удовлетворить плотские желания Вари мог бы почти любой мужчина. (Что и подтверждалось ее многочисленными, а главное, одновременными романами.) И почти любой мог бы развлечь ее разговором или просто совместным времяпрепровождением. Но только Фролов мог бы это сделать, как никто другой. Только Фролов мог бы обнять ее так, как никто другой. И смотреть на нее так, как никто другой. И только Фролов мог бы снять такой фильм, какой не снял бы никто другой. Хуже, лучше – не суть. Главное – свой. Но выходило так, что ни Варе, ни искусству, ни стране Фролов нужен не был.

Трясясь в машине по дороге в Невидово, Фролов пытался понять, почему этот вопрос не волнует, например, Никитина или тех же невидовцев. Может быть, это просто игра амбиций. Самолюбия. А какие могут быть амбиции у невидовцев? Они – народ простой. Приняли жизнь как данность и живут. Большего им не надо. Но ведь есть Тимофей. Его же что-то терзает. Хотя тоже не настолько, чтобы попытаться реализовать свои способности там, где ему было бы место развернуться. Он сознательно или бессознательно сузил поле своей деятельности до того, что изобретает то, что уже изобретено! Он собственноручно собирает радиоприемник, хотя тот давно существует и даже продается в магазинах. Он конструирует телескоп, хотя и телескоп не редкость. Он придумывает механические поливалки, хотя и они давно придуманы. Он сузил свой изобретательский талант так же, как Никитин сузил свою жизнь, сведя ее к чисто профессиональным функциям, выпивке и женщинам. Сузил? А может, расширил? Может, это и есть жизнь? Может, прав Никитин, а Фролов не прав? А если и вправду война, то не все ли равно?

Фролов вспомнил о войне, как вспоминают о досадном недоразумении, которое портит настроение. Он подумал, что фильм-то теперь точно под смыв пойдет. Кто им еще будет заниматься? Хорошо, если студию эвакуируют. Это если война затянется. В спешке возьмут все. В том числе и его фильм. Авось хоть что-то для потомков останется. Причем в первозданном виде. А может, и не возьмут. Именно потому, что в спешке. Или, может, у них будут списки какие-нибудь. По степени важности. Или вдруг окажется, что пленка – это какой-то ценный продукт, который можно использовать в военных целях. И его фильмом будут обматывать раненых бойцов. Или превратят в фитили для гранат – целлулоид ведь хорошо горит. А может, на смытой пленке будут делать рентгеновские снимки. А вдруг в этом и проявится истинное предназначение его фильма? Помогать людям не образно, а конкретно. Вроде библиотек, которыми в годы революции топили буржуйки, чтобы не умереть от холода. Может, в этом и заключается великий смысл искусства? В случае необходимости пожертвовать своей художественной ценностью и стать насущной помощью – куском металла, из которого отольют штык, холстом, из которого сошьют одежу, бумагой, из которой скрутят папиросу, подрамником, которым затопят печь… Но в таком случае не стоит ли и Фролову прекратить оплакивать свою ненужную индивидуальность? Может, и он должен подчинить ее делу революции, построению социализма, победе в войне? И если время требует от него стать штыком, стать штыком. А если надо снять идеологически верный фильм, значит, надо. Может, Маяковскому тоже хотелось писать только о любви. Но ведь он подчинил свой талант требованиям времени, приравнял, так сказать, перо к штыку – и ничего. Ну, не совсем ничего – все-таки в итоге застрелился. Правда, по не совсем ясным мотивам – может, личным. Но, черт возьми! Ведь эдак вообще никакого искусства не будет, ибо «крайняя необходимость» тянется аж с 1917 года и ни конца, ни края ей нет. То тех надо добить, то этих. То пятилетки освоить, то великие стройки коммунизма осмыслить, то коллективизацию провести, то индустриализацию. Не жизнь, а вечный подвиг. Значит, Фролову со временем не повезло?

От этой крамольной мысли Фролов вздрогнул – выходит, что ему уже и время не нравится. А может, и страна? Нет, это чересчур. Но ведь сочинял же Пушкин стихи о любви в годы нашествия Наполеона и ничего. Правда, он тогда совсем пацаном был. Но и Лермонтов на Кавказе не только политически грамотные стихи писал. А ведь тоже, как ни крути, кругом военные действия, то есть крайняя необходимость. Нет, что-то тут не складывается. Иначе получается, что крайняя необходимость на Руси со времен царя Гороха тянется. Сколько ж можно перо к штыку приравнивать?

Но главное, что в теорию о штыках и перьях совсем не укладывалась Варя. Здесь-то почему Фролов должен чем-то жертвовать? Пусть он хотя бы здесь будет нужен таким, какой есть.

Мысли эти терзали Фролова, но остановить их поток он был не в состоянии.

Единственное, что утешало – это то, что снимать будни передового колхоза, похоже, больше нет нужды. Хоть какая-то польза от войны. Впрочем, могут запросто заставить снимать что-нибудь другое. Ту же войну. И тут уж точно не до художеств. Если только не позволят чуть больше обычного.

– Долго еще? – спросил он у Никитина, чувствуя, что мысли его начинают путаться, и он проваливается в какую-то дрему – давал себя знать похмельный недосып.

– Скоро, – коротко ответил оператор, который все это время размышлял об аппетитных формах Серафимы и пришел к грустному выводу, что из-за войны теперь вряд ли что-то у них склеится.

В Невидово въехали в шесть пополудни. Завидев недавних постояльцев, Гаврила совершенно не удивился. Будто знал, что они вернутся. Он даже не привстал с крыльца. Только кивнул и вопросительно щелкнул себя по горлу. Фролов суетливо замахал руками.

– Нет, нет. Никакого алкоголя. Мы буквально на пару минут. Потом едем дальше. Просто решили притормозить, сказать спасибо и все такое.

Лежащие у крыльца Тузик и Валет, как и Гаврила, не проявили к гостям никакого интереса. Разве что Валет слабо вильнул хвостом, но тут же опасливо посмотрел на хозяина – не переборщил ли я с дружелюбием?

Это тотальное равнодушие задело Фролова до глубины души.

«Наше отсутствие равняется нашему присутствию, то есть нулю», – подумал он.

– А вас, кстати, искали, – неожиданно произнес Гаврила и начал скручивать папиросу. – Военные какие-то.

И добавил равнодушно:

– Хотели вас убить.

Никитин с Фроловым переглянулись.

– За что? – спросил оператор.

– Не знаю, – ответил Гаврила и прикусил цигарку. – Михась проболтался.

Фролов подумал, что такой интерес к его персоне, пожалуй, все же хуже полного отсутствия интереса. Быть убитым – это в его планы не входило. Видимо, Вселенная решила ответить на его философские жалобы иронической усмешкой.

– А что за военные? – спросил Никитин. Как и Фролов, он подумал худшее – возможно, их ищут, чтобы арестовать.

– Не знаю, – ответил Гаврила и, прищурившись, закурил. – Михась сказал, убивать вас будут за то, что вы радиву повесили.

– Да я вообще к радио не имею отношения! – воскликнул Фролов и тут же прикусил язык – фраза прозвучала трусливо, как будто он не только оправдывался, но еще и валил вину на Никитина.

– Я помогал, конечно, – сказал Никитин, спокойно проглотив фроловское малодушие. – Но не пойму, в чем преступление-то.

– Наверное, радиву вешать нельзя, – развел руками Гаврила. – Может, закон такой вышел. Законов-то много сейчас. Не знаешь, какой где нарушишь… Еще Михась сказал, что вы – немцы.

И, выпустив струю дыма, задумчиво добавил:

– Но это вряд ли.

– Это не просто «вряд ли»! – возмутился Фролов. – Это чепуха.

– В общем, мой совет такой, – сказал Гаврила, – выждите ночь, а с утра езжайте. А то сейчас столкнетесь с ними, вас и порешат, как сусликов.

Поразмыслив, Фролов с этим доводом согласился – еще не хватало, чтоб они догнали тех, кто их ищет.

– А про войну ничего не говорили? – осторожно поинтересовался Никитин напоследок – они условились с Фроловым не поднимать панику раньше времени.

– А война будет, – заверил Гаврила. – Это я давно говорил. Уж больно много эти узкоглазые на себя берут. А вообще надо у Михася спросить. Он с этими гавриками балакал.

Глава 16

Едва стемнело, отряд Криницына поднялся и двинулся в сторону Невидова.

– Идем околицей, – приказал капитан, – шум не поднимаем, в бой не ввязываемся. Только в том случае, если нас засекут.

Но едва бойцы во главе с капитаном, пригнувшись к земле, короткими перебежками, вскарабкались на пригорок, как почти тут же столкнулись с гуляющим, как обычно, в слегка поддатом состоянии Климом.

– Кто такой? – зашипел капитан, тыча пистолетом ему в грудь.

– Я?! – испуганно выдохнул Клим, обдав Криницына густым облаком перегара.

Вопрос явно застал его врасплох. Было видно, что он себе его никогда не задавал и потому ответить затруднялся. Тем более сейчас, когда в грудь ему упиралось дуло пистолета.

– Ты, ты!

– Я – Клим. А ты кто?

– Хер в пальто. Ты – местный?

– Ну.

– Немцев в деревне много?

– В какой?! – удивился Клим.

– Да он пьяный, товарищ капитан, – сказал Захарченко.

– Вижу, не слепой, – огрызнулся Криницын. – Патрули есть?

– Нет, – на всякий случай четко ответил Клим, хотя понятия не имел, о чем идет речь.

Криницын коротко мотнул головой в сторону Невидова, зовя за собой отряд. Бросив недоумевающего Клима, бойцы бесшумно скрылись в темноте.

Клим проводил их взглядом, затем вздохнул и пошел дальше.

Отряд тем временем почти пересек деревню, но никого больше не встретил.

– Что-то немцев совсем не видать, – сказал капитан, озираясь.

– Попрятались, значит, – сказал Захарченко, который потихоньку начал волноваться – не нагородил ли он чепухи.

– Или уже ушли, – ответил капитан.

На площади у большого колодца тихо бормотало радио. Бормотало действительно по-немецки – видимо, расстроенный неудачей Тимофей забыл его выключить.

– Товарищ капитан, – зашипел Захарченко, кинув недобрый взгляд в сторону «тюльпана». – Разрешите взорвать.

– Пальцем взрывать будешь?

– Я гранату у рядового Прокофьева взял.

– Все равно нет.

– Разрешите хотя бы снять. Или провода перерезать.

– Отставить самодеятельность, Захарченко! – цыкнул на него капитан. – Не надо привлекать внимание. Пиздит себе и пиздит. Хлеба не просит.

Захарченко погрустнел, но затем увидел колодец и снова оживился.

– Товарищ капитан!

– Ну, что еще?

– Разрешите колодец взорвать?

– На кой хер?

– Без воды немецкую технику оставим.

– Людей ты без воды оставишь, а не технику. Немцы и из болота воды наберут, если что.

Захарченко расстроился, но опять ненадолго.

– Товарищ капитан, вон церква стоит. Разрешите взорвать?

– Церковь-то тебе чем помешала? – спросил капитан, который уже начал слегка побаиваться диверсантских склонностей Захарченко.

– Как символ.

– Чего символ?

– Ну, там, веры и прочее.

– Слушай, Захарченко, а ты кем до войны работал-то?

– Как кем? Взрывателем.

– Никогда б не догадался, – пошутил капитан, но у Захарченко с юмором было туго, поэтому он только серьезно сдвинул брови.

– Не вы первый, товарищ капитан. Взрыватель – профессия редкая, так просто не догадаешься.

Пробегая мимо дома Гаврилы, Захарченко снова оживился:

– Товарищ капитан, машина немецкая.

Криницын посмотрел на черную «эмку» у забора.

– Эх ты, село. Какая ж она немецкая? Это ж наша, советская.

– Так ведь это тех, что радио вешали. Может, взорвем все-таки?

– Боец Красной армии Захарченко, отставить свои довоенные привычки! – рявкнул вполголоса капитан. – Я сто раз уже говорил, что бой принимать не будем.

– А если тихо? – умоляющим тоном шепнул Захарченко. – Без взрыва. Разрешите ликвидировать, а?

– Ну, если только тихо, – сжалился, наконец, капитан. На самом деле он не очень понимал, что в такой глуши делает «эмка», но раз деревня оккупирована, то, значит, и машина уже во вражеских руках, так что хуже не будет. К тому же он уже начал опасаться за психику Захарченко – выброс энергии тому был явно необходим.

– Тихо и быстро, – уточнил капитан.

– Есть тихо и быстро!

Захарченко тут же упал на землю, как будто его подкосил невидимый серп, и, по-пластунски загребая руками землю, пополз к машине. Достигнув цели, достал из сапога огромный нож и ловко проколол все четыре колеса «эмки». Автомобиль с тихим печальным свистом сел на «обода».

– Далеко не уедете, – злорадно усмехнулся Захарченко, пряча нож обратно в голенище сапога. Наконец, его жажда деятельности была удовлетворена.

Вскоре отряд вышел к болотам по другую сторону Невидова. Капитан отдал приказ устроить привал.

– Передохнем, и в путь. С рассветом. А то в темноте, не ровен час, потонем все в болотах этих чертовых.

Глава 17

Утром Фролов проснулся там же, где и днем ранее – в хлеву под крышей. Снова трещала голова, и во рту плавала какая-то кислота. Несмотря на все протесты (естественно, только со стороны Фролова), Гаврила таки налил им вчера своего пойла.

«Прям дежавю», – подумал Фролов, щурясь от бившего через щели солнца. Что-то, однако, портило настроение. Кино… Варя… Никитин… Здоровье… Не то. Фролов напрягся, и тут же перед глазами встали странные военные в колхозе «Ленинский». Война! Точно. М-да… Война кому хошь настроение испортит… Нет, не война. Что-то более конкретное и мелочно-неприятное. А! Их за немцев приняли. Черт! Вот это очень нехорошо.

Фролов привычным макаром подполз к краю настила, спрыгнул на землю и, ковыляя от заново ушибленной пятки, вышел во двор. Диалог с Гаврилой был до боли похож на вчерашний. Так же в разговор встряла Ольга. Так же отсутствовал Никитин. Так же Гаврила в итоге пнул ни в чем не повинного Тузика. Было, впрочем, и кое-что новое. Например, на сей раз Никитин ночевал не у Тимофея, а у Серафимы. Кроме того, в отличие от вчерашнего дня в воздухе стоял какой-то невнятный гул, и Фролов не сразу смог отделить его от гула, стоявшего в его собственной голове. Этот внешний гул походил на далекие раскаты грома, вот только небо было безоблачным. Фролов понял, что именно это отдаленное громыхание всю ночь не давало ему нормально спать. В похмельном сне он принял его за надвигающуюся грозу. Он хотел было спросить Гаврилу и Ольгу про войну, но по их безмятежным лицам понял, что спрашивать бессмысленно – они ничего не знали. Но самым печальным отличием от вчерашнего утра были спущенные шины на «эмки». Это Фролов обнаружил, едва вышел со двора.

«Это что ж за сука нам колеса проколола?!» – мысленно застонал он и принялся бегать вокруг автомобиля, размахивая руками и хватаясь за голову, как будто от его беготни шины могли снова надуться.

Поняв бесплодность своих жестикуляций, он побежал искать дом Серафимы. По дороге встретил Тимофея – тот возился около радиоточки.

– О! – обрадовался Тимофей. – А я думал, куда вы делись. А я с утра с радио вожусь. Видать, на немецкую волну попал. Мощная зараза оказалась. Все мне прям перешибает.

– Слушай, Тимофей, у нас все четыре колеса проткнула какая-то сволочь. Ты бы смог починить?

Тимофей почесал темя.

– Можно. Только время займет.

– Сколько?

– Надо смотреть. Если порезали, хреново, а если просто прокололи, можно попробовать залатать.

– Тогда я тебя умоляю, займись машиной. Нам в Минск кровь из носу надо.

– Надо так надо, – пожал плечами Тимофей и с грустью глянул на «тюльпан», из которого по-прежнему доносилась немецкая музыка. – Зараза, – добавил он после паузы.

Оставив Тимофея, Фролов рванул дальше, но по мере приближения к дому Серафимы стал сбавлять темп, ибо приходилось смириться с простым фактом – покуда нет машины и торопиться некуда. Однако поскольку он все-таки уже находился на полпути, решил дойти до конца.

Забежал во двор и постучал в дверь. Безрезультатно. Обошел дом со стороны и забарабанил пальцами в стекло. Через минуту окно распахнулось, и появилась сонная и крайне недовольная физиономия Никитина.

– Че случилось? – просипел он.

– Кроме того, что какая-то сволочь проколола нам шины и идет война, ничего особенного. Отдыхай дальше.

– Кто проколол? – спросил Никитин, опустив тему войны как малоинтересную.

– А я знаю?! Может, ты и проколол с пьяных глаз. Чтоб с Серафимой подольше побыть.

Никитин растерялся – версия и вправду выходила складная, не поспоришь. Но Фролов пожалел оператора.

– Ладно, извини, Федор. Это я переборщил. Главное, что мы застряли. Понимаешь? Немцы наступают, а мы застряли.

– А это точно?

– Что мы застряли или что немцы наступают?

– Про немцев.

– Да кто ж знает. Других-то версий нет.

– Погоди, я щас.

Никитин исчез и через некоторое время выскочил на крыльцо, застегивая на ходу брюки. В руках у него были ботинки с торчащими из них носками.

– Ну, рассказывай, – сказал он, садясь на ступеньки.

– А что тут расскажешь? Я и так рассказал больше, чем знаю. Тебе мало, что ли? Слышишь, как грохочет?

– Да слышу, не глухой. Ночью самолеты летали. А Клим каких-то военных встретил. Они немцев искали.

– Немцев, – хмыкнул Фролов. – Да это не немцев. Это нас. Забыл, что ли?

Из двери высунулось сонное лицо Серафимы.

– Что случилось, Федь?

– Иди, иди, – замахал руками Никитин. – Видишь, я занят.

– Занят он! – фыркнула в своей привычной манере Серафима. – Прям совещание у него! Военный совет! Собрание!

– Да, собрание! – разозлился оператор и надавил рукой на дверь, тесня Серафиму обратно в дом.

Фролов был уверен, что Серафима возмутится, поставит ногу или вообще пошлет Федора к черту, однако она покорно позволила Никитину вдавить себя внутрь и ничего не сказала.

«Загадочные существа, женщины, – подумал Фролов. – Поди пойми их… Еще вчера она бы его за такое обращение на месте убила скалкой. А прошла одна ночь, она подарила ему себя и уже как будто не вольна распоряжаться собой. Как будто, отдавшись один раз, уже признала власть над собой. Словно ей стыдно или просто невозможно возразить мужчине после интимной близости. Словно она – жертва какого-то шантажа. И мужчина, зная об этой особенности женского поведения, сразу начинает слегка наглеть, если не сказать, хаметь».

– Что-то не пойму, когда мы успели немцами-то стать, – нахмурился Никитин, разобравшись с Серафимой и принявшись за носки.

– У тебя что, память отшибло?! Да все из-за радио этого. Михась наболтал, видать, с три короба. Что мы приехали радио немецкое ставить, ну и все такое. Ты ж слышал.

– А Клим?

– Что Клим?

– А Клим что наболтал?

– Этого я, извини, не знаю.

– А Тимофей? Он же тоже радио ставил. И вообще это его радио.

– Ну, Тимофей местный. С чего он будет, по их мнению, на немецком радио слушать? А тут мы, с машиной, рюкзаками, кино снимаем… Подозрительно. В общем, так. Я Тимофея к машине послал – может, залатает шины.

– А если нет?

– А если нет, то мы, Федор, пойдем в церковь.

– Зачем это? – удивился Никитин.

– Свечки ставить и молиться, чтоб живыми отсюда выбраться.

– Я б рад, да только церковь-то внутри пустая – голые стены.

– Молиться можно и в пустой. А ты, кстати, откуда знаешь?

– А я там был вчера. Гаврила водил.

– А я где был?

– А ты спал.

– Вечно я сплю, – удивился Фролов. – Жизнь проходит, а я сплю.

В этот момент где-то раздалось странное нарастающее стрекотанье. Фролов с Никитиным испуганно вытянули шеи и увидели, как за забором медленно проехал черный мотоцикл с коляской. Следом прошли немецкие солдаты. Они брели неторопливо, словно экономя силы. Негромко о чем-то переговаривались, то и дело поправляя съехавшие набок пилотки и вытирая со лба пот.

– Поздно молиться, – тихо сказал Никитин.

– Наоборот, – ответил Фролов. – Самое время.

Глава 18

Командир стрелкового взвода 162-й пехотной дивизии лейтенант Ларс Фляйшауэр второй час сидел над картой и никак не мог взять в толк: по идее, они должны были бы сейчас находиться в районе населенного пункта под трудновыговариваемым названием «Колхоз «Ленинский». Вместо этого, проблуждав целый день в глухом лесу, они вышли к каким-то болотам. Вернувшаяся разведка доложила, что пройти через болота можно, и более того – этим путем явно шли отступавшие бойцы Красной армии (о том свидетельствовали свежие следы крови и протоптанные военными сапогами тропинки), но самое интересное, что впереди располагалась какая-то деревня. Она-то все и путала, ибо не была указана ни на одной из карт, имевшихся у лейтенанта. А ведь карты были точными, гораздо точнее советских, поскольку составлялись с немецкой тщательностью задолго до войны. Составлялись заброшенными на территорию СССР диверсантами и шпионами. Причем, как ни странно, их-то как раз советская власть совершенно игнорировала, зато ловила и сажала невинных советских граждан, в том числе и за шпионаж в пользу Германии. Об этом, впрочем, Фляйшауэр не мог знать, но если б и узнал, то вряд ли бы удивился. Тем более что в данный момент его больше волновало, как объяснить командиру пехотной роты обер-лейтенанту Ленцу, где они находятся. Тот и слышать не хотел ни о каких приблизительных координатах, требуя предельной точности. А услышав о неизвестной деревне, приказал немедленно выяснить название населенного пункта, занять его и стоять там, пока обходившие деревню с обеих сторон части танковой дивизии генерала Хайнца и остальные части роты не сомкнутся и продвижение заблудившегося взвода не станет возможным без риска быть уничтоженным. И хотя Фляйшауэру ужасно хотелось спросить, на кой черт вообще нужно было посылать его солдат в этом направлении без подкрепления, он сдержался и, сухо буркнув: «Jawohl!», повесил трубку рации.

Поскольку разведка никакого присутствия советских войск в деревне не обнаружила, лейтенант приказал немедленно выступать. В дополнение к приказу он напомнил своим солдатам, что никакого насилия над мирным населением не потерпит и будет беспощадно карать каждого, кто выйдет за рамки устава. Это предупреждение было не столько следствием какого-то особенно добродушного характера лейтенанта, сколько принципиальным следованием предписаниям свыше. Немцы должны были зайти в деревню не как завоеватели, а как освободители. Большевиков и евреев, естественно, расстрелять (это входило в предписания), но только их и никого больше. Женщин не трогать, местное население не обижать, не мародерствовать и вообще вести себя максимально корректно.

В Невидово взвод в количестве пятидесяти человек под командованием лейтенанта Фляйшауэра вошел на рассвете. Вошел неторопливо. Да и куда торопиться-то? Лейтенанта немного удивило отсутствие большевистской символики, но, видимо, жители уже все сняли. Пропаганда уверяла, что в русских селах и городах немцев будут встречать хлебом-солью. В Невидове их, однако, не встретила ни одна живая душа. Если не считать хряка, никак не отреагировавшего на появление гостей. Не то чтобы Фляйшауэру очень хотелось попробовать странного славянского блюда, состоящего из хлеба и соли, но сам факт гостеприимства его бы порадовал. Впрочем, на площади посреди деревни работало немецкое полевое радио, что приятно удивило и лейтенанта, и солдат. Как знать, может, это и было невидовским вариантом «хлебосольства». Главный балагур минометчик Вестермайер тут же начал громко подпевать в тон звучащей песенке, пародируя женский вокал и строя разные уморительные рожи. Незатейливый юмор вызвал у уставших солдат улыбку, и даже лейтенант невольно усмехнулся. Он знал, что балагуры вроде Вестермайера незаменимы не только во время затишья, но и во время боевых действий – они, если надо, и приказ выполнят, и товарища телом прикроют. Это он понял еще в бытность своей службы в Африке, когда один такой балагур ценой собственной жизни сорвал внезапное наступление англичан.

Оставив позади телеграфный столб с радиоточкой, взвод прошагал вниз по улице и замер, потому что дальше был пруд, за которым снова тянулись лес и болота.

Шедший одним из первых Вестермайер повернулся и крикнул лейтенанту:

– Weiter geht’s nicht! [1]

Но Фляйшауэр это уже и сам понял. Он приказал своему помощнику и по совместительству переводчику фельдфебелю Шнайдеру разослать несколько солдат по домам, чтобы через полчаса собрать все местное население у телеграфного столба. Остальным бойцам разрешил искупаться в пруду.

– Füenfzehn Minuten und keine Minute läenger! – крикнул лейтенант. – Wer später kommt, wird sofort zürueck nach Hause geshickt [2].

Солдаты оценили шутку громким хохотом и, молниеносно скинув осточертевшую униформу и карабины, бросились в прохладную воду. Пока они плескались, Фляйшауэр сидел на берегу, грыз горькую травинку и размышлял, сколько им здесь придется проторчать. Не то чтоб он сильно рвался в бой – в отличие от новоиспеченных офицеров, которые, казалось, просто мечтали, чтоб им побыстрее оторвало голову, лейтенант знал цену как жизни, так и смерти, – просто не любил неизвестность. А в такой глуши она была почти неизбежна.

Когда отпущенные пятнадцать минут истекли, лейтенант собрал посвежевших солдат и приказал двигаться обратно к площади, которую уже мысленно обозначил как Rundfunkplatz [3]. Там уже толпились собранные местные жители.

Фляйшауэр вышел к столбу и приказал приглушить музыку. Шнайдер приказ перевел. Невидовцы зашушукались, кося глазами на Тимофея. Тот покорно вышел в середину и убавил звук приемника до полувнятного бормотания.

Расправившись с конкурирующим радио, лейтенант поинтересовался, как называется деревня.

– Невидово, – вялой разноголосицей ответила толпа.

– Newidowo? – переспросил Фляйшауэр у Шнайдера. – Was bedeutet das? [4]

– Unsichtbar oder Ungesehen oder etwas in der Art [5], – смущенно пояснил тот.

– Man kann kaum einen besseren Name dafür ausdenken [6], – хмыкнул Фляйшауэр.

Ему только не понравилось, что все отвечают вразнобой. В этом был какой-то непорядок. Он ткнул пальцем в деда Михася, который показался ему наиболее авторитетной фигурой, и приказал тому выйти вперед, чтобы впредь отвечать на вопросы и, если что, выражать общее мнение невидовцев.

Худшего выбора лейтенант сделать просто не мог.

– Großdeutschland und unser Führer, – начал Фляйшауэр свою речь и глянул на Шнайдера.

Тот быстро перевел:

– Великая Германия и фюрер, – перевел и замер в ожидании продолжения.

Фляйшауэр выдержал небольшую паузу, чтобы невидовцы смогли осознать и оценить торжественность момента, но напрасно – в эту паузу мгновенно вклинился Михась.

– Я извиняюсь, кто? – смущенно спросил он и, как обычно, от смущения сморкнулся.

– Fuehrer, – поморщился лейтенант, поскольку сморкание в рукав как-то плохо гармонировало с пафосом речи. – Hitler.

– Вождь, – перевел Шнайдер. – Гитлер.

– Аа, – понимающе протянул Михась. – Вождь – это другое дело.

Лейтенант открыл рот, чтобы продолжить, но его снова перебил Михась.

– А я, извиняюсь, куда ж Ленин делся?

– Er ist tot [7], – растерянно ответил лейтенант, смущенный тем, что спрашивают именно о Ленине, а не о Сталине.

– Да, – кивнул Михась. – Ежели Ленин умер, тогда ладно. Тогда, значит, фюрер. Тогда все правильно. Тогда верно. Фюрер так фюрер.

Тут возникла неловкая пауза, и лейтенанту потребовалось некоторое волевое усилие, чтобы взять ситуацию снова в свои руки. Он уже понял, что надо говорить быстрее.

– Великая Германия и фюрер послали нас, чтобы освободить вас от гнета большевизма.

– От чего? – снова переспросил Михась.

– От большевизма, – огрызнулся лейтенант и, не дожидаясь дальнейших расспросов, продолжил:

– Вы – теперь свободные люди и подчиняетесь законам Третьего рейха.

Михась тут же поинтересовался, где ж тут свобода, если они уже кому-то подчиняются.

Лейтенант скрипнул зубами и вежливо попросил больше не перебивать. Выслушав перевод фразы, Михась снисходительно кивнул.

– Эт можно.

Но пафос речи уже как-то скомкался, и лейтенант забыл, что хотел еще сказать.

– Мои солдаты расположатся у вас на постой, – уже более буднично продолжил он. – Кроме того, в деревне объявляется комендантский час. С десяти вечера до пяти утра. В это время никаких прогулок без особого разрешения. Нарушители будут караться по всей строгости военного времени. Если у кого-то имеется оружие, приказываю немедленно сдать. Тот, у кого оно будет найдено, будет расстрелян. То же касается радио или иных передатчиков.

Он подождал, пока его переведут, а затем обвел глазами толпу, но оттуда не донеслось ни единого слова – все знали, что у Игната Хорошеева имеется ружье, но он никогда не сдавал его – ни бандитам, ни красным и изменять этому правилу явно не собирался. Более того, наличие одной единицы боевого оружия как-то успокаивало невидовцев – мало ли, вдруг насильничать будут, так хоть будет чем защититься.

– Na gut [8], – продолжил лейтенант. – Комендатура, а стало быть, и я, лейтенант Фляйшауэр, будет располагаться… вон там.

Лейтенант наугад ткнул пальцем в небольшой дом с зеленой трубой.

– Клим! – хохотнул кто-то в толпе. – Тебе счастье привалило.

– Ишь ты, – удивился в своей привычной манере Клим и качнулся, словно под тяжестью привалившего счастья.

В толпе засмеялись и тут же посыпались реплики.

– Клим собутыльника нашел.

– По-немецки теперь тявкать будет!

– Да не, это немец будет терь по-нашему балакать.

– Сопьется к чертям свинячим!

– Чур, я третьим буду!

– Was sagen sie? [9] – наклонился к Шнайдеру озадаченный бурной реакцией толпы лейтенант.

– Ich vermute, sie meinen, der Besitzer des Hauses ist ein Alkoholiker [10].

– Ah, Schwachsinn! – улыбнулся Фляйшауэр, решив, что так сможет расположить к себе невидовцев. – Bisschen Wodka kann nicht stören, nicht wahr? Ich mag die auch [11].

Но реакция была почему-то совсем не такой, какой хотелось бы лейтенанту.

– Здрасьте, посрамши! – возмутилась бабка Ефросинья. – Выходит, раньше Клим один втихаря зенки заливал, а теперь к нему уже и компания набилась? А я, значит, по соседству терпи? Нет, так не пойдет. Может, это у вас в Германии так заведено, чтоб до утра пьянствовать и безобразничать. Может, ваш Гитлер и сам алкаш, каких поискать. И буянить вас сюда прислал. Но только я на это не согласная.

– Верно, – сказал Михась, нахмурившись. – Это вы, товарищ господин, маху дали. Клим и вас споит, и дом спалит. Лучше уж ко мне. У меня и первач чище. А Клим, он же всякую дрянь пьет. Вы через эту дрянь только желудок себе попортите.

– Да когда это у тебя была чистый самогон?! – возмутился сосед Михася, Игнат. – Еще неизвестно, из чего ты его гонишь. О прошлом годе сколько народу перетравил.

– Так то ж не я, – начал оправдываться Михась. – То ж Ленька, сын Нюркин, бузины из баловства мне подсыпал.

– Нет, – решительно отрезал Игнат. – Ежели вы, товарищ немец, желаете упиться до полнейшего непотребства, но чтоб с утра голова не болела, то давайте ко мне. У меня самогон – чисто слеза.

– Игнат дело говорит! – крикнул кто-то. – У него самогон стоящий. Ну а если вы все ж таки больше по наливочке желаете вдарить, то тогда лучше ко мне. Тоже гарантирую, извиняюсь, свинское состояние и полную радость с похмелья.

– А огурчики берите у меня, – торопливо встрял чей-то женский голос. – Я задешево отдам.

– Да шо ты говоришь! – возмутился другой женский голос. – Когда это у тебя задешево было?

– А шо, не было?

– А то было!

Фляйшауэр растерянно водил глазами по толпе.

– Was wollen sie? [12] – снова наклонился он к переводчику.

– Sie laden Sie ein, wenn Sie sich zu Tode saufen möechten, Herr Leutnant [13].

Фляйшауэр смутился и замахал руками. После чего подробно разъяснил, что приехал не водку пить, а от большевизма спасать.

– Так одно другому не мешает, – резонно возразил Михась. – К нам в свое время Жданько заезжал. Рожа бандитская. Тоже от большевиков спасал. Так его молодцы все наши запасы сивухи вылакали. А потом большевики приехали. От Жданько спасать. Так вылакали то, что Жданько не успел со своими бандитами употребить.

– Еще и жратву всю похавали, – с обидой в голосе добавил кто-то.

Лейтенант, однако, в дискуссию вступать не стал и решительно закрыл тему алкоголизма. Тем более что пришло время переходить к неприятным процедурам. Он спросил, есть ли среди невидовцев коммунисты или евреи.

Михась, который уже принял на себя функцию главы Невидова, сообщил, что коммунистов отродясь не водилось, а насчет маланцев не знает. И добавил, почесав затылок:

– Может, кто чего кому не туда и сунул. Кто ж теперь проверит…

Лейтенант фразу не понял и удивился.

– Герр лейтенант, – перевел невидовцам Шнайдер, – интересоваться, кто, что, куда и зачем сунул?

Михась крякнул, но решил в подробности не вдаваться:

– Я говорю, ежели товарищу немцу позарез большевики и маланцы надобны для каких-то целей, то вам лучше в город податься, там они точно имеются.

Лейтенант поблагодарил за совет, но сказал, что сам разберется, что ему делать. На самом деле он был доволен, что обошлось без расстрела. Нет, конечно, приказ есть приказ, и, окажись среди невидовцев большевики или евреи, лейтенант, будучи совсем не антисемитом, а просто исполнительным кадровым офицером, без малейших угрызений совести поставил бы их к стенке, но сам он придерживался глубокого убеждения, что расстрел кого бы то ни было производит на местное население плохое впечатление и не способствует установлению доверительных и дружелюбных отношений. Все равно, что прийти в гости и пнуть ногой чужую кошку. Может, эту кошку сами хозяева терпеть не могут, может, она гадит, где попало, мышей не ловит, обои дерет и из буфета продукты ворует, но все же это их кошка. Фляйшауэр считал, что страх без уважения недорого стоит. Можно, конечно, и полдеревни в сарае сжечь, но разве можно после этого требовать от местных жителей уважения и сотрудничества?

Покончив с неприятной темой расстрела, лейтенант предложил назначить старосту. При этом многозначительно скосил глаза на Михася. Не то чтоб тот ему так уж приглянулся, просто он уже слегка привык к нему.

– Какой такой «староста»? – насторожился Михась.

– Будете выражать интерес населения, – объяснил переводчик. – Для новой немецкой власть.

– Эт можно, – кивнул Михась. – Хотя интересов у нас особых-то и нет. Чтоб баб не насильничали и людей не убивали. Вот и весь интерес.

Фляйшауэр кивнул и пообещал, что беспорядков не допустит, а по всем вопросам просит обращаться непосредственно к нему. А пока он хотел бы иметь полный список жителей Невидова.

– Список – это можно, – легко согласился Михась и кинул взгляд в сторону Фролова и Никитина, как бы давая им понять, что этот вопрос напрямую касается их. – Но я только извиняюсь, у меня вопрос созрел.

– Какой еще вопрос? – спросил Шнайдер.

– Долго вы тут у нас гостить будете?

Шнайдер перевел вопрос лейтенанту.

– Кто это «мы»? – опешил от такой наглости Фляйшауэр.

– Ну вы. Немцы, значит.

– Германия будет завоевать Россия, – принялся втолковывать Шнайдер, переводя раздраженный ответ лейтенанта. – А наш Zug, взвод, будет здесь, пока начальство не приказать идти дальше.

– Значит, надолго, – поразмыслив, подвел итог Михась.

После этой фразы Фляйшауэр подумал, что бы еще такого добавить, но, как назло, ничего в голову не приходило, и он дал команду разойтись. Непривыкшие к подчинению невидовцы, однако, остались стоять, как стояли. Тем более что и дел-то у них особо не было, а тут вдруг лейтенант еще что-нибудь забавное скажет. Факт войны их совершенно не потряс, так как для них война выражалась исключительно в перемене власти, а власть была понятием абстрактным. Нечто, что возникает ниоткуда и в никуда уходит. В перерывах идет жизнь.

Лейтенант подождал немного, а затем спросил у Шнайдера, почему население не расходится.

– Варвары, – пожал тот плечами. – Низшая раса.

Затем наклонился поближе и добавил доверительным полушепотом:

– Тут даже электричества нет.

– Как это? – удивился лейтенант.

– Радио и то на керосине работает.

– Черт-те что! – возмутился лейтенант и пробормотал себе под нос с досадой: – Еще и застыли, как на похоронах.

Затем посмотрел на Михася и яростно скосил глазами на толпу – мол, почему народ не расходится?

Михась, который не понаслышке знал о воинской дисциплине, развернулся к невидовцам и замахал руками, словно распугивал ворон.

– Ну, че буркала выкатили? Расходимся, расходимся.

– Klein moment, – остановил его Фляйшауэр, вспомнив что-то. – Wer ist für die Sendung verantwortlich? [14]

По толпе пронесся опасливый шепот.

– Доигрался Тимоха со своим радивом.

– Щас его прямо тут и оприходуют.

Галина вцепилась в рукав Тимофея мертвой хваткой и даже слегка повисла на муже, словно от грядущего горя у нее уже подкосились ноги.

– Не ходи, Тима, – взмолилась она. – Убьют ведь.

– Да ведь и так узнают, – с досадой вырвал он локоть из цепких пальцев жены и вышел к лейтенанту.

– Радио устанавливал я, – тихо, но твердо сказал он, видимо, чувствуя себя в данный момент Галилеем перед судом святой инквизиции.

– Sehr gut, – кивнул Фляйшауэр. – Machen Sie’s so weiter [15].

И пожал потрясенному Тимофею руку.

Глава 19

На следующее утро Фролов с Никитиным явились в комендатуру. Причина вызова была им ясна – в списке местных они не значились, а значит, были на подозрении. Но как отвести от себя эти подозрения, а главное, не слишком замараться сотрудничеством с оккупационными войсками, Фролов пока не знал. Больше всего ему хотелось, чтобы все это оказалось дурным сном и он снова очутился в Вариной постели. Именно в постели. Там он чувствовал себя почему-то защищенным. Как ребенок в утробе матери. Он уже готов был простить Варе любые связи и измены, лишь бы она была рядом. Но рядом был Никитин, и замена эта была явно не равноценной.

Фляйшауэр сидел за столом и писал отчет. Русские географические названия давались ему с трудом, и он злился, шлепая одну ошибку за другой. Шнайдер сидел на диване с русско-немецким словарем и выписывал себе всякие неизвестные ему выражения. Иногда они вяло спорили. Шнайдер считал, что в данных обстоятельствах не стоит дожидаться соединения танковых и прочих частей, а надо двигаться вперед. Фляйшауэр напирал на приказ, который нарушать не собирался. Спор был бессмысленным, поскольку Шнайдер прекрасно знал, что лейтенант нарушать приказ не будет.

В разгар спора на пороге появились Фролов с Никитиным.

– Кто такие? – спросил Фляйшауэр безо всякой эмоциональной окраски.

– Мы – кинематографисты, – сказал Фролов и покосился на висевшую за спиной лейтенанта карту военных действий, утыканную красными флажками. – Я – режиссер, это – оператор. Приехали из Минска снимать документальное кино.

Уточнять, что кино должно было прославлять сталинскую коллективизацию, не стал.

– О! – неожиданно обрадовался Фляйшауэр. – Я люблю кино.

– Я тоже, – сказал почему-то Никитин. Лишенная смысла фраза прозвучала глупо и как-то мрачно.

– А что вы сняли? – поинтересовался лейтенант. – Есть известные фильмы?

– Да нет, – замялся Фролов, отодвигая оператора локтем. – Видите ли, мы, собственно, здесь не живем. Наша машина, увы, не на ходу – шины порезаны. Но нам бы очень хотелось вернуться в Минск.

– Зачем? – удивился Фляйшауэр. – Минск уже фактически немецкая территория. Какая ж разница?

– Да, но у нас там родственники.

– Понимаю, – задумчиво сказал лейтенант и печально посмотрел на стену, где висел портрет Гитлера, словно это и был его единственный ближайший родственник, и лейтенанта это огорчало. Затем вернулся взглядом к кинематографистам.

– Послушайте, я сам из интеллигентной семьи. Мои родители – музыканты. И я очень уважаю людей искусства.

– Я тоже, – снова ни к селу, ни к городу сказал Никитин, как будто ему очень хотелось поучаствовать в диалоге. На сей раз реплика прозвучала не просто мрачно, а как-то даже угрожающе.

– Я хочу сказать, что немецкая власть пришла сюда надолго, – проигнорировал комментарий оператора лейтенант. – Может, навсегда.

Тут он переглянулся со Шнайдером и поправился, убрав сомнительное «может».

– Навсегда. Примите это как данность. И потому скажите честно, без боязни – свободны ли в СССР люди искусства?

Вопрос застал Фролова врасплох. Честность честностью, но он слишком хорошо знал, чем такая честность окончилась для многих его коллег. А пришла ли немецкая власть надолго, это еще бабушка надвое сказала. Сегодня пришла, завтра ушла, а где-то будет записано, что такой-то такой-то критиковал советскую власть. До войны подобные вопросы назывались провокацией.

– Художник не может быть абсолютно свободным, – уклончиво ответил Фролов. – Он зависит от многих вещей. Как и любой человек.

– Понятно, – усмехнулся Фляйшауэр, явно оценив дипломатичность ответа. – Я это к тому, что Третьему рейху нужны творцы. Писатели, поэты, композиторы, режиссеры. Мы хотим, чтобы русская интеллигенция тоже приняла посильное участие в этой священной освободительной войне против большевизма. Скажите, а нет ли у вас желания снять фильм?

– Какой фильм? – с опаской посмотрел на лейтенанта Фролов.

– Любой. Какой хотите. Хорошо бы на современную тему, конечно. Я бы мог достать пленку, необходимую аппаратуру, свет и прочее. Мои солдаты могли бы составить массовку. Или еще как-то помочь. А в случае одобрения свыше вам предоставить любое место для съемок, людей, технику, павильоны. Вы бы взялись за такую работу? Было бы интересно.

– Актеров вы тоже предоставите?

– Конечно. В Минске же остались актеры. Вот и пригоним их сюда. Или вас туда отправим. Но под моим патронажем.

Пока Фролов размышлял, как ему правильно себя вести, Никитин прикидывал, как распорядиться техникой. Немецкая техника – на вес золота. Кто там в пылу войны будет следить за ее перемещением? А как немцы уйдут, она бы у него осталась. Как и любой советский человек, воспитанный пропагандой, он был уверен, что война надолго не затянется.

– Здесь нет электричества, – ухватился Фролов за спасительную соломинку.

– Ерунда, – отмахнулся Фляйшауэр. – Есть солярка, керосин, мотоцикл и этот местный гений… как его?

– Timofej, – подсказал Шнайдер.

– Вот-вот. Сделаем генератор, и будет вам электричество. Хоть ночью снимай.

Заметив смущение на лицах советских кинематографистов, лейтенант откинулся на спинку стула.

– Ладно. Не отвечайте сразу. Подумайте. Возможно, у вас есть какие-то замыслы, идеи. Новая власть с радостью помогла бы вам их реализовать. Это ваш шанс.

– А если мы откажемся? – осторожно спросил Фролов. – Ну, в смысле, что у нас нет идей.

– Что ж это за художник, если у него нет идей? – удивился Фляйшауэр и был по-своему прав.

– Нууу, – протянул Фролов, не зная, что возразить, и с тоскливой мольбой посмотрел на Гитлера, как смотрит невыучивший урок школьник на лица одноклассников, ища подсказку.

Но Гитлер молчал. Фляйшауэр тем временем достал пачку папирос и протянул ее гостям.

– Угощайтесь.

Фролов с Никитиным вежливо вытянули по папиросе.

Лейтенант прикурил и дал прикурить гостям.

– Впрочем, если совсем нет никаких идей, мы можем подсказать, но…

Тут лейтенант выпустил тонкую струйку дыма и продолжил:

– Но, по правде говоря, не хотелось бы начинать творческое сотрудничество с указаний и приказов. Немецкие власти ценят художника за полет мысли. А если мысль художника летит, потому что ей дали пинок под зад, это не совсем тот полет.

И Фляйшауэр рассмеялся собственному остроумию. Выслушав перевод, Фролов с Никитиным кисло улыбнулись.

– А в качестве дополнительного аргумента скажу вам вот что, – добавил лейтенант, отсмеявшись. – Это на тот случай, если вы надеетесь прорваться за линию фронта к русским. Вы сейчас находитесь на оккупированной территории, а по диким законам вашей страны это приравнивается чуть ли не к преступлению. Вам придется доказывать, что вы не сотрудничали с новой властью и все такое.

– И поэтому вы предлагаете нам сотрудничество, – невольно сострил Фролов.

– Ну, во-первых, не сотрудничество, а сотворчество. А во-вторых, не все ли теперь равно? Уж лучше получить максимум выгоды в плохой ситуации. А оттого, что вы будете снимать кино, ваша участь намного не ухудшится. Вряд ли писателя или художника, оказавшегося на немецкой территории, будут обвинять в том, что они, дескать, творили под новой властью. Их просто расстреляют или сошлют куда-то за один факт присутствия в оккупации.

Фляйшауэр откровенно блефовал, поскольку не очень верил в то, что советская власть может дойти до такой глупости, как расстрел или ссылка за плен и оккупацию, но он был наслышан о кровожадности сталинского режима и решил, что немного перегнуть палку не помешает.

И действительно – аргумент Фляйшауэра произвел впечатление на Фролова и Никитина, ибо, будучи советскими людьми, они могли представить себе любой, самый мрачный вариант развития событий. Но в таком случае выходило, что у них уже нет обратной дороги. А признавать это очень не хотелось. Фролов подумал, что если бы они все-таки прорвались через линию фронта, то вряд ли бы их кратковременное присутствие в Невидове называлось проживанием или тем более сотрудничеством. Но ведь еще надо было прорваться.

«Зря я лейтенанту про авто ляпнул! – мысленно чертыхнулся Фролов. – Так хоть можно было бы рискнуть, а теперь они это дело под контроль поставят».

Он сказал Фляйшауэру, что над предложением подумает и завтра даст ответ.

– Ошен карашо, – ответил на корявом русском лейтенант и попытался дружелюбно улыбнуться. Вышло так себе. Лейтенант это почувствовал и быстро стер улыбку.

Выйдя из комендатуры и по совместительству Климова дома, Фролов с Никитиным тут же бросились в жаркое обсуждение сделанного предложения.

– Ну его в баню, Александр Георгиевич, – замотал головой оператор. – Не надо нам это. Пока мы еще не замарались.

– А если замарались? Если лейтенант прав? Мы сейчас тут носы воротим, а вернемся, так нас сразу…

Заканчивать фразу не стал – и так все ясно.

– Да ты сам подумай, – продолжал возмущаться оператор. – Какие на хер съемки? Где? С кем? О чем?

– Тебе хорошо говорить. Твоя хата с краю.

Почему «хата» Никитина была с краю, Фролов не уточнил, а Никитин не стал спрашивать.

– Разуй глаза, Федор. Немцы прут как танки. А если и вправду все это надолго? Ну или даже пять-десять лет? Это ж все. Мне тогда шестой десяток пойдет. Это если на фронте не убьют.

– Опять ты свою шарманку о смысле бытия завел. Теперь весь мир, что ли, должен твоими заботами жить?

«Было бы неплохо», – подумал Фролов.

– Ну и что ж делать, по-твоему? – продолжил наступление Никитин.

– Дело делать.

– Блять, тоже мне «дядя Ваня» нашелся! Дело делать! Ха! Какое, блядь, на хуй, дело?! Для немцев кино снимать?! Может, вообще в Берлин переехать? Тебе что, на Родину насрать?! Да нет, Александр Георгиевич! Это не моя, блять, это твоя хата с краю! Ну конечно! Семьи у тебя нет, детей нет, родителей нет. Конечно! Что тебе терять?!

– Ну, предположим, что семьи, родителей и детей у тебя тоже нет. Насколько мне известно. А на Родину мне не насрать. Это уж, скорее, Родине на меня насрать.

– Че это вдруг?! – возмутился Никитин. – Она тебя кормила-поила, образование дала, работу дала, а тут на тебе! Насрать ей на тебя! Да ты, я смотрю, хитрый жук.

– Ты меня, Федор, сейчас в антисоветчика не записывай. Сам подумай, что ж это за образование, которое никому не нужно? И что за работа, которую мне не дают нормально сделать?! Да и не должен я никому ничего. Я уже отработал то, что полагается. Но пусть и мне дадут что-то для себя сделать. Хотя, конечно, не для себя, а для искусства.

– Искусство не бывает само по себе.

– Ну для советского искусства, если тебе угодно.

– На немецкие деньги?

– Ну для народа, если угодно. Зачем считать, что я противопоставляю себя народу? Совсем наоборот. Но не надо же считать его глупее, чем он есть. Я ведь тоже хочу внести свою лепту в советское – тьфу! не советское… в общем, не важно. Просто искусство.

– Я не собираюсь становиться немецким оператором, – гордо отрезал Никитин.

– Да и я не собираюсь становиться немецким режиссером.

– Ну а что мы тогда обсуждаем?

– Мы обсуждаем план действий. Допустим, мы откажемся. Хорошо. И что дальше?

– Не знаю, – буркнул Никитин. – Я считаю, надо прорываться.

– Как?

– Сядь да покак. Надо чинить «эмку» и рвать когти. А в противном случае мы и вправду застрянем в немецком тылу на веки вечные. И уже потом точно не отмоемся.

Фролов вздохнул и, хотя где-то жалел об упущенной возможности, согласился.

– Может, ты и прав.

Он посмотрел вдаль и увидел двух немецких солдат, которые фотографировались в обнимку с качающимся Климом.

– Ишь ты, – говорил Клим, расплываясь в удивленно-пьяной улыбке. – Дела…

Глава 20

На следующий день Фролов проснулся оттого, что кто-то дергал его за ногу. Это был Никитин.

– Что случилось? – встрепенулся Фролов.

– Пиздец случился, – буркнул Никитин.

– Серафима не дала?

– Щас умру от смеха, – мрачно ответил оператор. – Я говорил с Тимофеем. Он сказал, что с шинами полный швах. Они не проколоты, а порезаны. Он еще вчера осмотрел, да нас не застал. А потом комендантский час начался. Но это, в общем, без разницы – машина поднимет шум, а догнать нас на мотоциклах – раз плюнуть.

Фролов привстал и стал смахивать налипшие на лицо соломинки.

– Ну и какой план?

– План был у Каплан, – сострил Никитин.

– Погоди, Федор. Тут всего один мотоцикл. Его можно ликвидировать. Или на нем же и уехать.

– Исключено. Его пригнали прямо к комендатуре, и теперь пасут трое патрульных.

– И что ты предлагаешь?

– Надо бежать как есть.

– Через болота?!

– Именно. Так меньше шансов нас догнать.

– Зато больше шансов утонуть.

– Не переживай. Гаврила мне все тропки показал. Я теперь сам проводник будь здоров. Главное – Кривой сосны держаться.

– Какой еще сосны?

– Это и есть самая главная примета. Высоченная сосна – торчит, как гвоздь, посреди болот. Кривая только немного. Ее отовсюду видать. Если на нее из деревни идти, выйдешь на большак. А если с большака к ней двигать, то мимо деревни не промахнешься. От нее если пойти, то и церковь видна. Смекаешь?

– Смекаю, смекаю, – отмахнулся Фролов. – А вещи?

– Да хер с вещами. Война же. Или ты думаешь, что нас в Минске кто-то с фильмом о колхозе «Ленинский» дожидается? Там наверняка уже всю студию эвакуировали.

– А может, не будем торопиться? Может, притворимся, что будем снимать фильм? Получим машину, технику, нас выпустят, а мы фюить – и на Родину?

– Фюить – и в гроб, – мрачно сказал Никитин. – Пока мы будем притворяться, фронт уйдет еще на десятки, а то и сотни километров вперед. Его потом и на самолете не догонишь. Еще неизвестно, сколько вся эта волокита с фильмом займет времени. Может, месяц, может, год. И что? Ждать, пока хер не отвалится? И если честно, то хрень это какая-то. Сам подумай, ну, кому здесь нужно, чтоб мы какое-то кино снимали? Этот лейтенант на всю голову ебанутый, я тебе точно говорю. Я ебанутых за версту чую. Нет, делать ноги надо. И чем быстрее, тем лучше. Да бляха-муха! Че я тебя вообще уговариваю? Ты же не хочешь к своим прорываться!

– Да нет, – принялся оправдываться Фролов. – Очень хочу. Но…

Фролов попытался вспомнить, какие у него были контраргументы, однако на язык неожиданно выполз идиотский вопрос.

– А как же Серафима?

– А что Серафима? – пожал плечами Никитин. – Серафиму с собой возьму.

– Здрасьте, пожалуйста, – опешил Фролов. – А Ляльку не хочешь захватить, чтоб веселее было?

– Ляльку не хочу.

– Ну хорошо. А родители Серафимы?

– Да сирота она. Сама приблудная.

– Я не пойму, ты что, влюбился, что ли?

– А тебе-то что? – буркнул оператор. – Может, и влюбился.

– Может, ты и жениться надумал?

– Может, и надумал. Лучше скажи, ты когти рвать будешь или здесь торчать собираешься?

Фролов потер переносицу.

– Слушай, давай хотя бы подстрахуемся. Мы же ничего не теряем. Я отнесу заявку и спрошу, сколько займет ответ. Если месяц, рвем хоть сегодня вечером. Если неделю, ждем. Так нам доверия будет больше, если сцапают.

– Так уж и больше, – хмыкнул Никитин. – Лейтенант тоже не дурак. Думаешь, он каждому твоему слову поверит. Приставит к нам по паре солдат – и что?

– Между прочим, это было бы даже лучше.

– С чего это?

– Если мы с собой пару солдат захватим, нас точно никуда не сошлют.

– Да ты, Александр Георгич, я смотрю, храбрец, каких поискать. Солдат обезоруживать голыми руками собираешься.

– Да это как выйдет, – смутился Фролов. – Попытка – не пытка. Зато если немца хоть одного приведем, то могут и медаль повесить.

– Ага, сначала медаль. А затем нас. Вместе с медалями.

Фролов решил больше не возражать, в конце концов Никитин прав – Фролов только из малодушия оттягивает принятие решения. Не так часто он оказывался перед столь серьезным выбором. Обычно Фролов ждал, пока все само собой рассосется. И даже, когда пятнадцать лет назад врач объявил ему, что у его матери запущенный туберкулез, он наивно и одновременно жалостливо спросил: «А может, рассосется?» Врач посмотрел на него, как на законченного идиота.

– Некоторые болезни, молодой человек, – назидательно сказал он, глядя на Фролова поверх старомодного пенсне, – не рассасываются. Рассасывается только жизнь. И то только тогда, когда приходит смерть.

Врач был явно любителем афоризмов.

Наверное, эту фразу можно было бы применить и к данной ситуации. «Рассосалось» бы только в том случае, если б лейтенанта и все его отделение скосила какая-нибудь болотная лихорадка, а Красная армия перешла бы в наступление. Но это вряд ли. Слишком много «если бы, да кабы».

Фролов стал вспоминать, приходилось ли ему ранее принимать столь рискованные решения, и ничего не вспомнил. Может, и вправду только из-за малодушия. Ведь последствия любого поступка непредсказуемы. Каждый может оказаться фатальным. Но ведь тогда невозможно понять и природу поступка – хороший он или злой. Но ведь и несовершение поступка иногда поступок. И тоже неясно, какой.

– Послушай, Федор, – неожиданно обратился он к Никитину. – А является ли несовершение дурного поступка хорошим поступком?

– В каком смысле? – нахмурился Никитин, который терпеть не мог пустые философствования.

– В прямом. С точки зрения логики, скорее да. Ведь мы подразумеваем, что нам хотелось совершить что-то дурное, но мы удержались, так?

– Ну, – неуверенно промычал Никитин.

– Ну например, тебя страшно кто-то раздражает, и ты хочешь дать ему в глаз, но ты удерживаешься. То есть сдерживаешь нехороший порыв. Разве не благородно?

– Не знаю, – пожал плечами оператор, вспомнив, что когда-то очень хотел набить морду соседу по студенческому общежитию и всю жизнь жалел, что не набил.

– А с другой стороны, ну если по логике, несовершение хорошего поступка есть дурной поступок. Что, согласись, уже несколько глупо, однако в ситуации морального выбора естественно – ну например, ты знаешь, что твоему приятелю плохо, но тебе лень идти к нему, чтобы поддержать его морально.

– Да, – кивнул Никитин, пытаясь понять, к чему клонит Фролов.

– Поразительно! Но ведь в обоих случаях ты просто сидел и плевал в потолок, а умудрился совершить два поступка – дурной и добрый. При этом ничего не делая! Если не считать, конечно, ковыряния в носу. Что же выходит? Выходит, добро и зло может лежать вообще вне плоскости поступков, а исключительно в области абстрактного мышления – мог бы дать в морду, а не дал, мог бы помочь, а не помог. При моральном выборе сам факт несовершения чего-либо, ну или проще говоря, принятие позиции полной пассивности, может означать как добрый поступок, так и дурной. Причем это вопрос еще более спорный – мог бы убить, а всего лишь дал в морду – тоже сдержался, мог бы помочь деньгами, а помог всего лишь моральной поддержкой – пожадничал. Таким образом, плюс снова меняется на минус, а минус на плюс, а мы продолжаем сидеть и ковыряться в зубах, и ни-че-го не происходит. Кроме нашего умственного разглагольствования, в течение которого мы, как хамелеоны, меняем знаки качества, а сами ни хрена не делаем. Как же тогда понять, хорошие мы или плохие? А, Федор? Слушай, а может, я просто оправдываю свою пассивность?

Никитин задумался, мучительно соображая, что означает этот длинный и довольно невнятный монолог. Хотел спросить, но вместо этого почему-то сказал, поморщившись:

– Ну и вонища тут у тебя. Свиньи, козы… зоопарк целый.

– Что естественно, то не безобразно.

Никитин вдруг шкваркнул кулаком об доски так, что вздрогнул весь сарай.

– Ладно, Александр Георгиевич. Будь по-твоему. Неси лейтенанту, что хочешь. Но только потом сразу дуй ко мне.

После чего исчез, как и появился, – бесшумно и быстро. Только мелькнула над приставленной лестницей его голова с белесыми выгоревшими от солнца волосами. Фролов со стоном откинулся на солому. Никитин ни черта не понял. Ха! И правильно сделал. Что ему до моих душевных страданий? Вопрос, впрочем, в другом – что нести лейтенанту? Историю о чем?

Фролов поскреб ногтем по ржавой шляпке гвоздя и начал перебирать в памяти все свои отвергнутые заявки. Большинство были бы совершенно неинтересны среднестатистическому немцу, но что этому самому среднестатистическому немцу интересно, он не знал. Комедии, наверное. Но к комедиям у Фролова не было никакого таланта. Драму про раскулачивание? Но что поймет европеец в этой революционной каше? И тут в его памяти всплыл один полумистический сюжет, который был настолько «непроходным», что Фролов никогда его никому и не предлагал. Тем более что он был снова про дореволюционную жизнь. Его он написал под влиянием какого-то французского детективного романа, который прочел еще в детстве. Это был сюжет о том, как из города в небольшую деревню приезжает к бабушке и дедушке маленький мальчик, их внук. В один из жарких дней он идет на пруд купаться и тонет, запутавшись в оставленных рыболовных сетях. Его оплакивают и хоронят. Однако после смерти он вдруг начинает являться жителям деревни. Как бы немым укором. То вдруг ночью за чьим-то окном возникнет, то по улице пройдет, то мелькнет тенью в дубовой роще на опушке. И вот уже по деревне начинают ползти слухи, что, мол, это знамение. И что покойник будет являться им до тех пор, пока все жители не покаются в своих грехах. И начинается всеобщее покаяние: кто с кем поссорился, кто кого обидел, кто кому долг не отдал. И постепенно, шаг за шагом, выстраивается страшная цепочка из маленьких и больших грехов, которая, собираясь в одну малоприглядную мозаику, объясняет гибель мальчика. Кто-то собирался пойти в то же время на пруд, но не пошел, потому что, ревнуя жену, остался дома. Кто-то пожадничал и не дал денег в долг соседу, а тот пошел за деньгами к другому соседу и всю ночь пил водку, забыв про рыболовную снасть. А рыбу он ловил обычно в другом месте, но туда его не пускали те, чей участок прилегал к пруду, и они считали, что рыбак крадет их рыбу, хотя сами ловлей не занимались. При этом участок они приобрели, споив бывшего владельца, который за бутылку водки душу мог заложить. А пить он начал, потому что от него ушла жена. А ушла она к соблазнившему ее богатому мельнику, который, кстати, нещадно обдирал односельчан, пользуясь тем, что до ближайшей мельницы было слишком далеко. И так далее. В итоге потрясенные собственной душевной убогостью и косвенной виной в гибели мальчика, жители просят друг у друга прощения и всячески каются. При этом, конечно, всплывают такие детали и факты, что распадаются счастливые семьи, а некоторые жители собирают вещи, чтобы уехать, потому что теперь на них будут вечно косо смотреть. Однако сразу после всеобщего покаяния они узнают, что в соседней губернии поймали душегуба, который, среди прочих убийств, признал за собой и убийство некоего маленького мальчика, которого он задушил в дубовой чаще, а потом выкинул труп в пруд, прямо в рыболовную снасть. Душегуба везут на следственный эксперимент в эту деревню, где жители, обезумев от ненависти к убийце, а на самом деле подавляя таким образом ненависть к самим себе, забивают убийцу камнями и палками. После чего, довольные и умиротворенные, расходятся по домам.

Этот сюжет давно вертелся у Фролова в голове, и за это время успел обрасти кучей подробных мелочей. Набросать его на листке бумаги не составило бы никакого труда. Оставался, конечно, вопрос – понравится ли это Фляйшауэру, но, с другой стороны, сюжет был бы понятен в любой стране, тем более если усилить мистический налет, который так любят немцы.

Ощутив прилив вдохновения, Фролов быстро спустился по лестнице со своего насеста. Затем рванул к машине, достал из бардачка заранее припасенные карандаш и бумагу, а после устроился на крыльце Гаврилиного дома. Тузик и Валет настороженно обнюхали Фролова, но после, видимо, успокоенные знакомым запахом соломы и хлева, улеглись рядом. Гаврила несколько раз прошел мимо, тревожно поглядывая на строчащего режиссера.

– Что пишешь? – не выдержал он, наконец.

– Так, – скривил рот Фролов, – одна идейка в голову пришла.

– Не донос?

– За что ж мне на тебя донос писать? – удивился Фролов.

– Ну мало ли, – почесал затылок Гаврила. – Как власть новая приходит, так завсегда доносы все начинают строчить. Справедливости ищут. Такой порядок. Когда Жданько приходил, писали. Когда за ним большевики пришли, тоже писали…

– Да не донос, не донос, – отмахнулся Фролов. – Для фильма сценарий.

Гаврила ничего не понял, но вида не подал.

– Ну, главное, чтоб не донос. А то жена одна останется. Ей-то одной за хозяйством тяжело следить будет.

– Я понял, Гаврила.

– Нет, не то, чтоб я против доносов. У нас, когда Жданько стоял, тут все к нему ходили друг на дружку жаловаться. Так заведено. И потом эти, которые за ним гнались…

– Ну я же сказал, что не собираюсь на тебя жаловаться, – ответил Фролов уже слегка раздраженно.

– Ты, ежели хочешь пожаловаться, ты лучше мне прямо скажи. Я ж не в обиде. Подумаю, покумекаю…

«Дались тебе эти доносы», – мысленно чертыхнулся Фролов, но вслух ничего не сказал – авось Гаврила сам уйдет. И тот действительно ушел в дом. При этом как-то демонстративно тяжело кряхтя и качая головой. Через минуту в дверях показалась Ольга.

– Добрый день, Александр Георгиевич, – притворно вежливо поздоровалась она.

– День добрый, Оля, – кивнул, не поднимая головы, Фролов.

– Вы только все там по справедливости пишите, – сказала она после паузы. – Без напраслины.

Фролов едва не застонал.

– Откуда вы знаете, что я пишу? – спросил он, тихо скрипнув зубами.

– Так я ж потому и говорю, что не знаю.

Фролов не выдержал и сунул ей под нос листок.

– Читайте.

– Ой, – испуганно замахала Ольга руками. – Я ж безграмотная.

– Тогда я вам сам прочитаю, – решительно сказал Фролов. – Здесь написано, что в деревню приехал мальчик и утонул, запутавшись в рыболовных сетях.

Ольга побледнела так, словно из нее в одно мгновение выкачали всю кровь.

– Ну, а мы тут при чем?! – всплеснула она руками. – Ей-богу, Александр Георгиевич. Мы ж ни сном ни духом.

– Вы вообще ни при чем. Это я придумал. Из головы.

И Фролов для убедительности постучал себя карандашом по лбу.

– Вот те раз! – сделала круглые глаза Ольга. – А еще говорите, что без напраслины! Зачем же вы выдумываете? Нехорошо это, Александр Георгиевич. И обидно как-то… Мы-то к вам со всей душой.

– О господи, – застонал Фролов, понимая, что придется разъяснить все доходчивым языком. – Это искусство! Понимаете? Я сюжет придумал. Историю. Не про вас. И не про вашу деревню. А вообще.

– Нет, – замотала головой Ольга. – Не надо нам вашего искусства. Мы уж как-нибудь без него проживем. Вы уж лучше по правде пишите.

Фролов несколько секунд пристально смотрел Ольге в глаза, затем рассмеялся.

– Хорошо. Обещаю, что вам ничего от моего искусства не будет. Так вы не против?

– Так не против. Ежели нам через ваше искусство ничего не будет, мы не против.

Фролов поднялся с крыльца и пошел к калитке, качая головой и усмехаясь.

Ольга проводила его напряженным взглядом и вернулась в дом.

– Ну что? – обеспокоенно спросил ее Гаврила.

Ольга пожала плечами.

– Сказал, что против нас писать свое искусство не будет.

– А против кого будет? – замер Гаврила.

– За соседей, видать, примется. Пошел, вон, куда-то.

– Соседей тоже жалко, – сказал Гаврила. – У Печниковых только корова околела, а тут новая новость – мальчика какого-то на них повесят.

– Да уж, – согласилась Ольга. – А что делать? Зато нам ничего не будет.

– Тоже верно, – кивнул Гаврила.

Глава 21

Вечером Фролов, как обычно, забрался под крышу хлева. К специфическому запаху (как и к блеянью с хрюканьем) он уже привык и, даже более того, находил в этом что-то умиротворяющее. По крайней мере, спалось здесь лучше, чем даже в Вариной постели. Но только он собрался закрыть глаза, как появился Никитин.

– Георгич! – несколько фамильярно окликнул он Фролова, предварительно еще более фамильярно свистнув. Впрочем, Фролова это совершенно не задело. Он уже привязался к оператору и не собирался занудствовать насчет светских манер. Подполз к краю и свесил голову.

– Чего случилось?

– Пока комендантский час не начался, айда к мужикам.

– Каким еще мужикам? – удивился Фролов.

– Ну, там… всяким, – туманно ответил Никитин, который уже явно поддал. – Все веселее, чем навозом дышать.

– Да не, – отмахнулся режиссер. – Завтра к Фляйшауэру с утра. Да и нет у меня настроения.

– Зря народа чураешься, – как-то помрачнел оператор, словно его лично обидели.

«А я чураюсь? – подумал Фролов и сам себе максимально честно ответил: – Наверное, да».

– А мужики здесь, кстати, нормальные, – продолжил Никитин как ни в чем не бывало. – Не имей сто рублей, а имей сто друзей. Слыхал поговорку?

– Слыхал. Только я, правда, никуда не пойду, уж ты извини.

– Странный ты, Александр Георгич… И, вроде, человек приятный… А какой-то себе на уме.

Никитин хмыкнул и, развернувшись, вышел нетвердой походкой.

«Поразительно, с какой скоростью Никитин умудряется сходиться с людьми, – с завистью подумал Фролов, укладываясь на свое привычное ложе. – Уже полна деревня друзей. А я и вправду так не умею. Или не хочу. Видимо, дело в том, что я чрезмерно боюсь потеряться. Затеряться. Слиться с массами, так сказать. Стать человеком-невидимкой. Вечно стремлюсь выделиться. Остаться самим собой. Стоп, стоп… Выделяться и оставаться самим собой – это все-таки разные вещи».

Он вспомнил случай из своего гимназического детства. Случай, который въелся в память и определил (как казалось Фролову) многое в его мировоззрении.

Надо сказать, что учился Саша Фролов средне. Среди первых учеников не значился, но и отстающим не считался. В общем, как и большинство. По гуманитарным предметам, включая логику и ненавистный большинству греческий язык, успевал превосходно, зато по Закону Божьему и физике отчаянно хромал, балансируя между тройкой и четверкой. Ирония заключалась в том, что два предмета, по которым Фролов не успевал, в некотором роде являлись противоборствующими крайностями: наука стремилась выйти из-под власти непознанного, а непознанное стремилось подчинить науку. Это умозрительное противостояние вылилось в личную неприязнь преподавателей Сашиной гимназии, которые друг о друге отзывались исключительно снисходительно-саркастично. Так или иначе, но именно эти два непримиримых предмета давались юному Фролову с трудом. Словно он просто не хотел впадать в крайности. За прилежание имел «четыре», за поведение твердое «пять», и никаких записей в штрафном журнале. Одноклассники относились к Саше не то чтобы равнодушно, скорее с приязнью, но и к дружбе с ним не стремились, тем более что никакими особыми талантами он не отличался. В дворовых играх, вроде «чижика» или «лапты», Саша не блистал. Отчаянной смелостью (как, например, Миша Сухомятов, прошедший по узкой деревянной балке над котлованом строящегося дома) похвастаться не мог. Силой тем более. Поэтическим талантом (как Борька Пантелеймонов, который рифмоплетствовал в любых жанрах и размерах) тоже не был одарен. Не то чтобы Саша так уж мечтал завоевать внимание одноклассников. В конце концов, вечно сопливый Снегирев по кличке Снегирь пользовался успехом только потому, что мог плюнуть дальше всех – тоже мне достижение! Но ведь были еще братья-близнецы Кочетовы. Те могли свистеть так, что заслушаешься – и любую мелодию на заказ, и, если надо, громче свистка городового – и в два пальца, и в четыре, и вообще как хочешь. Это уже было похоже на талант. Как-то, придя домой, Саша тоже попробовал посвистеть, но получил только окрик от отца.

Саша и сам не знал, чего он хочет больше – обрести талант или обрести друзей посредством таланта. Наверное, все-таки первое. Друзья, думал он, придут сами собой. Вон какая компания у Сухомятова. Правда, зачем нужно много друзей, Саша не знал. У него уже был один – Юра Тихомиров – и этого вполне хватало. С Юрой они проводили почти все внеклассное время. Одно смущало Сашу. У Юры был талант – он прекрасно рисовал. Можно было бы объяснить это тем, что домашние занятия, как по рисованию, так и по языкам, у Тихомировых вели лучшие частные педагоги, но это было бы несправедливо – мало ли к кому ходят лучшие учителя. Саша искренне восхищался Юриными способностями, но рядом с ним чувствовал себя немного ущербно. Словно Юра слегка снисходил до дружбы с таким никчемным человеком, как Фролов. И хотя сам Юра никогда подобных мыслей не высказывал (он вообще никогда не хвастался и нос не задирал), Саша думал, что, найди он и в себе талант, в их отношениях наступило бы долгожданное равноправие. И тогда их дружба станет еще крепче. Кто бы мог подумать, что все выйдет совсем наоборот.

В гимназии Юрин талант ценился. Если к какому-то празднику или важному торжественному визиту срочно нужно было что-то нарисовать, начальство гимназии всегда могло положиться на Тихомирова. А уж он не подведет. И вот однажды в гимназию решила наведаться великая княгина Елизавета Федоровна. К ее приезду директор гимназии, Леопольд Михайлович Крейсман, решил устроить небольшую выставку художественных работ учеников гимназии, а лучшую картину в качестве, так сказать, главной награды обещал повесить в актовом зале. И не на время визита, а навсегда. Никто не сомневался, что почетное место займет творение Тихомирова. С его превосходством в рисовании давно все смирились. Да и сам Юра не сомневался, что победит. В течение двух недель он прилежно писал здание гимназии, советуясь с домашним педагогом насчет цвета и композиции. Наброски показывал Саше. Не потому что хотел похвастаться или узнать мнение последнего, а просто так. По дружбе. Ему и в голову не могло прийти, что Саша тоже захочет принять участие в состязании. А Фролов, к собственному удивлению (впрочем, совершенно не рассчитывая на успех), попал под общее настроение и тоже решил что-нибудь нарисовать. В конце концов, почти все в гимназии схватились за карандаши и кисти – чем он хуже?

По совету своего домашнего учителя по рисованию, студента московского художественного училища, пьяницы, но безусловно талантливого преподавателя, Саша решил нарисовать небольшой акварельный пейзаж. Юре он не стал ничего говорить, но не потому, что хотел обмануть или, наоборот, приятно удивить друга, а просто потому что боялся насмешки. Но, к изумлению Фролова, картина получилась. Даже студент-преподаватель пришел в восторг. Смешанный, впрочем, с недоумением. То Саша барахтался в теории, не мог освоить перспективу, не понимал композицию и рисовал головы с искаженными пропорциями, а тут на тебе – профессионально схваченное состояние вечернего городского пейзажа. Темнеющее небо с красноватыми прожилками от заходящего солнца, извилистая парковая дорога, теряющаяся среди деревьев, теплота летнего вечера. Случайно так вышло или у Саши был талант, сложно было сказать. Мама, увидев картину, не стала ничего говорить, а только улыбнулась и поцеловала сына в лоб. Отец оценить художественный талант Саши не мог, поскольку, восстановившись после ранения, уже больше года находился на фронте. Впрочем, это Сашу не огорчало, ибо он примерно представлял его реакцию. Излюбленное отцовское пожатие плечами и хлесткий комментарий вроде «Баловство!» – максимум, что он мог получить в качестве критического отзыва. Некоторое время Саша мучительно думал, отдавать ли картину на конкурс. С одной стороны, очень хотелось услышать похвалу от одноклассников и педагогов по гимназии, с другой – было как-то неловко выставлять себя напоказ, мол, вон я какой.

Но в конце концов тщеславие победило. Педагогический совет после изнурительных дебатов сделал выбор в пользу Сашиной картины. Она была не так велика по размеру и помпезна, как картина Юры Тихомирова, зато не так тяжеловесна. В ней чувствовалась импрессионистическая простота, если не сказать застенчивость, а главное, свое художественное виденье. Впервые Фролов ощутил, что, кажется, приблизился к тому, о чем так долго мечтал – обретение призвания, подкрепленного признанием. Но нечаянная победа радости не принесла. Юра, который ни секунды не сомневался, что его труд займет почетное место в актовом зале гимназии, посчитал, что Саша его предал. И напрасно Фролов пытался убедить друга, что не хотел «подкладывать свинью». Что все вышло почти случайно. Что он сам не ожидал от себя такого результата. Отчаявшись смягчить обиду друга, он в сердцах сказал, что готов отозвать свою работу и вполне согласен на скромное место среди временной общей выставки, но Юра продолжал дуться и с Сашей не разговаривал. Это потрясло Фролова. Он никогда никому не завидовал. Разве что восхищался. Конечно, он хотел обратить на себя внимание. Конечно, он хотел выделиться. Но цена успеха вдруг оказалась чрезмерно высокой. Лучший друг, с которым они были «не разлей вода» столько лет, воспринял Сашину удачу как личное оскорбление. При этом Юра больше упирал на то, что дело вовсе не в решении педагогического совета, а в том, что Саша держал в тайне свои амбиции и тем самым обманул своего лучшего друга. Но было ясно, что это всего лишь повод. Даже Миша Сухомятов, хлопнув Тихомирова по плечу, сказал: «Ты, Юр, не на того обиделся. Ты на себя обижайся». Но тем только усугубил разрыв. Теперь Юре было вдвойне обидно. Он не только проиграл, но еще и не сумел скрыть свою досаду по поводу проигрыша. Однако признать свою неправоту не мог, а потому и на мировую идти отказался. Фролов переживал, хотя и не знал, как исправить положение.

Услышав о беде своего ученика, студент-педагог только пожал плечами:

– Творя, художник зачастую обрекает себя на непонимание и одиночество.

Возможно, он намекал на самого себя, хотя никаких творческих амбиций не проявлял, предпочитая кропотливой работе за мольбертом попойки в сомнительных компаниях. Впрочем, непонимание он все-таки обрел в лице Сашиной мамы, которая, заметив однажды, что педагог слегка подшофе, указала ему на дверь. Но это было позже. А тогда Саша спросил:

– А как же слава? Разве это похоже на одиночество?

– Слава… – задумчиво поскреб небритый подбородок студент. – Слава только усугубляет одиночество, ибо создает иллюзию интереса к личности художника. Иллюзию, которая рано или поздно рассыпается в прах. А вообще, может, даже и хорошо, что художник никому не нужен. Это единственный путь к подлинной свободе. Свободе творчества.

– А разве талант не обязывает, а значит, и ограничивает свободу?

Студент хмыкнул и с уважением посмотрел на Сашу.

– В этом и парадокс. Поскольку нет ничего хуже невостребованного таланта. А востребованный талант крадет свободу. Но второе все-таки лучше. От влияния восторженных глаз извне можно закрыться, а от невостребованности не спрячешься.

Саша ничего не понял, но спорить дальше не стал. Тем более что педагог к тому моменту уже явно принял на грудь и в таком состоянии был бессвязно болтлив.

И все-таки конфликт с Юрой не давал Саше покоя. За день до приезда высоких гостей, дождавшись, когда в актовом зале не будет ни души, он тайком вынес свою картину из гимназии. Придя домой, забросил ее в платяной шкаф и закрыл на ключ.

На следующий день разразился скандал – с минуты на минуту должна была приехать великая княгиня, а картина-победитель пропала. Всех учеников собрали в актовом зале и попросили рассказать о пропаже. Саша не стал темнить – честно признался, что сам снял свою картину. Его тут же попросили выйти вперед и встать перед гимназистами. После чего потребовали объяснений.

– Как автор имею право, – пробормотал он не очень уверенным тоном.

Это прозвучало как откровенный вызов, и его стали всячески стыдить, а затем пообещали, что так это дело не оставят. После чего повесили на место снятой картины полотно Тихомирова. Саша был уверен, что дружба с Юрой мгновенно восстановится, но этого почему-то не произошло. Юра же посчитал, что Саша снял картину из-за заносчивости – мол, она слишком хороша, чтобы висеть в какой-то гимназии, пусть даже и в актовом зале, – а потому на примирение не пошел. Остальные однокашники посчитали Сашин поступок глупым и смотрели на него, как на дурачка. А педагоги же грозились отчислить Фролова за бунтарские настроения (тогда любой проступок воспринимался как потенциальное «революционерство», то есть преступление). Так Саша остался без друга, окруженный непониманием. Все вышло совсем не так, как хотел Саша, а так, как пророчествовал студент. Картину пару недель спустя он вынес во двор, а рисование забросил. Тем более что мама все равно дала расчет студенту, а замену искать не стала. А после Юры Фролов так ни с кем и не сошелся. Все больше какие-то знакомые. И он уже сам не знал, хорошо это или плохо. Он смирился с этим как с данностью. Но еще долгое время после того случая в гимназии потеря лучшего друга волновала его. Он все пытался понять, что же он сделал не так. И не зря ли он забросил рисование.

Глава 22

Утром Никитин с Фроловым явились в комендатуру. Никитин, как ни странно, выглядел совершенно выспавшимся, несмотря на то что пил целую ночь. Фролов же, наоборот, выглядел помятым и сонным. Он сбивчиво пересказал свою заявку про утонувшего мальчика и замер в ожидании решения. Фляйшауэр терпеливо выслушал рассказ в переводе Шнайдера. После чего задумался.

– Ну, что? – спросил Фролов, пытаясь угадать по выражению лица лейтенанта его реакцию.

– Все очень мило, – сказал тот, – но… как-то… абстрактно, что ли.

– В каком смысле? – поинтересовался Фролов, которого претензии вроде «абстрактно» сильно раздражали. В Советской России очень популярно было бить интеллигенцию за «абстрактный гуманизм», например.

«Черт бы вас всех побрал, – подумал Фролов. – А может, абстрактное и есть то самое вечное и надмирное. Может, ваше «конкретное» потомки забудут как страшный сон».

Но Фляйшауэр был явно солидарен с советскими представлениями о роли искусства.

– В том смысле, что не хватает, знаете ли, чего-то актуального, острого, важного… Ведь это русская деревня?

– Может быть и белорусской, и немецкой. Это в общем непринципиально.

– О нет! – покачал головой лейтенант. – Принципиально, и еще как! Если это русская деревня, то я бы предложил заострить тему. Например, мальчик тонет, а потом обнаруживается, что его убили, и убийца – большевик. Возмущенное население хочет его убить, но власти мешают. И тогда приходят немцы, то есть мы, и они наказывают и убийцу, и власти, которые попустительствовали подобным убийцам. А потом изгоняют большевиков и устанавливают такой порядок, при котором никакие мальчики больше не тонут, а, наоборот, вступают в гитлерюгенд, где их учат правильно плавать, чтобы они не тонули. А также могли оказать сопротивление всяким преступникам, убийцам и прочим еврейско-большевистским элементам.

Лейтенант с довольной улыбкой посмотрел на Фролова. Фролов несколько раз удивленно хлопнул ресницами.

– Подождите, – выдавил он каким-то чужим голосом. – Но дело происходит до революции!

– Понимаю, – кивнул лейтенант. – Но разве до революции не было большевиков? Они же были подпольщиками, так? Видите, я тоже знаю историю. Ну вот, пусть они и убили мальчика. А еще лучше, если мальчика убили евреи. Точнее, евреи-большевики. Все равно это одно и то же. Чтобы все свалить на… эээ…

Лейтенант задумался – в деревне валить было не на кого.

– На местные власти, – выкрутился он. – Потому что они бездействуют. И тогда большевики начинают призывать народ идти свергать власть. А в конце будет суд, где всех их приговорят к виселице. А потом пусть будет титр…

Фляйшауэр на секунду закрыл глаза, словно ожидая вдохновения. И оно пришло.

– Титр такой: А через тридцать лет в Россию пришли национал-социалисты и навсегда освободили землю от еврейско-коммунистической заразы. Ну, как?

– Я подумаю, – хрипло сказал Фролов, но эти слова были пустыми, как и глаза Шнайдера, который совершенно равнодушно переводил туда-сюда весь этот безумный диалог.

– Подумайте, – сухо сказал Фляйшауэр, видимо, недовольный отсутствием восторга со стороны Фролова или хотя бы элементарной благодарности. Он демонстративно занялся своими бумагами, отодвинув листок с сюжетом в сторону, как будто Фролова больше не существовало, а было только пустое пространство. Фролов выждал несколько почтительных секунд, затем взял листок и двинулся к двери. Неожиданно Фляйшауэр его окликнул.

– Послушайте, а вы можете мне объяснить, где бродит этот…

Тут лейтенант защелкал пальцами, вспоминая имя хозяина дома.

– Klim, – подсказал Шнайдер.

– Да, этот Клим. Он не ночует дома и все время бродит где-то пьяный. Откуда у него деньги на водку или на что там?

– Это загадка, – пожал плечами Фролов.

– Это не загадка, – раздраженно сказал лейтенант. – Это непорядок. А вдруг он партизан?

Лейтенант, казалось, сам же и испугался собственного предположения. В первые дни войны слово «партизан» еще не было тем словом, от которого позже немцы будут впадать в истерический ступор, но Фляйшауэр знал, что некоторые народы в силу менталитета не жалуют общую дисциплину и любят воевать, прячась в лесах. Русских он относил именно к этой категории.

– Ну какой из Клима партизан? – удивился Фролов. – Тем более он все время пьяный.

– А может, он притворяется. Откуда мне знать?

Фролов подумал, что если Клим притворяется пьяным, то тогда в нем погибает великий актер.

– В общем, если вы его встретите, – продолжил лейтенант, – скажите ему, что после комендантского часа его просто пристрелят. И потом, столько пить вредно.

– Хорошо, – кивнул Фролов, – хотя для начала мне придется объяснить ему, что такое «непорядок», «комендантский час» и «вредно пить».

– Но что такое «пристрелят», он, надеюсь, понимает, – парировал лейтенант. – Пуф! И его нет. Был и нет. Это он понимает?

– Это не всякий образованный и трезвый понимает, – философски заметил Фролов.

– Но вы-то понимаете.

– Был и нету? Понимаю.

Фролов вздохнул и добавил:

– Хотя это все лучше, чем, например, «не был и нету». Такое тоже случается…

– Слушайте, герр Фролов, – нахмурился лейтенант. – А вы не еврей, часом? Как-то вы туманно изъясняетесь.

– Не еврей, – испугался Фролов. – Я обещаю объяснить Климу новые порядки.

– Сделайте одолжение, – усмехнулся лейтенант и погрузился в свои бумаги.

Глава 23

Вообще-то Фролов был даже где-то рад идиотским замечаниям лейтенанта, ибо прими Фляйшауэр сценарную заявку безоговорочно, пришлось бы думать, что делать дальше. Теперь же выбора просто не было. В голове с каким-то тупым и злорадным остервенением крутилась только одна мысль – «Побег!» И это остервенение радовало Фролова – в состоянии раздражения он был способен на многое – улетучивалась привычная рефлексия, исчезали мягкотелость и нерешительность, оставалась только трезвая злость. И пару дней после той утренней беседы Фролов тщательно оберегал это состояние, стараясь не вступать ни с кем в ненужные разговоры, словно боялся расплескать драгоценный напиток. На вопросы отвечал скупо и хмуро, лишил Тузика и Валета привычного почесывания по брюху и даже во время обсуждения плана побега с Никитиным держался сухо и делово. Но что толку, если в итоге все пошло наперекосяк.

Во-первых, еще до начала побега Никитин прожужжал Фролову все уши, что в таком деле женщина приносит несчастье и их наверняка пристрелят. Когда же Фролов заметил, что вообще-то взять Серафиму с собой – идея не его, а Никитина, тот почему-то разозлился и сказал, что Фролов, видимо, никогда не любил, поэтому не знает, что такое любовь. Фролов не стал спорить, но попросил хотя бы не каркать. Ровно в полночь они покинули Гаврилин сарай. Но не прошли и ста метров, как Серафима вдруг вспомнила, что забыла попрощаться со своей лучшей подругой. На что Никитин удивленно заметил, что вообще-то Лялька два часа проторчала у них – о чем же они говорили все это время? Тут Серафима принялась объяснять, что Лялька торчала, это да, но потом ее позвал Ленька, она сказала, что вернется через полчаса, но не вернулась. Никитин разразился матерной и довольно пространной речью, суть которой сводилась к двум основным постулатам: а) времени нет, б) Серафима – дура. Серафима тут же принялась хлюпать носом и требовать сделать крюк, чтобы зайти к Ляльке. Фролов, чувствуя, что его долго копившееся раздражение, кажется, начинает выходить в не совсем верном направлении, предложил всем заодно зайти попрощаться и к лейтенанту в комендатуру. Серафима сарказм не оценила, и более того, обиделась. Но обида как-то вытеснила ее желание идти к Ляльке, и конфликт был исчерпан. Однако ненадолго. Едва они добрались до окраины, как Никитин засомневался, правильной ли они дорогой идут. «Тут должно было где-то висеть белье», – повторял он, как заведенный. Фролов сказал, что белье не висит вечно – возможно, его уже сняли. На это Никитин возразил, что должны хотя бы веревки остаться. После чего Серафима заметила, что знает деревню лучше, и она их ведет в абсолютно правильном направлении. В этот момент неподалеку раздалась отрывистая немецкая речь, и всем пришлось срочно нырнуть в кусты, пережидая патруль. Никитин стал шепотом выговаривать Серафиме за то, что она ведет их неправильным путем. Серафима стала так же шепотом спорить с Никитиным, говоря, что, мол, у Кузявиных болот покажешь свое мастерство и знание местности, а внутри деревни ее учить не надо. Фролов закатил глаза, чувствуя похолодевшим нутром, что побег затеян зря и будет большим счастьем, если они выберутся живыми из этой передряги. Наконец, они добрались до Лысой опушки, откуда начинались болота. Сначала шли довольно быстро и уверенно – возглавивший шествие Никитин чуть ли не вприпрыжку бежал, бормоча себе что-то под нос и вспоминая нужные приметы, но вскоре он перешел на неуверенный шаг, а потом и вовсе стал плестись, всматриваясь в непроглядную квакающую темноту. Наконец, застыл. Фролов, шедший сзади, по инерции ткнулся в могучую спину Никитина. Замыкавшая цепочку Серафима в свою очередь наступила на ушибленную бесконечными утренними прыжками пятку Фролову. Тот тихо ойкнул и прошипел оператору в спину:

– Что случилось?

– Тупик, – ответил тот озадаченно. – Я, кажется, пропустил поворот.

Серафима несколько раз ткнула Никитина кулаком, упрямо задевая при этом плечо стоящего перед ней Фролова.

– А я говорила, что могу провести, так этот баран уперся – я сам, я сам! Тьфу!

– Чего ж не подсказала, раз такая умная? – огрызнулся оператор.

– Тебя, дурака, проучить решила.

– Погоди, Федор, – встрял Фролов. – Где ж твоя сосна-то?!

– Да что с нее толку в такой-то темноте! Ни хрена ж не видать.

– Отличная примета, – пробурчал Фролов.

Они двинулись в обратном направлении, но и тут через десять минут встали.

– А теперь что? – теряя терпение, снова зашипел Фролов.

– Теперь перелет, – ответил растерянно Никитин. – Ебена мать! Да что ж такое! Заколдовано тут, что ли?

– В голове у тебя заколдовано! – фыркнула Серафима. – Нам вона где надо было сворачивать.

– Вона где, – передразнил ее Никитин. – Ну, веди сама, коли такая умная.

Они побрели назад, но теперь уже было не до шуток. Прогулка под луной отнимала драгоценные силы, которые были бы очень нужны в дальнейшем – еще неизвестно, сколько дней и недель им брести до Минска. Счет на дни и недели, однако, был перечеркнут ровно через пять минут – в глаза им ударил свет, и прозвучало грозное «Halt!»

Они замерли, прикрывая ладонями лица от блуждающего луча фонарика.

– Пиздец, – тихо, но членораздельно сказал Никитин. Фролов подумал, что если сейчас их прошьет автоматная очередь, матерный комментарий оператора будет последним, что он услышит перед смертью. Это почему-то его огорчило. Он бы хотел перед смертью услышать что-нибудь более приятное. И из уст кого-нибудь другого. Например, Вари. Например, «я тебя люблю». Но уж точно не «пиздец».

Но никакой очереди не последовало. Тем более что в руках у солдата был карабин. Направив на беглецов дуло, тот сразу стал быстро лопотать на немецком – видимо, что-то про комендантский час. Фролов в этот момент прикидывал, есть ли у них хоть малейший шанс обезоружить солдата. Но пришел к выводу, что нет. Немец стоял в отдалении, и бросаться на него было бы чистой воды героизмом. Причем бессмысленным, так как Никитин и Серафима просто бы не успели далеко убежать. В итоге вся компания, правда, теперь уже под конвоем, двинулась обратно в Невидово. На самом деле, как выяснилось позже, этот солдат вовсе не собирался патрулировать болота – он просто зашел чуть дальше положенного, но в итоге заблудился. И, поймав трех подозрительных лиц, просто спросил обратную дорогу. Так что фактически это не их вели под конвоем, а они конвоировали в деревню заблудившегося немца. И знай они немецкий, они могли бы запросто притвориться и завести солдата подальше от деревни. Но вместо этого послушно дотопали до Лысой опушки, где немец, обретя уверенность в знакомой местности, передал их первому патрулю, который и препроводил их к лейтенанту.

Увидев беглецов, Фляйшауэр пришел в бешенство. Он принялся бегать в расстегнутом кителе по полутемной комнате, и тень его фигуры от стоявшей на столе керосиновой лампы бегала следом. Словно они играли друг с другом в салочки. Но если тень бегала молча, то лейтенант при этом громко ругался. Шнайдер, как обычно, равнодушно переводил.

– Я вас в Сибирь сошлю! – кричал Фляйшауэр, как будто Сибирь уже была немецкой территорией. – Нет! Я вас в лагерь отправлю! Камни ворочать! Дороги строить!

Фролов, Никитин и Серафима стояли молча, потупив глаза, как нерадивые школьники у доски.

– Я вам доверял! – кричал лейтенант, то застегивая, то расстегивая китель. – Я вам верил! А вы вот чем мне отплатили! Свиньи! Вруны! Предатели! Чертова интеллигенция!

Серафима не очень вписывалась в последнее оскорбление, но мужественно снесла и его.

Наконец, силы лейтенанта иссякли, и он грохнулся на стул. Достал папиросу и закурил от керосиновой лампы на столе.

– Ну, ладно. Шутки закончились. Раз вы так со мной, так и я с вами так же.

Он достал из ящика стола небольшой листок и соблазнительно помахал им, словно это был выигрышный лотерейный билет.

– Приказ из отдела пропаганды! Завтра начинаете съемки. И не вашего говенного фильма, а того, что требует Третий рейх! В случае отказа или намеренного срыва съемок – расстрел без суда и следствия. Это касается вас двоих, – уточнил лейтенант, после чего перевел взгляд на Серафиму. – А вас, фройлян, я предупреждаю первый и последний раз. Если патруль застанет вас во время комендантского часа на улице, он будет стрелять без предупреждения. Я позабочусь о том, чтобы ваше лицо они запомнили. Ясно?

Серафима испуганно кивнула.

– А что за съемки? – спросил Фролов, желая как-то перевести разговор поближе к искусству – там он чувствовал себя в большей безопасности.

– Короткие агитационные киноленты о жизни на оккупированной территории. Снимаете местных жителей. Ну и мои солдаты поучаствуют. Сценарий я к завтрашнему дню сам напишу. Все свободны. И благодарите судьбу, что снимаете кино. Будь вы писателями или композиторами, я бы расстрелял вас от всей души. А тут я сделал запрос насчет вас и вот приказ… Все! Марш домой! Завтра в восемь жду вас здесь. И ни секундой позже!

Рявкнув последнюю фразу, лейтенант наконец окончательно расстегнул китель и вышел из комнаты, напоследок хлопнув дверью.

Глава 24

Следующим утром, ровно в восемь и ни секундой позже Фролов и Никитин снова стояли в кабинете лейтенанта и покорно слушали сценарий фильма. Стояли, потому что лейтенант не предложил им сесть – видимо, желая напомнить, что вчерашний побег навсегда изменил его отношение к ним. Все это было им хорошо знакомо – не первый раз замужем, как говорится. Здесь нужно снять, какие хорошие немецкие солдаты, а вот тут какая замечательная немецкая власть. Как она заботится о мирных жителях и как те платят ей благодарностью. Ведь теперь на улицах чистота и порядок. Девушки гуляют с немецкими солдатами. А те помогают местным – то воду поднесут, то забор поправят, то помогут корове отелиться. И вот уже все слушают немецкую музыку, учат немецкий язык и чувствуют себя счастливыми и свободными.

– Ну как? – вежливо поинтересовался лейтенант, хотя мог бы и не спрашивать. Чувствовалось, что он гордится проделанной работой.

Фролов кисло улыбнулся.

– Шик, блеск, красота, – быстро вынес свой вердикт Никитин.

– Schick? – рассмеялся довольный Фляйшауэр. – Вы считаете? Ну и хорошо. Тогда начинайте работать. Камера и пленка у вас есть. На днях подвезут еще.

В полдень у большого колодца собралась небольшая толпа. О кино в Невидове только краем уха слыхали, а тут на тебе – настоящие съемки. Пока Никитин прикидывал мизансцены и отбивался от наиболее любопытных зевак, лезущих с дурацкими вопросами, Фролов объяснял Серафиме, Ляльке и Лялькиному хахалю, двадцатилетнему конопатому балбесу Леньке, их актерскую задачу. Шнайдер синхронно переводил указания режиссера для двух немецких солдат, также будущих участников кинопроцесса.

– Короче, – говорил Фролов, поглядывая в сценарий фильма. – Серафима и Лялька выйдут вооон из-за того угла и пойдут вдоль по улице. Ты, Леонид, перелезешь через тот забор и начнешь к ним приставать.

– Я? – хмуро спросил Ленька.

– Ты, ты.

– А как? – так же хмуро спросил Ленька. Он был ревнив, и вся затея ему представлялась крайне сомнительной. Он жалел, что разрешил Ляльке во всем этом участвовать, да еще и сам малодушно согласился помочь.

– Как приставать? – растерялся Фролов. – Ну, значит, будешь делать всякие недвусмысленные предложения, не давать прохода, лезть, липнуть и так далее.

– Как? – снова спросил Ленька.

– Ну че ты заладил как дебил «как? как?» – разозлилась Лялька. – За сиськи лапать, под юбку лезть.

– Аа, – понимающе протянул Ленька.

– Никаких сисек и юбок! – испугался Фролов. – Просто подойдешь и начнешь вокруг них кружиться, не давать им пройти.

– Не лапать, значит? – переспросил Ленька.

– Не лапать, – строго мотнул головой Фролов. – Ну, можешь, там, рукой коснуться. За плечо попытаться обнять.

– Которую? – покосился на девушек Ленька.

– Да все равно! Хочешь Лялю, хочешь Фиму.

– А двух зараз можно?

– А жопа не треснет? – недовольно сказала Лялька, после чего почему-то кокетливо посмотрела на Фролова.

– Не треснет, – шмыгнул носом Ленька.

– Так, – отрезал Фролов. – Ругаться в другом месте будете. Значит, в общем, ты пристаешь, а тут появляется немецкий патруль. У нас за кадром идет текст. «Теперь девушки могут без боязни гулять, ведь у них есть надежные защитники – следящие за порядком бравые солдаты вермахта». Они подходят и тебя изолируют, так сказать.

– Сильно? – хмуро спросил Ленька.

– Что «сильно»? – удивился Фролов.

– Сильно изолировать будут? Если по лицу, то я против.

– О господи! Да не будет тебя никто бить. Просто пригрозят, а ты убежишь. В общем, они окажут девушкам протекцию.

– Это че, лапать будут? – спросила Лялька.

– Да не будет никто никого лапать! – потерял терпение Фролов. – Защитят вас, и все! А потом следующий кадр – вы продолжаете движение, а солдаты отдают вам честь и идут дальше нести свою службу. Ясно? Все. С вами все.

Он повернулся к Шнайдеру и спросил, поняли ли немецкие солдаты свою задачу.

– Они спрашивают, как грозить хулигану.

– Ну, не знаю, – пожал плечами Фролов. – Пусть сурово сдвинут брови и подойдут. Могут карабины свои поправить.

Шнайдер перевел.

– Они спрашивают, как поправлять карабины. Резко или не очень? И какой рукой? Один из них левша.

– Да это все равно. Ну, пускай, оба правой рукой.

– Они спрашивают, одновременно или по очереди.

– По очереди, – устало сказал Фролов.

– Они спрашивают, в какой последовательности.

– Они издеваются, что ли?! – разозлился Фролов. – Ну, пусть вот этот рыжий первым. А этот блондин вторым. Теперь, надеюсь, все?

– Они спрашивают, через какой промежуток времени второй должен поправить свой карабин.

– Через две секунды, – процедил сквозь зубы Фролов.

– У них последний вопрос – надо ли отдавать честь в таком же порядке?

– Да, бляха-муха! – выругался Фролов. – Я им дам сигнал. Одновременно отдадут.

– Хорошо, – кивнул Шнайдер и задумчиво повторил, словно пробовал на вкус новое выражение, «bljaha-muha».

Фролов повернулся к Никитину.

– Ну что там?

– Готово, – ответил тот. Затем посмотрел на небо, что-то прикинул в уме и указал на точку, откуда будет лучше всего снимать.

– Главное – не затягивать! – крикнул он Фролову, – а то солнце пойдет из зенита прямо в объектив. Придется точку менять.

– Тогда все по местам! – рявкнул Фролов.

Серафима с Лялькой встали на исходную позицию. Ленька спрятался за забором. Солдаты отошли в тень.

– Мотор! – крикнул Фролов. – Девушки! Пошли!

Серафима и Лялька, обычно развязные и смешливые, при слове «мотор» тут же одеревенели. Двигались они так, словно шли по минному полю, осторожно ставя ноги и держа руки перед собой. Вдобавок напряженно смотрели в объектив камеры.

– Стоп! – заорал Фролов. – Куда вы смотрите? В камеру не смотрим! И побольше свободы в движении! Что вы, как две замороженные рыбы? Только что ходить научились? Еще раз!

Он наклонился к Никитину.

– У тебя как?

– У меня нормально, – ответил тот, не отрывая глаз от камеры.

– Мотор!

Серафима и Лялька снова пошли. На этот раз гораздо увереннее.

– Хорошо! – подбодрил их Фролов. – Леня, пошел!

Леня попытался одним махом перепрыгнуть ограду, но в полете зацепился ногой за верх изгороди и рухнул всем телом перед взвизгнувшими девушками, словно собирался наброситься на них, но немного не рассчитал.

– Ленька наебнулся, – лаконично и без тени юмора заметил какой-то зевака, и в толпе дружно заржали. Фролов и сам едва сдержал улыбку – падение и вправду вышло смешным, а реплика невольно рифмовалась со знаменитым «Акелла промахнулся», что тоже было уместно.

– Живой? – крикнул Фролов горе-хулигану.

– Живой, – хмуро ответил тот, отряхивая штаны.

– Тогда еще раз. И не надо так прыгать. Мне все равно, как ты им дорогу перегородишь. Главное, чтоб не на четвереньках. Еще раз! Мотор!

Со второго раза Ленька, видимо, обозлившись, перемахнул ограду идеально, но, как назло, упала, оступившись, Лялька. Вышло так, словно она с перепуга потеряла равновесие.

– Да елы-палы! – ругнулся Фролов. – Еще раз.

С третьего раза все, наконец, получилось. Ленька хорошо выпрыгнул из-за ограды, а девушки натуралистично замерли на месте.

– Теперь крутись вокруг них! – заорал Фролов Леньке. – Не давай им прохода. И говори что-то.

Услышав команду, Ленька вздрогнул и тут же стал ходить вокруг девушек странной вихляющей походкой. При этом он агрессивно размахивал руками и разевал рот, делая вид, что что-то говорит. Со стороны он был похож на немого инвалида, требующего милостыню. Невидовцы снова засмеялись. Фролов поморщился.

– Нет, это никуда не годится! – крикнул он. – Не надо изображать, что ты говоришь им что-то. Надо просто говорить.

– Что говорить? – хмуро спросил Ленька, исподлобья глядя на режиссера. Ему был неприятен смех односельчан, и он боялся, что, став объектом насмешек, потеряет Лялькину любовь. Тем более что Лялька слишком кокетливо посматривала на Фролова.

– Что хочешь, то и говори. Хоть в любви признавайся. Только не разевай рот впустую. И не заходи им за спину. Стой перед ними. Я же сказал, не давай им проходу. Еще раз!

Камера снова застрекотала, но «приставание» в исполнении Лени по-прежнему выглядело жалким и неправдоподобным. Потеряв терпение, Фролов бросился сам показывать, как надо приставать. Он стал юлить перед девушками, забегая то с боку, то спереди и даже попытался взять Фиму за руку. Та отдернула руку и сделала шаг назад. Леня внимательно наблюдал за Фроловым и кивал, но едва дело дошло до съемок, снова принялся заискивающе припадать на одну ногу и размахивать руками.

– Да че ты возюкаешься?! – закричали, не выдержав, в толпе. – Ты тыркай ее, тыркай.

– Я щас тебе тыркну, – огрызнулся Ленька. – Без сопливых разберемся.

– Свои сначала подотри!

– Попрошу без реплик со стороны! – встрял Фролов. – Иначе всех разгоню к едреной фене!

Толпа притихла, но едва Ленька принялся в очередной раз хромать и разевать рот, словно выброшенная на берег рыба, снова зашумела, выкрикивая различные советы относительно «тырканья». Так дальше и пошло. Толпа ржала. Ленька огрызался. Фролов злился. Никитин курил.

На седьмом дубле Ленька, к удивлению не только Фролова, но, кажется, и собственному, овладел техникой приставания и стал нормально двигаться и даже говорить что-то похожее на хамскую болтовню. По крайней мере, Серафима и Лялька выглядели смущенными и испуганными.

– Снято! – выдохнул Фролов. Затем подошел к девушкам и поинтересовался, что же такое им говорил Ленька, что вышло так убедительно.

– Матерился как сапожник, – сказала Серафима.

– Вас крыл, – ябедническим тоном добавила Лялька.

Фролов усмехнулся и перешел к сцене с подоспевшим патрулем. Тут, как ни странно, все прошло гладко – немцы покорно исполняли все указания Фролова, словно следовали приказу главнокомандующего. Разве что двигались поначалу слишком медленно и нерешительно, что никак не устраивало Фролова. Естественно, в толпе мгновенно нашлись советчики, которые принялись объяснять немцам, что и как надо делать. Но немцы не понимали этих выкриков, и потому обошлось без препирательств.

Когда съемка окончилась, Фролов чувствовал себя выжатым, как лимон. Но эта усталость была приятной, поскольку процесс доставил ему удовольствие. Осознав это, он тут же резко осадил себя: «Кретин, чему ты радуешься? Очередной агитке? Да еще на благо Третьего рейха. Еще немного и побежишь благодарить лейтенанта за творческую самореализацию. Ради этого ты, что ли, учился в институте и готовился стать режиссером? Чтобы снимать то за Родину, то против? Ну, тогда поздравляю. Ты состоялся. А теперь дуй обратно в Гаврилин хлев».

Переполненный презрением к самому себе, он не стал ни с кем прощаться, а только махнул рукой и побрел домой, а точнее, в сарай. Где-то за спиной шумела толпа, поздравляя Фиму, Ляльку и Леньку с дебютом – невидовцы впервые соприкоснулись с кино. Никитин тихо матерился через зажатую в зубах папиросу. Немцы попросили у него что-то на память о съемках. Он порылся в сумке и достал небольшой обрывок обычной засвеченной кинопленки. Каждому вручил по кусочку. Немцы были очень довольны – в кино все ж таки снялись. Будет чем дома в увольнении похвастать.

Глава 25

Прорываясь через Невидово, как через линию фронта, капитан Криницын был уверен, что быстро догонит советские части и будет направлен на воссоединение со своим батальоном. А там уж, куда пошлют. Однако все оказалось значительно хуже. Преодолев Кузявины болота в противоположном от границы направлении, Криницын понял, что даже если его бойцы отрастят себе крылья, то вряд ли сумеют догнать отступающую Красную армию. То ли двигались они слишком медленно, то ли просто не в том направлении, но очень быстро стало понятно, что фронт находится не позади и даже не рядом, а где-то далеко впереди. И его надо догонять.

Дело осложнялось тем, что, потеряв в первые дни войны связь со штабом армии, Криницын плохо представлял как местонахождение линии фронта, так и скорость продвижения немецкой армии. О последнем он мог судить только по сведениям, полученным от местных жителей, но и эту информацию добыть было нелегко, поскольку как раз это направление было похоже на какой-то узкий коридор, где немецкие части никак не проявляли себя, двигаясь по флангам.

Через пару дней счастье улыбнулось капитану. На них случайно налетел догонявший свою часть и, видимо, слегка сбившийся с пути немецкий мотоциклист. Никакой информации от него получить не удалось, поскольку рядовой Захарченко, услышав стрекот мотора за спиной, развернулся и точным выстрелом прострелил немцу голову. Сначала капитан чуть было не избил Захарченко за самоуправство, но потом подумал, что мотоцикл – приобретение в чем-то не менее ценное, чем невредимая голова немца. Криницын немедленно бросился составлять донесение в штаб, доставить которое на мотоцикле мог бы все тот же Захарченко – заодно искупит свой проступок героическим пересечением линии фронта. Составлять донесения капитан умел, однако одно дело – всякие там учения или даже позиционная война, и совсем другое – такое вот беспорядочное драпанье и неразбериха. Тут ведь чуть что, обвинят в пораженчестве. Немного подумав, Криницын написал следующее: «22 июня 1941 года, находясь в районе речки Черныш и колхоза «Ленинский» на совместных учениях с пограничным отрядом под командованием майора Щупина, четвертая мотострелковая рота под моим командованием вступила в неравный бой с немецкими бронетанковыми частями генерала Маркса. 23 июня 1941 года после ожесточенных боев и понеся серьезные потери, четвертая мотострелковая рота отступила, оставив противнику деревню Невидово. В результате продолжительного и кровопролитного боя было уничтожено и захвачено несколько единиц вражеской военной техники, а также обезврежена сеть диверсантов. Жду дальнейших приказаний. Командир четвертой мотострелковой роты, капитан Криницын».

Под уничтоженной и захваченной вражеской техникой капитан подразумевал автомобиль с порезанными покрышками и отобранный мотоцикл, под диверсантами тех, кто устанавливал радио. В общем, небольшая толика правды, чтоб не слишком завираться.

Пакет с донесением он вручил Захарченко и приказал особо не болтать в штабе насчет их действительных «заслуг».

– И пулей обратно! – прибавил Криницын, после чего крепко обнял своего «адъютанта». – Не подведи, Степан.

– Есть не подвести! – откликнулся Захарченко и, болезненно скривившись, выскользнул из рук капитана, но не потому, что стеснялся мужских объятий, а потому что тот наступил ему на ногу, как раз в район ноющей мозоли.

– Ступай, – сказал Криницын. – В случае плена донесение приказываю уничтожить.

– Разрешите взорвать себя, товарищ капитан! – выкрикнул Захарченко.

Криницын поморщился.

– Ты, Степан, часом, не болен, что все норовишь себя на тот свет отправить?

– Никак нет, товарищ капитан!

– Ты ж деревенский. Сибиряк. Где твое здоровое жизнелюбие, мать твою?

– За Родину! За Сталина! – неуверенно выкрикнул Захарченко.

– Ладно, – устало махнул рукой Криницын. – Иди. Мы двинемся в сторону села Подгорки. Послезавтра будем на месте. Если что, ищи нас там. И еще это… шибко в штабе не болтай. А то у тебя талант херню городить. Пакет отдашь – и обратно. Но вообще смотри по обстоятельствам – еще неизвестно, сколько будешь до штаба добираться.

Капитан понимал, что если штаб этот и существовал в природе, то знали о нем только в Москве, да и то не факт. Но рискнуть стоило. Захарченко кивнул, вскочил на мотоцикл и унесся в коричневом облаке пыли. Криницын же стал собирать остатки роты.

До цели Захарченко, как ни странно, добрался быстро и без приключений, не встретив по дороге ни единого немца. На самом деле ему просто повезло, ибо, сам того не подозревая, он догнал отступавшую часть под командованием генерала Голубева, временно расположившуюся в селе Хворино. Захарченко шестым чувством нашел генерала и отдал ему пакет. Голубев, впрочем, и сам толком не знал, что делать и куда двигаться, но донесение Криницына прочитал. Прочитал и задумался. Надо бы ход ему какой-то дать, приказать что-то, но попробуй тут разберись. Вокруг бардак, левая рука не знает, что творит правая, никто ни за что не отвечает. Он растерянно похлопал гонца по спине.

– Ну что, боец, жарко было?

– Да уж, товарищ генерал. Пока ехал, так семь потов сошло по такой-то погоде. Подмышки, извиняюсь, хоть выжимай.

– Да я не про сейчас, я про бой в Невидове. С частями генерала Маркса.

Несмотря на свою природную тугодумность, Захарченко сразу смекнул, что капитан наплел в донесении с три короба, и потому тут же забыл про наказ не трепаться.

– А то! Мы ж до последнего патрона, товарищ генерал. Немец-то прет ого-го. Тут тебе и танки, и самолеты, и артиллерия. А мы ж без поддержки. Бьемся за это Невидово, гори оно синим пламенем, потому что плацдарм. Плацдарм важный. Товарищ капитан мне так и сказал, мол, здесь, Степан, не судьба деревни решается, а судьба Родины нашей. И ежели прикажет она нам взорвать себя, чтобы побольше врагов с собой унести, то мы безо всяких там сомнений и раздумий рванем чеку у себя под гимнастеркой. И я ему говорю, что, мол, товарищ капитан, об этом ведь только мечтать можно, чтобы взорвать себя за Родину и за Сталина. И разве ж товарищ Сталин, будь он рядом с нами, не взорвал бы себя за Родину и за Сталина…

– Ну ладно, ладно, – смущенно перебил разошедшегося Захарченко генерал, поскольку невольно представил Сталина, взрывающего себя во имя самого себя, и это показалось ему перебором. Затем нахмурился и принял вид серьезного государственного мужа. – Если плацдарм такой важный, так оставлять его никак нельзя. А? Боец Красной армии? Или как?

– Никак нельзя, – растерялся Захарченко.

– Вот видишь, – задумчиво цокнул языком генерал. – Значит, брать его надо. Вышибать немца к чертовой матери. Где сейчас находится четвертая мотострелковая?

– Должны к завтрему в село Подгорки подойти. Только там осталось-то всего ничего. Не рота, а смех один.

– Понятно. Значит, сделаем так. У меня тут есть кое-какой народец. Пошлю его к вам в Подгорки для пополнения боевого состава и, так сказать, формирования роты. Командует ими лейтенант Муха. А ты их и проведешь в Подгорки. План ясен?

– Так точно, товарищ генерал! – вытянулся в струнку Захарченко.

– Ты иди, умойся, что ли, с дороги, а я пока приказ составлю.

– Мне б керосинчинку, товарищ генерал. Для машины моей.

– Хорошо, – задумчиво кивнул генерал. – Я распоряжусь. И возьми еды у кашевара. Ешь от пуза, пока дают. Как оно дальше будет, хрен знает. А Криницына твоего майором сделаем.

Пока Захарченко уминал хлеб с кашей, кося одним глазом на мотоцикл, генерал Голубев писал приказ для Криницына. В нем он требовал немедленно выбить врага из деревни. Тем более что потери восполнены новыми солдатами. Закончив, генерал отбил радиограмму в Генштаб, описав подвиг четвертой мотострелковой роты и подчеркнув важность Невидова как плацдарма для будущего контрнаступления. В Генштабе, конечно, сильно подивились факту какой-то великой битвы за Невидово, поскольку не слышали ни о каких бронетанковых частях генерала Маркса, а саму деревню, сколько ни искали, обнаружить на карте не смогли. Но на всякий случай решили представить капитана Криницына к государственной награде и дать майора. А саму битву отметили, как одну из самых героических и кровопролитных в истории первых дней войны. И поскольку написанное пером не вырубишь топором, битва за Невидово вошла в военный лексикон и стала упоминаться наряду с прочими важными сражениями 41-го года. Позже она не раз всплывала в речах различных военачальников, включая Жукова, а после окончания войны едва не была включена в школьные учебники по истории. Едва – потому что деревню под названием Невидово в очередной раз не смогли найти, а без конкретизации места сражения трудно создавать полноценный исторический миф – надо ж где-то обелиск ставить, на карте помечать, организовывать пионерский отряд имени майора Криницына и так далее. Закончилась эта история в 64-м году, когда какой-то проныра-журналист Юсин, пользуясь источниками из немецких архивов, доказал, что никакой битвы за Невидово не было, как не было никакого генерала Маркса и не было, собственно, и самого Невидова. Таким образом, можно сказать, что майор Криницын стал единственным человеком за всю историю Второй мировой войны, который получил медаль и звание после несуществующего сражения за несуществующую деревню. Кстати, все тот же Юсин, видимо, войдя в раж, попытался доказать, что и майора Криницына никогда не существовало, но тут он слегка перегнул палку, потому что хоть сам майор и умер к тому времени, но дочь майора была жива и, более того, являлась депутатом Верховного Совета, да еще и женой известного космонавта, и отрицать существование майора, а стало быть, и ее, было не только глупо, но и небезопасно. Журналиста это, впрочем, не смутило. Зато смутило власти. Писаку исключили из Союза писателей и дружно осудили. Став невольным диссидентом, Юсин покинул СССР в 70-м году. За рубежом продолжил разрабатывать привычную тему, взявшись за книгу под ироническим названием «Имя твое бессмертно, подвиг твой неизвестен», но не успел, поскольку умер от обширного инфаркта. Похоронили его на простом кладбище под Бостоном, однако по иронии судьбы американские резчики по могильным плитам допустили опечатку, вставив в фамилию Useen букву «н», превратив ее таким образом в Unseen [16], что в переводе с английского означает примерно тоже самое, что и Невидово.

Глава 26

На самом деле пронырливый журналист был не прав, утверждая, что все – ложь и обман, ибо сражение за Невидово действительно имело место в первые дни войны. И даже не одно, а несколько. Только чуть позже. Другой вопрос, что никакой советский историк не взялся бы описать эту безумную вереницу боев. И вовсе не по причине нехватки свидетелей или исторических документов, а просто посмей он описать во всех деталях и подробностях все, что происходило в Невидове после того, как в него беспрепятственно вошли немцы, его бы быстро сослали в места не столь отдаленные – правда, которую он бы явил свету, в Советском Союзе была никому не нужна. Не потому, что была недостаточно глянцево-героической – как говорится, и не такое замазывали, – но эта правда покушалась на самое святое – на Миф о войне. Миф прост и идеологически выверен. Истина многолика и плевать хотела на идеологию. Миф – прокрустово ложе Истины, где всякие несуразно торчащие концы обрубаются за ненадобностью, как щупальца осьминога. Миф взывает к массовому сознанию, поскольку массы любят простоту и чураются сложности. Миф не требует от них ничего, кроме абсолютной веры. Жизнь провоцирует и ставит под сомнение все, и в первую очередь эту самую веру. Но если бы Юсин знал…

Глухой ночью к Кузявиным болотам подъехали три крытых грузовика. Едва колонна встала, из кабины головного автомобиля выпрыгнул майор НКВД Шаборевич. Он поправил фуражку и одернул гимнастерку. Выждал пару секунд, осматриваясь и прислушиваясь. Вокруг царила мертвая тишина, нарушаемая лишь редким кваканьем лягушек. Майор неторопливо закурил, и огонь спички всполохом осветил его обветренное морщинистое лицо. Он сделал несколько глубоких затяжек, затем тихо свистнул. Распахнулись двери кабин остальных машин, и на склизкую почву выпрыгнуло еще несколько людей, одетых в военную форму и сапоги, начищенные до такого блеска, что они буквально мерцали в темноте, отражая слабый лунный свет. Каждый из них, видимо, следуя заранее отработанной схеме, быстро и бесшумно, если не считать скрипа кожаных сапог и портупей, обошел свой грузовик и коротко стукнул кулаком по деревянному борту, дав условный сигнал для разгрузки. В ту же секунду из кузовов, словно горох, посыпались темные фигуры в потрепанной бесформенной одежде. У всех были хмурые небритые лица, излучавшие такую агрессию, что если б ее можно было переработать в электроэнергию, она бы осветила не один город.

– Приплыли, братва, – хрипло гаркнул один из выпрыгнувших и сплюнул через отсутствующий передний резец.

– Ша, Кулема, – ответил ему кто-то. – Ты не на хазе с фраерами. Здесь лягушки базарят.

– Не гавкай, Помидор, – ответил Кулема. – Я сказал, я ответил.

– Отставить разговоры! – тихо рявкнул Шаборевич. – Всем построиться в ряд.

Выпрыгнувшие нехотя и вразвалку встали в одну линию.

– Значит, так, – сказал Шаборевич. – Повторять для глухих то, что я уже сказал на лагерном сборе, не буду. Все все слышали. А тот, кто не слышал, сам виноват. Так как все вы здесь по собственному желанию, то есть добровольно.

– Комсомольцы-народовольцы, – хохотнул чей-то простуженный фальцет.

– Затолкни очко, Рельса, – откликнулся кто-то явно авторитетный, поскольку Рельса испуганно закашлялся и замолчал.

– Вы все – никто, – продолжил Шаборевич, мерно вышагивая перед стоящими вразвалку «бойцами». – Уголовный элемент, грабители, убийцы, садисты. ООР. Особо опасные рецидивисты. Особняк, выражаясь вашим языком. Но советская власть дает вам возможность искупить свою вину перед Родиной. Перед вами деревня Невидово, занятая врагом. И у меня на руках приказ выбить врага из деревни любой ценой. Выбьете врага, получите свободу. Если кто решит со мной в прятки играть и ноги сделает вместо того, чтоб деревню брать, тому я сразу говорю: вокруг немцы и деваться некуда. Война не сегодня завтра закончится. Всех найдем и в расход пустим. К тому же у многих из вас есть родственники. Можете не сомневаться, что ваш побег быстро скажется на их положении…

– А шамовка будет? – спросил кто-то с южнорусским выговором.

– А вам лишь бы пузо набить, – ответил Шаборевич.

Это не понравилось остальным, и они загалдели.

– Давай болтало, начальник!

– Без хавала не пойдем!

– Вторую неделю на нифелях, бегунов [17] скоро жрать будем.

– Тихо! – гаркнул майор. – Разгалделись, как бабы. Деревню возьмете, сразу организуем столовку. Обещаю. Сам прослежу и с местными все улажу. Еще вопросы будут?

– А волыны? – спросил кто-то. – Из чего шмалять-то?

Голос, как и в предыдущем случае, тут же поддержали остальные.

– Может, вам еще танк с самолетом? – разозлился майор. – Никакого оружия вы не получите. В Красной армии и так с ним туго. Получите ножи, а также отобранные у вас заточки.

– Такого уговору не было, гражданин начальник, – сказал все тот же авторитетный голос. – Мы подписывались на нормальный расклад, а не с перьями против маслин.

– Шнырь дело говорит, – подтвердил Кулема, и все зашумели.

– Заключенный Штыков, – побледнел майор. – Два шага из строя.

Короткостриженый и поджарый мужик лет пятидесяти лениво выступил из темноты. Майор подошел к нему и зашипел на ухо:

– Ты что ж, Шнырь, меня подводишь? Я тебе, как себе, доверяю, а ты своих чмырей против приказа настраиваешь?

– А ты, гражданин начальник, насчет пушек в лагере-то другое балакал. А теперь хочешь, чтоб нас с писалками да перьями, как фраеров припухших, пощелкали.

Майор побагровел, и желваки бильярдными шарами заходили у него под скулами.

– А тогда на кой хер вы вообще нужны здесь? – зашипел он. – Если б у меня было оружие, то я бы нашел, кому его дать. А здесь нужно тихо, быстро и без огнестрела. Затем вас сюда и привезли. А если вы брыкаться вздумали или мне условия ставить, так я вас здесь всех положу и в болоте гнить оставлю.

Шаборевич блефовал, ибо приказ из Генштаба гласил «привлечь наиболее злостный уголовный элемент и его силами выбить противника из деревни», а вовсе не везти уголовников за тридевять земель, чтобы расстрелять их в безвестном лесу безо всякой пользы. Но он также понимал, что за невыполнение приказа поплатится собственной головой, а она у него одна. Он и так наломал дров, когда решил спросить у полковника Гусева, какого черта потребовалось освобождать какую-то деревню чуть ли не у границы, когда немцы уже в Минске. Гусев принялся орать на него так, как будто главным врагом Советского Союза были не немцы, а несчастный майор Шаборевич. Из всего этого ора майор понял только то, что в Генштабе знают лучше, что и как делать, а майору за обсуждение приказа надо снять голову и отправить лес валить. Видимо, уже без головы. На самом деле едва в Генштабе узнали, что где-то идут ожесточенные бои за какое-то богом забытое Невидово, которое к тому же еще и является важным плацдармом, в голове какого-то хитрого вояки созрел дерзкий план – не гробить понапрасну технику и людей, а направить в район боевых действий отъявленных головорезов-уголовников-садистов. Их, мол, все равно не жалко, зато раз они такие отчаянные, пусть обходятся без оружия. План понравился, потому что в случае удачи его можно было бы повторять бесчисленное количество раз. О том, что на освобождение Невидово уже брошена рота капитана Криницына, никто понятия не имел, потому что в Генштабе, как и во всей армии, царила путаница и неразбериха. Разработка и исполнение плана под кодовым названием «Филин» были поручены полковнику НКВД Гусеву, который и перепоручил дело майору Шаборевичу. Чертово Невидово искали трое суток, поскольку на картах сей объект не значился, а из примет были только Кузявины болота и неразрушенная церковь в самой деревне, которую должно было быть видно издалека. За это время сто раз могли от немца погибнуть. Но пронесло. Был момент, когда майор, отчаявшись найти деревню, едва не поддался искушению втихую покрошить уголовников, а самому с конвоем вернуться назад, сказав, что попали под обстрел. Но Шаборевич был воякой со стажем – и Гражданскую войну мальчишкой застал, и в Финской кампании в 1939-м поучаствовал. Нареканий не имел и портить безукоризненную карьеру враньем (тем более таким, которое потом могло выйти боком) не хотел. А потому, проклиная собственную честность, блуждал по лесам, рискуя своей жизнью и жизнью конвойных с зэками, ища деревню со столь подходящим названием. «Ну, здесь же она, где-то рядом», – бормотал Шаборевич, держа в руках мятую карту, но деревня упрямо убегала, словно играла с ним в прятки. В какой-то момент, заслышав стрекотанье немецких «мессеров», колонна уперлась в высоченную сосну и поспешно свернула в лес. Проехала с полкилометра поглубже в чащу и замерла там с погашенными фарами, выжидая, пока самолеты противника пронесутся мимо. Когда же опасность миновала, оказалось, что развернуться грузовикам негде, а задний ход дать невозможно – позади остался крутой спуск. Шофер предложил Шаборевичу выгрузить зэков – пусть на руках выносят грузовики обратно, но майор, повинуясь то ли внутреннему инстинкту, то ли усталости, только махнул рукой:

– Дуй вперед. Кривая вывезет.

Проехав еще с несколько километров, они увидели, что лесная дорога выходит на опушку, дальше которой шли непроходимые болота.

– Разворачиваемся? – спросил шофер, но Шаборевич вдруг замер, прищурился и, ткнув пальцем в стекло, закричал:

– Церковь! Церковь, мать ее! Я не я, если это не Невидово!

Теперь Шаборевич стоял лицом к лицу с уголовным авторитетом по кличке Шнырь и думал, что все потраченные на поиск деревни усилия могут пойти коту под хвост, если эти чертовы уголовники встанут на дыбы и откажутся брать Невидово без оружия. Кроме того, его волновала судьба своей единственной и неповторимой головы в случае невыполнения приказа. Конечно, можно было бы дать деревню зэкам на разграбление, то есть полностью развязать им руки – ради чистого насилия и грабежа те могли бы и согласиться, но, увы, в приказе стояло и то, что мирное население не должно пострадать. О чем майор честно и предупредил уголовников еще при первой беседе в Котласском пересыльном лагере, куда те были собраны из самых разных мест заключения. Он уже тогда понял, что дабы управлять этой одержимой насилием массой, необходим какой-то вожак из «своих». Им стал Шнырь – не садист и не мокрушник (хотя были и на его совести несколько жизней), но такой авторитет, перед которым дрожали даже самые отъявленные душегубы. Одного его слова было достаточно, чтобы превратить буйного убийцу-психопата в тихого «козлика», «опущенного» дружной уголовной шоблой. Однако теперь и Шнырь показал зубки, встав на сторону возмущенных отсутствием оружия уголовников.

– Зря ты гонор на мне тренируешь, гражданин начальник, – сказал он тихо и, кажется, с искренней досадой. – Буром прешь. Не в масть. Ну, ухряпаешь ты нас всех тут. Деревне-то твоей от этого фартовей не станет.

– Да, – сказал Шаборевич, слегка прибрав свою злость, – деревне легче не станет. Но я просто наберу новых людей, и все дела.

Шнырь усмехнулся, и в лунном свете блеснула его фикса.

– Пока набирать будешь, время пройдет. А приказ-то не выполнен.

«Хитрый, гад, – мысленно чертыхнулся майор, – знает, что у меня положение безвыходное».

– Да еще и неизвестно, что потом с нами будет, – добавил Шнырь и испытующе посмотрел майору прямо в глаза, словно пытался прочитать в них ответ на свои сомнения.

Шаборевич выдержал этот взгляд, хотя на долю секунды ему показалось, что Шнырь успел прочитать в глазах майора то, что ему знать было не положено.

– На свободу с чистой совестью, – сухо ответил майор. – Вот что с вами будет.

И после паузы продолжил, понизив голос.

– Слушай, Шнырь. Давай начистоту. Голову мне, конечно, снимут, если я приказ не выполню. Но не убьют же. А так, пропесочат. Так что перетерплю. И какая тебе с того радость? А вот если вы сейчас в отказ пойдете, мне, хошь не хошь, придется вас здесь закопать. Ты – мужик сообразительный. Вот и думай, что тут выгоднее: верная смерть прямо здесь или всего лишь риск быть убитым там.

И майор мотнул в сторону деревни.

Шнырь задумчиво пожевал губами.

– Ну, а немецкие-то волыны брать можно? – спросил он. – В качестве трофея.

– Хоть японские. Что возьмете, ваше. Мне вообще все равно, что вы с немцами делать будете. Хоть на кол сажайте. Мне деревня чистой нужна.

Шнырь несколько секунд подумал, затем обернулся к остальным уголовникам.

– Ладно, братва. Нишкни. Цапаем, что дают, а у немчуры берем остальное. Меньше базара, больше дела.

– Ну да! – фыркнул чернявый уголовник по кличке Карась. – А немцы, поди, ждут не дождутся, чтоб свои шмаеры за здорово живешь подарить.

– На то и щука, чтоб карась еблом не щелкал, – ответил Шнырь, и уголовники поддержали его каламбур дружным гоготом.

Майор облегченно выдохнул.

– Слушай мою команду, – сказал он, обращаясь ко всем. – Даю пять минут на перекур, как договаривались. После начинаем операцию. Заключенный Кулемин пойдет первым.

Он цепким взглядом посмотрел на Кулему.

– Справишься?

Кулема, невысокий мужик, лет тридцати пяти, поправил кепку и ухмыльнулся.

– Не таким очко рвали.

– Но-но, – одернул его Шаборевич. – Не надорвись только. Не таким он рвал… Немцы – народ здоровый. И откормленный. В общем, не подведи.

Ровно в 4 утра группа из тридцати человек, вооруженных заточками и ножами, гуськом двинулась по тропинке через Кузявины болота. Кулема шел первым, тыча палкой в склизкую почву. Несмотря на темноту и незнание местности, двигался он плавно и бесшумно, как кошка. Недаром слыл одним из самых неуловимых мокрушников. Ходил в банде Лазаревича по кличке Лазарь. Банда бомбила инкассаторские машины и питейные заведения. Свидетелей не оставляли. А загремел Кулема по глупости. Предложил ему один наводчик обнести хазу генеральскую. Сказал, что добра там, что грязи. Мол, генерал с семьей на выходные как раз на дачу уезжает, так что все на мази. Кулема хазушником не был, но отмычками шуровать умел. К тому же позарез деньги были нужны. И хотя наводчик был непроверенный, поверил ему Кулема и отстегнул аванс. Лазарю ничего не сказал – пришлось бы делиться, а деньги были нужны большие. Явился на хазу, стал тихонько отмычку подбирать, на дверь облокотился, а она незапертой оказалась. Тут бы Кулеме и зашухериться. Да уж больно близко добыча была. Решил, что мало ли – вдруг забыли закрыть. Если б менты засаду устроили, они бы дверь открытой не оставили бы. Вошел внутрь. Идет по коридору, а сам чувствует, под ногами что-то чавкает и липнет к подошвам. Дошел до гостиной и на пороге споткнулся обо что-то. Чиркнул спичкой, присев на корточки, и… чуть навзничь не опрокинулся – прямо на него смотрел генерал. Бледный, как полотно. Зенки свои пустые распахнул, а из шеи перерезанной кровь струится. Нащупал Кулема выключатель, щелкнул, и аж в горле пересохло. Видал он, конечно, всякое, но тут даже его пот прошиб. В квартире все вверх дном, а на полу генерал, жена евойная и дети: мальчик и девочка – все мертвые, кровью залитые. А тут за окном визг тормозов. И понял Кулема, что фраернул его наводчик, как долдона малохольного. Только не сразу понял, в чем тут дело, – это потом, на зоне, узнал, что наводчик за тот же аванс навел на хазу гастролеров каких-то залетных. Тем тоже сказал, что генерала дома не будет. Видать, совсем без мозгов был, что решил столько людей на хазу паленую навести. Гастролеры генерала с семьей покрошили, но шума наделали. Вот соседи мусоров и вызвали. Только под шухер не хазовщики залетные попали, а Кулема. В общем, рванул он в прихожую, а на лестнице уже топот – легавые бегут. Сначала думал на крышу рвануть, да чердак непроверенный – вдруг заколочен, тогда обратно в квартиру уже не успеть. Понял Кулема, что «захлопнулся». Решил в окно сигануть. Этаж третий, чем черт не шутит. Но приземлился неудачно, ветку какую-то по дороге зацепил и верх тормашками полетел. Хорошо, что не на голову упал, а только ногу сломал. А тут попки красноперые и прибежали. Пистолет Кулема сбрасывать не стал – если в генеральскую семью стреляли, так экспертиза докажет, что его пистолет чистый. Только просчитался Кулема. Генерала с семьей без огнестрела покрошили, а работали чисто – пальчиков не оставили и перья скинули. И как не бился Кулема, а дело все-таки на него повесили. Тем более что давно у местных угрошников руки чесались Кулему отловить. В общем, светила Кулеме вышка, но поскольку доказательная база хромала, влепили червонец. Красненькая через испуг, как называли блатные замену расстрела на десять лет. Одна беда – за то, что в одиночку на дело пошел, а значит, считай, у своих пайку заныкал, искал Кулему Лазарь. И поставил бы на перо, да только сошелся Кулема со Шнырем на зоне, а тот своих в обиду не давал. Лазарь получил откупной и Кулему трогать не стал. Зато наводчика-гада нашел, и тихо на тот свет сплавил. А Кулема остался у Шныря вроде как за первого помощника. Новое положение его не смущало – ходил же в банде под Лазарем. А теперь под Шнырем – разница невелика. Тем более что Шнырь Кулему за шестерку не держал, по мелочам не дергал, да и мужиком был правильным, зазря никогда никого не обижал, и доверие его кое-чего стоило. Вот и теперь, как привезли их к Невидову, Шнырь сказал Кулеме:

– Я майору шепнул, чтоб тебя первым поставил. Можешь, конечно, в отказ пойти – сам понимаешь, чифирь тут за подвиги не раздают. Но, кроме тебя, я никому не доверяю. Что ответишь?

Кулема не стал ломаться, а только попросил дать перо поострей. Риск он любил. И теперь шел первым, чувствуя, как наливаются приятным напряжением мышцы тела. После рутины лагерной жизни это напряжение казалось ему уже наградой, которая стоила того, чтобы переться в какое-то чертово Невидово и рисковать жизнью.

Первым ему встретился немецкий патруль – двое молодых немецких солдат. Выскочивший из темноты юркой тенью Кулема точным ударом в кадык «вырубил» самого рослого, а второго пырнул ножом прямо в сердце. Тот даже охнуть не успел – осел на землю, словно сдувшаяся шина. И даже звук издал какой-то похожий – шипящий. Словно вместе с воздухом вышла из его тела и жизнь. Кулема выдернул нож и подпрыгнул к потерявшему сознание первому немцу. Прижал коленом грудь и отточенным движением полоснул по горлу. Кровь брызнула на небритое лицо Кулемы, но он спокойно отерся рукавом и обшмонал убитых. Забрал карабины, выкидной нож, зажигалку, спички и пару пачек сигарет. С того, что поменьше ростом, стянул сапоги. Примерил. Сели, как влитые. Еще нашел в карманах убитых два кусочка кинопленки. Поднял их и осветил «трофейной» зажигалкой – вдруг там план какой-нибудь важный или шкица голышом красуется. Однако там не было ни секретных планов, ни баб, и Кулема, отшвырнув обрезки пленки за ненадобностью, тихо свистнул в темноту, подавая знак остальным.

Глава 27

Из донесения в Генштаб вермахта: В 5 утра 4 июля 1941 года, понеся невосполнимые потери, взвод под командованием лейтенанта Фляйшауэра был выбит из деревни Невидово. Пока не удалось установить, какими частями Красная армия осуществила это неожиданное наступление – возможно, это были партизаны, возможно, солдаты регулярной армии (впрочем, на них не было никакой формы), но по свидетельству фельдфебеля Шнайдера, успевшего спастись из плена, нападавшие говорили на каком-то особом наречии русского языка, которое даже он, изучавший русский в течение многих лет в Берлинском университете, не мог понять. Возможно, это были какие-то тайные элитные войска, поскольку действовали они, если так можно выразиться, с профессиональной жестокостью. Впрочем, и это будет мягко сказано, ибо те зверства, которые творили наступавшие, не подлежат никакому описанию, и, если бы была возможность документально запечатлеть то, с каким извращенным садизмом были убиты доблестные немецкие солдаты, это был бы документ огромного пропагандистского значения. Весь мир бы содрогнулся от звериного оскала большевизма. А теперь вряд ли даже можно говорить о каком-либо захоронении погибших, настолько изуродованы и обезображены их тела. Некоторым солдатам отрезали головы, некоторым гениталии. По свидетельству все того же Шнайдера, рядовому Шульцу, который оказал сопротивление, застрелив одного из русских солдат и ранив другого, выкололи глаза, после чего вспороли живот и заставили ползти по пыльной дороге, что тот и пытался сделать на одной руке, поскольку второй придерживал выпадающие внутренности. Рядовому Рихтеру затолкали в задний проход бутылку, а затем разбили ее ударом ноги. Рихтер скончался от кровопотери. Старшему ефрейтору Венцелю топором отрубили обе ступни и под угрозой смерти заставили бежать… У другого убитого рядового (имя неизвестно) ножом отрезали гениталии, которые, предварительно изваляв в конском навозе, вручили рядовому Дорицу, требуя от того съесть это. Дорица вырвало, едва он попытался откусить кусок, в связи с чем он был немедленно зарублен топором и брошен на съедение свиньям. Рядовому Швеберу спустили штаны и привязали к мотоциклу. После чего вставили ему в задний проход выхлопную трубу и завели мотор. Когда же он потерял сознание от ожогов и боли, его тело облили бензином и подожгли. Выжившие солдаты утверждают, что многие из них были подвергнуты в том числе и сексуальному насилию. Причем групповому. Самых молодых солдат раздевали донага и насиловали в извращенной форме. Некоторые теряли сознание уже после второго или третьего полового акта. При этом насиловавшие смеялись и заставляли насилуемых то кукарекать, то блеять. Практически все уцелевшие в этой бойне солдаты являются недееспособными. Двое от увиденных ужасов сошли с ума, трое искалечены в физическом плане настолько, что вряд ли когда-либо смогут встать в строй. Еще пятеро находятся в крайне тяжелом психологическом состоянии. Фельдфебель Шнайдер – единственный, чье состояние не вызывает опасений. Он, как и лейтенант Фляйшауэр, был взят в плен и не тронут, поскольку как офицер представлял интерес для вражеской разведки. По его свидетельству, лейтенант Фляйшауэр, вызванный на допрос к человеку под странной фамилией Schnyr (возможно, еврей), мужественно отказался отвечать на вопросы касательно расположения немецких войск, после чего был насмерть забит стулом. Тело его повесили вверх ногами на телеграфном столбе посреди деревни. Сам же Шнайдер успел спастись, воспользовавшись потайным ходом через чердак дома, где находился в качестве пленного.

Считаю целесообразным передать сведения об этой кровавой и беспрецедентной бойне во все международные правовые и прочие гуманитарные организации, включая Красный крест, и потребовать от противника немедленно прекратить практику подобного садизма. Германия ведет войну гуманными цивилизованными средствами и вправе требовать того же и от других, пусть даже они и находятся на пещерно-варварском уровне развития. Подобный садизм шокирует немецких солдат и мешает им воевать. Повторяю: международные правовые организации не имеют права закрывать на подобное глаза.

Смею также заметить, что та ярость, если не сказать, животная жестокость, с которой эти элитные советские войска отбивали никому не известную деревню, а также бессмысленность операции (поскольку деревня находится на данный момент фактически в нашем тылу), наводят на определенные мысли, а именно: либо деревня Newidowo имеет важнейшее стратегическое значение, либо в ней находится нечто, что Красная армия любыми средствами пытается спасти и защитить, либо первое и второе одновременно. В связи с чем считаю необходимым бросить наши силы на ответную операцию по захвату деревни. Как знать, не окажется ли этот захват в будущем переломным пунктом во всей Восточной кампании.

P.S. Предлагаю представить фельдфебеля Вольфганга Шнайдера к награде, а также доверить ему командование заново сформированным отделением. Для этого предлагаю выделить необходимое число солдат из 11-й пехотной дивизии.

Полковник Гюнтер Штубе.

Глава 28

Шнырь сидел за тем самым столом, за которым еще недавно сидел лейтенант Фляйшауэр, и, разложив на газете хлеб и яйца, ел. Ел неторопливо, сосредоточенно. Тщательно разжевывал каждый кусок и за новым тянулся не раньше, чем проглатывал предыдущий. Его небритый кадык ходил вверх-вниз и был похож на лифт, доставлявший жизненно необходимые продукты в желудок. Чувствовалось, что в лагере Шнырь не жировал, но и не голодал. Он скрупулезно подбирал упавшие крошки, но ел без свойственного доходягам жадного, почти животного блеска в глазах. За спиной Шныря висел «шмайсер» лейтенанта Фляйшауэра, на столе рядом с газетой лежал пистолет «Вальтер». За окном было раннее утро, поскольку вся операция заняла от силы полчаса. С улицы еще доносились отдельные стоны, но и они становились все реже и глуше.

– Кулема, – негромко позвал Шнырь, продолжая ритмично работать челюстями.

Кулема тут же возник в дверном проходе.

– Звал, Шнырь?

Шнырь неторопливо дожевал хлеб, проглотил его и аккуратно свернул газетку с яичной скорлупой.

– Нарисуется Шаборевич, сразу ко мне плетуй. А пока кинь кого-нибудь на шухер. Надо принять майора, как полагается, усек?

– Усек.

Шнырь поелозил языком по деснам и зубам, выцепляя остатки застрявшей еды. Затем продолжил.

– Местных не давить. Кто шмару какую силком тронет, пойдет кукарекать. За общак кто у нас отвечает?

– Помидор.

– Скажи ему, что если местные в чем нуждаться будут, пусть не гоношится, поделится. И мне пусть курева подбросит. И вот еще что. Слыхал я, от лейтенанта немецкого, тут два левых мазурика отираются, пришли их ко мне побалакать, усек?

– Усек, – кивнул Кулема и исчез.

Шнырь облизал губы и встал, чтобы затворить окно – после многолетней лагерной жизни его все время знобило, – но не успел, поскольку, едва тронул ставни, как сзади раздались какие-то шаркающие шаги. Шнырь обернулся и увидел в двери темную фигуру. Осторожно переступив порог, фигура, ничего не замечая вокруг, двинулась петляющей походкой к дивану в дальнем углу комнаты.

– Э-эй, – окликнул посетителя Шнырь и покосился на стол с оружием, а заодно поправил левый рукав бушлата, где находилось припрятанное бритвенное лезвие. – Ты что за крендель?

– Я? – удивилась фигура и замерла.

– Головка от хуя. По-русски не ботаешь, что ли?

– Я – Клим, – снова как-то удивленно сказала фигура. – А ты кто?

– А я – Шнырь.

– А лейтенант где?

– Лейтенант вверх тормашками на столбе висит, ворон кормит.

– Аа, – совершенно равнодушно произнес Клим, как будто это было излюбленным занятием лейтенанта – висеть вверх ногами на столбе и кормить ворон.

– А зачем тебе лейтенант? – спросил Шнырь. – Обращайся ко мне, я теперь здесь за него.

– Хорошо, херр Шнырь, – кивнул Клим, мысленно удивившись, что так хорошо понимает нового лейтенанта.

«Ну, дела, – подумал он. – Кажись, я уже немецкий выучил. Даже не заметил. Хороший язык. Простой. А Михась говорил, сложный. Вечно он так – намолотит чепухи с три пуда, а все верят».

– Да какой я тебе на хер херр? – рассмеялся Шнырь, блеснув фиксой.

Смущенный количеством слова «хер», Клим ничего не сказал.

– Я не херр, я – Шнырь. И не немец, а русский.

– Значит, теперь снова русские за главных? – догадался Клим.

– Долго ж до тебя доходит. Как паровозом до Воркуты.

– Понял, – кивнул Клим. – Паровоз. Воркута. А мне диван нужен.

– Диван? – удивился Шнырь и покосился на протертый диван в углу. – Ну, бери, коли так нужен.

Клим покачнулся и задумался.

– Нет, – наконец, сообразил он, – мне брать его без надобности. Мне на нем спать надо. Кровати у меня отродясь не было. А диван вещь ценная – всей деревней на себе волокли из Подгорок.

– Ну, ты, Клим, меру-то знай, – хмыкнул Шнырь. – Ты что ж, бездомный, что ли? Иди домой и спи там, сколько влезет.

– Я не бездомный, я живу здесь, – серьезно ответил Клим и качнулся.

Шнырь рассмеялся.

– Что ж ты мне заливал про лейтенанта? Так бы сразу и сказал.

– А я и сказал, – пожал плечами Клим. – Хочу на диван.

– Ну ложись. Чего ж спрашивать, раз я у тебя в гостях?

Клим скинул пиджак и ботинки и прилег на диван, свернувшись калачиком.

– А скажи мне, Клим, что за народ тут живет? Так себе или правильный?

– Так себе, – кивнул Клим и заснул.

Шнырь хотел еще что-то спросить, но, поняв, что собеседник спит, усмехнулся и, достав из кармана «трофейную» пачку немецких сигарет, закурил. После первой затяжки, однако, зашелся в таком сотрясающем нутро кашле, что с минуту стоял, дергаясь из сторону в сторону, как будто его расстреливали из автомата. Лицо его посинело, и на глазах выступили слезы. Наконец, кашель отпустил. Шнырь несколько раз глубоко вздохнул и, отерев рукавом мокрые глаза, подошел к окну. За стеклом рваным одеялом висел зыбкий утренний туман. Сквозь него бессвязными фрагментами, как на уцелевшей древней мозаике, проступали отдельные куски общей картины: часть изгороди, угол сруба соседского дома, купол церкви вдалеке, чей-то рваный сапог у калитки. Людей видно не было – лагерники разбрелись кто куда, а невидовцы, соблюдая комендантский час, послушно спали и, похоже, даже не заметили, что произошла смена власти, хотя не заметить это было трудно – возможно, просто боялись из дома выходить.

Глядя на этот рваный утренний пейзаж, Шнырь мучительно думал, что делать дальше. Ни одному слову об обещанной свободе он не верил, а это значит, надо отрываться от Шаборевича с его кодлой. Вокруг немцы. Тут майор не врал. Остается либо к ним перебегать, либо в лес уходить. Ну, или прорываться через линию фронта. Ни один из вариантов не нравился Шнырю. Немцам служить не хотелось. Никогда ни под кем не ходил, а тут на тебе. Да и после резни, которую они тут устроили, вряд ли немцы примут его с распростертыми объятиями. Хотя как узнают? Но все равно. Немец – это немец. Западло под ним ходить. В леса уходить – значит, партизанить. Читай: грабить мирное население или на немцев нападать. Пока лето-осень, это еще куда ни шло, а как война затянется? Тогда придется по морозу бегать и землянки рыть. А возраст уже не тот. Да и здоровье за столько лет в лагерях крепче не стало. К тому же если в леса уходить, то не одному же – надо всех остальных брать. А управлять такими уголовниками – это тебе не пионервожатым работать. Сегодня ты – авторитет, а завтра какой-нибудь обидчивый «пионер» сунет тебе заточку под ребро, и «в далекий край товарищ улетает». Рецидивисты, да еще с такими убойными статьями УК – народ ненадежный, стаями ходить не привыкли. Нет, можно было бы бросить всех и с Кулемой через линию фронта рвануть. Но, во-первых, сто раз по дороге попадешься. Но даже если нет. Ну, добредут они до тыла. А дальше-то к кому идти, если общая мобилизация? Надо ксивы липовые делать… А пока старые связи искать будешь, где-нибудь на чекистов нарвешься. Судьба – индейка. Но главное, при всех раскладах надо было начинать жизнь в бегах: от немцев бегать, от своих бегать. А бегать Шнырь не любил. Впрочем, оставался еще один вариант, самый простой: не рыпаться и залечь на дно прямо здесь. Ну, или в другую деревню податься. В общем, как-то влиться в стройные ряды гражданского населения. Но опять же: рано или поздно придется объяснять, кто такой, как сюда попал, почему не в Красной армии. Значит, обратно документы делать… И снова: бегать, бегать…

Пожалуй, впервые Шнырь пожалел, что клюнул на приманку о свободе – в лагере он чувствовал себя, как рыба в воде (чай, с самого беспризорного детства по приютам да колониям чалился), но допекло его все, как заключенного за месяц до конца срока – казалось, куда угодно, лишь бы на волю. А тут и Шаборевич нарисовался, как черт из табакерки. И вышел такой нехитрый расклад – либо досиживать остаток (а впереди были долгие восемь лет), либо рвать когти.

Шнырь нервно смолил сигарету и прикидывал все возможные варианты. Он понимал, что времени для принятия решения у него мало. Очень мало. После сегодняшней резни немцы точно пожалуют в Невидово. Не сразу, но скоро.

В эту секунду за дверью раздались чьи-то чеканные шаги. Шнырь вздрогнул и нервно задавил окурок о подоконник. Хотел было метнуться к столу, но не успел – в комнату вошел майор Шаборевич. Следом за ним – молоденький лейтенант НКВД.

«Кулема, мать твою! – мысленно чертыхнулся Шнырь. – Сказал же майора караулить, так нет – и сам исчез, и на шухер никого не бросил!»

Шаборевич тем временем окинул помещение цепким взглядом – он уловил и несостоявшийся рывок Шныря, и висящий у форточки дым, и пистолет с автоматом у стола, и спящего на диване человека.

– Кто это? – мотнул он головой в сторону Клима.

– Клим, – ответил Шнырь, стараясь не выдать внутреннее волнение. – Живет здесь.

– Понятно, – сказал Шаборевич и сделал несколько осторожных шагов по направлению к стулу с висящим на ремне «Шмайсером». – Заключенный Шнырев, доложите обстановку. Что захвачено, какие потери…

– А что тебе до наших потерь? – спросил Шнырь и осклабился. – Или к награде представить хочешь? А че? Мы хоть блатняки простые, но от медалей…

– Ты, Шнырь, шутки свои оставь, – перебил его майор. – Здесь тебе фронт, а не малина воровская. Или ты думаешь, что мне отчет не надо писать?

Тут Шаборевич сделал последний шаг к столу и как бы невольно заслонил своим корпусом и висящий на стуле пистолет-автомат, и лежащий на столе «Вальтер». Шнырь оценил незатейливую эффективность маневра. Оценил он и напряженную стойку молоденького лейтенанта у двери.

– Ладно, гражданин начальник, – сказал Шнырь и слегка приподнял руки, словно шутливо капитулировал. – Хочешь отчет, держи отчет. Немцы из деревни выбиты. Ну, кое-кто ушел живым – человек десять. Техника и оружие захвачены. Хотя какая тут техника… Мотоцикл да обоз. Наши потери такие: Лапа, Молоток и Чума. Первых двоих зашмаляли, третий в рукопашной штык в сердце схлопотал. Вот и все.

– Все да не все, – хмыкнул майор. – За оперативность хвалю, конечно. Тут к вам претензий нет. Но неужели ж нельзя было обойтись без беспредела? Немцы валяются по всей деревне в одном исподнем, а у некоторых и того нет – сняли. Кровищи столько, сколько на скотобойне в ударную смену не увидишь. Сейчас одного фрица на дороге видели – так его то ли разрубили, то ли распилили. В общем, и по частям не собрать.

– Так ведь не с биксами на бусу шли, – усмехнулся Шнырь. – Хмурому, вон, тоже афишу разрисовали. Чего уж теперь сопли разводить. Для соплей тебе из лагеря надо было ширмачей с хазушниками тянуть, а не особняков, вроде нас.

– Ты меня поучи, поучи, – сказал майор и гневно запыхтел, раздувая ноздри. – Лейтенанта немецкого на столбе кто повесил? Я, что ли?

– Сами ж говорили «хоть на кол сажайте».

– Блять! – выругался Шаборевич. – Нельзя ж все так буквально понимать. Да и потом… Лейтенанта этого требовалось допросить. По всей форме.

– Так допросили. Только он в отказ пошел. Слова не вытянешь. Мы его и вздернули.

– Допросили, вздернули, – передразнил Шныря майор. – Тоже мне следователи. Допрашивали, как я понимаю, на русском? Так неудивительно, что он молчал. Я б тоже молчал, если б меня по-китайски спрашивали. Или на немецком? И кто это у вас такой грамотный, а?

– Да нет, тут у него свой переводчик был. Через него и допрашивали.

– Ну и где тот переводчик? Тоже уже небось верх ногами качается?

– Да нет. Шустрый оказался. Закинули на чердак и веревкой перетянули, так он ее зубами перегрыз и лапти сплел через крышу.

– «Лапти сплел», – фыркнул майор. – И лейтенанта, и переводчика этого надо было в штаб отправлять, а не устраивать здесь самосуд блатной. В общем, кончай базар. Собирай своих орлов.

– Зачем это?

– Как это «зачем»?! Сдавать оружие и форму, которую с немцев стянули.

На этих словах майор небрежно потянулся к «Вальтеру», как бы демонстрируя, что сдача оружия уже началась. Шнырь инстинктивно дернулся.

– Ты че, Шнырь? – усмехнулся майор, убирая «Вальтер» к себе в карман. Затем переглянулся с лейтенантом. – Я же сказал, что оружие надо сдать.

– Это, чтоб мы безоружными стали? – прищурился Шнырь и поглядел на лейтенанта, прикидывая в уме возможные варианты развития событий.

– А зачем вам оружие, если вам все равно на волю? – дружелюбно спросил Шаборевич и снял со стула автомат.

– Воля, она тоже разной бывает, – сказал Шнырь.

– Это ты о чем?

– Да ты гусей-то не гони, гражданин начальник.

– Да какие гуси! Я, правда, не понимаю.

– Просто сдается мне, что волю нам готовят самую что ни на есть вольную. Такую, от которой душа из тела вылетает. Это ведь тоже вроде как на волю. А?

Майор посмотрел в насмешливые глаза Шныря. Несколько секунд он напряженно шевелил губами, словно репетируя то, что собирался сказать, хотя на самом деле судорожно соображал, берет ли Шнырь его на понт или действительно обладает секретной информацией. Если последнее, то было бы интересно узнать, какая сука ее слила.

Майор несколько секунд колебался, но Шнырь смотрел насмешливо и уверенно. Для «взятия на понт» слишком уверенно.

– Ты, майор, пойми простую вещь, – сказал Шнырь. – Мы никому не нужны. Ни тебе, ни Сталину, ни Родине. Отсюда простой вывод: на хера вам с нами возиться? Сделали дело, и баиньки. В далекий край товарищ улетает.

Шаборевич решил пойти ва-банк.

– Хорошо. Не буду с тобой темнить. У меня приказ всю собранную команду лагерников после операции расстрелять. Если поможешь собрать людей и заставить их сдать оружие, я тебя в живых оставлю и отпущу. Чем хочешь клянусь.

– А если я не согласен?

– Тогда я тебя здесь шлепну.

– Шлепнешь меня, людей не соберешь. Они теперь только мне подчиняются. Да и как ты им объяснишь, что я был живой-живой, а тут вдруг на тебе – в ящик сыграл?

– Ты, Шнырь, слишком много на себя не бери, – побагровел майор. – А то ты, поди, уже решил, что самый главный тут. Но вот только выхода у тебя нет, понял? Ты должен мне поверить. Если, конечно, жить хочешь.

– А если ты все тут насвистел? Что, если не поверю?

– Я уже сказал. Тогда здесь ляжешь. А людей твоих по одному отстреляем.

– А справитесь? А то ведь они только что голыми руками полсотни вооруженных немцев завалили, а сейчас, да еще и с оружием, с вами-то десятерыми как-нибудь тоже разберутся. А подкрепления вам никто не пришлет.

– Я вот чего-то не пойму. Тебе-то что за печаль? Они тебе что, родные, что ли? Близкие родственники?

– Ну уж поближе, чем вы.

– Ну и че ты предлагаешь? – спросил майор, чувствуя, что разговор зашел в тупик общего недоверия.

– Да ничего я не предлагаю. Закурить разве что. Напоследок. Угостишь?

– Вот это другой разговор, – повеселел майор и полез во внутренний карман за папиросами. Но тут же застыл от пробежавшего по позвоночнику холода – он вдруг вспомнил табачный дымок, что витал у форточки, когда он вошел в комнату. Зачем Шнырю сигареты, если у него есть свои? Отвлекающий маневр?

Майор судорожно дернул руку к кобуре, но в ту же секунду почувствовал, как в глаз ему впилось пущенное ловким щелчком лезвие бритвы.

– Сссука, – взвизгнул Шаборевич, схватившись обеими руками за лицо, словно пытался удержать вытекающий яичным желтком глаз. Лейтенант, побледнев, принялся выдергивать из кобуры пистолет, но Шнырь в два прыжка оказался у двери и ударил бедолагу ногой в пах. Тот охнул и сложился пополам, как надрезанный стебель. Шнырь тем временем двинул визжащего Шаборевича локтем в кадык, после чего впечатал кулак в лицо согнувшегося лейтенанта. Последний взмахнул руками, словно пытался взлететь, и рухнул спиной на дверь. Та распахнулась, и он с грохотом вывалился в коридор, где его подхватил прибежавший на шум Кулема. Он быстро выдернул из кобуры лейтенанта пистолет.

– Не мочи пока, – приказал Шнырь. – Пригодится.

Шаборевич сидел на полу и хрипел, хватая ртом воздух и держась обеими руками за сломанный кадык. Пустая глазница хлопала бессмысленным веком.

– А Михась вечно херню несет, – сонно пробормотал лежащий на диване Клим и, не открывая глаз, перевернулся на другой бок.

Кулема посмотрел в сторону спящего.

– Это что еще за пассажир?

– Тутошний. Климом звать. Он не при делах. Ты мне лучше скажи, куда шухер делся.

– Извини, Шнырь, фраернулся. Я Лешего на шухер поставил. А он отлить пошел. Вот майор, сука, и проскочил.

– Дурак ты, Шнырь, – неожиданно прохрипел Шаборевич, выпучив оставшийся глаз и жадно хватая воздух, – я бы тебя и вправду отпустил.

Шнырь неторопливо подошел к Шаборевичу. Снял у того портупею и отодвинул ногой автомат. Затем наклонился к самому уху майора и тихо, но, тщательно артикулируя каждое слово, произнес:

– Никому из вас, суки, не верю. А знаешь, почему? Потому что мы для вас пыль лагерная.

После чего зажал своими синими от наколок руками рот и нос хрипевшему Шаборевичу. Тот пару раз жалобно поскреб ногтями по жилистым пальцам Шныря, затем дернулся и затих, уставившись единственным остекленевшим глазом в потолок.

Шнырь подумал, что мог бы и не душить майора – со сломанным кадыком больше тридцати-сорока секунд так и так не живут. Именно в эти полминуты можно успеть выправить кадык и, пробив трахею, вставить туда любую полую трубку – этому Шныря обучил лагерный врач, друживший с матерым уголовником. С другой стороны, Шнырь на несколько секунд сократил мучительный конец майора, что придавало убийству некоторую гуманность.

– Так, Кулема, – сказал Шнырь, вставая с коленей и вытирая заляпанные кровью руки о штаны. – Свистни нашим, пусть конвой валят. Но не всех. Половину. Пяток пусть оставят. Чтоб было кому трупы немецкие в болоте топить. А потом и их туда же. Мундиры энкавэдэшные снимите – вдруг пригодятся. И оружие, конечно. На опушке грузовики стоят. Пошли туда пару людей надежных. Пусть водителей валят, а грузовики сюда пасуют. И захватите кого-нить из местных, кто дорогу знает. Я так понял, что опушка тупиковая, надо объезд знать.

– Организуем, – кивнул Кулема. – Я тут по поводу этих двух залетных фраеров хотел сказать. Нашел я их.

– И что?

– Да тут за дверью топчутся. Обождать им?

– Да нет, – пожал плечами Шнырь. – Пусть проходят.

Кулема свистнул куда-то и махнул рукой. Шнырь тем временем снял с майора часы.

В коридоре раздались неуверенные шаги, и в двери появились перепуганные и невыспавшиеся Фролов и Никитин. Найти их не составило труда, поскольку каждый невидовец знал, где квартируются «городские».

– Вы уж извините, – развел руками Шнырь, – что у нас тут неубрано… Но вы все равно проходите.

Гости аккуратно перешагнули через лежащего в проеме двери лейтенанта, который тихо скулил, держась за разбитое лицо и вошли в комнату. Но увидев труп одноглазого майора, замерли. Не то чтоб испугались – на улице творилась такая кровавая каша, что вряд ли очередной труп их мог испугать, – но было как-то непривычно вести беседу в таком «интерьере».

– Проходите, проходите, – подбодрил их Шнырь. – Говорю же, неубрано.

Те переглянулись и, обогнув труп Шаборевича, неуверенно подошли к столу.

– А Клима-то за что? – покосился Фролов на диван.

Шнырь засмеялся.

– Да живой ваш Клим. С бодуна спит. Вы уж извиняйте, что садиться не предлагаю. Сами видите, все в крови. Но разговор-то особо длинным не будет, так что потерпите.

«Не длинный разговор – значит, расстреляют, – подумал Фролов. – А с другой стороны, зачем все эти формальности? Хотели бы кокнуть, они бы, как этого майора – быстро и без волокиты. Чик-чик».

– В общем так, – продолжил Шнырь, – звать меня Шнырем. Представляю здесь новую власть.

– Это что ж за власть такая? – удивляясь собственной смелости, перебил нового начальника Фролов, поскольку начал путаться во всей этой чехарде.

– Народная, – ответил Шнырь.

– Вся власть – народу, – встрял неожиданно обретший дар речи Никитин.

Фролов подумал, что у оператора просто талант в минуту опасности вставлять дурацкие реплики.

– Короче, – поморщился Шнырь, – мне тут с вами базар особо держать некогда. Так что давайте без порожняка. Кто такие, что здесь делали?

– Мы – кинематографисты, – сказал Фролов, чувствуя, что попал в какое-то бесконечное дежавю – уже в который раз он вынужден объяснять, кто они и откуда. – Приехали из Минска. Снимать фильм про колхоз «Ленинский». Попали под немцев, ну и…

Тут Фролов замешкался, не зная, стоит ли говорить про пропагандистские съемки.

– Договаривай, раз начал, – прищурился Шнырь. – Нам лейтенант уже кое-что начирикал.

– Этот? – с удивлением глянул на мертвого Шаборевича Фролов.

– Не, то ж майор.

– А-а… Фляйшауэр… Ну, а что тут говорить? Дали нам задание, сказали кино снимать про то, как немцы порядок тут новый наводят. Мы и снимали.

– Не досняли, – хмуро добавил Никитин, словно он был недоволен внезапной сменой власти и прерванными съемками.

– Понятно, – кивнул Шнырь. – Значит, интеллигенция быстро и с оттягом легла под врага.

«Много ты понимаешь, – мысленно хмыкнул Фролов. – Можно подумать, что под своих ложиться намного приятнее. А ты попробуй не ляг. Да и чья бы корова мычала. Тоже мне власть новая. Калиф на час».

– Вообще-то, – сказал Фролов вслух, – я хотел киноленту снять. Нормальную. Не за фашистов. А просто. Сценарий даже принес.

– Это че такое?

– Ну, вроде рассказа, по которому кино снимают.

– Не этот ли? – мотнул головой в сторону стола Шнырь – там лежал исчерканный нервным почерком Фролова листок.

– Читали? – вежливо поинтересовался Никитин.

– Пробежал глазом.

– Понравилось?

– Ничего так, – неопределенно ответил Шнырь. – Можно побалакать. Я кино люблю. «В далекий край товарищ улетает» и все такое.

«Еще один ценитель искусства», – подумал Фролов с легким раздражением.

В этот момент в комнату вошли двое хмурых уголовников под предводительством Кулемы. Уголовники были одеты в немецкую форму, только сидела она на них нелепо – в размерах наблюдалось легкое несоответствие. Кроме того, везде был какой-то недокомплект. На одном была гимнастерка, расстегнутая до пупа, и блестящая черная каска, которая отчаянно дисгармонировала с потертыми ватными лагерными штанами, на другом были немецкие штаны с ремнем и сапоги, зато верх состоял из одной серой майки. Они были похожи на обезьян, нацепивших на себя без разбору первое, что подвернулось под руку. На их фоне Кулема, одетый почти целиком во все немецкое, выглядел наиболее сообразительной особью. Он кивнул помощникам, и те молча сгребли труп Шаборевича и вынесли его вон. Кулема подтер какой-то тряпкой небольшую лужицу крови на полу и двинулся на выход, но, окликнутый Шнырем, задержался в дверях.

– Что с грузовиками?

– Я Гнилого послал. С ним Рельса и Балда.

– Лады. А с конвоем что?

– Конвой уже немцев убирает. Потом их просверлим и закопаем.

– Хорошо, – кивнул Шнырь. – Только без цирка. Чик-чик, и готово. Все ж таки наши – чай, не немцы. Чего зазря квас пускать. И народ местный соберите на пятачке, или что тут у них.

Он глянул на часы, снятые с мертвого Шаборевича, и добавил:

– Часам к девяти.

Кулема утвердительно шмыгнул носом и вышел.

– Я, конечно, прошу прощения, – сказал Фролов. – Но вы за кого сами-то?

– А мы сами за себя, – усмехнулся Шнырь. – Это сторона самая выгодная. Всегда за себя. Потому как если ты сам себе не нужен, значит, никому не нужен. А мы уж точно, кроме нас самих, никому не нужны. А что? Место здесь тихое, не пыльное. Можно перекантоваться, пока шухер не уляжется.

– Да уж, – сказал Фролов. – Такое тихое, что за неделю третья власть меняется. И как вы держаться собираетесь, если вокруг немцы?

– А мы долго держаться не собираемся. Подержимся и свалим. Но это между нами. А по поводу писанины твоей я так скажу. Если это не комедия, чтоб лыбу давить, то, по-моему, затея зряшная. Деревня какая-то, пацан утонувший. Параша.

– Любопытный отклик. А конкретнее?

– Конкретнее? Любви там нет. Ну, как в этом… «Свинарка и пастух». И про дружбу ничего. Как в «Трактористах». Ни то, ни се. Сплошная ботва. Ля-ля… Да и разве ж это история? Вот у меня кореш был – Жека. Погорел из-за бабы. Сняли они как-то с корешами кассу. Всех завалил, а кассиршу не стал. Центровая уж больно была. Да и молодая. На его прошлую жинку физиономией схожая. Которую он, кстати, зарезал в свое время. В общем, пожалел кассиршу. Притушил для вида, чтоб кореша не дергались, и свинтил. А она очнулась и зыкнула его через неделю – случайно столкнулись. Он на туче себе шкеры новые покупал. А шкица эта там же ошивалась. Ну и признала его. И легавым накапала. В общем, в далекий край товарищ улетает. И повязали его легавые, как сявку бескозырную. А после вышку вклеили. А все почему? Бабу пожалел. Вот это кино. Свинарка и лопух. Только такое кино никто не снимет. А вы развели тут философию – был мальчик, не было мальчика…

Фролов хотел заметить, что вообще-то история про Жеку не сильно оригинальна, но Шнырь, казалось, внезапно потерял интерес к разговору и отвернулся к окну, как будто и не вызывал к себе кинематографистов, да и вообще был один в комнате.

«Видимо, аудиенция окончена», – подумал Фролов.

В подтверждение этой мысли Шнырь махнул рукой, как бы прощаясь с визитерами. Никитин дернул Фролова за рукав и многозначительно скосил глаза на дверь.

Фролов кивнул, и они вышли из комнаты.

– Ты с ума сошел, Александр Георгиевич?! – напустился оператор на Фролова, едва они оказались на крыльце.

– А что? – удивился Фролов.

– Кино стал обсуждать! Мальчик-хуяльчик! Тебе что, поговорить не с кем?! Или не видишь, что у него два класса на лбу нарисованы. Нам валить надо. Ва-лить! А ты дискуссии развел.

– А чего ж ты полез с вопросами? «Читали?» «Понравилось?»

– Да это я так, для отвода глаз!

– Ну так и я для отвода глаз! А насчет «валить» я и не спорю. Только мотоцикл единственный опять под охраной.

– Да хер с ним, с мотоциклом! Главное, чтоб постов не было. Если эти хмыри как-то сюда попали, значит, и мы выбраться сумеем.

Они вышли на улицу и двинулись в сторону Гаврилиного дома. Утренний туман уже рассеялся, и над Невидовом медленно вставало солнце, скользя первыми лучами по крышам домов. На улице было пустынно, если не считать сновавших туда-сюда уголовников, оттаскивающих трупы немцев. Сами невидовцы либо спали, либо делали вид, что спят.

Подойдя к забору, киношники остановились у своего брошенного автомобиля и одновременно закурили. Никитин с досадой пнул спущенные шины «эмки».

– Какая ж все-таки сволочь их порезала?!

Услышав пинок и никитинскую ругань, во дворе затявкал Тузик. Валет, как обычно, интеллигентно промолчал.

– Фу, Тузик! – раздался Гаврилин голос. Видимо, он уже встал. Он всегда вставал ни свет, ни заря. Тузик тявкнул еще раз напоследок и умолк. Фролов поднял глаза на синее небо.

«Боже, как все дышит спокойствием там, – подумал он и вздохнул, – и какая же здесь каша».

– Так что? – спросил после паузы Никитин.

– Что «что»? – «вернулся на землю» Фролов.

– Ты, Александр Георгиевич, голову включи. Будем бежать или как?

– Пешком, что ли?

– Да хоть ползком! – разозлился оператор.

– Что-то нам с побегами не сильно везет, не замечаешь?

– А ты слыхал, что этот тип главному сказал? Они какие-то грузовики приволочь собираются – вот нам бы их и оприходовать, а?

– Грузовики, – хмыкнул Фролов. – Они, может, и не про грузовики вовсе говорили. У них язык, сам слышал, какой – половину слов не понять.

– Да не, – отмахнулся оператор. – Грузовик есть грузовик.

В подтверждение его слов откуда-то с окраины деревни донесся рокот мотора. Следом появился «ГАЗ-ММ» с надстроенной брезентовой крышей над кузовом. Нещадно тарахтя и весело подпрыгивая на ухабах, грузовик промчался мимо киношников.

– То, что надо, – сказал Никитин, щурясь от поднявшийся пыли и провожая взглядом машину. – Свеженький, как с завода. Вон шины какие… как новые.

– Да уж, – согласился Фролов. – На таком до самого Минска добраться можно. Интересно только, почему он один?

– А куда тебе второй? В карман про запас, что ли?

Никитин повернулся к Фролову.

– Значит, сегодня?

– Давай завтра, а? – жалобно отозвался Фролов.

– Вчера было рано, завтра будет поздно. Это не я. Это Ленин сказал.

– Насколько я помню, он не про угон грузовиков говорил.

– Один хрен.

– Ну нет у меня сил сейчас.

– Ты целыми днями в сарае валяешься! – возмутился Никитин. – Это я мог бы сказать, что у меня сил нет. Меня, блядь, знаешь, как Серафима заездила. А я, между прочим, не мальчик уже.

– Нашел, на что жаловаться, – хмыкнул Фролов.

– Я факт констатирую, а не жалуюсь. Кстати, Фимка про тебя спрашивала. Говорит, че это твой друг бобылем скачет – не пацан уже. И не урод какой.

– И что же она предлагает? – усмехнулся Фролов, польщенный, однако, женским вниманием.

– Говорит, пусть хоть с Лялькой познакомится. Та как раз с Ленькой поссорилась. А что? Лялька – девка аппетитная.

– Это, я так понимаю, уже твои слова.

– Ну да.

Фролов вспомнил кокетливый взгляд Ляльки во время съемок.

«Начинается», – подумал он, вспомнив о своем «везении».

– Ладно. Скажи «спасибо» за предложение. Ляля – хорошая девушка. Пусть с Ленькой лучше мирится.

– Так что с побегом?

– Думаю, надо отложить. Все равно эти гаврики сейчас по всей деревне бродят – трофеи ищут. Кто знает, что у них на уме. А завтра все уляжется, у них и доверия будет больше. Кроме нас-то, все равно никто ж не побежит.

«Вот черт! – мысленно выругался на себя Фролов. – Опять я все откладываю, пока не рассосется».

– Ладно, – выдохнул струю дыма Никитин и выбросил окурок. – Может, ты и прав. Погодим чуток. Тем более все равно надо подготовиться. Едой, там, запастись и прочее. Пойду к Фимке.

Он пожал руку Фролову на прощание и быстро зашагал по пыльной дороге. Фролов, скрипнув калиткой, вошел во двор. К нему сразу же с лаем бросился Тузик, но, узнав постояльца, завилял хвостом. Лежащий у рукомойника Валет не поднялся, а только скосил глаза на Фролова, после чего равнодушно отвернулся. Посреди двора с квохтанием бродили куры. Гаврила сидел на крыльце и строгал перочинным ножом какую-то деревяшку.

– Тягали к начальству? – спросил он, не поднимая глаз. Ему очень хотелось спросить про донос, но он не знал, в какой форме задать вопрос.

– Было дело, – зевнул Фролов. – Начальство только уже сменилось.

– Ну да? – продолжая строгать, удивился Гаврила. – И что ж теперича у нас за власть? Наши?

– Ну уж скорее, наши, чем не наши.

Гаврила хмыкнул. Фролов постоял несколько секунд из вежливости, потом пошел в сарай. Там, сидя на перевернутом ведре, доила корову Ольга. Она поздоровалась. Корова, кажется, тоже кивнула Фролову. Ждущая своей очереди коза мемекнула что-то на своем языке. Фролов приставил лестницу, быстро вскарабкался под крышу и рухнул в солому.

«Заснуть бы так и больше не просыпаться», – подумал он, закрывая глаза.

Глава 29

Фролов хорошо помнил, когда это случилось. 17 марта 1918 года. Через год с небольшим после гибели отца. Точность даты определялась тем, что 17 марта было маминым днем рождения. В марте 1918-го Фролову было четырнадцать, а в июне должно было стукнуть пятнадцать. Они жили в Петрограде у маминой тетки – их собственная квартира в Москве к тому времени сгорела. С питанием было плохо – начавшийся зимой по всей стране голод к весне достиг своего пика – так что ни о каком праздничном столе и речи быть не могло. Тетка достала картошки, маргарина и немного муки, из которой испекла что-то вроде пирога – вот и все угощение. Ну и спирт медицинский, поскольку тетка работала в Кронштадтском военно-морском госпитале. Настроение было тоже совсем непраздничным – в городе царили запустение и разруха. Иллюстрацией к последнему был протекающий потолок в теткиной квартире. Вода, образовав коричневое пятно, с методичностью часового механизма капала в жестяной таз, поставленный в угол комнаты, и этот звук давно превратился в постоянное сопровождение их расстроенного быта. Что же касается мамы, то она никак не могла смириться с гибелью мужа, да и состояние здоровья оставляло желать лучшего – она сильно похудела, часто кашляла и жаловалась на холод. Подозревали туберкулез, но оказалось, дело в запущенном бронхите. Впрочем, туберкулез ее все равно догнал – только позже. Саше по случаю дня рождения было разрешено немного пригубить спирта. Неокрепший организм тут же развезло, и Саша вдруг задал вопрос, на который, однако, не надеялся получить никакого внятного ответа. Он спросил, почему отец всегда относился к нему так холодно? Он мог бы объяснить это замкнутым и сдержанным характером отца, но ведь тот никогда не играл с ним, как играли отцы Сашиных сверстников, никогда не интересовался Сашиными делами или настроением, никогда не поощрял или, наоборот, критиковал Сашино увлечение книгами, никогда не обсуждал с ним никаких вопросов – ни семейных, ни политических, ни творческих, ни жизненных. Да что там «не обсуждал»! Он вообще никогда не говорил с Сашей. Если ему требовалось донести до Саши какую-то мысль, он действовал исключительно через посредника, то есть маму. Саша страдал от этой холодности, от этого вечного полуравнодушного пожатия плечами как основной реакции на любое предложение, исходящее от сына. Право, было бы лучше, если бы он хотя бы раз закричал или затопал ногами или даже отлупил Сашу, но он только кривил губы и уходил к себе в кабинет, если ему что-то не нравилось в поведении сына. Из всех воспоминаний об отце драгоценными крупинками осели в Сашиной памяти лишь несколько моментов. Один раз, когда на каком-то семейном торжестве Саша прочитал стихи собственного сочинения, и знакомый отца, известный газетный фельетонист, сдержанно похвалил их. Тогда Саше показалось, что на папином лице мелькнуло что-то вроде улыбки – не насмешливой, не равнодушной, а смущенной, полной какой-то гордой растерянности. Казалось, он просто не знал, как реагировать на похвалу в адрес сына. Саша запомнил эту улыбку и бережно хранил ее в своей памяти, доставая лишь тогда, когда приходил в отчаяние от отцовской холодности. Был еще совместный поход в цирк. Мама тогда слегла с температурой, и они пошли вдвоем. Саша остался равнодушным к борцам, дрессировщикам и канатоходцам. Ему понравились только фокусник и два клоуна, выходившие заполнять паузы между номерами. Отец же и вовсе просидел все представление со скучающим видом. После цирка они вышли на улицу, и отец неожиданно спросил у Саши, как ему понравилась программа. Саша пожал плечами, точь-в-точь как отец, и сказал, что синематограф ему нравится больше.

– Согласен, – серьезно кивнул отец.

Это потрясло и обрадовало Сашу. Впервые папа поинтересовался его мнением, а что еще важнее, согласился с ним, как будто Саша был его взрослым приятелем.

– А не поднять ли в нам в таком случае настроение походом за пирожными и лимонной водой?

Это было второе потрясение за вечер – отец никогда не ходил вдвоем с Сашей ни в кондитерские, ни в кафе, и если и хотел угостить чем-то, то просто покупал и приносил домой к чаю. Третьим потрясением стало то, что отец, взяв солидный кулек с разнообразными сладостями, одно из пирожных доверил нести Саше. Оно предназначалось для мамы – та была невероятной сластеной. Никогда больше Саша не нес ничего более важного и ценного, чем то пирожное с нежным названием «Элишка», аккуратно упакованное в небольшую картонную коробочку. В кондитерской у Митрофанова его делали по-своему, украшая сверху свежей клубникой, отчего пирожное становилось громоздким и хрупким в своей красоте. Маленькому Саше тогда казалось, что весь мир, вся Вселенная сосредоточилась в этой ароматно пахнущей коробочке. И гордость от осознания важности своей миссии переполняла его сердце. Еще бы! Ведь он был незаменим! Ему доверили то, что никому больше нельзя было доверить. Он нес в своих маленьких руках Вселенную. И ему нельзя было споткнуться, нельзя было уронить или случайно помять драгоценную ношу. Ответственность была слишком велика. Доверие отца он должен был во что бы то ни стало оправдать. От напряжения у Саши взмокла спина, а в голове страшным кошмаром проносились сцены возможной неудачи. Нет, не неудачи. Беды. Трагедии. Конца света. Он неестественно высоко поднимал ноги и опасливо смотрел по сторонам, боясь всякой каверзы со стороны судьбы – будь то неожиданно выскочившая из-за угла коляска или толчок случайного прохожего. Но судьба была милостива. Пирожное он донес в целости и сохранности. Правда, съедено оно так и не было. Увидев пирожное и внушительных размеров пакет из кондитерской, мама почему-то совсем не обрадовалась, а начала выговаривать отцу за то, что они после цирка не отправились сразу домой – возможно, просто была не в том настроении из-за простуды. Отец почему-то тоже вскипел. Началась ссора с бесконечными хлопаньем дверей и взаимными упреками. Ссорились родители редко, но, как правило, до полного изнеможения. Маленький Саша испуганно прислушивался к топоту и крикам, сидя в своей комнате. Неожиданно он услышал, как распахнулась дверь спальни и донесся мамин возглас: «Да пропади оно пропадом!» После чего раздался глухой шлепок. Саша на цыпочках подошел к двери и выглянул в гостиную. На противоположной стене чернело жирное пятно. Смятая коробка искореженным трупом валялась на полу. Вселенная, которую он с такой нежностью нес в своих маленьких руках, была никому не нужна. Ее швырнули об стену, размазали, превратили в бесформенную красно-белую массу. Саша вернулся в кровать и заплакал, уткнувшись носом в подушку.

Но даже этот горький финал со временем слегка стерся, и в памяти осталось воспоминание о том вечере, когда отец сказал Саше:

– Я хочу, чтобы ты принес это пирожное маме. Мы же хотим ее порадовать.

Мы! То есть «я и ты»! Вместе!

Больше этого местоимения в свой адрес Саша от отца не слышал.

И теперь, сидя за скудным столом революционных лет и глядя на портрет покойного отца, висящий над потертым зеленым диваном, Фролов хотел знать, почему этих воспоминаний так мало. Почему он чувствует себя бедняком, хранящим в засаленном платке несколько медяков и пересчитывающим их изо дня в день, словно надеясь, что однажды их вдруг станет больше. Неужели отец совсем не любил его?

Мама закрыла глаза, словно зажмурилась. Перевела дыхание и снова открыла глаза. Но теперь это были какие-то другие глаза. Чужие. Настолько чужие, что даже тетка, сидящая рядом, как будто побледнела. Впрочем, наверное, это Саше только причудилось.

– Ты не был нашим сыном, – сказала мама тихо и буднично, отчего слова эти вдруг приобрели дополнительную силу и почти оглушили Фролова. – Ты был сыном наших друзей. Они… погибли. Утонули во время речной прогулки по Волге. Мы тоже были там, но нас удалось спасти. Спасли и тебя. Тогда тебе было два года. У них не было родственников, кроме таких дальних, что и родственниками-то трудно назвать, и мы… в общем, мы посчитали своим долгом взять тебя на воспитание. Тогда мы еще верили, что у нас будут свои дети. Но позже оказалось, что я никогда не смогу иметь детей, и ты невольно стал для отца вроде горького напоминания об этой моей…

Мама стала подыскивать подходящее слово, но не нашла и просто бросила фразу, не закончив. В тишине отчетливо раздался звук капель. Теперь он был похож на китайскую пытку. Хотелось побыстрее заглушить его речью.

– Но почему вы никогда не говорили мне об этом? – просипел Фролов каким-то чужим голосом. Словно уже и голос отказался от родства с ним.

– Мы хотели… – неуверенно начала мама. – Сначала ждали, когда ты подрастешь, но когда узнали, что у нас не будет собственных, я попросила Георгия не говорить тебе об этом, словно можно было притвориться, что ты – наш сын. Георгий и сам пытался в это поверить, но не сумел.

– Зачем же ты сейчас мне сказала об этом?

– Не знаю… Со временем все это стало тяготить меня. И я даже начала подозревать, что все мои беды – и гибель мужа, и мои болезни – все оттого, что я скрывала то, что не имела права скрывать. Словно я присвоила себе чужое.

– Кто же были мои настоящие родители?

– Отец – хирург, мать – больничная сестра. Ремизовы. Мы же дали тебе фамилию Георгия. Впрочем, если это тебя утешит, твоего настоящего отца тоже звали Георгием – так что Александром Георгиевичем ты называешься по праву. Не хочу оправдываться, но это почему-то меня успокаивало.

Мама помолчала и добавила:

– Ты вправе обвинить меня. Сказать, что я была обязана сказать тебе это раньше или же вообще не говорить никогда. Но, видимо, есть вещи, которые выше нас.

Саша был настолько потрясен этой новостью, что слег и несколько дней провалялся в постели с жаром. Он чувствовал себя так, как если бы ему сказали, что он давно умер, а вместо него живет кто-то другой, самовольно завладевший его телом. В голове стоял лихорадочный туман и звук капель.

«Бог мой, – думал Саша, – выходит, что на моем месте мог оказаться другой ребенок, и он тоже был бы Фроловым, сыном полковника царской армии и купеческой дочери. И он бы прожил ту же жизнь. И это он хвастался бы перед однокашниками наградами своего отца. И это он поехал бы в Массандру и сидел бы на пляже, глядя, как толстопузые родственники прыгают вокруг маленького Вадика. И это он бы нес то драгоценное пирожное маме, купленное внезапно подобревшим отцом. И не было бы никакой разницы. Ни для моих родителей, ни для их родственников, ни для моих однокашников. Неужели я заменим?! Неужели я не уникален?! А кому я тогда вообще нужен?»

Глава 30

Криницын сидел над полученным приказом из штаба и ломал голову. С одной стороны, его радовало пополнение личного состава, а также присвоение ему звания майора (правда, слегка мучила совесть – героического сражения-то, по сути, не было), но с другой – он никак не мог взять в толк, какой смысл отбивать это чертово Невидово.

– Ты ничего там не наболтал? – подозрительно сощурившись, спросил он у Захарченко, но тот замотал головой, как глухонемой. – Тогда я ничего не понимаю… Хреновина какая-то… Личный состав это, конечно, здорово, но мы в кольце, насколько я понимаю. Надо отступать, а не драться за деревню в тылу врага. Это бред какой-то – нас просто обхватят со всех сторон и раздавят, как щенков.

– Могут, – согласился Захарченко.

– А деревня, часом, не пустая?

– А с чего ей пустовать? Мы ж ушли, немцы пришли.

– Да это логично, конечно… Черт! Зазря ж людей положим. Немцев-то, может, и выкурим, так ведь и сами в котел угодим. Нам вообще сейчас лишний шум не нужен. Нам к своим надо прорываться, а они, блядь, битвы в тылу врага затеяли. Мы б и так, с остатками прорвались, а теперь целая рота – хошь не хошь, а воюй.

Криницын скрутил цигарку и закурил. Сизый дымок, причудливо изгибаясь, плавно нырнул в листву молодого дуба, под которым сидел новоиспеченный майор. В этот момент откуда-то из зарослей появился лейтенант Муха. Ему было двадцать четыре года, но конопатость, припухлые губы и вздернутый нос придавали его лицу невероятную детскость.

«Совсем зеленый еще, – подумал Криницын, правда, почему-то без грусти, а с какой-то злобой. – Тоже, наверное, о войне мечтал. Ну вот и домечтался».

– Разрешите обратиться, товарищ майор? – негромко спросил Муха.

– Обращайтесь, – кивнул командир роты. – Майор Криницын вас слушает.

Последняя фраза была бессмысленной, но получившему повышение капитану хотелось распробовать новое и еще непривычное для слуха словосочетание.

– Каковы наши дальнейшие действия?

Криницын задумчиво затянулся цигаркой и снял прилипшую к губе махорку.

– Идем на юго-запад, выбивать врага из деревни Невидово.

– На юго-запад? – удивился лейтенант. – В тыл к врагу, что ли?

– Так мы и так в тылу, если ты не заметил.

– А что там в этой деревне такого?

Майор встал и оправил гимнастерку.

– А хер ее знает. Вот приказ. Хочешь ешь, а хочешь режь.

– А как выбьем, что дальше? Встанем там, что ли?

– Встает хуй с утра. Да и то не у всех.

Лейтенант на секунду задумался, размышляя, надо ли как-то реагировать на это анатомическое замечание, но решил, что, в общем, майор прав, и хуй действительно с утра встает не у всех.

– Да не знаю я, – уже более спокойно продолжил Криницын, затянувшись самокруткой. – Двинемся на соединение.

– Оставим деревню?

– Видимо, так.

– Так зачем же ее освобождать, если мы ее затем оставим? Немцы же все равно займут.

– Ты, лейтенант, учился?

– Учился, – доверчиво кивнул Муха.

– Тебе в твоей школе про приказы ничего не говорили?

Лейтенант замялся.

– Говорили, товарищ майор.

– Ну а какого хера ты мне тогда нервы треплешь?! – разозлился Криницын и выплюнул недокуренную самокрутку. – Думаешь, один такой умный? Я вот тоже не дурак, а второй час с этим приказом ебусь. Так что собирай свой взвод. Да и моих собери. Привал окончен. Воевать пора.

Через полчаса рота была построена. Шли тяжело. Видимо, оттого, что ни солдаты, ни их командиры не понимали цели и смысла своего возвращения. Населенные пункты обходили стороной. Не только потому, что боялись наткнуться на немцев, но и потому, что народ реагировал на их шествие нервно. Вместо того, чтобы порадоваться движению своих на запад, над криницынской ротой зло посмеивались. В первой же свободной от немцев деревне, куда бойцы зашли добыть провиант, они столкнулись с крайне неприязненной реакцией местных.

– Что, тяжело? – язвительно спросил какой-то дед. – Драпать-то, оно, поди, легче. А может, заблудились? Так восток, он – тама.

И он ткнул грязным жилистым пальцем в сторону восходящего солнца.

– А мы к немцам идем сдаваться, – огрызнулся кто-то из роты, на что дед вдруг совсем озлобился и запустил в шутника пустым ведром.

Связываться с пенсионером не стали, но и в деревни больше не заходили. На помощь местного населения рассчитывать не приходилось. Питались ягодами и корешками, толк в которых знал Захарченко. Оказалось, что, помимо деструктивных наклонностей, этот сибиряк обладал воистину безграничными познаниями по части выживания в дикой природе. То учил солдат, как правильно распределять силы во время ходьбы, или как костер быстрее разжигать, или как лучше форму сушить, то объяснял, как на местности ориентироваться, по каким следам какого зверя выслеживать, какие травы против какой хвори употреблять. И вообще, все тугодумие Захарченко куда-то девалось, едва он оказался наедине с родной стихией.

«Надо же, – изумлялся Криницын, – такая страсть к разрушению и такое знание природы в одном человеке. Прямо диалектика».

Майор не знал точного значения слово «диалектика», но помнил, что это что-то из Маркса – то есть правильное и хорошее. Что-то про борьбу противоположностей.

Глава 31

Проснувшись на следующий день после ночной резни под руководством Шныря, невидовцы обнаружили, что власть в деревне в очередной раз переменилась. Не то чтобы эта новость их сильно удивила – крики и выстрелы слышали все, но, повинуясь инстинкту самосохранения, на улицу никто нос не совал. Зато к утру выяснилось, что теперь всем заправляют мрачные люди в расхристанной немецкой форме явно с чужого плеча, которые со спартанским спокойствием поглощают местный самогон и о причинах и целях своего появления в Невидово не распространяются, да и вообще больше молчат, чем говорят. А если и говорят, то на малопонятной смеси из тюремного жаргона и мата. Там и тут виднелись свежие следы крови, но спрашивать о деталях произошедшего невидовцы побоялись. Ясно было только то, что кровь принадлежала внезапно «испарившимся» немцам. Их уголовники при помощи собственного лагерного конвоя оперативно утопили в болоте. После чего так же оперативно и в том же болоте утопили самих конвоиров. Кое-кто из невидовцев предположил, что пришельцы – партизаны, ушедшие в леса от немецкой власти. Но для партизан те были слишком «неместными», да и для гражданских слишком уж однотипные: у всех щетина, худоба, волосы короткостриженые, наколки по телу (что для невидовцев было в диковинку). А главное, говорили с непонятным выговором (да еще каждый со своим). Была также высказана мысль, что это какой-то секретный карательный отряд. Вот только не совсем было ясно, зачем бойцы напялили на себя немецкую форму. Разве что для маскировки. Наиболее близкой к истине была версия Гаврилы. Он сказал, что, скорее всего, это просто сбежавшие преступники. Но эта версия порождала кучу вопросов – откуда они сбежали в таком количестве, зачем приехали именно сюда, на кой ляд им понадобилось резать немцев, рискуя при этом жизнью, и наконец, почему они не тронули мирное население – преступникам-то в общем все равно, кого грабить. Преступник-патриот – явление странное и подозрительное.

В 9 утра невидовцы, впрочем, покорно собрались у телеграфного столба. К тому времени труп несчастного Фляйшауэра уже был снят и закопан – а точнее сказать, забросан дерном и глиной – где-то на окраине деревни. Отключенное радио растерянно молчало, словно не зная, что ему теперь вещать. Фролов с Никитиным тоже пришли, и теперь топтались на месте, зевая и слегка покачиваясь от наваливавшегося недосыпа. Рядом стояла Серафима. Она время от времени придирчиво оглядывала Никитина, то поправляя ему ворот рубашки, то отряхивая штаны, будто тот был первоклашкой на первосентябрьской линейке.

– Не спать, – упрямо бормотал сам себе оператор, не обращая внимания на Фимины ухаживания.

– Когда же они начнут? – вздыхал Фролов, с трудом сдерживая зевоту. – И на кой мы вообще сюда приперлись?

– Начало завсегда скучное, – сказал сосед Фролова справа – мужик, у которого на голове была почему-то зимняя ушанка с одним опущенным наушником.

Заметив вопросительный взгляд на своем головном уборе, он коротко пояснил:

– Ухо продуло.

Фролов подумал, что надо как-то отреагировать на эту информацию, но не знал, как именно, поэтому ограничился вежливым «бывает».

Наконец, появился Шнырь в окружении нескольких уголовников. Выйдя в центр, он принялся разглядывать толпу. Лицо его не выражало ничего, кроме задумчивости – похоже, как и радио, он не очень представлял, что собирается сказать. Он только знал, что явить себя народу – обязательный ритуал установления власти. Народ должен убедиться, что ими управляет живой человек. А затем можно хоть вообще не появляться – только портрет показывать. Толпа же взирала на Шныря сотней равнодушных глаз (минус один глаз Сеньки Кривого), поскольку перемены, тем более если это перемена власти, никого не радовали, но и не сильно заботили. Власть пришла, власть ушла.

Кулема как верный адъютант взял слово первым.

– Ша, татарва! Шнырь ботать будет, – сказал он и тут же почтительно отступил назад.

Невидовцы притихли и с интересом перевели взгляд на главного.

– Хлипкий, – заметил мужик в ушанке.

– В общем так, граждане, – начал Шнырь, стараясь не сбиваться на блатную феню, – в деревне вашей отныне новая власть. Теперь мы боговать будем. В смысле руководить. Обещаю, что все будет по справедливости.

– Это как? – почти с ходу перебил его дед Михась.

– Обижать зазря не будем, но и от вас просим спокойствия и подчинения.

– Ну а конкретно? – снова поинтересовался Михась.

Кулема первым потерял терпение.

– Ну куда конкретнее-то, дед?! У своих пайку заныкаешь или западло какое кинешь, пришпилим с оттяжкой. А будешь мирно шуршать, не пылить, так и от нас то же схаваешь.

– Это-то мне понятно, – кивнул Михась, хотя не понял ни единого слова, а только общий смысл. – Непонятно только, за что вы прошлую власть прикончили.

Тут Кулема хотел снова встрять, но Шнырь остановил его коротким жестом и посмотрел на Михася.

– Я смотрю, дед, ты тут самый активный активист. Хочешь, сделаем тебя вроде старосты?

– За это, конечно, спасибочки, – невозмутимо сказал Михась. – Только я уже староста и безо всяких «вроде». Так что мне ваша милость, извиняюсь, бесполезная. И даже вредная, потому что зараз старостой при двух властях быть – это даже свинство какое-то.

– Когда ж ты успел? – усмехнулся Шнырь. – При немцах, что ли? Так ты лучше никому об том не говори. Вздернут как предателя.

– Кого ж это я предал?

– Родину, дед. На немцев же работал.

– Да я ж и не работал вовсе.

Тут снова встрял Кулема.

– Это ты будешь живоглоту рассказывать, когда тебя закоцают и чалиться отправят.

– Кому? – растерянно переспросил Михась.

– Следаку, – презрительно пояснил Кулема.

Михасю это пояснение ничего не дало, но он промолчал. А про себя подумал, что немцев почему-то понимал гораздо лучше.

– Ты уразумей, дед, – продолжил Шнырь. – Это ж не власть была, а враги Родины нашей. А мы их прогнали. Спасибо нам скажи.

– Спасибо, – вежливо поблагодарил Михась. – Ежели люди просят сказать «спасибо», отчего ж не сказать? От меня не убудет.

Тут встрял Ленька, давно мечтавший порисоваться перед Лялькой.

– Я, конечно, заранее прошу извинений всяких, – сказал он и по-блатному цыкнул плевком через передние резцы, – может, я один тут такой непонятливый, но все ж таки вопросец назрел, война закончилась уже или как?

– Или как, – коротко ответил Шнырь.

– А побеждает кто? – спросил Ленька, словно война была какой-то игрой, причем игрой чужой, а потому не шибко интересной, потому что ни от победы одной стороны, ни от поражения другой ничего в жизни стороннего наблюдателя не изменится.

– Кто, кто, – снова встрял Кулема, которого уже начало бесить тугодумие невидовцев. – Хер в манто. Еще, бля, один лапоть решил свой ум показать. Вопросец у него назрел, видите ли…

– Тут вы, товарищ-гражданин, не правы, – спокойно возразил Михась. – На то он и ум, чтобы мучиться разными вопросами. Меня вот, например, интересует, откуда вы здесь взялись. Уж больно вы все на физиономию немытые и скучные.

– Откуда взялись, там уже нет, – уклончиво ответил Шнырь. – А физиономии у нас такие, дед, потому что устали мы и давно не брились. А хорошего человека и через физиономию на просвет видать.

– Оно верно, конечно, – сказал Михась и открыл рот, чтобы продолжить, но запнулся, не зная, что тут можно возразить. Настаивать на более конкретном пояснении он не стал, потому что в его голове теснились и ждали своей очереди другие и не менее важные вопросы. – А мы при вашенской власти будем вечерами дома сидеть или обратно гулять поощряется?

– Да гуляйте на здоровье. Хоть до упаду.

– До упаду нам без надобности, – спокойно возразил Михась. – До упаду мы и во дворе гулять можем.

– В общем, так, – подытожил Шнырь, обращаясь ко всем, поскольку не видел в пререканиях с дедом никакого смысла. – Я все сказал, если вопросы есть, задавайте.

Вопросов не было. Новая власть, в отличие от предыдущей, показалась невидовцам скучной. И позубоскалить не дали, и сами уж больно на вид неопрятные.

– Тогда расходимся, – сказал Шнырь. – Если какие пожелания или просьбы будут, обращаться прямо ко мне. Я буду в том же доме, где и прошлая комендатура. Все свободны.

Но не успел он договорить, как воздух потряс истошный женский крик.

– Ааа! Власть?! Власть, говорите?!?

Фролов, который уже предвкушал долгожданный сон, вздрогнул и, вытянув шею, принялся искать глазами кричащую. Это была широкоплечая баба лет сорока в сбитом набок платке и выцветшем синем платье. Фролов видел ее пару раз, но имени ее не знал. Она продиралась через толпу, таща за собой взрослую девицу – видимо, дочь. Та упиралась, но шла – опустив некрасивое веснушчатое лицо и изредка проводя рукой по мокрым щекам.

– Ты что это, Катерина? – удивился кто-то из толпы.

– Власть, значит, новая?! – не реагируя на вопрос, закричала та, поправив одной рукой съехавший платок. – Власть, говорите?!?

Выскочив в круг, она лихим рывком развернула свою дочь так, что та почти уткнулась Шнырю в грудь.

– Ты чего вопишь? – рявкнул Кулема, пытаясь вклиниться между девицей и Шнырем. Но Шнырь, поморщившись, оттеснил Кулему.

– Да погоди ты.

– А сейчас узнаешь, что я воплю, – раздувая ноздри, гневно выдохнула Катерина и обвела глазами притихших невидовцев. – Девке шестнадцать годков всего, а тут на тебе – новая власть пожаловала! И прям от слов к делу… в первый день…

– Кота за хвост не тяни, – сухо перебил ее Шнырь, хотя и по заплаканному лицу дочери, и по запачканным коленкам уже догадался, в чем дело.

– Да так, – запыхтела Катерина. – Ничего. Ерунда. Снасильничали девку. А так ничего. Дело-то пустяковое! У вас это, видать, как до ветру сходить. Плюнуть и растереть. Любку снасильничали, – словно поясняя, обратилась Катерина к невидовцам. Те мгновенно ответили недовольным гулом.

– Кто? – спросил Шнырь, почернев лицом.

– А я почем знаю?! – взвилась Катерина. – Для меня вы все на одно лицо! Ироды! Тьфу!

– Как выглядел? – спросил Шнырь все тем же ровным голосом.

– Да откуда мне знать? – пожала плечами Катерина, как будто раздосадованная спокойствием Шныря. – Небритый такой. Все моргал правым глазом, как будто подмигивал.

Шнырь кинул взгляд на Кулему.

– Балда это, сука буду, – ответил тот и с прищуром оглядел толпу. Не найдя, кого искал, сплюнул. – Паскуда бацилльная.

– Опять Балда, – скривил рот Шнырь. – А он мне еще за грузовики просранные не ответил.

– Да там не один он виноват. Это Гнилой раньше времени палить начал – вот грузовики и сдриснули. Хорошо что Рельса один заловил.

– Ты, Кулем, дело делай, а не звони, – понизив голос до какого утробного гула, сказал Шнырь. – А то я после истории с грузовиками сильно напрягаться начал.

Кулема тихо матернулся и, растолкав локтями невидовцев, исчез.

– Говори, как дело было, – сказал Шнырь, надеясь, что говорливая баба оттянет время, необходимое для поиска виновника.

– Пришел такой, – продолжила Катерина. – Говорит: «Овсянка есть?» Я ему: «Овса тебе, что ли?» А он ржет, как конь: «Сама ты овес. Водка есть?» Я ему, так, мол, и так, самогон только. А он говорит: «Тащи, а то на перо поставлю». И ножиком так, невзначай играется. Ну, я ему, конечно, принесла. А как выпил, глаза окосели, сидит, в зубах ковыряет и на Любку таращится. Я ее во двор выгнала от греха подальше. А он, значит, говорит: «Сварила бы ты картошки, старая, а то без закуси не дело». Я в подвал полезла, а он, сволочь, меня прикрыл крышкой и сверху кроватью придавил – чтоб не выбралась. Я, конечно, ору, а что толку? А он, гад, пошел, значит, во двор и Любку в сарай поволок. Любка меня потом из подвала и достала. На самой лица нет и трясется вся. А этой гниды и след простыл. Голыми руками бы задушила.

Тут Катерина замотала головой, стаскивая платок, и выдохнула длинное «оооо», похожее на стон. Люба зашмыгала носом и разрыдалась.

– Нехорошо получается, – нахмурился дед Михась, глянув на Шныря. – И как же это понимать? Правила, что ли, теперича такие будут?

– Правил таких не будет, – размеренно сказал Шнырь, но, обведя глазами насупившиеся лица невидовцев, подумал, что Кулеме лучше бы поторопиться. Силой, конечно, невидовцы его не одолеют – у него и оружие и уголовники крепкие, но напряжение, разлитое в воздухе, ни к чему хорошему точно не приведет.

Когда же Михась открыл рот, чтобы продолжить, в толпе неожиданно произошло какое-то движение.

«Успел», – мысленно поблагодарил Кулему Шнырь. И тот действительно успел. Он шел, переводя сбившееся дыхание и подталкивая лениво передвигавшего ноги Балду. Последний был поддат и явно в хорошем настроении – ухмылялся как ни в чем не бывало. Заметив Любу, подмигнул:

– Здорово, конопатая.

Катерина хотела броситься на него, но Шнырь схватил ее за локоть. И сжал так, что она испуганно ойкнула:

– Ты чего?

– Звали? – развязно спросил Балда, не переставая улыбаться счастливой хмельной улыбкой.

Шнырь мотнул головой в сторону Любы.

– Щупал девку?

– Да не, – демонстративно зевнул Балда. – Сама дала.

Однако заметив, что это короткое объяснение не убедило Шныря, добавил менее вальяжно:

– Сука буду, Шнырь. Ты их больше слушай. Да через нее, небось, целый полк прошел до меня. Тоже мне целка.

– Брешешь, тварь! – взвизгнула Катерина.

– Тебе говорили, паскуда, местных не давить? – спросил Шнырь, впившись глазами в Балду.

– У тебя что, лопухи законопатило? – ощерился вдруг тот. – Я же сказал – сама дала. Все чин-чинарем.

– Че ты мне фасад трешь? – сверкнул глазами Шнырь. – Или для тебя любая шкица, что шалашовка беспонтовая? Забыл, как на крытке ревун у Ломтя чесанул, а я мазал тебя, чтоб ты на неводе не маячил после правокачки? Жухло влепил, думал, в масть? Порыбачил и слился? Или не ты меня приглаживал, чтоб я Дохлого как ссученного под сплав пустил? А потом всем уши тер, что Дохлый – фраер зуб за два шнифта и хайло у него капает. Дохлый замазанный был и в оборотку не дал. Вот и двинули его. Зато ты складно оттолкнулся. А сейчас дурака под кожу загнал и зубы сушишь? Фраерам ушастым в курятнике будешь фуфел гнать.

Невидовцы, хоть и не поняли ни единого слова из этого монолога, выслушали его с интересом и в полной тишине. Только мужик в ушанке, стоявший рядом с Фроловым, пояснил с каким-то удовлетворением в голосе:

– Сердится, значит.

Балда, однако, хладнокровно выслушал речь Шныря, только еще больше помрачнел.

– В чуханы подписываешь? Раскачать решил и кашу Ломтя мне кинуть? Здесь те не крытка, чтоб круг собирать и форсом давить. Или ты думаешь, что шнифтами помаячишь, так я и сдрисну? Ага. Маячил один такой – теперь плавниками хлопает. Я за колючкой под тобой не ходил и здесь не буду.

Он демонстративно сплюнул и развернулся, чтобы пойти прочь, но Шнырь кинул короткий взгляд на Кулему, и тот, расшифровав поданный сигнал, резко пнул Балду по ногам сзади. Тот, как подкошенный, рухнул на колени. В ту же секунду Шнырь левой рукой обхватил его шею, а правой ткнул дулом пистолета в голову и нажал курок. Грянул выстрел, и мозги горячим фонтаном брызнули на дорожную пыль.

Все произошло так быстро, что в толпе даже охнуть не успели – только вздрогнули от выстрела.

– Вот те раз, – удивился мужик в ушанке.

– Бей своих, чтоб чужие боялись, – ответил Фролов, с которого мгновенно слетели остатки сна. Такого развития событий он, как и остальные присутствующие, не ожидал. Особенно его поразило, что Балда еще несколько секунд после выстрела стоял на коленях и не падал. Как будто после смерти тело его обрело какой-то идеальный баланс. При этом Балда удивленно глядел на Любу, словно собирался ей что-то сказать, но не мог, поскольку мозгов у него больше не было. Эти несколько секунд показались присутствующим вечностью. Но затем законы физики взяли свое, и Балда рухнул, ткнувшись носом в пыльную землю.

Дед Михась осторожно потыкал палкой его мертвое тело.

– Ты б хоть предупредил, – проворчал он в сторону Шныря. – Дитям бы глаза закрыли.

Катерина, испуганно моргая, смотрела на мертвого обидчика. Люба, перестав всхлипывать, тоже замерла.

– За что ж так-то? – сглотнув комок, спросила Катерина, переводя растерянный взгляд на Шныря.

– А ты пожалей, пожалей, – сказал тот, убирая пистолет. – Сама ж только что собиралась голыми руками душить.

– Так то ж руками, – пробормотала Катерина, как будто не осознавая бессмысленность возражения.

Шнырь мотнул головой в сторону Балды, и Кулема с Лешим подхватив труп под мышки, потащили его сквозь испуганно расступившуюся толпу.

– Надеюсь, вопросов больше нет, – сказал Шнырь, обводя собравшихся. – Если будут, подходите, спрашивайте. Ну а за этого… ну что тут скажешь… извиняемся.

Он с досадой поморщился, словно хотел еще что-то добавить, но больше ничего не сказал и пошел прочь. Следом лениво зашаркали остальные уголовники. Невидовцы потоптались еще некоторое время, но потом тоже стали расходиться.

Сделав вместе со всеми несколько шагов, Фролов обернулся. У столба остались стоять только мать и дочь. Люба как завороженная смотрела на то место, где только что лежал Балда, а Катерина гладила ее по плечам и утешала.

Глава 32

Партизанский отряд Трофимова третью неделю блуждал по окрестным лесам и болотам, не зная, куда податься. Сначала хотели пробиться к своим, но в первые дни войны Красная армия отступала, если не сказать, бежала, с такой скоростью, что догнать ее было делом затруднительным. На самом деле отряд возник совершенно случайно. Можно даже сказать, по недоразумению. А иначе и быть не могло, ибо никакого партизанского движения тогда и в помине не было. Можно даже сказать, что отряд Трофимова был первым. Началось все с того, что двадцать второго июня над приграничным селом Курково произошел воздушный бой. С немецкой стороны в нем участвовал десяток «мессеров», с советской пара один «И-16», именуемый в просторечье «ишаком», и пара «Як-1», именуемых в просторечье «яшками». Бой был неравным, в результате чего все три советские машины были сбиты. Но если в первых двух были застрелены летчики, то в «ишаке», которым управлял лейтенант Кантюков, был пробит бензобак. Оставляя за собой черную полосу дыма, самолет стал стремительно терять высоту. Сначала Кантюков попытался направить горящую машину на колонну немецкой техники, чтобы прицельным падением и своей гибелью как-то компенсировать безрезультатность воздушного боя, но в процессе пикирования героическая смерть неожиданно потеряла свою привлекательность и, более того, показалась Кантюкову нелепой и бессмысленной. Летчиком он был мастерским, с полутора тысячью летных часов, и отдавал себе отчет в том, что как бы ни было жаль сгоревшую машину, но его мастерство могло бы принести в будущем гораздо больше пользы, чем пара танков или, того хуже, грузовиков, тянущихся по пыльной дороге. Посему он вывалился из кабины, оставляя падающий самолет, и дернул вытяжное кольцо парашюта. Но то ли кольцо заело, то ли зацеп какой случился – так или иначе Кантюков камнем полетел к земле. Теперь все обессмыслилось окончательно: и врага не подбил, и сам не выжил. Как вдруг у самой земли что-то хрустнуло, и проклятый парашют, полоснув стропами по лицу, вспыхнул раскрытым куполом. Что было двойным везением, поскольку раскройся он раньше, немцы могли подстрелить Кантюкова в полете. Правда, с самим приземлением повезло куда меньше: он грохнулся на крышу чьего-то дома, откуда, не удержавшись, кубарем покатился вниз. В итоге проломил собачью будку, вывихнул ногу и в довершение ударился головой. Когда открыл глаза, увидел удивленный взгляд рыжей лохматой псины, которая, обнюхав незваного гостя, жалобно тявкнула, видимо, выражая свое недовольство сломанной будкой. Почти тут же раздался скрип крыльца и грозное: «Фу, Найда!» – к летчику спешил хозяин дома, колхозный механик Трофимов. Он не стал упрекать Кантюкова за поломанную будку, а первым делом потащил подбитого аса в дом. После чего быстро собрал парашют и спрятал его в сарай. Трофимов и думать не думал, что рискует жизнью или совершает какой-то там героический поступок, поскольку, как и большинство советских граждан, был уверен, что немцев быстро встретит и погонит прочь Красная армия. Однако Красная армия не спешила появляться. В отличие от немцев, которые уже через час вошли в Курково. Новая власть быстро объяснила курковцам, что всякое сопротивление будет жестоко караться, а также потребовала выдать коммунистов, красноармейцев и евреев. На тот момент единственным коммунистом в Курково был председатель местного колхоза Василевич, которого, возможно, курковцы и выдали бы, поскольку был он чужаком, присланным из Минска насаждать советский строй, да тот загодя сбежал, быстро сообразив, куда ветер дует. Евреев в Курково отродясь не водилось. Оставался только красноармеец Кантюков. Но о нем знал только Трофимов и сообщать не спешил.

Немцы тем временем разбрелись по избам и расположилась на постой. Подселили и к Трофимову маленького белобрысого офицера, отчего задача с вызволением Кантюкова мгновенно осложнилась – теперь пришлось дожидаться ночи. Однако задолго до наступления ночи чертов офицер, видимо, решил проявить инициативу или подстраховаться, а именно потребовал открыть погреб. Что было странно, ибо в первые дни войны немцы старались не свирепствовать, а некоторые, поддавшись пропаганде, и вовсе были уверены, что русские их встретят радушно, поскольку тайно ненавидят и Сталина, и коммунизм. С чего ж тогда недоверять?

Трофимов засуетился, стал говорить, что, мол, ничего в погребе нету, а только сырость сплошная да картошка с квашеной капустой, чем еще больше раззадорил офицера. Оттолкнув хозяина дома, он сам дернул кольцо крышки и полез вниз, подсвечивая себе карманным фонариком. Собственно, на этом история офицера и заканчивается, поскольку в ту же секунду он получил свирепый удар ножом в грудь от притаившегося Кантюкова. Охнул, выронив из рук фонарик, и осел. Черная фуражка съехала набекрень. Теперь деваться было некуда – надо было бежать. Причем уже не только Кантюкову, но и Трофимову. Механик витиевато матюгнулся, поскольку не имел никаких намерений ссориться с новой властью, но вытащил хромого летчика наверх и стал судорожно собирать рюкзак. Офицерский пистолет заткнул за пояс. Натянул сапоги и мотнул головой летчику. Тот покорно захромал следом. Зная родное село, как свои пять пальцев, Трофимов без труда вывел их к лесу, откуда была только одна дорога – на восток. Механик понимал, что времени у них немного, но есть. Покуда прознают об убийстве, покуда поднимут тревогу, они смогут уйти достаточно далеко. Даже с учетом хромоты Кантюкова. В селе, однако, об убийстве офицера прознали быстрее, чем предполагал Трофимов. Его сосед, счетовод Гузько, к которому заселили какого-то мордатого немецкого фельдфебеля, зашел к Трофимову за квашеной капустой – у механика она была первый сорт: сладкая, хрустящая. Первым делом заметил сломанную будку и покореженный край крыши. Потрепал рыжую Найду и зашел в дом. Не обнаружив хозяина, чертыхнулся и сам полез в погреб. Но тут же натолкнулся на труп офицера и выскочил из подпола, как ошпаренный. Трусом или какой-то там распоследней сволочью Гузько не был, но тут дело зашло слишком далеко. Перепугавшись, что и его могут притянуть к убийству, он решил, что лучший способ отвести от себя подозрения – это самому о нем донести. И как можно скорее. Поднялась буча. Немцы бросились составлять список жителей Куркова, чтобы выяснить, кто еще отсутствует, и выяснилось, что пропал не один Трофимов. Отсутствовали также братья Дергуновы с семнадцатилетней сестрой Ольгой, молодой тракторист Пашка Кузьмин, агроном Гуляшов со своим дружком-собутыльником Васькой Худевичем, водовоз Пинчук с приятелями Генкой, Колькой и Захаром, а также Настя Прокопович со своим отцом и братом. Все они шумной ватагой с раннего утра отправились на запруду, что была в семи километрах от Куркова. Привыкшие к тому, что над их головами периодически летают чужие самолеты (а подобные провокации со стороны немцев в последние дни перед войной стали делом обычным), они и думать не думали, что началась война. Для курковцев же поход на запруду в воскресный день был событием настолько естественным, что никто и заметил отсутствия стольких людей. Тем более что вся компания была связана родственными или какими-то внутренними отношениями. В сестру Дергуновых Ольгу были влюблены тракторист Кузьмин и агроном Гуляшов. Последний даже несколько раз сватался к ней, но безрезультатно. Сама Ольга никому предпочтения не отдавала, тем более что за ней пристально и ревностно следили старшие братья, никуда не отпуская без сопровождения. Не менее ревностно друг за дружкой следили и агроном с трактористом – каждый опасаясь, что соперник перехватит Ольгу раньше его. В Кузьмина же была влюблена Настя Прокопович, которая всегда держалась отца и брата. Что касается Васьки Худевича, то он был влюблен исключительно в бутылку, а посему не мыслил жизни без своего закадычного дружка Гуляшова, который тоже был не прочь поддать. Из всей этой влюбленно-родственной компании слегка выпадал водовоз Пинчук с приятелями, но тут было простое совпадение: узнав, что на запруду идет столь большая компания, они присоединились к остальным, захватив удочки и червей. Понятное дело, никакого отношения к убийству офицера в доме Трофимова никто из ушедших на запруду не имел, но немцы уже потеряли всякое доверие к местным жителями. И даже такое невинное мероприятие, как купание в запруде, показалось им частью какого-то хитроумного плана. Ожесточившись, они стали требовать срочно найти всех отсутствующих курковцев. В противном случае грозились спалить село.

Тем временем ушедшие на запруду поняли, что творится что-то неладное и бои в небе с горящими и падающими самолетами никак не походят на боевые учения. Они быстро двинулись в обратный путь, яростно споря по поводу происходящего. Но через полтора часа у небольшого холма, прозванного местным населением «жопой» за очевидное сходство с последней, натолкнулись на Трофимова с хромым летчиком. Прятаться от своих Трофимов, конечно, не стал и подробно рассказал, как было дело. Известие о войне, конечно, потрясло отдыхающих, но еще больше их потряс факт новой власти и убийство офицера. Мнения разделились. Кто-то считал, что это ничего не меняет и надо возвращаться, кто-то говорил, что, как это ни печально, но возвращение в село, где орудуют немцы, предприятие рискованное. Было принято решение двинуть к селу, но в само село не заходить, а сначала узнать, как там обстоят дела. Правда, кого послать на разведку, не знали. Собрались было тянуть жребий (исключив, конечно же, женщин), но Пашка Кузьмин, желая потрясти своим героизмом Ольгу, сам вызвался пойти в село и все разузнать. Агроном Гуляшов раскусил маневр соперника и решил тоже предложить себя в качестве разведчика, но потом подумал, что если Кузьмина убьют, то где-то это будет даже к лучшему. Для него, конечно. Для мертвого Кузьмина, понятно, что к худшему. Трофимов с хромым Кантюковым сказали, что останутся в районе «жопы» в ожидании вестей – не тащиться же обратно. Впрочем, Кузьмину так и не пришлось проявить свою героическую натуру. Не дойдя до села, они встретили сестру счетовода Гузько, Антонину, пасущую колхозных коров. От нее и узнали, что Гузько в знак благодарности за свое примерное поведение (то бишь донос) был определен в немецкую комендатуру на должность писаря. А дом Трофимова (видимо, в назидание остальным) сожгли. Найду же пристрелил какой-то солдат. Видимо, тоже в назидание. Хотя собака была совершенно ни при чем. И более того, вроде как тоже пострадала, поскольку в считаные часы лишилась и будки, и хозяина. Но ее мнения, как водится, никто не спросил. А Гузько первым делом заставили отпечатать приказ, обязывающий каждого жителя Куркова незамедлительно оповещать обо всех возвращающихся домой односельчанах, поскольку те являются врагами рейха. Кроме того, он узнал, что параллельно с этим приказом было составлено донесение в штаб. В нем немцы сообщали о гибели офицера и докладывали, что, по их сведениям, неподалеку от села Курково сформирован партизанский отряд. Ну и далее по именам список сбежавших. О чем сам Гузько, вернувшись из комендатуры, и сообщил сестре под большим секретом.

Таким образом ситуация сложилась патовая. Мнения снова разделились, но теперь уже подавляющее большинство возражало против возвращения в село. К тому же было понятно, что решивший вернуться в одиночку подвергнется жесточайшему допросу относительно местонахождения остальных. И поскольку ничего связного он сказать не сможет, его молчание будет истолковано как запирательство и свидетельство наличия заговора. Дальнейшую судьбу такого молчуна можно легко представить.

Покумекав, но так и не найдя никакого решения, вся компания двинулась обратно к Трофимову. Тот, узнав о сожженном доме, сильно расстроился, но еще больше расстроился, если не сказать, разозлился, узнав об убийстве Найды. С изменившимся лицом он процедил:

– Хотят партизанский отряд? Будет им отряд.

После чего предложил проголосовать за создание отряда. Немного поколебавшись, курковцы проголосовали «за». Во-первых, деваться было некуда, а единоличничать было боязно – выживать все-таки проще в коллективе. Во-вторых, хотелось как-то поддержать Трофимова – мужик он был неплохой и многим в свое время помогал. Войдя в раж, Трофимов тут же выдвинул свою кандидатуру на должность командира. На этот раз голосование прошло еще быстрее, поскольку других вариантов как бы и не было. К тому же механик отлично знал здешнюю географию и, что называется, ориентировался на местности.

Новоиспеченных партизан немного смущал контуженный Кантюков, который вел себя не совсем адекватно – в частности, сразу после голосования почему-то выхватил табельный пистолет и потребовал ото всех дать клятву верности Родине, но поскольку к тому моменту все знали, что при падении бедолага стукнулся головой, то списали это на временное помрачение ума.

Сначала было принято решение догнать Красную армию и влиться в ее ряды – лесная жизнь с неопределенными сроками представлялась все-таки не слишком заманчивой. К тому же назвать их отрядом можно было с большой натяжкой – оружие имелось только у летчика с механиком. Но вскоре стало ясно, что Красная армия слишком далеко, а посему курковцы предоставлены сами себе. Стали просто ходить от деревни к деревне, ища, куда приткнуться. По ночам воровали живность у местного населения и изредка портили немецкую технику, чтобы как-то оправдать свое существование. За испорченную технику немцы расстреливали местных жителей, поэтому неудивительно, что трофимовский отряд быстро возненавидели все: как фашисты, так и свои. Дальше пошло по нарастающей. В селе Горелки, куда трофимовцы забрели случайно, но которое, как оказалось, являлось центром местного подполья на оккупированной территории, с трофимовцами связалось партийное руководство. Оно распорядилось снабдить отряд рацией и оружием. После чего стало давать новоиспеченным партизанам всякие боевые задания, обещая в обмен продовольствие и всяческую поддержку. Трофимовцы честно пытались следовать приказам, но поскольку партийные товарищи плохо знали обстановку и географию, то и приказы были один нелепее другого. Так, однажды руководство потребовало, чтобы партизаны взорвали мост через речку Курчаевку неподалеку от села Кировское. Трофимовский отряд в течение двух дней честно искал этот мост, но так и не нашел. Пришлось взорвать пристань, где местные бабы стирали белье, и доложить, что мост взорван. Проверить былое существование отсутствующего моста было невозможно, и за выполненное задание Трофимов был представлен к медали. В другой раз отряду было приказано сжечь немецкую комендатуру в селе Стрижи. Комендатуру сожгли, но не учли сильный ветер, благодаря которому огонь перекинулся на соседние дома. В итоге сгорела добрая половина села и погибла уйма мирного народа. Позже это зверство приписали фашистам, и в 70-е годы писатель Дорошин выжал из этого эпизода целый роман под названием «Пламя борьбы», по которому к 30-летию победы был снят двухсерийный фильм «Огонь войны». На премьере, кстати, присутствовал двоюродный племянник легендарного Трофимова, который, выступая перед показом, почему-то заявил, что «все так и было», хотя на момент операции в селе Стрижи не только не родился, но даже и в планах, что называется, не стоял.

Наконец, у отряда появилось оружие, и он стал представлять серьезную угрозу не только для мирных жителей, которые то и дело недосчитывались живности и продовольствия, но и для немцев. За поимку отряда Трофимова было назначено вознаграждение в семь тысяч рейхсмарок, но поскольку жители оккупированных территорий еще не очень понимали, много это или мало, то сумма не произвела на них никакого впечатления. Тем более что и без вознаграждения многие мечтали изловить «трофимовскую банду» – настолько партизаны надоели своим бесконечным грабежом и диверсиями, из-за которых немцы расстреливали ни в чем не повинное мирное население. Однако отряд был неуловим.

В это самое время нашими разведчиками было перехвачено донесение о том, что вермахт отчаянно пытается завладеть деревней Невидово. В Генштабе Красной армии резонно рассудили, что раз немцам позарез нужно какое-то там Невидово, то и нам оно тоже нужно и тоже позарез, хотя и не очень понятно зачем. Узнав через связных, что отряд Трофимова находится в районе Кузявиных болот, минское подполье немедленно приказало партизанам двигаться в направлении Невидова и выбивать оттуда немцев любой ценой.

Трофимова приказ совершенно не удивил, потому что он давно понял, что военное руководство ничего не понимает ни в дислокации войск противника, ни в стратегии, ни в задачах текущего момента. Вначале он даже подумал, а не плюнуть ли ему на приказ, но летчик Кантюков, ставший к тому времени фактическим заместителем Трофимова, сказал, что приказы не обсуждаются, и если надо погибнуть героической смертью ради общего дела, то надо делать это, не задумываясь. Трофимов хотел было напомнить, что и сам Кантюков предпочел выпрыгнуть из горящего самолета вместо того, чтобы погибнуть той самой героической смертью, но решил не спорить с контуженым летчиком.

Невидово искали долго – почти неделю. Кое-кто в отряде слыхал это название, но точное местонахождение деревни из штаба не прислали, а Кузявины болота были столь обширны по площади, что без карты на деревню можно было наткнуться только случайно.

И вот когда Трофимов собрался сообщить изможденному отряду, что, кажется, от боевого задания придется отказаться, Невидово обнаружилось само собой. Правда, утверждать стопроцентно, что перед ними именно Невидово, Трофимов не мог, посему в разведку отправил тракториста Кузьмина. У него был самый молодой и потому наименее подозрительный вид. Пользуясь случаем, Кузьмин долго прощался с Ольгой, всем своим видом демонстрируя, что идет на сверхопасное задание, с которого может не вернуться.

– Вот оно как, Олюшка, – говорил Кузьмин, нервно поглядывая одним глазом на агронома Гуляшова – тот, нахмурившись, наблюдал за душещипательной сценой издалека. – Вот оно как повернулось…

Кузьмин явно не знал, что еще такого сказать, чтобы растопить сердце любимой. Его смущала холодность, с которой Ольга принимала все его неуклюжие ухаживания. Кузьмин считал, что она тайно отдает предпочтение агроному. На самом деле и агроном, и тракторист, оба надоели Ольге хуже горькой редьки, поскольку влюблена она была в летчика Кантюкова. Вот только смущала разница в возрасте и психическая неуравновешанность последнего. Признаешься такому в любви, а он выхватит пистолет, да и пристрелит. Кто знает, что у него в башке после удара об землю перевернулось.

– А ведь оно могло быть иначе, – продолжал Кузьмин, упрямо напирая на загадочное «оно», словно вкладывал в это местоимение среднего рода какой-то тайный, одному ему ведомый смысл. – Оно ведь может и нас сделать счастливыми…

– Это как? – хмурилась Ольга, хотя за время блуждания по лесам постепенно привыкла к косноязычным речам тракториста.

– Нуууу… Вот мы сейчас прощаемся, а вдруг оно навсегда…

– И что?

– Оно б мне помогло… так скать, в бою… с врагом…

– Да что «оно»-то? – не выдержала Ольга.

Тут Кузьмин прокашлялся, облизнул губы и потянулся лицом к Ольге. Но поскольку опыта в целовании у него не было, то и выглядел он со стороны дурак дураком. До поцелуя, впрочем, дело не дошло, поскольку рядом вырос недремлющий агроном.

– Ну-ну, без рук тут, – сказал он, оттирая Кузьмина плечом. – Тебе приказ был в разведку идти, а не руки распускать.

Кузьмин хотел что-то возразить, но потом надвинул на глаза кепку и, резко развернувшись, двинулся по тропинке в чащу.

– Ты, Оль, не бойся, – сказал Гуляшов, дождавшись, пока Кузьмин исчезнет за деревьями. – Я всегда рядом. Если надо, заступлюсь.

Тут он сам приблизился к Ольге и раскинул руки, видимо, для дружеского объятия, которое планировал перевести в любовное, но Ольга насупилась и решительно отвела в сторону надвигающиеся пятерни агронома.

– Да вы мне оба вот где уже, – сказала она, проводя ребром ладони поперек горла. – Ей-богу, сбегу из этого треклятого отряда хоть к немцам.

Она тихо чертыхнулась и пошла прочь. Агроном растерянно посмотрел ей вслед. Мысль о том, что Ольга любит кого-то третьего, казалась ему невероятной, словно и выбирать ей было больше не из кого.

«Ну, нет, – мысленно хмыкнул Гуляшов. – Меня не проведешь. Оба мы ей надоели, видите ли. Ха! Нашли дурачка на четыре кулачка. Все – конспирация. Лишь бы меня отвадить. Ладно… Поглядим, кто кого».

Он сплюнул и полез за табаком.

Тем временем со стороны Кривой сосны к Невидову подошла утомленная пятидневным маршем рота майора Криницына. Если бы не Захарченко, помнивший дорогу по одному ему ведомым приметам, да криницынские скрупулезные пометки на карте, могли бы и дольше проплутать. Стараясь подобраться поближе к деревне, чтобы устроить привал, рота выбрела на опушку, откуда Криницын когда-то посылал Захарченко в разведку. Но теперь опушка выглядела совсем иначе: повсюду валялись окурки, земля была истоптана, словно по ней прошло стадо бизонов, а кое-где виднелись следы от протекторов автомобильных шин.

– А туда ли мы пришли? – хмыкнул Криницын, озирась. Но на фоне темнеющего небосклона виднелась все та же церковная маковка, так что ошибки быть не могло.

– Грузовики тута были, – сказал Захарченко, внимательно изучив землю.

– Да не слепой, – отозвался майор, закуривая. – Сам вижу.

– И вот здесь уезжали очень быстро, аж в землю зарылись. И народ стоял.

– А много народа?

– Темнеет, товарищ майор, – виновато развел руками Захарченко, – Не разглядеть уже. Но грузовиков минимум три было. И народу наверняка человек тридцать, не меньше.

«Час от часу не легче, – подумал Криницын. – Грузовики какие-то здесь ездили. Наши, чужие, кто тут разберет».

– Ладно, Шерлок Холмс…

– Чего? – насторожился Захарченко.

– Я говорю, бросай землю нюхать. Дело есть.

– Слушаю, товарищ майор.

– Мы пока здесь привал устроим, а ты отправишься снова в Невидово на разведку.

– Так меня ж уже видели там, – удивился Захарченко.

– Кто видел? Дед один? Да я понимаю… Но и выбора у меня нет. Своих солдат я как облупленных знаю. Но их у меня всего ничего осталось. А у Мухи вон, сплошь желторотые. А ты – парень юркий, толковый. Кого ж мне еще посылать?

– Спасибо за доверие! – рявкнул Захарченко, вытянувшись в струну.

– Ладно, ладно. В общем, поглядишь, что и как, вернешься, доложишь. Только смотри – ничего не взрывай. Только давай-ка мы тебя в гражданку переоденем. На всякий пожарный. А ну-ка пошли со мной.

Вскоре Захарченко переодели в гражданскую одежду, которую нашли по дороге в Невидово – видимо, кто-то из беженцев в спешке обронил узелок. Правда, она тут же треснула по швам, что было удивительно, учитывая скромную комплекцию Захарченко. Но, видимо, беженец был совсем хлипким.

– И так сойдет, – сдавленным голосом, чтобы не прыснуть от смеха, сказал Криницын. Но затем не выдержал и все же расхохотался. Следом, как по команде, расхохотались остальные бойцы. Лицо Захарченко стало пунцовым, но он сдержался.

– Извини, Степан, – отсмеявшись, сказал майор. – Но это даже хорошо, что у тебя вид такой идиотский. Идиоты на войне дольше живут.

Он хлопнул Захарченко по спине.

– Ну, ни пуха тебе.

– Есть «ни пуха», – выдавил красный от смущения Захарченко.

Остальным бойцам майор дал приказ устраиваться на ночлег. Те радостно побросали вещмешки и винтовки и разлеглись кто куда, с наслаждением вытянув гудящие ноги.

Глава 33

Очередной день близился к концу. Где-то далеко у горизонта тонуло солнце, и лес тихо шевелил кронами деревьев. Все было как обычно. Только небо мычало невнятно и тревожно.

По одной из тропинок, ведущих в Невидово и петляющих между бескрайними Кузявиными болотами, шагал человек. На человеке были замызганные грязью сапоги и одежда явно с чужого плеча: из сморщенных рукавов кургузого пиджака торчали руки едва ли не по локоть, а брюки сидели так плотно, что, похоже, сковывали размашистую поступь путника. В то же самое время по другой тропинке, ведущей в Невидово, шел еще один человек. Он был также молод и щупл, но в отличие от первого шел медленно и осторожно, постукивая впереди себя длинной палкой и постоянно меняя положение кепки на голове: то сдвигая ее на затылок, то, наоборот, надвигая на лоб. Иногда он замирал и прислушивался, но, не обнаруживая ничего, кроме жалобного всхлипывания болотных вод и небесного гула, шел дальше.

Первый (а это был Захарченко) шагал быстро и уверенно, поскольку места ему были знакомы. К тому же тропинка была протоптана его же ротой, отступавшей после разгрома у пограничной заставы. Второй (это был Кузьмин) шел медленно и осторожно, поскольку начинало смеркаться, а местности он не знал, да и вообще первый раз видел столь необъятные болота. К тому же его отвлекали и тормозили шаг мысли об оставленной в партизанском лагере Ольге и ревнивом сопернике Гуляшове. Кузьмин не сомневался, что его отсутствие (а может, и вероятная смерть) обрадует их. И как знать, не был ли Гуляшов тем, кто первым предложил послать именно Кузьмина в разведку. Кузьмин, как и его соперник, не представлял, что Ольга может влюбиться в кого-то третьего. Посему в голове у него то и дело проносились различные картинки, от которых ему становилось грустно и тошно. То ему представлялось, как влюбленная парочка узнает о его, Кузьмина, смерти и притворяется огорченной, а после тайно целуется и смеется, не веря собственному счастью. То ему виделось, как он лежит тяжело раненный посреди этих мерзко квакающих болот, а Гуляшов говорит Ольге, что Кузьмин погиб, и та, купившись на эту ложь, соглашается стать женой агронома. И как много лет спустя Кузьмин, спасенный местной девушкой, находит их и раскрывает Ольге истинное лицо Гуляшова. Гуляшов, конечно, краснеет и все отрицает, а Ольга бросается в объятия Кузьмина, но тот, отстранившись, говорит, что, увы, любит ту, которая его спасла и выходила. Этот сюжет как-то особенно ярко пронесся перед глазами Кузьмина, так что он даже заплакал и остановился на несколько секунд, чтобы высморкаться и перевести дыхание.

Когда же, наконец, добрел до окраины деревни, сразу же забыл и про Ольгу, и про агронома, поскольку натолкнулся на бесцельно блуждающего Клима. Сначала едва не сиганул в кусты, но, присмотревшись, понял, что фигура перед ним не опасная. Тем более что в руках у Кузьмина была палка, а за поясом пистолет.

– Здорово, – осторожно окликнул он блуждающую фигуру.

Клим ничего не ответил, а только посмотрел мутным взглядом на Кузьмина.

– Местный или как? – неуверенно продолжил Кузьмин.

– Здорово, – как всегда с опозданием очнулся Клим. – Откуда будешь?

– Да из соседнего района, – бодро затараторил заготовленную «легенду» Кузьмин. – Деревню сожгли. Село Горькое, слыхал, может? В общем, так и мыкаюсь. Заблудился, на вас вышел. У вас тут как со жратвой?

Клим пожал плечами.

– Со жратвой по-разному, – туманно ответил он.

– А как деревня зовется?

– Невидово и зовется.

– Понятно… А немцы свирепствуют или как?

Клим почесал небритую скулу и задумался. Во-первых, он уже начал путаться, какая власть на дворе. Во-вторых, последние-то точно свирепствовали – вон, сколько кровищи пустили, но вот только не совсем понятно, немцы они или кто – форму-то немецкую напялили, а говорят без переводчика. Как бы на русском. Но вот в том-то и дело, что «как бы».

– А ты на предмет чего интересуешься? – выпутался он из сложной ситуации.

– Ну как, – замялся Кузьмин. – Если их много, так не буду соваться. А если немного, так, может, и попрошу хлебца. Или работы какой.

– А, – неожиданно просиял Клим. – Так тебе знаешь, кого лучше спросить?

– Кого?

– Вон щас на пригорке один уже интересовался немцами. Ты к нему и подойди. Вдвоем оно всяко сподручней… Ты его догонишь… Имени я вот только его не помню. Да и твое уже забыл.

Тут Клим сокрушенно покачал головой и уставился взглядом куда-то в сторону горизонта.

Поняв, что больше ничего от собеседника не добьется, Кузьмин изящно обогнул колышущуюся фигуру Клима и двинулся на пригорок.

Но по дороге как-то призадумался – кто ж это, интересно, насчет немцев выспрашивал. Настоящий погорелец или тоже, как и он, что-то вынюхивает? Кузьмин невольно сбавил шаг, но поскольку местность не знал, то едва поднявшись на пригорок, понял, что обнаружил себя окончательно и бесповоротно – чуть в стороне, ближе к забору (который, к слову сказать, ничего не огораживал, а являл собой просто набор бессмысленно сколоченных досок), стояли двое мужчин и пристально смотрели в его сторону. Один – видимо, тот самый путник, что разговаривал до него с Климом, другой – видимо, немец, хотя и довольно странно одетый. На нем была офицерская фуражка, сидевшая, что называется, на ушах, и почему-то солдатская рубашка – за время партизанских действий Кузьмин научился неплохо разбираться в немецкой униформе. На бедре нелепым аксессуаром, вроде седла на корове, болталась портупея. Зато через плечо висел самый настоящий немецкий автомат. Они курили и о чем-то говорили. Возникшего Кузьмина заметили сразу и теперь с интересом смотрели в его сторону.

«Вляпался», – мысленно похоронил себя Кузьмин.

«Кого это черт несет?» – подумал Захарченко, с тревогой разглядывая щуплую фигуру тракториста. Ему и так хватило сюрпризов. Первым был Клим, который отвечал невпопад и в столь туманной форме, что после беседы с ним Захарченко понял, что ничего не понял. Хотя было видно, что делал это Клим безо всякого злого умысла, а просто потому, что хорошо «принял на грудь». Захарченко собрался было оставить Клима, но тот, как назло, окликнул не пойми откуда взявшегося немца, правда, странно одетого.

– Эй, немец-перец! – крикнул Клим. – Тут интересуются по поводу власти. Объяснишь? А то я чего-то совсем запутался.

Рыщущий в поисках новых трофеев рецидивист по кличке Бобер замер и повернул голову. Клима он знал, поэтому быстро перекинул взгляд на фигуру пришельца и подумал: «Хлипкий. Если по мою душу пришел, загашу с одного удара».

«Если что, успею ударить», – подумал в свою очередь Захарченко, оценив внушительные параметры «немца», а затем невольно скосил взгляд на свой правый сапог, где у него был спрятан нож.

– Guten morgen, – выдал он с ходу все свои познания в немецком, хотя на дворе стоял вечер.

– Здоров, – настороженно буркнул Бобер. – Немец, что ли?

«А-а, – догадался Захарченко, – значит, по-русски шпрехаем. Значит, предатель».

– Да какой там, – махнул он рукой, – тутошний я, из области. Наши-то, краснозадые, как драпанули, так и пожгли все по дороге. Вот интересуюсь на предмет работенки. Может, возьмете к себе, в эти…

Тут Захарченко запнулся, пытаясь вспомнить слово, которым можно было бы охарактеризовать подобных работников, но на устах вертелось только проклятое «предатели». Однако «возьмите меня в предатели» звучало нелепо. Бобер, впрочем, пришел на помощь.

– Хочешь на Гитлера попахать? – усмехнулся он.

«А ты будто нет, боров хренов», – со злостью подумал Захарченко, но вслух сказал:

– Да почему бы и нет? Нам та власть, где пожрать всласть.

«Вот морда, – подумал с раздражением Бобер, – и как, блядь, воевать с таким народом? Мать родную за пайку продадут».

– Ну, что же, может, и найдем, что ищешь, – сказал он, подавив раздражение.

– А что, немец-то стоит? – спросил Захарченко как бы между прочим.

– Стоит, – подыграл Бобер. – Засмолим?

Он достал немецкие сигареты и протянул Захарченко. Тот оценил жест и аккуратно вытянул одну. Бобер услужливо щелкнул немецкой зажигалкой.

Заметив, что в его услугах более не нуждаются, Клим двинулся дальше привычной зигзагообразной походкой и вскоре исчез за пригорком.

– Эх, хоррроши! – сказал Захарченко, затянувшись. Вышло это у него несколько фальшиво, хотя сигареты были и вправду хороши. – А много ль немца стоит? Я на тот случай спрашиваю, что, ежели много, так значит, и с едой без перебоев будет. Или как?

– Хавало центровое, не ссы, – заверил Бобер и тоже закурил.

«Завалить бы паскуду, – думал он, поглядывая на гостя, – но сначала надо выяснить, откуда он. Рожа сытая, а ботает так, как будто неделю без жратвы. Да и за погорельца не канает. Одежа уж больно не по плечу, как будто специально маскировали».

– Еда – это в нашем деле главное, – весело подмигнул Бобру Захарченко и мысленно чертыхнулся.

«Что ж ты, сука, на вопрос не отвечаешь? Я тебе про немца, а ты про жрачку. Или раскусил, гад? Хорошо б тебя в часть откомандировать – там бы ты живо заговорил. Да только здоров ты больно. А как тебя живым на нож взять?»

«А может, он из отряда какого? – думал в это время Бобер, щурясь от лезущего в глаза дыма. – Или нарочно дурачком прикидывается. А сам из энкавэдэшных. Хочет узнать, много ли нашего брата в живых осталось. Тогда нас всех за Шаборевича и остальных валетов мигом к стенке поставят».

И с опозданием неожиданно ответил на вопрос:

– Много, много немца. Не переживай. На всех хватит.

– А чего мне переживать? Больше немца – больше жратвы.

«Ну, это уже что-то, – с удовлетворением подумал Захарченко. – А завалить тебя все равно б не помешало».

И он снова весело подмигнул Бобру.

В этот момент на пригорке неожиданно возникла третья фигура, и курильщики мгновенно перевели на нее взгляд.

«Это еще что за фраер?» – насторожился Бобер.

«Кого это черт несет?» – с досадой подумал Захарченко, который только начал прикидывать, как превратить собеседника в «языка».

«Вляпался», – мысленно застонал Кузьмин, увидев беседующих.

Деваться было некуда. Тем более что на плече у немца висел автомат. А из него да по открытому месту зайца закосить можно, не то что человека. Кузьмин неторопливо подошел к странно одетым мужикам и поздоровался.

– Чего рыскаешь? – спросил Бобер. – Потерял что?

«Ага, – догадался Кузьмин, – по-русски, значит, балакаем. Да в немецкой форме. Ну-ну. Дружки-предатели. И рожи-то у обоих, как на подбор, сытые, фашистские. А тот, что поменьше, еще и в одежку не свою одет – небось с убитого снял».

Но вслух, естественно, произнес совсем другое.

– Да чего мне искать. Пожгли нас. Вот и хожу туда-сюда… У вас, наверное, немца много. Так, поди, и работа какая найдется.

– Немца завались, – ответил Захарченко со знанием дела, взглядом прощупывая новоприбывшего.

– А че за деревня? – встрял Бобер.

– Село Горькое. Слыхали, может?

– А то, – на всякий случай поддакнул Захарченко, поддерживая в глазах Бобра легенду, что он «тутошний».

«Ебена мать! – мысленно выругался Кузьмин. – Неужто про Горькое слыхали? А я там никого и не знаю».

– А сами откудова? – ловко сменил он тему. – Невидовские?

– Я – да, – соврал, не моргнув, Бобер.

– А я из Тормашей, – выпалил с ходу первое, что пришло на ум, Захарченко и на всякий случай добавил, скосив одним глазом на Бобра: – Слыхал, может?

– А то, – кивнул Кузьмин, мысленно подивившись, – он-то с партизанским отрядом всю область излазил, но только ни о каких Тормашах ни разу не слыхал. – Тормаши – хорошая деревня.

«Вот же ж сволота, – изумился Захарченко. – Тормаши-то рядом с моей деревней в Сибири! Врешь, значит. Так ты, поди, и насчет Горького соврал. Сейчас проверим».

– А как там в Горьком Прохор поживает? – спросил Захарченко и пытливо посмотрел на Кузьмина.

– Прохор? – переспросил тот, выигрывая пару секунд для размышлений.

«Спелись гады, – пронеслось в его голове. – Вот и проверяют меня. А потом раз и к стенке, как цуцика».

Он сдвинул кепку на затылок, почесал лоб и подтянул кепку за козырек обратно.

– Прохор хорошо поживает.

– Это хорошо, что хорошо, – сказал Захарченко, продолжая рассматривать Кузьмина.

«Если он все врет, так, может, тоже из потерявшегося отряда или партизан какой. Только вот как проверить? Не, надо все-таки первым жирного валить. А то так уже не выпутаться».

«Оба – странные, – заключил Бобер. – Обоих к Шнырю и приведу. Пусть сам разбирается». Он выбросил окурок и, прищурившись, плавно опустил руку на автомат.

«Кажись, меня раскололи», – пронеслось в голове у Кузьмина, и он нервно поскреб бок, где у него был спрятан пистолет. Но для Захарченко, который на протяжении всего разговора нервно поглядывал на палку Кузьмина, это движение послужило сигналом к действию.

Дальше все произошло в мгновение ока. Захарченко ногой выбил палку из рук опешившего Кузьмина, а затем выхватил из-за голенища сапога нож. Кузьмин, потерявший равновесие из-за выбитой палки, на которую опирался, повалился на Захарченко. В падении он умудрился схватиться одной рукой за дуло автомата Бобра и потянуть его за собой. Маститый уголовник Бобер, обычно готовый к любым оборотам, на сей раз растерялся, поскольку не ожидал, что один «странный» нападет на другого «странного». Тем более что ремень автомата рванул его голову так резко, что в могучих шейных позвонках что-то хрустнуло. От неожиданности бедолага поехал по склизкой от вечерней росы траве, а после полетел на землю. Захарченко тем временем все-таки успел вытащить нож, но пырнуть им Кузьмина не успел, поскольку на него буквально тут же рухнул поскользнувшийся Бобер. От вошедшего в тело лезвия Бобер охнул и саданул локтем устоявшего на ногах Кузьмина. Тот отлетел в сторону, но тут же вскочил на ноги и принялся судорожно вытаскивать пистолет, хлюпая расквашенным носом. Захарченко, заметив это суетливое движение, бросил застрявший в теле Бобра нож и рванул к себе немецкий автомат, не снимая с шеи уголовника. От впившегося ремня там снова что-то хрустнуло.

– Уу, сука! – захрипел Захарченко и дал очередь в сторону Кузьмина. Но придавленный могучим телом Бобра, он не мог вести прицельный огонь, потому все пули ушли в небо.

Замешкавшийся Кузьмин испуганно отпрыгнул еще на несколько шагов назад и стал беспорядочно палить по барахтающимся в траве. Две пули угодили в могучее тело Бобра, третья занозой впилась в плечо Захарченко. Тот невольно дернулся и опустил автомат.

Не дожидаясь развязки, Кузьмин развернулся и дал деру, прыгая из стороны в сторону, как загнанный заяц. Захарченко собрал остатки сил, развернулся под бездвижным телом уголовника и пустил вслед убегавшему автоматную очередь. Одна из пуль пробила Кузьмину ногу, и он, нелепо подпрыгнув, кубарем покатился с пригорка.

– Гнида фашистская, – простонал Захарченко непонятно в чей именно адрес. Затем спихнул с себя тушу мертвого Бобра, сдернул проклятый автомат и поднялся на ноги, осторожно щупая пробитое плечо. Рубашка насквозь пропиталась липкой кровью, но пуля, слава богу, прошла навылет. Захарченко зажмурился и выждал несколько секунд, чтобы свыкнуться с болью, а затем, держась за раненое плечо и выставив вперед здоровое, побежал за Кузьминым. Но тот, несмотря на ранение в ногу, прыгал, судя по всему, довольно резво, и к тому моменту, когда Захарченко выбежал на гребень пригорка, был уже далеко. Захарченко хотел пустить еще одну очередь вдогонку, но пробитое плечо заныло и он безвольно опустил автомат. Кинул последний взгляд на мертвого Бобра и стал, морщась от боли, спускаться в сторону Кузявиных болот. Надо было торопиться – выстрелы наверняка услышали в деревне.

Бобер, однако, был еще жив, хотя и выглядел мертвее мертвого. Сил ползти или кричать у него не было, и теперь он только сопел, зарывшись носом в холодную влажную траву.

«Глупо вышло, – думал он, чувствуя, как в ноздре щекочется какое-то заползшее внутрь насекомое. – Загибаюсь от пули фраерской, шальной… Еще и с пером в животе…»

В эту секунду он услышал над головой какое-то шебуршание.

«Добить пришли, суки», – мелькнула мысль, и Бобер ей даже обрадовался. Все лучше, чем мучиться.

Но это был вернувшийся на звуки стрельбы Клим. Он наклонился и ощупал Бобра. Ничего интересного не нашел, кроме зажигалки и пачки сигарет в левом кармане брюк. Почувствовав шмон, Бобер дернулся и фыркнул, давая понять, что живой. Клим испуганно отпрянул и замер.

– Живой, что ли? – спросил он после паузы, не зная, надо ли теперь возвращать сигареты и зажигалку. Ни то ни другое возвращать не хотелось.

– А сам не видишь? – прохрипел Бобер.

– Ишь ты, – изумился Клим. – А весь дырявый. И нож, вон, в пузе торчит.

– Хорош баланду мутить, – отрезал Бобер.

– Чего мутить?

– Звонить, говорю, кончай…

Клим смущенно почесал затылок.

– М-да… плох ты совсем… раз у тебя в башке звонит… А звон, извиняюсь, какого свойства? Вроде церковного или…

– Да трепать языком хватит, говорю! – взорвался Бобер, чувствуя, что из-за болтовни Клима теряет драгоценные силы. – Помогай давай!

Услышав, наконец, внятный приказ, Клим оживился.

– Да как тебе, такому здоровенному, помочь? Да и смысл? Ты, поди, уже кончаешься.

– Поможешь, так авось и не кончусь, – просипел Бобер.

– Да не, – отмахнулся Клим. – Кончишься, куда денешься. Вон кровищи-то сколько понавытекло… На полведра… И откуда в человеке столько жидкости… Чудно.

– Да кончай ты лясы точить! Позови из деревни кого-нибудь из наших. Скажи, Бобер загибается…

– Позвать можно, конечно, – замялся Клим. – А вдруг ты кончишься, пока я звать буду?

– Ну а тебе-то что? – раздраженно спросил Бобер, чувствуя, что от злости у него как будто даже силы возвращаются в тело.

– Как что?! Решат, что это я тебя кокнул. И тогда меня самого…

– Да с чего тебе меня кокать?

– Так кто разбираться-то будет? Стрельнут и привет.

Клим пошамкал губами и задумался. Смерть как предмет для размышлений его всегда интересовала.

– Ты мне лучше расскажи про то, что чувствуешь.

– Хреново я себя чувствую, – отозвался Бобер.

– Не, – отмахнулся Клим. – Я же не про «как», я про «что». Говорят, у человека перед смертью жизнь перед глазами пролетает. Вот у тебя перед глазами жизнь пролетела или как?

– Да пошел ты, – пробормотал сквозь стиснутые зубы Бобер.

– Ну это ты зря, – обиделся Клим. – Я ж с тобой, как с человеком. Интересно же. Ты ж на тот свет улетаешь, а я остаюсь. Хотелось бы знать, что человек в таком состоянии чувствует.

– Авось на выстрелы и так прибегут, – прошептал Бобер и, обессилев, закрыл глаза. Он уже понял, что на Клима надежды нет.

Клим тем временем неторопливо закурил немецкую сигарету и стал думать. Алкоголь от вечернего променада почти выветрился, и мозг автоматически включил мыслительную функцию. Правда, с непривычки процесс пошел слишком лихорадочно.

«А что если и вправду на выстрелы народ прибежит? А меня-то уже видели те двое! А кто они такие, хрен разберешь. Значит, я уже так и так под подозрением. И что же делать? Надо спасать этого жирдяя, значит. Он-то единственный, кто правду знает. А если он помрет?»

Клим вежливо пнул Бобра носком сапога.

– Ээй, слышь, а куда те двое-то подевались?

– Откуда я знаю? – простонал Бобер, не открывая глаз.

«Ну, дела, – подумал Клим и тут же не на шутку перепугался. – Эдак меня в расход пустят, если этот помрет. И вправду разбираться не будут. Вон как их главный сегодня черепушку прострелил – даже не поморщился. Оставлять его здесь тоже нельзя. Ну не убивать же мне его. Да и чем? Ножом, разве что? Не, ножом сложно как-то. Надо вынимать, потом снова втыкать. Да и не смогу я… видано ли дело живого человека ножом пырять…»

Неожиданно Клима осенило. Он затушил недокуренную сигарету о подошву сапога и аккуратно вложил ее обратно в пачку. Затем присел на корточки и подсунул руки под тело Бобра. Тихо крякнул и перекатил того на спину, а после снова на живот.

От неожиданного движения и последовавшей за ним боли Бобер вскрикнул, но на большее сил уже не хватало.

– Ты только не ори, – тихо сказал Клим. – Думаешь, мне большая радость такого кабана катить?

Он снова присел и повторил комбинацию.

– Куда, сука, поволок? – прорычал Бобер.

– К болоту качу. Ты мне только не мешай. Сейчас пригорок будет, под горку-то оно легче пойдет.

И действительно – с горки пошло легче. Даже напрягаться не надо было. Только иногда подправлять тело Бобра, которое после нескольких кувырков упрямо становилось почему-то перпендикулярно спуску. Бобер пытался кричать, но поскольку после каждого переворота нож проникал все глубже и глубже в живот, то от боли крик превращался в стон и гас в вечерней тишине.

– Ты не переживай, скоро уже отмучаешься, – говорил Клим, подталкивая катившегося Бобра.

– Ссссука, – шипел тот, кувыркаясь.

Наконец, Клим подтащил беспомощное тело Бобра к болоту и, переведя дыхание, стал присматривать место поглубже. Отломал сухой сук у криво растущей березки на берегу и принялся тыкать им в стоячую воду.

– Паскуда, – шипел Бобер. – Своего замочить решил…

– Тоже мне «свой», – отмахнулся Клим. – Вон, ты в форме немецкой, а говоришь на русском… да и то ни бельмеса не понять… И папироски немецкие куришь. Свой ты али какой?

Найдя наиболее глубокое место, он напряг последние силы и столкнул несчастного в воду. Тело Бобра с тихим всплеском шлепнулось в мутную жижу и начало погружаться.

– Сука, – булькнул Бобер напоследок и скрылся под вязкой водой. Но через секунду всплыл на поверхность, жадно глотая ртом воздух.

– Тони давай, – беззлобно сказал Клим и ударил Бобра палкой по голове.

– Гад! – выкрикнул тот, барахтаясь из последних сил.

– Сам такой, – обиделся Клим и ткнул Бобра палкой в лицо. Ткнул так удачно, что попал прямо в открытый рот бедолаги. А затем надавил, погружая того под воду. Захлебнувшись болотной жижей, Бобер снова исчез. Через пару секунд на поверхности захлопали пузыри – остатки легочного кислорода. Клим опустил палку и сел ждать – не всплывет ли живучий уголовник. Но тот уже больше не всплывал.

«Вот и славно», – подумал Клим, доставая из пачки недокуренную сигарету.

Глава 34

Фролов лежал под крышей сарая и задумчиво грыз соломинку. Его мучила неизвестность. Побег каждый день откладывался, поскольку уголовники берегли грузовик, как зеницу ока. Никитин тоже никак не мог проявить решимость. А время шло… Еще Фролова мучил голод. Голод, пожалуй, даже сильнее. Питаться и впредь за счет Гаврилы ему не позволяла совесть – дармоедства он с детства не терпел (достаточно было того, что Ольга его обстирывала) – но никаких других вариантов жизнь не предоставляла. Советские рубли, взятые на киностудии в качестве аванса, с началом войны обесценились, а других денег у Фролова не было. Правда, похоже, в Невидове деньги вообще не шибко уважались – здесь жили натуральным обменом. Деньги, если те заводились, сразу старались потратить в соседних деревнях и колхозах на что-то материальное. Фролов почувствовал спазм в желудке и чертыхнулся. Никитина хотя бы кормила Серафима. Пару раз она, конечно, угостила и Фролова, но, в конце концов, ему стало просто неудобно – с какой стати она должна кормить еще и его? Можно было бы пойти на поклон к этому уголовнику и попросить какой-нибудь еды, но это будет дармоедством, помноженным на унижение. Хрен редьки не слаще. Хрен, редька… Опять жратва, черт бы ее побрал!

Чтобы отвлечься от мыслей о еде и тянущей боли, Фролов попытался представить свое возвращение в Минск и свидание с Варей. Сделать это оказалось непросто, потому что Фролов любил конкретику, а тут возникало слишком много дополнительных вопросов. Будет ли это в оккупированном Минске? А почему Варя тогда не эвакуировалась? А что делает там сам Фролов? Или это будет после войны? А после войны – это когда?

Но самым сложным, как ни странно, оказалось представить саму Варю. Ее образ за эти пару недель стал зыбким и летучим. В него, словно могильные черви в умершую плоть, лезли другие женские образы – тех, кого Фролов знал до войны, тех, кого встречал на студии, тех, кого встретил в Невидове. Они нагло подменяли Варины черты своими. Глаза, волосы, губы. Все становилось чужим и расплывчатым. Фролов путался, гнал прочь посторонние части тела, но, похоже, хорошо он помнил только Варину грудь, небольшую и упругую. И низ живота. Тоненькую курчавую полоску, тянущуюся от пупка. Розовую кожицу влагалищных губ. И их запах. Фролов внезапно почувствовал такой прилив желания, что на секунду в горле перехватило дыхание. Но одновременно его смутила и даже разозлила эта выборочность воспоминаний. Как будто он любил только то, что касалось Вариного тела. Как будто не было никакого лица. Ни Вариных губ, ни Вариного носа. Даже маленькие прыщики на лбу никак не вспоминались. Словно все ее лицо обмакнули в пудру. Память, извиняясь за такую свою нерасторопность, стала суетливо подсовывать Варины фотокарточки, которые Фролов часами разглядывал, пока Варя спала, но теперь они были мертвыми и для Фролова ничего не значащими.

Где-то вдалеке раздались одиночные выстрелы, а после короткая автоматная очередь. Фролов дернулся и, приподняв голову, прислушался. Но продолжения не последовало, и он снова вернулся к своим мыслям.

Я оторван от жизни, думал он, как оторвано от жизни это чертово Невидово. Зачем я здесь? Вокруг бушует война. Происходит черт-те что. Абсурд и каша. И я посреди этого хаоса. Никому, собственно, не нужный и богом забытый. Получивший приказ родиться и жить, но не получивший никакой осмысленной инструкции. Или пусть даже приказа. Моя бесценная жизнь стоит, как вода в Кузявиных болотах. Там квакают лягушки, бегают водомерки и пускают пузыри подводные газы. Мозг давно затянулся ряской, душа гниет, как корни погруженных в воду деревьев, и только сердце еще болит и мечется от не находящей выхода любви. Оно цветет, как одинокая водяная лилия посреди этого убожества. Но вскоре и она потихоньку увянет и исчезнет, не оставив после себя никакого следа. Разве что какая-нибудь лягушка вспомнит, что здесь была когда-то лилия, с которой было очень удобно прыгать вооон на ту кочку. Впрочем, не лучше ли было, чтобы и сердце побыстрее перестало болеть? Будет тихо и покойно.

Фролов вспомнил, как на днях Гаврила принялся настойчиво расспрашивать Фролова, чем тот в жизни занимается. И Фролов вдруг с ужасом понял, что не в состоянии это объяснить.

Начал было говорить о кино, но Гаврила ничего не понял, и Фролов осекся. Потом стал приводить в примеры различных людей искусства, но Гаврила только хмыкал и недоуменно пожимал плечами. Эстетический смысл искусства был ему непонятен, практический тем более. Фролов мог, конечно, привести в пример идеологические съемки «Артека» или пропаганду вермахта – пропаганда всегда имеет практический смысл, но если свести искусство к подобной «практике», выходило, что Фролов и не творец вовсе. А это было обидно.

– Ну а ты представь, что говоришь с умным человеком, с собеседником, – нашелся Фролов.

– Допустим, – уклончиво ответил Гаврила.

– Вот так же и искусство, которым я занимаюсь. Это твой собеседник. Вот ты говоришь с кем-то интересным на разные темы. О смысле жизни, любви, красоте. Какая цель вашей беседы? Никакой.

– Точно! – обрадовался Гаврила, радуясь, что Фролов, наконец, признал бессмысленность собственного существования.

– Да нет, – раздраженно ответил Фролов. – Практической цели, может, и никакой, но не все же имеет практический смысл! Вот ты Тузика с Валетом покормил – это практическое значение имеет. Ну а что, например, почесал за ухом или поигрался – какой тут смысл? Им приятно и что?

– Так ты что, вроде как, за ухом чешешь? – задумчиво нахмурился Гаврила.

– Да это я к примеру.

– Ну не скажи. Я им таким делом поднимаю любовь ко мне.

– А зачем?

– Затем, что раз у них ко мне любовь поднимается, значит, и охранять дом они лучше будут.

– Так ты что, их за сторожевых собак держишь? Они же хлипкие.

– Сам ты хлипкий, – обиделся Гаврила. – Они брешут – чужих отпугивают. Сам-то небось испугался, когда первый раз лай ихний услышал.

– Ну хорошо, – смутился Фролов. – Пускай отпугивают. Ну вот сейчас ты со мной говоришь – тебе ведь интересно?

– Ну да, – как-то вяло согласился Гаврила, как будто не он первый начал этот разговор.

– Но ведь смысла особого тоже в нашей беседе нет – сытее ты от него не будешь, да и богаче или моложе тоже.

– Богаче нет, а резон все ж таки имеется. Я вот тебя расспрашиваю, чтоб знать, что ты за человек. Шалопутный или намерения имеешь. Поскольку ты у меня харчуешься и спишь. А какой резон в твоем искусстве?

Заметив, что Фролов окончательно запутался, Гаврила самодовольно кивнул.

– Вот и я говорю, что никакого. И выходит что?

– Что я шалопутный? – неуверенно выдал напрашивающийся вывод Фролов.

– Ну не совсем, – смутился Гаврила, решив, что, пожалуй, перебрал. – Человек-то ты, Александр Георгич, хороший. Но бездельный. Небо коптишь. Дети-то есть?

– Нет, – мотнул головой Фролов.

– Вот, – удовлетворенно подвел итог Гаврила. – Даже дитев нет.

– А у тебя? – вяло защитился режиссер.

– Была дочка. Так уехала, считай, годов восемь назад. А куда уехала, не знаем. Куда-то в Россию, вроде. В Петербурх, что ли. Ее там один из местных наших видел. Говорит, сын у ей родился. Внук, значит. А зовут…

Гаврила напрягся и с какой-то нечеловеческой мукой на лице выдавил:

– Даздрасмыгд.

И тут же сплюнул:

– Тьфу… бесовщина какая-то… язык поломаешь в трех местах.

– Да нет, – успокоил его Фролов. – Это просто «да здравствует смычка города и деревни».

– Смычка, – хмыкнул Гаврила. – А мне как прикажешь его называть? Даздриком или Смыгдиком?

И то и другое звучало отвратительно, и Фролов просто состроил кислую мину.

Гаврила вдруг как будто опомнился и поспешно добавил:

– Ты только Ольге про дочь не поминай. Переживает она сильно. Я ей говорю, раз не пишет, не приезжает, значит, так хорошо ей там, что и про родителей забыла. А эта, как начнет панихиду разводить, так хоть топись в ейных слезах. Баба, она и есть баба. А ты как думаешь?

– Про дочку? – растерянно отозвался Фролов. – Да конечно. Раз не пишет, значит, все хорошо.

Гаврила удовлетворенно кивнул.

Закончив беседу, Фролов пошел искать Никитина, но у Серафимы было пусто. Тогда Фролов направился к Тимофею. Там оператора тоже не было, зато Фролов впервые поболтал с Терешиным. Он показался ему человеком неглупым, хотя и нервным. Или Фролов просто попал не в то настроение. Любую тему Тимофей почему-то сводил к самоубийству, хотя толком сам не мог объяснить почему. Для оживления дискуссии они выпили какой-то крепкой обжигающей губы настойки, но беседа по-прежнему протекала в каких-то мрачных тонах. Фролов еще подумал тогда, что настроение человека – штука заразная. Причем, как ни странно, проще сбить приподнятое настроение, чем поднять опущенное. Наверное, потому, что осознание конечности жизни заложено в нас природой, и каждый невольно ориентируется именно на то, что ожидает его в конце пути. А может, как говорил один древнегреческий философ, вниз идти проще, чем вверх. Впрочем, возможно, Фролов и сам часто впадал в депрессии, и потому настроение Тимофея перекинулось на него с той же легкостью, с какой огонь перекидывается с одной соломенной крыши на другую.

Сейчас, лежа в сарае, Фролову почему-то захотелось разобраться в этой нелепице. В конце концов, что такое самоубийство, как не последняя, отчаянная и дурацкая попытка привлечь к себе внимание других людей. Дурацкая, потому что, к чему внимание, если ты все равно мертв? Отчаянная, потому что в этом есть какой-то высший альтруизм – да, требую внимания, хотя мне уже все равно. Это шаг, который заставит остальных на какую-то жалкую долю секунды подумать о тебе. Просто подумать. Вспомнить. Может, что-то понять. Какой бы жестокосердной не была покинувшая самоубийцу девушка, она всплакнет. Потому что, возможно, при жизни самоубийца был редкостной сволочью и причинил ей много горя, однако сейчас шансы слишком неравны. А всплакнула бы она хотя бы раз по нему, если бы он не ушел из жизни, а просто жил бы где-то до глубокой старости? Никогда. Ни разу. До самой смерти. Пусть он даже на коленях приползет к ней за сочувствием. Какие-то знакомые наверняка вспомнят. Может, даже придут на похороны. Хотя вряд ли бы вообще вспомнили о существовании этого самоубийцы, живи он где-то там. Гораздо удобнее существовать в мире, где все вроде живы или вроде мертвы, ибо ничто не напоминает о том, что они живы и ничто не указывает на то, что они мертвы. Как приятно удивленно вскинуть брови и спросить: «А он что, уже умер?!» – и тут же забыть. Не менее приятно удивленно вскинуть брови и спросить: «А он что, еще жив?» – и тут же забыть.

Причем забыть ровно до того момента, когда таки придет время спросить: «А он что, уже умер?» И потом уже забыть навсегда.

Остается, правда, один вопрос: зачем мне ваше внимание? Я всю жизнь его бежал. Всю жизнь от него прятался. Я хотел его иногда, да. Но не ежеминутно. Что может быть хуже постоянного назойливого внимания? Чего же я в таком случае добивался? Ломался и кокетничал, чтобы меня упрашивали? Гордо уходил, чтобы меня возвращали? Прятался, чтобы меня отыскивали? Не есть ли это тот самый эгоизм, высшей точкой которого и становится самоубийство. Упрек в вашей невнимательности. В том, что вы меня не оценили, недооценили, недолюбили. А кого ты сам дооценил и долюбил? Никого. Значит, что? «Назло папе, назло маме утоплюсь в помойной яме», как говаривала дочка одного фроловского знакомого? Да нет. Похоже, что даже не маме и не папе, а Богу. Именно. Месть Богу. Ты меня не спрашивал, когда мне рождаться, а я не буду спрашивать тебя, когда мне умирать. Ну а почему сразу месть? А, может, вполне законное и закономерное желание человека хоть на мгновение почувствовать себя вершителем собственной судьбы. Рождение уже не переиграть, жизнь, похоже, тоже. От тебя уже ничего не зависит. Осталась только смерть. Дай же мне хоть здесь что-то решить самому.

Уже давно стемнело, а Фролов все лежал с прилипшей к губам соломинкой и думал. С улицы через щели в досках доносился убаюкивающий стрекот цикад и собачья разноголосица: от робкого потявкивания до хриплого неутомимого лая. Иногда в эту беседу вклинивался Тузик. Валет интеллигентно молчал. Или спал. Небо перестало гудеть, но теперь уже тишина казалась непривычной. Фролов повернулся на бок, взбил солому поудобнее и закрыл глаза. В ожидании долгожданного забвения он мысленно попросил Бога-киномеханика не являть ему во сне Варю. От таких снов он всегда просыпался с комом в горле и набухшими от слез глазами. И долго потом переживал, восстанавливая в памяти сумбурную мозаику сна. На этот раз просьба была услышана. Правда, и спал Фролов отвратительно – ворочался, ерзал, то проваливался в забытье, то барахтался в какой-то тревожной дреме. И только под самое утро наконец успокоился и затих.

Командир партизанского отряда Трофимов сидел на поваленном дереве и дожидался возвращения Кузьмина. Уже стемнело, а тракториста все не было. Летчик Кантюков сидел рядом и молча курил. Время от времени он нервно бросал руку на бедро и ощупывал кобуру с пистолетом, а затем, словно успокоенный наличием оружия, снова глядел куда-то вдаль и курил. Там, за темным лесом что-то тревожно гудело.

– Зряшное это дело, – прервал наконец затянувшееся молчание Трофимов. – У нас пятнадцать человек, а мы лезем немца выбивать.

– Как положим немцев, уйдем, – хмуро ответил Кантюков, его раздражала нерешительность Трофимова.

– Положим ли…

– Отставить пораженческие настроения, – сурово отрезал Кантюков.

Трофимов подумал, что Кантюкова, видать, сильно приложило при падении, поскольку с каждым днем он становится все более и более агрессивным и неуправляемым. Фанатиков Трофимов недолюбливал и побаивался. Иногда он искренне жалел, что когда-то спрятал сбитого летчика у себя в погребе – не было бы этой каши.

Наконец, где-то неподалеку хрустнули ветки, и вскоре появился Кузьмин. Он шел, подволакивая правую ногу и вытирая взмокшее лицо рукавом. Кепки на голове не было. Поняв, что наконец добрался до своих, Кузьмин обессиленно опустился на землю. Трофимов с Кантюковым бросились к нему.

– Ты че, Васька? Живой?!

– Подбили гады, – проскрипел Кузьмин и стал озабоченно вертеть головой, нет ли рядом Ольги – увидев столь героическое ранение, она наверняка тут же бы в него влюбилась. Но Ольга в это время варила суп из стремительно таявших запасов крупы и картошки и приход Кузьмина пропустила. Зато прибежала влюбленная в тракториста Настя, которая начала было охать, но Кантюков ее быстро отогнал.

– А ну брысь!

Трофимов рванул кусок от собственной штанины и, присев на корточки, принялся перевязывать простреленную ногу.

– Немцы? – спросил он, разглядывая рану.

– Да хер их поймешь! – выругался Кузьмин. – Наши вроде. Видать, предатели. Один здоровый как кабан. В форме немецкой. Только она на нем вся странная. Наверное, немцы подобрать по размеру не смогли… Второй вроде тутошний, из села Тормаши. Только села-то такого тут нет. Так что тоже… пирожок с начинкой. Один за ножом полез, второй за автомат схватился. Ну, я их, конечно, уложил из пистолета. Только первый по ноге полоснуть успел…

– Ножом? – удивился Кантюков, глядя на подстреленную ногу.

– Да нет, автоматом.

– Как же автоматом, если автомат у второго был?

– Да говорю ж! Первый за ножом полез, а автомат у второго, а первый этот автомат…

Тут Кузьмин запутался, потому что объяснить все в деталях не имел ни сил, ни желания.

– Ничего, ничего, – успокоил Трофимов. – Разберемся. Главное, кость не задета. Только кровищи много. Повезло, считай.

– Ну, а немцев-то много в деревне? – спросил Кантюков.

– Завались.

– Завались – это с бабой на завалинку, – отрезал летчик. – Говори яснее.

– Да он мне так сам и сказал. Завались – и все тут. Думаю, не меньше роты. Ну, плюс предатели нашенские.

– Значит, человек шестьдесят.

– Значит, вроде того.

– Справимся, – уверенно заключил Кантюков.

– Супротив пятнадцати? – хмыкнул Трофимов.

– Именно так.

– Если только у них не вся деревня в предателях.

– Тут главное – эффект неожиданности, – уверенно заключил Кантюков.

Трофимов вздохнул, но спорить с летчиком не стал, поскольку давно чувствовал себя командиром отряда только номинально.

– А с техникой что? – спросил Кантюков у Кузьмина.

– Видать, полный порядок.

– Видать – это бабе дать, – снова передразнил его летчик и даже сплюнул с досады: – Ни хера ты, Кузьмин, не узнал.

Кузьмин растерянно перевел взгляд на Трофимова, но тот только развел руками.

– Ладно, – сказал Кантюков, сменив гнев на милость. – Как рассвет забрезжит, двинемся. А то в темноте только потопимся в болотах этих. Но подбираться начнем заранее.

Тем временем добрел до своих и раненный в плечо Захарченко. Он доложил майору Криницыну о том, что в Невидове орудуют фашисты, среди которых есть и перебежчики-предатели. Точных цифр он, как и тракторист Кузьмин, предоставить не мог, а только повторил то, что ему сказал Бобер – «много».

Криницын покачал головой.

– Наобум лезем.

Затем вызвал лейтенанта Муху и приказал собирать солдат.

– В шесть утра начнем штурм, – сказал он.

Муха кивнул и исчез.

Уголовник-рецидивист по кличке Рельса сидел на поленнице и пел, вглядываясь в стремительно темнеющее небо. Вокруг царила тишина, нарушаемая только вялым тявканьем собак и собственно пением Рельсы. Спать почему-то не хотелось. Хотелось бабу, но бабы в Невидове оказались несговорчивыми, а насильничать – тем более после того, как Шнырь у всех на глазах вышиб мозги Балде, – Рельса не решался. И потому он просто тихо пел, вкладывая всю свою тоску по женской ласке в слова, которые никак с этой тоской не сочетались: «Я порезал суку поделооооом, и шмонай теперь меня, конвооооойный, ведь иду я по статье разбоооооойной, жизнь моя идет на полный слоооом».

Неожиданно откуда-то с окраины донесся звук выстрелов: сначала несколько одиночных, следом автоматная очередь. Вялое тявканье собак тут же перешло в хриплый агрессивный лай.

Рельса резко прервал пение и привстал, поправяя трофейный «Шмайсер».

«Наши, что ли, бузят?» – подумал он, всматриваясь в вечерний пейзаж. Затем осторожно двинулся к калитке, а оттуда по улице в сторону уже смолкнувших выстрелов. Поручиться за правильность направления он не мог, но все его тело жаждало действия, и потому он просто шел, стараясь не отвлекаться на всякого рода сомнения. Иногда останавливался и прислушивался, крутя головой и пытаясь поймать отдаленные звуки. Но, кроме гавканья деревенских псин, ничего не слышал и шел дальше. Выйдя на пригорок, он остановился и стал озираться. Глаза, привыкшие за лагерные годы к короткому пасмурному дню и длинной ночи, быстро нащупали странную примятость травы ближе к склону. Рельса осторожно подошел к подозрительному месту. Там виднелись свежие пятна крови и следы борьбы. Рядом валялась немецкая офицерская фуражка. Чуть дальше Рельса обнаружил несколько окурков, а также оброненную Кузьминым кепку. Он поднял ее и понюхал, словно собирался по запаху найти ее владельца. Но кепка ничем примечательным, кроме пота, не пахла. Рельса убрал ее в карман – вдруг пригодится как улика – а после, видимо, для сравнения снял с себя немецкую пилотку и тоже ее понюхал. Она пахла примерно так же. Что делать дальше, он не знал. Следы расходились. Одни вели по пригорку вниз к Лысой опушке и болотам, другие сильно левее, но, естественно, тоже к болотам, поскольку болота были везде. Причем и в первом, и во втором случае на траве виднелись бурые капли крови. Рельса вернулся на место наибольшего кровопролития. Там крови было столько, что оставалось только удивляться, как раненый умудрился уйти или уползти. Именно от этого места тянулась наиболее явная бурая дорожка. Рельса решил, что потерявший столько крови не мог уползти далеко, и потому надо идти именно в этом направлении. Следы привели Рельсу на пригорок и оттуда вниз.

«Куда ж ты уполз-то?» – думал он, спускаясь по склону к болотам. На всякий случай покрепче перехватил свой «Шмайсер», снял затвор с предохранителя и положил палец на спусковой крючок.

Вскоре он вышел на тропинку, которая вела аккурат промеж болотного разлива. Тут-то Рельса и заметил чью-то одинокую фигурку, сидевшую на одной из кочек и вглядывающуюся в темную воду. Рельса вскинул автомат и крикнул:

– Эй, ты! А ну грабли к небу!

Человек испуганно дернулся всем телом и повернулся.

– Какие грабли?

– Руки, руки подымай!

Сидевший поднял руки и медленно привстал.

– А ну отвечай, кто такой.

– Клим я, – ответил человек и скосил глаза на воду – не собирается ли Бобер всплыть в самый неподходящий момент.

– Это из комендатурской хазы который?

– Ага, – кивнул Клим и с тоской посмотрел на огромный пузырь, который неожиданно всплыл и лопнул на поверхности болота. Казалось, Бобер мужественно держал этот остаток кислорода до последнего.

– А здесь что делаешь? – спросил Рельса, не обратив внимания на пузырь. – На раненого ты че-то не больно похож.

– Так это, – замялся Клим, – сижу вот… гуляю…

– Сижу-гуляю, говоришь?

Рельса осторожно подошел еще ближе.

– Интересно получается. Ты сам не ранен, а след-то прямо под тобой теряется. Что на это скажешь?

Но на это Клим ничего не сказал, а лишь опустил глаза. Рельса, подойдя вплотную, быстро обшарил карманы Клима.

– Не бзди, а то маслину всажу с полпинка. А это еще что?!

Он выудил из кармана климовского пиджака пачку сигарет и зажигалку.

– Так ясное дело, – ответил Клим, понимая, что, кажется, влип. – Курево и огонь к нему.

– Огонь, говоришь, – задумчиво сказал Рельса, разглядывая зажигалку. И вдруг по его лицу пробежала нервная судорога.

– Ах ты, паскуда! Это ж, блять, Бобра зажигалка! Я еще хотел ее на карточку со шмарой голой выменять! Где Бобер, сука, отвечай! Иначе прямо здесь кончу – перднуть не успеешь.

Клим затрясся, но от страха не смог выдавить из себя ни слова.

Рельса посмотрел на березовый сук, валявшийся рядом, затем покосился на воду.

– Ааа! – неожиданно заверещал он. – Утопил, блять, Бобра, вошь болотная!!! За зажигалку с куревом замочил?!

– Да не трогал я его, – наконец, залепетал Клим. – Он уже мертвый был.

– Зачем же ты его утопил, гнида навозная?

– Так чтоб не подумали, что это я.

– Что?! Аа… ну да. Это ты, блять, пиздец, как хитро придумал. Теперь-то, конечно, никто не подумает… Кроме, блять, меня!

– Ей-богу, не я это! – закричал Клим, как будто, наконец, набрал достаточно воздуха для крика.

– А кто?!

– Да шатались тут двое. Видать, не поделили чего. Ей-богу, не я это!

– Это на какой зоне тебя, бацилла глюкозная, учили людей мертвых топить? Откуда я знаю, что ты не следы заметаешь, клоп ты деревенский? Пришпилить бы тебя прямо здесь, да только хер тебя знает, с каким ты подвывертом. Пусть Шнырь с тобой возится. А ну давай в деревню! И грабли! грабли за спину! А то я смотрю, вы тут все с виду смирные, а людей щелкаете, что вшей тифозных.

И Рельса ткнул перепуганного Клима дулом в живот. Клим ойкнул, но возражать не стал, а послушно поплелся в деревню.

Шнырь был немало изумлен, когда в распахнутую дверь ввалились перепуганный (а, главное, трезвый) Клим, а следом Рельса.

– Че за кипеш? – поморщился Шнырь.

– Этот хрен ушастый Бобра загасил, сука буду. А потом в болоте утопил. И еще, бля, кино мне рассказывает. Вроде, Бобра кто-то другой порешил, а он только труп в воду сбросил. А у самого зажигалка бобровская.

– Пистолет, что ли? – нахмурился Шнырь.

– Да не пистолет, а зажигалка в смысле зажигалка.

– Ша, Рельса, – остановил его жестом Шнырь. Затем посмотрел на Клима.

– За что ж ты его, Клим, а?

– Ей-богу, не я, – побледнел тот. – Я только утопил, чтоб не подумали чего. А его, видать, те двое убили.

– Какие еще двое?

– Да околачивались там двое, все расспрашивали, что да как. А ваш этот с ними потом болтал.

Шнырь переглянулся с Рельсой.

– Это да, – кивнул Рельса. – Там чинарики разные валялись, следы всякие и вот кепку кто-то обронил.

Рельса вытащил из кармана кепку и показал. Клим испуганно покосился на «улику».

– Твоя? – кивнул Шнырь на кепку.

– Не, – отчаянно замотал головой Клим.

– А глубоко там, где Бобер?

– Я дна не нащупал. Потому туды его и сбросил.

– Надо бы поднять Бобра, – задумчиво сказал Шнырь. – Завтра пошарим. Где эта зажигалка-то?

– Вот, – показал зажигалку Рельса.

– Верни. Все равно она теперь Бобру ни к чему.

Рельса нехотя вернул Климу зажигалку.

– А пока отведи гражданина в сортир. Там Помидор с Лешим авто сторожат. Пусть заодно и за ним присмотрят. И сняли бы вы эту форму. А то напялили… Как додики… Ну колеса, ну шкеры. Это я еще понимаю. А остальное-то? Ходите, как в цирке клоуны. Ну, пилотка-то тебе на кой хер?

– Так это, – смутился Рельса. – Фартово ж.

– Фартово – это, блять, кассу забомбить и не засыпаться. Или с биксами в Крыму отдыхать и у местных фраеров лопатники шарахать. А это не красиво… Это так. Ладно, надоели вы мне оба. Все. Не отсвечивайте.

Рельса кивнул и схватил Клима за ворот.

– Пошли, морда! На очке сегодня кемарить будешь.

– До свидания, – почему-то попрощался со Шнырем Клим.

Но Шнырь ничего ему не ответил. Он уже понял, что сгущаются тучи и надо уходить. Вопрос был только в спешности ухода. Натренированный за годы недоверия к людям нюх говорил, что уходить надо немедленно, то есть сейчас. Но сбор уголовников так и так займет время – не проще ли выждать пару часов?

Впервые в жизни Шнырь не прислушался к внутреннему голосу, решив дождаться первых лучей солнца. Впервые он ошибся.

Глава 35

В то время, когда Клим сидел в сортире под присмотром Помидора и Лешего, а отряд Трофимова и рота Криницына готовилась к штурму Невидова, Фролов ворочался на колючей соломе, пытаясь уснуть. Однако стоило измученному организму провалиться в глубокий сон, как все испортил Никитин.

Фролов не сразу понял, что его дергают за ногу. Наконец, вздрогнул и с трудом открыл слипшиеся глаза. Прямо перед ним была голова оператора. Его выгоревшие волосы просвечивал утренний зыбкий свет, образуя что-то вроде кривого нимба. Никитин стоял на лестнице и дергал Фролова за ногу.

– Да проснись же, Александр Георгич, бляха-муха!

Фролов, наконец, вырвался из цепких лап Морфея и откинул голову с тихим стоном.

– Как будто и не спал вовсе… Сколько время-то?

– Да черт его знает. Пятый час, вроде.

– Господи… Ну и рань… Что стряслось-то?

– Пойдем на местный аттракцион глянем.

– Какой еще аттракцион? – зевнул Фролов и потянулся, сладко крякнув.

– Тимоха пошел на пруд топиться.

– Чего это он? – удивился Фролов, окончательно проснувшись.

– Да это у него обычное дело. Горе от ума. Ходит топиться, и все тут. А местные его спасают.

– То-то он мне на днях все про самоубийство рассказывал. Но причина-то есть или так, от нечего делать?

– Да мастерил он там что-то, у него не вышло. А потом почитал энциклопедию медицинскую, решил, что болен. Одно к одному, короче. У тебя так не бывало, что ли?

– А у тебя что, бывало? – удивился Фролов.

– Пока нет.

– Ну и у меня нет.

– Значит, все впереди. Ну так как, идешь?

– Ну пошли, – пожал плечами Фролов и пригладил пятерней взъерошенные волосы. – Власть-то за ночь не переменилась?

– Да нет вроде, – ответил оператор, и его голова исчезла.

– Уже неплохо.

К пруду, где топился Тимоха, Фролов и Никитин шли быстро. Никитин насвистывал какую-то мелодию. Фролов молчал, чувствуя, что вслед за телом просыпаются и улегшиеся за ночь мысли.

«Вот иду я к какому-то пруду в какой-то деревне смотреть, как топится какой-то человек. И даже очень хороший человек. Поскольку я с ним пил и о жизни говорил. Но не чувствую я к нему никакого сострадания, хотя должен был бы. Может, правда, потому что я сам внутри пуст и даже к себе особого сочувствия не испытываю. А скорее, потому что, раз он топится не в первый раз, значит, это что-то вроде необходимого выпускания душевного пара, который давит творческого человека изнутри, срывая клапаны и взрывая котлы. В таком случае ему можно позавидовать, потому что мой пар выходит регулярной тонкой струйкой и даже накопиться не успевает».

У пруда уже толпились все невидовцы, включая баб и детей – видимо, аттракцион и вправду был всеобщим. Не видно было только Клима, хотя он, несмотря на свою природную независимость, всегда являлся на подобные деревенские сборища. На деревянном мостке, где бабы обычно стирали белье, стоял Тимофей, на шее у которого висел внушительных размеров камень. Тимофей молчал и исподлобья глядел на невидовцев. Со стороны это выглядело так, словно не он сам, а невидовцы приговорили его к смерти, навроде тех средневековых колдунов, которых бросали в воду с камнем на шее, а потом смотрели: если выплывет, значит, продался Дьяволу, а если утоп, значит, ошибочка вышла – хороший был человек. Выплывшего, естественно, все равно убивали – зря, что ли, время на проверку тратили?

– Ишь ты! – восхищенно воскликнул Никитин, словно был скульптором, любующимся своим творением. – Тимоха-то красиво стоит. Прям Чапай.

– Чапай без камня тонул, – сухо заметил Фролов.

– А поза какая. Прям хоть сейчас в кино снимай.

– Вот и снял бы, – буркнул Фролов, который не видел ничего достойного восхищения во всей этой сцене, да и вообще был в крайне подавленном настроении. Кроме того, чесалось небритое лицо и ныли нечищеные зубы, поскольку в Невидове о зубном порошке отродясь не слыхали, предпочитая больные зубы либо лечить травами, либо просто рвать кузнечными клещами.

– Ой, Тима-Тимоша! – причитала жена Терешина Галина. – Сколько ж можно меня мучить?! Ну это ж никакое сердце не выдержит. Второй раз за месяц! Ну не работает твоя труба, ну и хрен бы с ней. Новую сделаешь!

– Это какая у него труба не работает? – хохотнул кто-то в толпе, но смех не поддержали – невидовцы умели ценить драматичность момента.

Тимофей тоже молчал.

– Ты скажи, – продолжила Галина, – может, обиделся на что? Так ты прости. В сердцах чего не ляпнешь.

– Да, Тимоха, – поддакнул Михась. – Вода-то нынче студеная. Ключ, видать, забил снова. В прошлый раз Гаврила тебя вытаскивал, так через то простудился. С неделю его, бедолагу, кашель не отпускал. А тогда и вода, как молоко, была. Ты б лучше вешался, что ли. Все как-то не так тревожно.

– Тьфу на тебя! – плюнула в сторону деда Галина. – Ты что ж городишь, хрыч старый? Вешаться предлагаешь?

– Да я ж о себе разве? – растерялся Михась. – Я о людях забочусь.

– Не, Галь, – встряла жена Гаврилы Ольга. – Михась прав. Я своего в прошлый раз, почитай, неделю отхаживала – так простыл, аж думала, помрет.

– Во-во, – поддержал ее Игнат. – Ты ж пойми, Галина, мы ж не против, мы завсегда спасем, но уж больно вода студена с утра. Или пущай ближе к вечеру топится, как в позапрошлый раз. Тогда и вода была хороша, и мы сами помылись.

– Верно, – загудела толпа.

– Что «верно»-то? – возмутилась Галина. – Вы помыться пришли или человека спасать? Или, может, в следующий раз ему вообще в баню пойти топиться? Чтоб все заодно и попарились?

Толпа обиженно замолчала.

– Ну это ты зря, – заметил Сенька Кривой. – Зачем нас так-то? Мы ж от чистого сердца.

– От чистого! – передразнила его Галина. – Очень чистого. То-то я гляжу, вам все помыться хочется.

Игра слов, в который слышался упрек, смутила присутствующих. Краем глаза Фролов заметил, что кое-кто из мужиков уже загодя скинул рубаху – видимо, дискуссия подобного рода шла не в первый раз и тоже была своеобразным неменяющимся ритуалом, финал которого был известен.

– Ты б, Тимоха, сказал что напоследок, – неожиданно пожурил «утопленника» Михась. – А то в прошлый раз такую речь толкнул – любо-дорого.

– А что вам говорить-то? – неожиданно «обрел голос» Тимофей. – Вам что в лоб, что по лбу. Говорю, давайте электричество сооружу, вы ни в какую. Радио вам сделал, и обратно недовольны. Труба что? Труба – ерунда. Новую сделаю. Мне ж обидно просто. Там калитку поправь, там замазку для окон сделай. А я что? Я ничего. Я делаю. Но только это ж каждый дурак сможет. А в прошлом году я предлагал электричество из ветра делать, вы что? Вы ж только отмахнулись. А топливо из коровьего дерьма? Да ну вас… Как что интересное вам предлагаю, так вы носы воротите.

– От дерьма-то, – добавил все тот же юморист, но и на этот раз шутку никто не поддержал.

– Мы больше не будем, – заблеяла толпа, но, кажется, тоже согласно установленной традиции.

Тимофей только махнул рукой.

– Не понятый временем и народом творец, – шепнул Никитин Фролову на ухо. – Леонардо да Винчи.

– Очень смешно, – огрызнулся Фролов. – Только мне его и вправду жаль. Я бы сейчас с удовольствием к нему присоединился.

Толпа затихла в ожидании продолжения.

– И потом я это… болен я, – сказал Тимофей и пояснил деловито, хотя и несколько неуверенно:

– Смертельно.

– Ну, раз смертельно… – начал было Игнат, но его перебила Галина.

– Да ну какое там «смертельно»?! Опять начитался циклопедией своей!

– Все, – хмуро отрезал Тимофей. – И спасать меня не надо. Дайте уйти спокойно.

И повторил еще раз:

– Все.

– Коротко че-то на этот раз, – критично заметил Михась, но Тимофей уже не слушал.

Он разбежался по мостку и под дружный вздох толпы сиганул в пруд. Брызги полетели в разные стороны. Дети радостно завизжали. Самых малолетних некоторые бабы разворачивали лицом к пруду, щекоча им животики и приговаривая сюсюкающими голосами: – Смотри… Дя-дя… Дя-дя что? Дя-дя прыгнул. Буф!

Младенцы расплывались в улыбке и пускали слюнявые пузыри.

Несколько мужиков, среди которых был и стремительно стянувший брюки Гаврила, побежали к пруду. К ним присоединился и знакомый Фролову мужик с больным ухом. В трусах и ушанке он смотрелся особенно колоритно. Нырять он, видимо, тоже собирался в ушанке.

– Погодь, – сурово остановил спасателей Михась. – Не речка – не унесет. Дайте наглотаться сперва. А то в прошлый раз вытащили быстро, так вот вам нате – через две недели снова здесь.

– Изверг, – отпихнула Михася Галина и сама полезла в воду.

Выждав пару секунд, Михась дал отмашку и мужики бросились в пруд. Галина, поняв, что будет мешать, полезла обратно. Остальные невидовцы столпились на берегу и стали наблюдать за спасением. Как водится, тут же нашлись советчики.

– Справа, справа заходи! Вон туда, где круги пошли!

– Да не толкайтесь вы, черти! Вы в обхват его берите!

Спасатели фыркали и отмахивались.

– Дали б ему, что ли, и вправду утонуть, – сказал Фролов, задумчиво глядя на возню в воде. – А то спасают, чтоб потом заново утопить.

– Садист ты, Александр Георгич, – усмехнулся оператор, который только что заметил стоявшую поодаль Серафиму.

– Станешь тут, – сказал Фролов, но уже в пустоту, поскольку Никитина уже не было. Теперь он стоял с Серафимой, обхватив ее сзади руками. Та доверчиво запрокинула свою голову, посмотрела снизу на лицо оператора и быстро чмокнула в губы.

«Тоже кино можно снимать», – безо всякой иронии и с какой-то болезненной ревностью подумал Фролов, глядя на эту сцену.

Тем временем мужики уже нащупали Тимофея и радостно подняли его тело над поверхностью воды, демонстрируя зевакам. Камня на шее не было. Видимо, сняли под водой. Толпа радостно заулюлюкала. Младенцы, еще недавно радостно смеявшиеся, почему-то тут же разревелись. Но в тот момент, когда фыркающие мужики стали тащить тело Тимофея к берегу, со стороны деревни донеслась стрельба: несколько выстрелов и автоматная очередь. Затем раздался взрыв. После снова стрельба и снова взрыв. Послышалось недружное «ура» или просто «а» – разобрать было трудно.

Невидовцы как один повернули головы к деревне и замерли. Мужики, откачивающие Тимофея, тоже застыли. Тимофей благо уже пришел в себя и теперь сидел на земле, кашляя и отхаркивая воду.

– Че это? – удивилась Серафима и испуганно посмотрела на Никитина.

Никитин бросил взгляд на Фролова, но тот и сам напряженно всматривался в утренний пейзаж.

Какая-то баба с младенцем вдруг охнула и рванула в сторону деревни, но дед Михась резко перегородил ей дорогу, поймав в расставленные руки.

– Куда летишь, дура?! – хрипло осадил он ее. – Под пулю угодить хочешь? Или дите на тот свет быстрее справить?

– Хозяйство ж там, – растерянно пробормотала баба.

– Хозяйство у тебя на груди, а остальное, даст бог, приложится.

Реплика Михася пришлась как нельзя кстати, поскольку не удержи он тогда бабу, рванули бы все. Хотя и непонятно зачем. Вилами, что ли, дома защищать?

– Стоим здесь и ждем, – сурово приказал Михась. – Тут либо немец со стороны Кривой сосны наступил, то ли наши со стороны Лысой опушки поднялись. А мы тута покамест обождем.

Люди столпились на берегу и стали ждать. Тимофей шмыгал носом и отплевывал воду. Галина, присев на корточки, гладила его по голове. Михась курил самокрутку и, щурясь, поглядывал в сторону деревни. Никитин сидел на земле, приобняв Серафиму. Фролов то вставал, то садился, то начинал задумчиво ходить кругами вокруг березы.

Еще с четверть часа из деревни доносился треск автоматов и отдельные крики и хлопки.

– Главное, чтоб не пожгли, главное, чтоб не пожгли, – твердила, как молитву, жена Гаврилы, Ольга, качаясь из стороны в сторону.

– Да не колыхайся, дура! – осадил ее Гаврила, выжимая мокрую бороду.

Остальные бабы, испуганно вытаращив глаза, похоже, бормотали то же, что и Ольга.

Когда все стихло, Михась приказал выждать еще с полчаса, а только затем разрешил трогаться.

Шли неровно. Кто-то спешил, кто-то, наоборот, плелся позади, видимо, опасаясь возобновления стрельбы.

Когда поднялись, ахнули. Дома, слава богу, стояли нетронутыми, если не считать нескольких выбитых окон и кое-где поцарапанных шальными пулями заборов, но на улицах лежали мертвые и дымился снесенный, видимо, взрывом гранаты телеграфный столб с радиоточкой.

– Капут твоему радиву, – сказал Михась Тимофею. – Отпелось.

– Да и хер бы с ним, – отмахнулся Тимофей, который, как и все, находился под впечатлением от увиденного и даже забыл о своем недавнем прыжке в пруд.

Половина убитых были в военной форме. Остальные в гражданском. Среди тел, впрочем, не было ни одного раненого – видимо, кто мог ползти, уполз. Или был унесен. Никто не стонал и не кричал. В сочетании со столь кровавой картиной тишина производила особенно жуткое впечатление.

– Василеооок!!! – вдруг истошно завопила какая-то баба и бросилась через дорогу к зарослям крапивы.

От ее крика вздрогнули все.

– Жалко Василька, – сказал Игнат и поковырял пальцем в носу.

– Да, – согласился кто-то. – Пришибли, значит. Бедолага. Он-то уж совсем ни при чем был.

– Что на роду написано, то и сбудется, – завершил диалог Игнат и стряхнул с пальца козявку.

«Сына убили, – подумал Фролов, сглотнув ком в горле. – Или мужа».

Но Васильком оказался тот самый хряк, который периодически гулял по улицам Невидова и который в свое время первым встретил новоприбывших Фролова и Никитина. Видать, и его шальная пуля зацепила.

У дома Гаврилы по-прежнему стояла их казенная «эмка». Только теперь она была изрешечена автоматной очередью. Позади нее, раскинув руки, лежал молодой парень. Судя по одежде, не военный. Левая нога у него была неестественно изогнута и оголена до колена. На колене виднелась окровавленная повязка. Похоже, он был до этого ранен в ногу – вряд ли он стал бы перевязывать ногу в пылу сражения. Напротив забора Серафимы, раскинув руки, лежали трое мертвых красноармейцев. А неподалеку, сплетясь в последней рукопашной, Кулема, а на нем могучего телосложения солдат. У солдата из перекошенного рта неспешными толчками капала черная кровь, заливая лицо лежащему снизу Кулеме, а в животе торчал нож – видимо, Кулема успел перед смертью пырнуть противника. У самого же Кулемы были выпучены глаза, которые особенно страшно выглядели на залитом черной кровью лице. Так в обнимку и отправились на небо.

Во дворе бывшей комендатуры, а ныне снова Климова дома, лежали присыпанные рыхлой землей Помидор и Леший. Неподалеку, коптя воздух черным дымом горящей резины, лежал опрокинутый мотоцикл. Рядом виднелась небольшая воронка от взрыва гранаты. Грузовик, однако, стоял нетронутый.

У калитки лежал растерзанный автоматной очередью труп Шныря. Похоже, Шнырь даже не успел толком одеться со сна. На нем была только майка и брюки. Из штанин торчали худые босые ноги. Короткостиженые волосы Шныря были усеяны мелкими осколками, отчего голова его как-то неестественно весело поблескивала на солнце, словно была украшена драгоценными камнями. Рядом с трупом стоял Клим и нервно приговаривал, покачивая головой: «Дела…»

Только сейчас Фролов вспомнил, что Клима не было на пруду. Похоже, это вспомнил не он один. К Климу мгновенно бросились с расспросами. Но почти тут же отпрянули – от Клима за версту несло дерьмом.

– Че это ты, Клим? – спросил Сенька Кривой, поморщившись, от чего его лицо стало еще более кривым. – Обосрался, что ли, от страха?

– Сам ты обосрался, – обиделся Клим. – Прятался просто.

– В говне? – удивился Сенька.

– Да подожди ты с говном-то, – оборвала Сеньку Лялька.

Клим почесал затылок.

– Да что я мог видеть? Я ж в сортире всю ночь проторчал. Посадил меня под замок главный ихний. Потом слышу голоса и шум. Спрашиваю у этих, что меня сторожили: «Че там?» А они говорят, что ваши, мол, деревенские на пруд потянулись. Ну, я сразу понял, что Тимоха топиться пошел. А через полчаса такое началось. Сначала шандарахнуло где-то, а потом рядом началось, а потом стрельба пошла. Все орут, кричат. Я, не будь дураком, в очко и нырнул. И правильно сделал. Вон как сортир-то разнесло. Одни щепы остались.

– М-да, – хмыкнул Михась. – По уши в говне сидючи и вправду хрен два что увидишь. Иди помойся что ли. А всем остальным такой наказ. Чтоб пошли домой и принесли по лопате. А я свою телегу подкачу. Будем трупы собирать. По такой жаре они вмиг вонищу до небес подымут.

– Это что ж такое? – возмутился Ленька. – Они тут помирать сотнями будут, а мы их всех хорони?

– Ты вопилку-то свою замуруй, – цыкнул на него Михась. – Люди все-таки. А людей хоронить положено. Это они пусть друг дружку в болоте топят. А у нас свои законы. Без власти мы теперича. Ну и слава богу.

Он повернулся к церкви и перекрестился. К удивлению Фролова, следом повернулись и все остальные. И тоже перекрестились.

А Никитин наклонился к Фролову и прошептал горячей скороговоркой:

– Сегодня вечером самое время для побега. Власти никакой. Гуляй не хочу. Грузовик целый. А то, сам понимаешь, не ровен час, опять кто-то придет.

– Хорошо – кивнул Фролов.

Глава 36

На самом деле бессмысленного кровопролития можно было бы избежать, если бы не злая шутка судьбы.

Кузьмина, раненного в ногу, командир отряда Трофимов сначала «списал» – сказал, чтоб тот с Ольгой и Настей в лесу оставался. Предложение было, конечно, заманчивым (практически наедине с Ольгой – редкая удача), но Кузьмин был горяч и боялся обвинений в трусости. Тем более что в этом направлении уже пару раз намекнул летчик Кантюков, считавший, что Кузьмин провалил боевое задание и просто сбежал, напоровшись на первый пост. В итоге хромающий Кузьмин отправился вместе с отрядом на операцию.

В то же время майор Криницын считал, что раненого Захарченко следует отправить в тыл, поскольку пробитое кузьминской пулей плечо начало гноиться, а никаких лазаретов в округе не было, да и быть не могло, поскольку вокруг были только немцы. Но Захарченко упрямо твердил, что пойдет в бой, пусть даже и ползком, и Криницын, скрепя сердце, уступил.

В пять утра отряд Трофимова и рота Криницына, не подозревая о существовании друг друга, подошли к окраине Невидова. Отряд – со стороны Лысой опушки, рота – чуть севернее, со стороны Кривой сосны.

В деревне в это время Тимоха суетливо натягивал брюки и отбрыкивался от причитающей жены, умоляющей мужа не мучить ее и не топиться. В соседнем доме от их криков проснулся большой Петр (как его называли односельчане, чтобы не путать с Петром маленьким, сыном большого Петра). Услышав шум ссоры у соседей, которые никогда не ссорились за исключением Тимохиных суицидальных депрессий, он приподнял голову и ткнул локтем спящую рядом жену.

– Че такое?! – запаниковала та спросонья.

– Тимоха щас топиться пойдет. Точно тебе говорю. Буди людей.

Через четверть часа невидовцы, зевая и на ходу натягивая брюки, юбки, туфли и прочую одежку и обувку, двинулись к пруду, что располагался на севере деревни. Там уже готовился к самоуничтожению Тимоха.

Тем временем партизанский отряд Трофимова и свежеукомплектованная рота майора Криницына начали наступление – каждый со своей стороны.

Трофимовцы первым делом наткнулись на Рельсу, который от нечего делать бродил по пригорку, выискивая дополнительные доказательства вины или невиновности Клима. Он был так сосредоточен на своих поисках, что не сразу заметил приближение врага (если слово «враг» здесь употребимо). Отряд же, в свою очередь, залег, ожидая приказа командира.

– Это че за немец такой? – шепнул Трофимов Кузьмину. – Китель и пилотка немецкие, а сам в штанах облезлых.

– Так я ж говорю, – не смутился Кузьмин. – Тут полдеревни – предатели.

Поразмыслив, Трофимов решил немного потянуть время – нечего поднимать шум раньше времени.

Солдат же, наступавших с северной стороны под командованием майора Криницына, тем более никто не заметил. Поскольку за эту сторону отвечал уголовник по кличке Губа, а он, еще с вечера перебрав самогона, заснул прямо у телеграфного столба в центре деревни. Так, не встретив на своем пути никакого сопротивления, в Невидове чуть раньше залегших в кустах партизан.

– Че-то тихо, – шепнул лейтенант Муха Криницыну, разглядывая пустынные улицы.

– В тихом омуте черти водятся, – ответил майор, смущенный, впрочем, тем, что на улицах и вправду не было видно ни техники, ни бронетехники, ни постов.

– Может, ушел немец-то, а? – спросил Муха.

– Может, и ушел. Наше дело – взять деревню. А есть в ней немцы или нет, нам без разницы.

В этот момент они заметили спящего у телеграфного столба Губу. На нем, как и на прочих уголовниках, была немецкая форма.

– А ты говорил «нет», – тихо сказал Криницын и приказал рядовым Мошкину и Кузнецову взять немца, но без лишнего шума.

Те осторожно направились к ничего не подозревающему Губе, выставив вперед штыки.

– Что-то небрит для немца-то, – сказал Муха. – И форма, как на пугале, сидит.

– Разберемся, – хмыкнул Криницын. – А ты, лейтенант, бери Захарченко, пусть он покажет, где у них тут комендатура. А потом начинайте обрабатывать дома.

– Языков брать?

– Ну, это как получится. У меня приказ деревню освободить. Так что патронов можешь не жалеть.

Муха кивнул майору и повел за собой большую часть роты.

Тем временем Трофимов решил, что ждать дольше нечего. Рельса бродил туда-сюда и уходить явно не собирался. Трофимов жестом приказал одному из Дергуновых «снять» немца, поскольку Дергунов-младший считался в отряде лучшим стрелком.

– Как снимем этого, сразу бегом вперед, – сказал Трофимов остальным.

Дергунов приладил к плечу деревянный приклад винтовки и стал целиться. Снять такую малоподвижную мишень показалось ему делом плевым, однако эта уверенность его и подвела. В тот момент, когда его указательный палец начал медленно, но верно давить на спусковой крючок, Рельса вдруг радостно вскрикнул и резко нагнулся – видимо, нашел какую-то важную улику. Дергунов не сумел в последнюю секунду сдержать крючок. Механизм пришел в действие, и раздался выстрел. Рельса почувствовал, как что-то чиркнуло и обожгло правое ухо. Обладая большим опытом в делах, где на кону стояла жизнь, он не стал терять время и озираться, а сразу рванул в сторону деревни, крича на ходу что-то про шухер. Дергунов выстрелил ему в спину, но снова промахнулся.

– Эх, блять, Дергунов, – выругался Кантюков. – Вильгельм Телль хренов.

– Вперед, ребята! – крикнул Трофимов, и партизаны, вскочив на ноги, побежали к пригорку. Последним бежал хромой Кузьмин.

Спящий у телеграфного столба Губа, хоть и выпил с вечера, но сон имел чуткий. Услышав выстрелы, он дернулся и открыл глаза. В паре метров от него стояли два красноармейца, один из которых сжимал в руке нож. За их спинами виднелись еще солдаты, наблюдавшие за этой сценой издалека. Спросонья разбираться, в чем дело, Губа, ясное дело, не стал.

– Аа, обложили гады! – завопил он и быстро передернул автомат. После чего, не целясь, полоснул перед собой стрекочущей очередью.

Мошкин и Кузнецов приняли на себя большую часть пуль и тут же рухнули на землю. Зацепило и нескольких солдат, стоявших сзади. Остальные оказались явно не готовы к такому повороту.

Воспользовавшись смятением солдат, Губа молнией метнулся к ближайшему плетню с воплем: «Шухер, пацаны! Тикаем!» Сиганул через изгородь и исчез.

– Вперед! – зычно выкрикнул Криницын и побежал за Губой.

Солдаты, ощерившись винтовками, рванули за командиром.

В это время на другом конце улицы появился запыхавшийся Рельса, который уже понял, что дело – швах. Сначала метнулся в сторону комендатуры, чтобы предупредить Шныря, но, увидав бегущих к комендатуре солдат во главе с Захарченко, передумал – «самому когти надо рвать, а не людей поднимать». Он побежал огородами, не разбирая дороги и путаясь в густой сорной траве, но через пару минут наткнулся на солдат. Четверых ему удалось уложить на месте автоматной очередью, но пятый метким выстрелом попал Рельсе в шею, и тот рухнул оземь, забившись в предсмертной агонии.

В этот момент в деревню ворвались партизаны. Стрельба в деревне и крик Губы только подстегнули их. Они посчитали, что их просто засекли и теперь пытаются поднять тревогу.

Шнырь, как и большинство уголовников, спал чутко, поэтому, услышав первые выстрелы, тут же вскочил и принялся натягивать штаны. В эту секунду подкравшийся к комендатуре Захарченко, наконец, исполнил свою заветную мечту и метнул гранату во двор. Раздался оглушительный взрыв, и стоявший у крыльца мотоцикл, подхваченный взрывной волной, подпрыгнул и завалился набок. В доме высадило окна, обдав пригнувшегося Шныря осколочным дождем. Помидор с Лешим даже крикнуть не успели – Помидору взметнувшийся камень разоротил череп, а контуженный взрывом и ослепший от впившейся в лицо земли Леший принялся беспорядочно палить по забору из пистолета. Но через пару секунд и его уложила пуля меткого Захарченко. Выждав пару секунд, пока утихнет стрельба, Шнырь схватил пистолет, пару гранат и полез в окно.

Тем временем отряд Трофимова пробежал по главной улице мимо телеграфного столба. У дома Клима они наткнулись на солдат во главе с Захарченко. Эта встреча все и решила. Трофимов, увидев советских солдат, растерялся. Растерялись и солдаты, увидев гражданских с оружием. Тут бы и замереть им и разобраться в ситуации, но Захарченко, повернув голову, встретился глазами с Кузьминым. Бывшие разведчики мгновенно узнали друг друга.

– Вот он, гад! – заорал Захарченко и принялся палить по партизанам. Те бросились врассыпную. После чего ответили из-за кустов, оград и плетней таким же беспорядочным огнем.

– Это ж наши, – удивлялся Трофимов, продолжая, однако, выискивать глазами наиболее нерасторопные мишени.

– А чего по нам палят, раз наши? – возмутился Кузьмин. И, подумав, добавил: – Нет, не наши это. Перебежчики. Оттого и в форме нашенской. Точно говорю. Дезертиры-предатели.

Между партизанами и красноармейцами завязалась такая отчаянная перестрелка, что выпрыгнуший из дома Шнырь заметался, не зная, куда бежать. Решил уходить огородами. Но у плетня на заднем дворе нарвался на солдат под командованием лейтенанта Мухи, которые затем и обходили дом, чтобы отрезать отходные пути. Недолго думая, Шнырь швырнул обе гранаты и тут же побежал, пригибаясь и на ходу подтягивая брюки, в обратном направлении, в сторону улицы. За спиной один за одним шарахнули взрывы. Но, видимо, положило не всех, поскольку за спиной тут же раздались хлопки винтовочных выстрелов. На улице же в это время продолжалась кровопролитная перестрелка между партизанами и солдатами. Шнырь решил, что сумеет проскочить, но ошибся. Едва он выскочил за калитку, как его фигура привлекла внимание как первых, так и вторых. Шквальный огонь обрушился на уголовника, и, изрешеченный пулями, он повис на заборе, не успев даже охнуть. Затем медленно сполз на землю, шкрябая небритой щекой по заусеницам крашеного дерева. Но был еще жив, потому что тихо пропел шепотом себе под нос:

– В далекий край товарищ у…

И затих.

– Положат нас тут! – крикнул Трофимов Кантюкову, но тот только чертыхнулся, продолжая отстреливаться.

– Слышь, начальство, – обернулся к командиру Кузьмин. – Если выживешь, передай Оле, что я ее люблю.

– Да передам, передам, – отмахнулся Трофимов. – Дай выжить сначала.

– А вы сразу воон туда рвите, – сказал Кузьмин, мотнув головой в сторону большого куста сирени, – там тропинка, авось к лесу выведет.

– Это ты к чему?! – удивился командир.

– Беру огонь на себя! – неожиданно завопил Кузьмин и, прежде чем Трофимов успел остановить его, побежал, хромая, по улице.

Красноармейцы стали палить по движущейся мишени, но Кузьмин, несмотря на хромоту, так резво прыгал из стороны в сторону и припадал к земле, что пули, казалось, никак не могли разгадать логику его хаотичных движений.

Трофимов немедленно отдал приказ отступать к указанному кусту. Сам побежал последним, прикрывая собой остальных. Но не добежав до куста, почувствовал, как в спину впилась пуля, и рухнул, раскинув руки и подминая под себя ветки давно отцветшей сирени. Словно пытался то ли обнять этот куст, то ли собрать самый большой букет в мире.

Кузьмин тем временем пробежал вниз по улице и спрятался за киношную «эмку». Оттуда и принялся палить по солдатам, стараясь попасть в ненавистного Захарченко, который, заметив убегающего Кузьмина, рванул следом, поведя за собой несколько солдат. Пользуясь прикрытием, Кузьмину удалось уложить пару красноармейцев, но длинная очередь невесть откуда взявшегося пулемета прошила по диагонали лакированный корпус автомобиля, и Кузьмин был вынужден пригнуться, дожидаясь удобного момента для дальнейших действий. Только сейчас он заметил, что вчерашняя рана открылась и повязка давно сочится кровью. Но до нее ли было теперь? Кузьмин приготовился сигануть через забор, но выскочивший откуда ни возьмись Кулема, который до этого метался по деревне безо всякой цели, паля спросонья направо и налево, заметил спрятавшегося Кузьмина и точным выстрелом уложил тракториста. Кузьмин застонал и, извернувшись в неестественной позе, замер. Но и на Кулему тут же обрушился огонь. Поняв, что машина – единственное укрытие, Кулема рванул к мертвому Кузьмину, спрятался за капот и оттуда швырнул гранату в красноармейцев во главе с Захарченко. Дождавшись разрыва, выскочил из укрытия и метнулся вниз по улице, не оборачиваясь. Впрочем, оборачиваться было необязательно – взрыв гранаты разметал солдат, как костяшки домино. Дольше всех протянул Захарченко, который несколько раз пытался приподняться, но каждый раз шмякался ладонями о землю. Оглушенный взрывом бедняга никак не мог сообразить, что у него перебиты обе ноги и встать он физически не может. Бросив бесплодные попытки подняться, Захарченко просто пополз в сторону, вытирая животом дорожную пыль. Однако двое уголовников, Паровоз и Жук, которые в тот момент прятались за бочкой с дождевой водой во дворе дома напротив, испугались, что Захарченко ползет к ним и несколькими выстрелами добили его. После чего решили не испытывать судьбу и понеслись через дворы, не разбирая дороги.

Кулема тем временем вылетел к дому Серафимы, где наткнулся на четверых красноармейцев. В результате короткой перестрелки ему удалось уложить троих, но четвертый навалился на Кулему всеми мускулами своего могучего тела, и они покатились по пыльной дороге, сплетясь в рукопашной. Кулема несколько раз пырнул противника ножом, но тот оказался настолько силен здоровьем, что продолжал душить Кулему до последнего. Наконец, лицо Кулемы посинело, и он, разжав пальцы на рукоятке ножа и прошипев напоследок «ссссука!», испустил дух. Заметив, что враг мертв, солдат хотел было отоваться от трупа, но захлебнулся от внутреннего кровотечения и потерял сознание. Так и умер в объятиях Кулемы.

Какое-то время еще слышались отдельные выстрелы, но все реже и реже, поскольку стрелять уже было не в кого. Да и некому. В результате этой короткой, но кровопролитной битвы от партизанского отряда в живых остались только летчик Кантюков, контуженный взрывом гранаты, а также агроном Гуляшов и Дергунов-старший. Впрочем, последний был настолько серьезно ранен, что летчику с агрономом пришлось тащить его на себе. В живых остались и Ольга с Настей, поскольку они вообще не принимали участия в операции, дожидаясь отряд в лесу. Рота Криницына была также изрядно потрепана – от былого состава остался жалкий десяток бойцов да контуженный взрывом лейтенант Муха. О том, чтоб задержаться в деревне, и речи быть не могло – с таким скудным запасом живой силы продолжать боевые действия было бы бессмысленно. Кроме того, сам майор был тяжело ранен в голову и физически не мог командовать. Солдаты подхватили раненого командира и вынесли из деревни тем же путем, каким и пришли.

Из уголовников выжили только вовремя сбежавшие Паровоз и Жук. Но и их век оказался недолог. Паровоз утонул в болоте, оступившись и соскользнув в воду, а Жук несколько недель бродил по лесам, пока не угодил в лапы немцев. Нисколько не смутившись таким положением дел, он немедленно попросился на службу, уверяя, что сбежал из Красной армии. После долгих проверок ему позволили охранять немецкую технику, но когда он, не в силах совладать с многолетней привычкой, обворовал своего непосредственного начальника, то его быстро судили и расстреляли.

Таким образом, битва при Невидове, которую так упорно отрицал и демифологизировал журналист Юсин, действительно состоялась. Но только журналисту и в голову не могло прийти, кто и против кого в ней проливал кровь. А если бы узнал, то, наверное, очень обрадовался бы. Ведь тут можно было бы не одну, а несколько книг написать.

Вот только когда до Генштаба дошла информация о том, что рота майора Криницына провела очередной героический бой под деревней Невидово, военачальники сильно призадумались. Во-первых, по их сведениям одно великое сражение при Невидове уже состоялось. Нельзя же бесконечно насиловать миф. Во-вторых, тогда бой был проигран. Второй подряд проигранный бой – это уже как-то и не очень приятно. В-третьих, оставалось не совсем ясным, с кем велся этот бой, поскольку в донесении эта тема не поднималась. И неудивительно, ибо ни партизаны, ни красноармейцы, ни тем более уголовники так до конца и не поняли, в какой нелепый смертоубийственный треугольник они влипли.

Примерно в это же время советской разведкой была перехвачена немецкая радиограмма, из которой следовало, что в районе деревни прошли ожесточенные бои, но кто и с кем там бился, осталось загадкой. Выходило, что и сами немцы не знали, кто воевал за Невидово. Не желая попадать впросак, советское военное руководство решило оставить все, как есть – один бой при Невидове был – и хватит.

Глава 37

Весь день до вечера невидовцы честно хоронили погибших. Тимофей Терешин предварительно прощупал каждый труп на предмет «не дышит ли кто, часом?», но никто не дышал. Убедившись, что живых нет, дед Михась опустил умершим веки и перекрестил.

– На всякий случай, – пояснил он. – На небе разберутся, кто во что верил.

Фролов тоже помогал рыть. Не из религиозного сострадания, а просто потому, что чувствовал свою причастность к происходящему. К тому же мозг, занятый до этого бесконечными мыслями и сомнениями, теперь полностью переключился на управление вялыми и забывшими физический труд мускулами, а также на созерцание чужой, но такой очевидной и оттого еще более неприглядной смерти. Фролов и рад бы был погрузиться в размышления о смысле бытия, но ныла спина и горели от жесткого черенка лопаты ладони.

С закрытыми веками погибшие больше походили на заснувших, чем на трупы, и Фролов, зачерпывая лопатой землю и швыряя ее в братскую могилу, каждый раз внутренне ежился. Сухие комья барабанили по одежде и лицам умерших, и казалось, что вот-вот кто-то один вдруг не выдержит и вскочит с криком: «Да вы что, очумели, братцы?! Живых же хороните!» Но никто не вскакивал. Все лежали смирно, покорно дожидаясь, пока земля набьется в их полуоткрытые рты, засыпет волосы и покроет тела на веки вечные. По странному местному обычаю невидовцы накидали в могилу листья и плоды омежника, что в огромном количестве рос на Кузявиных болотах и из которого делались различные целебные настойки. На вопрос Фролова «зачем мертвым целебная трава?» дед Михась сказал, что сейчас, может, и ни к чему, а как суд божий будет, пригодится. На суд, мол, идти – путь неблизкий, а в дороге хворь ни к чему. А с омежником и здоровье заодно подправить можно. Поскольку логики в этих словах не было никакой, Фролов не стал спорить. Его лишь удивила религиозность обряда – невидовцы никогда не говорили на теологические темы, крестились редко, да и крещеными, похоже, не были, хотя у некоторых виднелись собственноручно вырезанные деревянные крестики.

После полудня Фролов вернулся в сарай, где лег дожидаться Никитина – на вечер у них был запланирован побег. После многочасового рытья приятно (если это слово тут уместно) ныло тело, и жизнь обретала смысл. Словно Фролов выполнил какую-то программу, заложенную при рождении. Что-то вроде построенного дома и посаженного дерева. А может, это был и не смысл вовсе, а просто какое-то умиротворение. Ибо смерть в лице погибших солдат вошла в мир Фролова с такой беспощадной и бессмысленной будничностью, что эта будничность невольно передалась и ему самому. Жили люди – умерли люди. И дела до них нет никому. А за что умерли? А бог знает. Все просто. И эта простота не пугала, а, наоборот, успокаивала и убаюкивала. Фролов чувствовал, что перед опасной поездкой в Минск это спокойствие было ему необходимо.

Ближе к вечеру он все же спустился вниз и напросился в дом Гаврилы на ужин, поскольку живот сводило от голода. Про свой отъезд он говорить не стал. Да и зачем?

Затем вернулся в хлев и вскарабкался на свое привычное место. От долгожданной сытости слипались глаза, и Фролов задремал. Но выспаться не успел – его разбудил оператор.

– Что, уже? – встрепенулся Фролов.

– Ну да, – как-то смутился Никитин.

Заметив нерешительность в интонации обычно решительного оператора, Фролов нахмурился.

– Ты чего-то недоговариваешь.

– Послушай, Александр Георгиевич, – смущенно произнес Никитин. – Ты уж прости меня, но… в общем, остаюсь я.

– То есть как это «остаюсь»? – вытаращил глаза Фролов. – Ты ж, Федор, сам рвался! Уговаривал меня, планировал. А тут раз и на попятный. Сам же говорил – самое время!

– Да я все понимаю, – с досадой сказал Никитин. – Но… чего мне там делать в Минске твоем? К немцам попаду – значит, голодуха. К нашим – значит, воевать пойду.

– Здрасьте, посрамши! Не ты ли меня учил Родину любить?

– Ну было дело. Просто… Фимка-то, кажись, того…

– Что «того»? – захлопал сонными глазами Фролов. – Померла, что ли?

– Типун тебе на язык, – сказал Никитин и сплюнул три раза через плечо. – Тяжелая она.

– В смысле? А-а… Господи… Стоп. Это на двухнедельном-то сроке тяжелая?

– Трех, – поправил Никитин.

– И как же это она поняла?

– Да хер ее знает. Говорит, что бабы такое чувствуют.

– А, может, врет? – засомневался Фролов. – А то как-то быстро это у вас.

– А зачем ей врать?

– Господи! Ну чтоб тебя удержать. Ей-то, поди, головой рисковать неохота.

– Но один-то раз уже рисковала.

Фролов замолчал – и вправду, один-то раз Серафима пыталась уйти с ними.

– Может, и врет, – вздохнул после паузы Никитин. – А может, и нет. Клещами мне ее, что ли, пытать теперь? А если не врет, а меня на войне кокнут, то ей как с ребенком выживать? Ну не могу я ее тащить через весь фронт. Сейчас-то вооон куда немцы забрались – поди обгони…

Фролов невольно зевнул и задумался – без Никитина бежать как-то не хотелось.

– Слушай, Александр Георгич, а, может, и тебе остаться? Ну что ты там забыл? Варю эту?

– А ты откуда знаешь? – удивился Фролов.

– Да кто ее не знает, – поморщился Никитин. – Ты сейчас не обижайся, но я мужик прямой. На ней же пробы ставить негде. А о том, что ты с ней крутишь, пол-объединения знало.

– М-да? – задумчиво хмыкнул Фролов, его почему-то уже ничего не удивляло.

– Так оставайся. Здесь все лучше, чем в городе. Все ж таки лес и так далее.

– Нет, Федор, – мотнул головой Фролов. – Я поеду. Надо мне ее увидеть. У тебя Серафима, у меня Варя. Просто так отсиживаться не хочу. Я и так полжизни отсидел. Ну а пошлют воевать, значит, пойду воевать.

– Твое дело, – пожал плечами Никитин. – Но только с чего ты взял, что она там еще? Скорее всего, уже с мужем уехала. Он же у нее какая-то шишка. Такие линяют быстро.

– Значит, уехала. А если нет?

– Тьфу ты! – сплюнул оператор. – Влюбленный – все равно что идиот.

– Чья бы корова мычала.

– Ладно. Дорогу я тебе покажу. Водить ты и сам можешь. Хотя я бы на твоем месте еще подумал – на хрен надо жизнью рисковать?

– А если ею не рисковать, зачем она тогда вообще нужна? – спросил с досадой Фролов.

– Не знаю. Но не так же бессмысленно. Впрочем, смотри сам. Фимка тут тебе немного еды собрала. Ну, огурцы, помидоры, картошка вареная. И курева немного.

Никитин, все еще стоя на лестнице, приподнял руку с узелком.

– Вот за это спасибо, – искренне поблагодарил Фролов. – Хотя я трофейным табаком обзавелся. Но много – не мало.

– Ну, пошли тогда, что ли? Проедусь с тобой к Кузявиным. А там дуй по прямой – авось кривая вывезет.

И улыбнулся собственному каламбуру.

Фролов застегнул рубашку и стал спускаться вслед за оператором.

Во дворе было тихо. Тузик дернулся, но увидев, что свои, не издав ни звука, снова лег. Скрипнув калиткой, Никитин с Фроловым вышли на залитую бледным лунным светом дорогу.

– Ты с Гаврилой за меня попрощайся, – сказал Фролов. – А то как-то неудобно вышло.

– Заметано, – кивнул Никитин.

Они прошли мимо поваленного телеграфного столба. Ни радио, ни «тюльпана» рядом не было – видимо, Тимофей забрал технику домой на починку.

Во дворе климовского дома Никитин бойко обстукал и общупал грузовик.

– Кинокамеру я тебе давать не буду, – сказал он Фролову. – Тебе она там ни к чему. Минск давно оккупирован. Я у Тимохи по радио слыхал. А мне будет чем крыть, если немцы заявятся. Кино, мол, для них снимали, и все дела.

– Это как это ты крыть собрался? Непроявленную пленку показывать? Или Тимофей уже проявочный аппарат собрал?

– Да это они пусть сами проявляют и проверяют. Мне-то что за дело?

Фролов вскарабкался на водительское сиденье и постукал пальцем по датчику расхода топлива.

– А горючего хватит?

– Хватит, – крякнул Никитин, карабкаясь на соседнее сиденье. – Мы с Тимофеем днем проверяли. Почти полный. Если сорок литров плюс-минус…

Тут Никитин задумался, производя в уме какие-то вычисления.

– Нууу… Километров на двести получается. А там… бросай и ищи попутчика… Ну, или пешком.

– Так это называется «не хватит», – недовольно сыронизировал Фролов.

– Вообще удивляюсь, как его не зацепило, – продолжил оператор, пропустив сарказм мимо ушей. – Чудом не взорвался. А то б и от климовского дома ничего б не осталось. Ну что, давай в путь.

Фролов несколько раз покрутил ключом зажигания. Мотор пофыркал и, наконец, завелся.

Они проехали вниз по улице до самой окраины. Оттуда Никитин принялся руководить направлением. Когда прошли самый опасный участок, он звонко хлопнул себя по ляжке.

– Стоп-машина.

Фролов вдавил педаль тормоза, и грузовик, скрипнув, замер.

Никитин обнял Фролова и похлопал того по спине.

– Будь здоров, Александр Георгич. Если кто из моих в городе остался, расскажи, что и как. Чтоб не волновались. А если нет, то узнай, где живут. Ну а нет, значит, нет. Будем ждать конца войны. В общем, дальше держи ногу на газе и жми, что есть мочи. Авось пронесет.

Никитин неожиданно расчувствовался и едва не пустил слезу.

– Привык я прям к тебе, – сказал он, шмыгнув носом.

Фролова это тронуло.

– Да я, вроде, тоже, – ответил он сдержанно.

Тут Никитин, словно не в силах совладеть с нахлынувшими эмоциями, неожиданно махнул рукой, бросил узелок с едой на сиденье и выскочил из кабины. Но прежде чем захлопнуть за собой дверь, показал на пол кабины.

– Тут ручка на полу. Машина благо новая, но стартер хлипкий – если что, заводи вручную. Бывай.

Никитин хлопнул дверью, а Фролов вдавил педаль газа и понесся по темной лесной дороге.

Часть вторая

Бегство

Глава 38

Грузовик весело прыгал на ухабах и торчащих из земли корнях деревьев. И в такт ему прыгало, хотя отнюдь не весело, сердце Фролова. Несколько раз казалось ему, что вот-вот выскочат откуда-нибудь немцы и охнуть он не успеет, как окажется на том свете. Или треснет напополам ненадежная ось и придется шкандыбать пешком. Но, видать, какой-то ангел-хранитель незримо витал над грузовиком – Фролов не только без аварий и блужданий выбрался из леса, но и внушительную часть пути проехал совершенно свободно. Поначалу ему даже казалось, что никакой войны и нет вовсе. И что едет он по родной советской земле и что вот-вот доберется до Минска, а там встретит его Кондрат Михайлович и спросит насчет отснятого фильма. И тогда начнет Фролов что-то бормотать про Невидово, немцев, перестрелки и трупы. И сдвинет сурово брови руководитель «Ревкино»: Да какие немцы? Какое к черту Невидово? Где, мать вашу, фильм про показательный колхоз «Ленинский»?! И, наконец, куда делся Никитин?! Запил?!» Но мысли о столь благостном финале растворились, едва Фролов выбрался на более широкую дорогу. Здесь уже виднелись и взрытые танковыми гусеницами колеи, и брошенные или случайно оброненные беженцами вещи. Потом стали попадаться и мертвые. Фролов понял, что фантазии придется оставить, и стал напряженно вглядываться через ветровое стекло. Не потому что надеялся проскочить незамеченным (встреча с немцами казалась ему неизбежной – все ж таки оккупированная территория), но он боялся что-то прозевать – пост или окрик – тогда по машине просто вдарят пулеметной очередью – и пиши пропало. Но, на его счастье, никто ему так и не попался. Фролов даже испугался – не заблудился ли он и не едет ли в противоположном направлении от Минска. Но расположение брошенных телег и убитых пулеметными очередями лошадей говорило о том, что он движется верно – то есть на восток.

К ночи он загнал грузовик по небольшой проселочной дороге поглубже в чащу, перекусил тем, что осталось от Серафиминых гостинцев, и устроился поудобнее на сиденье. Заснуть долго не мог, ворочался, прислушивался и, наконец, провалился в сон, как под воду ушел. Проснулся от требовательного стука в дверцу.

– Эй!

Со сна Фролов не сразу понял, где он. Наконец, мысли худо-бедно зашевелились и заняли положенные места. Вот только тело никак не желало слушаться. Это было то неприятное состояние прерванного глубокого сна, когда ты одновременно понимаешь, что происходит, но совершенно беспомощен физически.

– Э-эй! Ку-ку!

Фролов нечеловеческим усилием воли стряхнул липкую беспомощность и привстал, опираясь на затекшие руки. В боковом окне со стороны пассажирского сиденья виднелось мужское лицо неопределенного возраста. Вроде молодое, а вроде и не очень. Есть такие странные стертые лица. Но главное, что лицо было явно русским и без агрессии в глазах.

«Не немцы», – успокоился Фролов. Дернул ручку и открыл дверцу.

– Что такое?

Спросонья вышел не вопрос, а нечленораздельное «шкое?!»

Гость, недолго думая, полез на сиденье, тесня Фролова к рулю.

– Не время спать, – деловым, если не сказать приказным тоном сказал он.

– В смысле? – все еще щурясь от бившего в лобовое стекло солнца, спросил Фролов.

– Ехать надо. Е-ХАТЬ!

– Куда?

– А ты не понимаешь?! Или жизнь не дорога́?!

– Жизнь? – забормотал Фролов. – Нет, почему… А что? Немцы?

– Немцы, немцы, – отмахнулся парень. – И немцы, и французы… Ты давай трогай.

На нем были мятые штаны и линялая рубашка некогда синего цвета. Нечесаные волосы стояли дыбом, как будто он долгое время провисел вверх ногами.

– Да куда трогать-то? – возмутился Фролов.

– Все равно! Главное, быстрее!

– Деловой, я смотрю.

Фролов принялся дергать зажигание, но впустую – мотор только кашлял и фыркал. Чертыхнувшись, Фролов выхватил «кривой стартер» из-под ног пассажира и пошел заводить машину вручную. Все время, пока он боролся с ленивым мотором, парень нервно ерзал по сиденью и кусал губу. Спустя пять минут грузовику как будто надоело сопротивляться, и он затарахтел.

Взмокший и уставший, Фролов впрыгнул на водительское сиденье, швырнул на пол ручку и стал отпускать сцепление. Машина тронулась.

– Но ты смотри, – сказал Фролов, крутя руль и старательно объезжая прячущиеся в траве ухабы и кочки. – Если нам по пути, я подброшу, но в сторону не поеду – у меня горючего с кот наплакал.

– Да ты езжай, езжай! – замахал руками парень.

– Откуда такой резвый?

– А тебе все знать надо, – ответил тот недовольно.

При этом он нервно бегал глазами и озирался, хотя тело его было статично и как будто устремлено куда-то вперед.

– Все не надо, – огрызнулся Фролов – пассажир начал его раздражать. – А раз спросил, значит, надо.

– А откуда я знаю, можно ли тебе доверять?!

– А откуда я знаю, можно ли тебе доверять?

Логичность встречного вопроса смутила попутчика. Но ненадолго.

– Потом спасибо скажешь, – ответил он туманно. – Ты, главное, жми, жми, жми!

– Да я и так жму, что нога скоро в пол провалится. Может, объяснишь, что случилось? Помирает кто?

Машина выскочила на широкую дорогу.

– Туда! – закричал вдруг парень, тыча куда-то вправо.

– Уверен?

– Говорю же, туда!

Фролов послушно повернул руль направо.

– Ты местный, что ли?

– Местный, неместный. Главное, оторваться!

– От кого оторваться-то? Ты смотри, мне в Минск надо. Я тебя по всей Белоруссии катать не собираюсь. Если нам не по пути, то…

– Теперь туда! – завопил парень, указывая налево.

Фролов рванул руль налево в сторону развилки.

– Да чтоб тебя! – чертыхнулся он.

– Давай, давай, – бормотал парень и с досадой ерошил волосы, отчего они приняли абсолютно вертикальное положение.

– Чего давать-то? – спросил Фролов, нервно поглядывая на попутчика.

– Не едем, а плетемся!

– Так это ты транспортом ошибся, тебе самолет нужен.

– Разберемся, – ответил парень.

Тут машина уперлась в развилку.

– Ну и куда теперь? – спросил Фролов.

– Туда! – махнул рукой парень.

Фролов покорно поехал туда, куда указывал парень.

– Теперь туда! – потребовал парень, указывая на тропинку, убегающую куда-то в глубь леса.

– Там не проедем, – наотрез отказался Фролов. – Не видишь, что ли, как узко?

– Тогда туда! – закричал парень и махнул в противоположную сторону.

– А там вообще дороги нет.

– Тогда туда! – снова завопил парень и стал махать обеими руками, отчего стало совершенно непонятно, куда он хочет.

– Так! – разозлился Фролов и нажал на тормоз так резко, что едва не влетел вместе с пассажиром в лобовое стекло. – Тебе что, все равно, куда ехать? А мне нет. И горючее, между прочим, тоже свой предел имеет.

– Тогда назад! Назад сдавай!

Фролов убрал руки с руля и демонстративно скрестил их на груди.

– Не буду.

Попутчик неожиданно сник и замолчал.

– Ладно, – сказал он после паузы.

– Что ладно-то?!

– Езжай куда ехал.

– Здрасьте! То «туда давай», то «сюда давай»! А теперь «езжай, куда ехал»? А ты что же, со мной?

Глаза попутчика снова оживились и забегали.

– Да, да! Только быстрей, быстрей!

– Быстро только кошки родятся. Тебе-то самому куда?!?

Парень несколько секунд напряженно глядел на Фролова, словно борясь с собственным недоверием.

– Мне… мне… мне нужно докладывать… обстановка… немцы… тяжелая бронетехника…

Фролов скосил глаза на ручку для завода мотора и подумал, успеет ли он ее схватить, если попутчик поведет себя совсем неадекватно. Но тот неожиданно замолчал и стал чесать голову, и сквозь поросль волос Фролов вдруг увидел свежий шрам.

«Так он контуженый просто», – с сочувствием подумал Фролов.

Парень неожиданно как будто очнулся:

– Что это?

– Что «что»? – удивился Фролов.

– Вы кто? Так. Вы меня не видели, я вас.

Он быстро открыл дверь, выпрыгнул из машины и сломя голову побежал в сторону зарослей.

Глава 39

До Минска Фролов ехал, как по невидимому коридору – сам удивлялся. Чувствовал себя Моисеем, идущим по дну Красного моря. И что самое поразительное, почти дотянул до Минска. На подступах, а именно когда возник столб со свежеприколоченной табличкой «Minsk – 15 km», бак окончательно опустел, и мотор, фыркнув, заглох. Фролов, давно ожидая финала автопробега, без сожаления оставил грузовик и пошел пешком. К полудню подошел к окраине города, где и наткнулся на немецкий пост. Последовал грозный, но в общем-то неизбежный, оклик «Halt!», и Фролов, вскинув руки, с колотящимся сердцем стал ждать, что будет дальше. Все равно никакого другого способа проникнуть в город не было, так что оставалось верить, что он сойдет за «мирное гражданское население».

Один из немецких солдат с автоматом наперевес поманил Фролова пальцем. В ожидании вопросов, а, может, и расстрела на месте, Фролов впервые за все время пути подумал, что затея с возвращением в Минск была глупа. Настолько глупа, что, отправься его душа прямо сейчас на небо, ей бы даже не в чем было упрекнуть Господа Бога. «Осознаю свою вину и глупость, а посему не имею никаких претензий», – смиренно скажет душа.

Но когда немцы, проверив фроловский паспорт и не обнаружив там ничего подозрительного, пропустили его, Фролову стало стыдно за минутную слабость. Как будто он предал Варю. Отрекся от своей любви. Впрочем, войдя в город, он быстро забыл об угрызениях совести, потому что увидел, что теперь начинается новая жизнь и будет ли в ней место его любви (да и совести) – большой вопрос.

Минск встретил его унылостью страха и военной суеты. Лица людей были сосредоточенны и хмуры. По городу бродили немецкие военные. Центр так и стоял недостроенным. Начатая незадолго до войны архитектурная перестройка города остановилась и вряд ли теперь немцы собирались отстраивать Минск по советским чертежам и планам. И хотя ходили трамваи, работали магазины, и город жил своей размеренной жизнью, Фролов чувствовал себя в очередной раз потерянным и лишним. Все казалось каким-то чужим. Фролов стал размышлять, куда же ему двинуться – домой или прямиком к Варе. Потом мелькнула мысль, не проехаться ли до киностудии. Зачем, Фролов и сам не знал. Однако в эту секунду чья-то рука схватила его за локоть и поволокла в сторону. Фролов испуганно дернулся, но, повернув голову, успокоился и даже обрадовался – это был Лушкевич, режиссер-документалист.

– Бог мой, Александр Георгиевич! – воскликнул тот тихо. – Какими судьбами?

– Да вот так, – развел руками Фролов. – Поехал с Никитиным снимать фильм, а тут война, и все. Сегодня утром вернулся. А что на студии?

– На студии пусто, – отмахнулся Лушкевич. – Всех эвакуировали. Видать, спешка была та еще. Как будто из горящего дома бежали. Хотя в данном контексте это вполне адекватная метафора.

– И Кондрат Михайлович уехал?

– А то! Я же говорю, из руководства и режиссеров все.

– А что же вы не уехали?

Лушкевич нервно хохотнул.

– Так я так же, как и вы. Поехал по заданию, а тут война. Началась бомбежка и прочее. Через пару дней вернулся, а тут уже шаром покати. Стал собираться в дорогу, да свалился с таким гриппом, что даже двигаться не мог. А только выздоровел, как немцы вошли. Но вы-то! Вы-то о чем думали, когда возвращались? Бог мой! Обошли бы город стороной и прорывались через фронт.

– Легко сказать.

– Пожалуй, – неожиданно согласился Лушкевич, и вдруг радостно воскликнул: – Но послушайте, как же замечательно, что я вас встретил!

– Признаться, Степан Анатольевич, я лично ничего замечательного не вижу. Нет, я рад, конечно, но не при таких же обстоятельствах.

– Именно при таких! – горячо заверил его Лушкевич. – При обычных моя новость не имела бы никакого значения.

– Что же за новость такая? Может, война завтра кончится?

– Это несмешная шутка, – погрустнел Лушкевич.

– Простите, – смутился Фролов.

– Дело в том, что и вы, и я находимся в списке тех, кто подлежит эвакуации. Ценные кадры, так сказать. Скажите «спасибо» Кондрату Михайловичу.

– Это, конечно, трогательно, но только какой же смысл в этой бумажке, если мы находимся на оккупированной территории?

– Вы так говорите, – обиделся Лушкевич, – как будто это я вас сегодня силком затащил в Минск.

– Простите, – снова извинился Фролов. – И все-таки?

– Сам по себе смысл небольшой. Ибо, как вы верно заметили, мы здесь в некотором роде в мышеловке. Вход бесплатный, выход за деньги. Но именно сегодня я и собирался эту мышеловку покинуть. Как вдруг вижу, вы собственной персоной…

– Каким же образом вы собираетесь уехать? – удивился Фролов.

– Вы, наверное, знаете, какое отношение к евреям у немцев?

– Догадываюсь. А вы что, разве…

– Да нет, – отмахнулся Лушкевич, – я-то нет. Как говорится, посмотрите на меня внимательно и спросите еще раз. Да и не во мне дело! Хотя я член партии, то есть коммунист. Так что мне выход через парадный вход тоже заказан. Есть информация, что на днях немцы собираются организовать какое-то гетто. Куда сгонят всех евреев. У немцев это, оказывается, обычное дело. И есть слухи, что ничего хорошего из этого не выйдет. Сами понимаете, что туда особо никто не рвется. Вы помните Райзберга и Кучника?

– Да, смутно. Кажется…

– Это неважно, – перебил Лушкевич. – В общем, сейчас они находятся в одном подвале и собираются бежать из города. И я тоже.

– Не в вашем ли подвале они прячутся? – догадался Фролов.

– Не совсем, – уклончиво, но как-то многозначительно ответил Лушкевич, отчего сразу стало понятно, что прячутся именно в его подвале. – В общем, вы тоже можете присоединиться к ним. По старой дружбе.

– Погодите… А вам-то зачем бежать?

– У меня сын в Москве. Поехал с одноклассниками на экскурсию, а тут война. Боюсь его потерять в этой суматохе. И не говорите мне, что война скоро кончится. Поверьте, каша заварилась серьезная. В общем, главное сейчас вырваться из города. А дальше будем прорываться к своим. А там, видимо, эвакуация. Если прорвемся.

– Я подумаю, – сказал Фролов, которому после бегства из Невидова порядком поднадоела рискованная беготня под носом у немцев. Но и в Минске перспективы были несладкими. Впрочем, это зависело от Вари.

Лушкевич как будто обиделся. Даже фыркнул, вздернув плечами.

– Думайте, конечно, но вообще странно… Вы будто под чужой властью жить хотите…

«Чужая власть, – подумал Фролов с горечью, – а какая мне власть родная? Родился я при царе, учился при Советах, в Невидове ходил то под немцами, то под уголовниками, а то и безо всякой власти. И что же мне тут родное?»

Но затем одернул себя. При раскладе «Третий рейх против советской власти» было бы лукавством назвать родным первое. Ну конечно, он – советский человек. А то какой же?

Вот только в логике Лушкевича была какая-то нестыковка.

– Однако вы, как и Кучник с Райзбергом, бежите по вполне житейским причинам. Они – потому что их жизни под угрозой, а вы потому что боитесь потерять сына. А мне в качестве причины оставляете любовь к Родине. С такой причиной весь Минск должен был бы немедля убежать.

– Послушайте, Александр Георгиевич, – окончательно надулся Лушкевич. – Я не собираюсь вас уговаривать. Этот ваш выбор. Просто я предлагаю бежать вместе. У нас есть кое-какой план, да и в компании все веселее. Хотя… веселье – не самое уместное слово в данном контексте.

– Да, да, – согласился Фролов. – Вы правы…

– Ну так как?

– Я приду, – сказал Фролов твердо.

– Вот это правильно, – обрадовался Лушкевич.

В голове Фролова мелькнула мысль.

– А если я возьму с собой еще одного человека?

– Это кого? – насторожился Лушкевич.

– Женщину.

Лушкевич поморщился.

– Женщину… Ну… я попробую договориться. Хотя, конечно… не знаю, как отнесутся остальные к этому. Впрочем, подходите сегодня ближе к полуночи к моему дому. Нет, лучше раньше. До комендантского часа.

Лушкевич назвал адрес дома, пожал руку и уже собрался исчезнуть, как Фролов его задержал.

– Степан Анатольевич! А что стало с материалами студии? Их тоже увезли?

– Какими? Ах, фильмами. Да тут такая петрушка началась. Я сам только потом узнал. Весь архив «Ревкино», включая фильмы, в первый день войны перевезли в старое здание на Чкалова, помните?

– Ну да.

– Хотели оттуда, наверное, самолетом вывезти, не знаю. А через пару дней немецкая авиабомба попала. Прямо в здание. Все сгорело дочиста. Негативы, позитивы…

Лушкевич хмыкнул и задумчиво добавил:

– Хотя «дочиста» не очень уместно в контексте пожара.

Фролов похолодел.

– Все? – выдавил он, представив, как корчится в огне его первая, а возможно, и последняя кинокартина – единственное, что могло придать какой-то смысл его бессмысленной жизни.

– Абсолютно. Деревянные перекрытия и все такое. Как спичка. Пшик и нет. Это ж целлулоид. А вам-то что за дело?

– Теперь уже никакого, – сказал Фролов, глядя отсутствующим взглядом через голову Лушкевича на немецкий плакат, висевший на стене. На плакате был изображен дородный солдат вермахта, который огромной метлой вычищал жалких и похожих на насекомых большевиков, евреев, цыган и кого-то там еще.

– Ну, раз никакого, тогда я побежал, – сказал Лушкевич и вдруг замер. – Погодите, а ведь вы, помнится, фильм снимали?

Фролов кивнул.

– Это по Чехову что-то?

– Да, – очнувшись, удивился Фролов. – А вы что, видели?

– Было дело. Помните Гнатюка? Киномеханика? Он мне и показал как-то. Ну, мы с ним давние приятели.

– И как вам фильм? – спросил Фролов, вдруг поняв, что как никогда хочет услышать уничижительный отзыв – было бы не так больно.

– Честно? Мне очень понравился. Честное слово. Талантливая работа.

На этих словах Лушкевич исчез столь внезапно, сколь и появился.

Фролов некоторое время постоял в задумчивости. На студию идти смысла не было, домой идти не было желания. Оставался только один адрес.

По дороге он думал, что Варя, скорее всего, уехала со своим мужем. Слишком тот был крупной шишкой – небось, первым смотался. И жену прихватил. А если остались? Тогда что ловить Фролову? Тогда надо сегодня уходить с Лушкевичем. А тогда зачем идти к Варе?

Увидеть ее на пару минут и попрощаться? Разбередить раны? Доставить себе очередную порцию душевных мучений?

Фролов невольно замедлил шаг, но затем понял, что остановиться уже не в силах. Ноги сами несли его.

Глава 40

Фролов не сразу узнал Варю. В первое мгновение она показалась ему просто женщиной из далекого прошлого. Кем-то, кого он когда-то знал. Причем знал шапочно, случайно, поверхностно. За эти три недели Варя почему-то сильно похудела, и худоба ей не шла. Некогда округлая форма лица стала резкой и какой-то хищной. Невзрачный носик вдруг выступил вперед, а красивые глаза утонули в изломах височных костей. Рот вдруг показался чрезмерно большим, а шея короткой. Но не это поразило Фролова, а то, что все это он отметил без малейшего сердечного волнения, словно оценивал посторонний неодушевленный предмет. Ему вдруг стало неприятно и досадно, что он когда-то любил эту женщину, и даже едва не наложил на себя руки из-за нее. Словно его ткнули носом в плохо написанную картину и напомнили, что давным-давно он публично назвал ее шедевром. Но, устыдившись своей былой любви к этой невзрачной женщине, Фролов почувствовал еще больший стыд за то, что так быстро отказался от попытки воскресить в себе умершее чувство. Как будто он предал кого-то внутри себя. Кого-то, кто жадно ждал этой встречи. Кто жил надеждой все эти дни. Но и досада от собственного стыда быстро прошла, уступив место странной щемящей радости – радости от свободы, которую он вдруг обрел. Словно чья-то всесильная рука разом оборвала все нити, связывающие его существо с Варей. Вынула из сердца занозу и, зажав ее пинцетом, покрутила перед носом Фролова – вот видишь, какая она крохотная, а ты так мучился. Ничто внутри больше не шевелилось при виде Вари. Ничто не желало ее. Ничто не жалело. Вылупившаяся из сердца пустота разливалась по телу пугающе приятным теплом.

Это было так странно, что Фролов едва не поделился этим ощущением с Варей, поскольку всегда делился с нею и своей печалью, и своей радостью. Но ему вдруг стало жаль ее, как врачу жаль безногого калеку, который лежит после операции и еще не знает, что ему ампутировали ногу.

Вся эта череда мыслей и эмоций пронеслась через сердце и мозг Фролова с космической скоростью. И выразилась в коротком и прерывистом вздохе, невольно вырвавшемся из пересохшего горла. Варя пытливо посмотрела на Фролова, а затем, сделав несколько осторожных шажков навстречу, крепко обхватила его руками.

– Сашка, – тихо выдохнула она. – Сашенька.

Фролов почувствовал такую неловкость от этого внезапного сближения, что едва не отшатнулся, словно его обнял посторонний человек, но, в очередной раз устыдившись собственной жестокосердности, ответно обхватил Варю. Он не знал, что говорить. Он только знал, что кратковременность их встречи, казавшаяся ему еще минуту назад ужасной, несправедливой, мучительной, вдруг обернулась пьянящей радостью. Радостью оттого, что не придется лгать и изображать любовь. А просто надо будет состроить огорченное лицо, сказать, что он, увы, приехал ненадолго, и исчезнуть из ее жизни навсегда.

Фролов осторожно отстранил от себя хрупкое Варино тело и, улыбнувшись, вскинул подбородок.

– Ну как ты?

– Как видишь, – виновато улыбнулась Варя, словно извинялась и за свою худобу, и за то, что больше не любима.

«Странно, – равнодушно подумал Фролов, – но как только мы перестаем любить женщину, нам становится совершенно все равно, как у нее дела. А ведь пока она любима, ее жизнь нам кажется важнее нашей собственной. Но стоит этой любви угаснуть, и вот уже женщина значит для нас не больше, чем случайный попутчик в поезде. Мысленно мы, конечно, благодарны ей за то время и те чувства, которые она нам подарила. Но в душе нет ни благодарности, ни интереса. А ведь женщины способны переживать даже за давно брошенного мужчину. То ли они навязывают себе эти чувства, то ли действительно переживают».

Он присел на кожаный диван. Тот скрипнул, принимая усталое тело Фролова.

– Ты извини… Я только приехал… небритый, немытый…

– Ерунда, – отмахнулась Варя. – Время такое.

– Ну да, – отозвался Фролов.

– Я похудела? – неожиданно спросила Варя и тут же печально качнула головой. – Я знаю, мне не идет… Ты тоже похудел… И поседел…

Это внезапное напоминание о возрасте покоробило Фролова – Варя всегда умудрялась нелицеприятную информацию подавать нарочито простодушно и как бы между прочим.

– А муж где? – спросил Фролов.

Спросил безо всякой душевной эмоции. Варя почувствовала холод в интонации и, словно цепляясь за ускользающую из рук добычу, присела рядом и прижалась угловатым плечом к Фролову.

– Муж? Муж уехал.

– То есть как «уехал»? – удивился Фролов, стараясь не спугнуть Варино плечо.

Про себя же отметил, что, кажется, впервые за то время, что она была знакома с ним, назвала мужа так официально – даже за глаза он всегда был Рюшей.

– За день до прихода немцев.

– Почему же ты не поехала с ним?

– Долгая история.

– Понятно, – кивнул Фролов. – Застукал тебя с кем-то.

– Не говори чепухи, – огрызнулась Варя, и в этой внезапной смене настроения Фролов узнал ту былую Варю, которая после горячего любовного шепота могла вдруг сказать ледяным тоном, что у нее сегодня много дел, так что пора и честь знать. Но это узнавание не сделало ее ближе. Фролов по-прежнему равнодушно глядел перед собой. Он мучительно размышлял, надо ли брать Варю сегодня вечером к Лушкевичу. Теперь, когда она ему стала совсем чужой, тащить ее с собой казалось ему безумием. Можно тащить любимую женщину, но нелюбимую?! Ну хорошо. Ее же можно взять как друга. Нет. Это вряд ли уместно. Этим он подарит ей новую надежду, даст понять, что все еще ее любит. Что будет враньем. А если объясниться? Мол, я тебя не люблю, но готов помочь.

Фролов с тоской подумал, что даже этого не сможет сказать. Сейчас она выглядела слишком жалкой в своей некрасивости. Можно было бы, конечно, попробовать ее разозлить – тогда слово за слово, можно в запальчивости швырнуть ей это проклятое «я тебя не люблю!» Но женщину, к которой ты равнодушен, даже злить не хочется. Ты просто равнодушен к ней и все.

«Какое мучение, – подумал Фролов. – Это даже хуже, чем я ожидал, когда шел сюда».

– А куда ты-то пропал? – прервала паузу Варя.

Фролов пожал плечами.

– Эта история, боюсь, такая же долгая, как и твоя. Чем ты занимаешься?

– Устроилась на почту. Сортирую письма. Жизнь по карточкам – не сахар, конечно, но…

– Ты можешь что-то продавать из мебели. За время семейной жизни у тебя тут накопилось порядочно…

Он хотел добавить «барахла», но подумал, что это прозвучит резко.

– Да, конечно… Надеюсь, что этого хватит, пока немцы будут в городе.

– У тебя кто-то есть?

Фролов задал этот вопрос безо всякого умысла и смысла. Он знал, что «кто-то» у Вари всегда есть.

Кажется, впервые Варя смутилась. Фролов с удивлением скосил на нее глаза – еще недавно она бы легко и со смехом ответила на такой вопрос. И с интересом понаблюдала бы за его реакцией. А тут вдруг замялась.

– Вообще-то… есть тут один… офицер немецкий… Ухаживает за мной… Духи вот подарил.

– У вас уже что-то было?

– Да, – тихо ответила Варя. – Но я его не люблю.

– Понятно, – отозвался Фролов, попутно отметив про себя, что не испытывает ни ревности, ни патриотического негодования по поводу этого факта. – А у меня фильм сгорел.

– Какой фильм?

– Тот, что я сдавал месяц назад.

«Боже, неужели прошел всего месяц? – мысленно удивился он. – Кажется, что целая жизнь».

– Бедный, – пробормотала Варя и еще сильнее прижалась к Фролову.

Фролов подумал, что после информации об офицере он имеет полное моральное право не предлагать Варе бежать. Но ему казалось постыдным воспользоваться этим фактом в оправдание своей нравственной черствости.

– У тебя совсем стоптались ботинки, – сказала она.

– Знаю, – ответил он.

Повисла пауза.

«Бог мой! – ужаснулся Фролов. – Нам что, даже говорить больше не о чем?»

Пустота, которая еще пару минут назад казалась приятной, теперь отозвалась внутри тянущей болью, и Фролов почти физически ощутил, как она с жадностью саранчи поедает его мысли и душу, оставляя бесполезную оболочку тела.

«Фильма нет, любви нет. Можно бежать, а можно остаться. Можно жить, а можно умереть. Ничего не изменится».

Фролов почему-то вспомнил ожиревших чаек из своего далекого дореволюционного детства. И ту одну, которую все клевали и отгоняли, поскольку она никак не могла приспособиться к новой реальности. Он вдруг представил чеховскую героиню с ее знаменитым «Я – чайка!» Интересно, увидь она тех жирных грязных чаек, стала бы она так отчаянно пытаться изобразить из себя чайку? А может, Чехов, как всегда, иронизировал? Ведь он и сам жил в Ялте. Правда, умер за десять лет до появления там маленького Саши.

Фролов невольно улыбнулся.

– Ты чего? – испугалась Варя.

– Да так, вспомнил кое-что…

– Тьфу, какая я дура! – вдруг всполошилась Варя как-то по-простонародному. – Я тебе даже поесть не предложила. Ты же голодный, наверное…

– Нет, нет, – испуганно замотал головой Фролов.

Есть ему, конечно, хотелось, но он не хотел быть чем-то обязанным Варе.

– Брось ты свой идиотский политес. Сытых сейчас нет.

Она попыталась встать, но Фролов удержал ее.

– Ты знаешь, я ведь ненадолго, – выдавил он после паузы.

«Надо сказать, – думал он. – Надо. Надо выдавить из себя. Заставить. Иначе я буду себя потом всю жизнь корить».

– Я… я сегодня вечером попытаюсь уйти из города. Если хочешь, пойдем со мной.

Он сказал это такой болезненной скороговоркой, что Варя все поняла, улыбнулась и ласково погладила Фролова по голове.

– Ты меня больше не любишь?

«Вот оно, – мысленно содрогнулся Фролов. – Теперь попробуй не ответить».

Но Варя вопреки привычке не стала его мучить.

– Вижу, что не любишь. Зачем же предлагаешь?

– А разве ты меня любишь? – выкрутился Фролов, но тут же понял неуклюжесть маневра – а что, если она вдруг скажет, что любит? Любит без памяти и готова бежать с ним на край света. Что тогда?

– Нет, – ответила после паузы Варя, но что-то в горле помешало ей сказать это спокойно и с достоинством. «Нет» вышло каким-то сдавленным и неестественным.

Фролов предпочел этого не заметить.

– Значит, не поедешь? – спросил он так равнодушно, что мысленно чертыхнулся – актер из него никудышный.

– Нет. Рисковать жизнью… Да еще на тебя вешаться… Нет. Я и здесь не пропаду. Ты меня знаешь.

«Надо заканчивать разговор», – раздражаясь на самого себя, подумал Фролов.

Он встал с кожаного дивана. Продавленность мгновенно исчезла, словно диван только и ждал момента, когда можно будет стряхнуть с себя Фролова.

– Ты уже? – испуганно вскочила следом Варя.

– Да, – замялся Фролов. – Надо еще домой зайти… забрать вещи… кое-какие дела сделать…

– Ты еще придешь?

Фролов качнул головой.

– Нет. Я, наверное, не успею…

Он поцеловал Варю в щеку и направился в прихожую.

У самой двери Варя неожиданно задержала его.

– А хочешь знать, почему муж не взял меня с собой?

– Ну? – спросил Фролов, хотя его это совершенно не интересовало.

– А ты меня простишь?

Варя посмотрела ему прямо в глаза.

– Да за что? – пожал плечами Фролов.

– Я… я ждала ребенка.

– Понимаю, – кивнул он.

– Ни черта ты не понимаешь, – раздраженно сказала Варя. – Я ждала ребенка от тебя.

Фролов замер, не решаясь нарушить наступившую тишину. На мгновение ему даже показалось, что поедавшая его изнутри саранча тоже замерла и перестала хрустеть.

– Это было незадолго до того, как ты исчез. Я тогда не знала, что ты пропадешь так надолго. Сказала мужу, что жду ребенка не от него.

– Зачем?!? – удивился Фролов.

– Да потому что я его никогда не любила и не хотела быть с ним. Там как-то это все подвернулось… У него какие-то неприятности на работе, у меня настроение паршивое…

«Паршивое настроение» в контексте столь важной новости звучало как-то мелочно. Варя с досадой отвернулась.

– Так а что с ребенком? – спросил Фролов после паузы.

– А что мне было делать?! – вдруг закричала Варя, и Фролов снова с изумлением отметил, что в искаженном виде лицо ее гораздо ближе к тому внутреннему оригиналу, который он так долго хранил в своей памяти. – Объявили войну. Немец вот-вот в город войдет. А муж, как узнал, так просто бросил меня.

– Ну и сволочь, – сказал Фролов скорее удивленно, нежели осуждающе.

– Да я его не виню. Но тебя-то тоже не было. Неделю тебя не было. Я бросилась на студию, а там сказали, что ты отправился с кем-то как раз в сторону границы. Куда мне еще было ребенка рожать? Или что, ждать у моря погоды? Пока немец не войдет? Сделала аборт.

Фролов выждал некоторое время, чтобы переварить эти вопросы. Но он понимал, что на самом деле они адресованы вовсе не ему, а ей самой. От Фролова ей просто надо было получить прощение. Хотя бы задним числом.

– А откуда ты знаешь, что ребенок был от меня?

– Господи, Фролов! Какой же ты глупый! Да у меня, кроме тебя, никого за последний месяц не было. А тут три недели срок.

«И тут «три недели», – подумал Фролов. – Как у Серафимы».

Потом он подумал, что теперь мог бы с полным основанием сказать Варе все, что собирался – и что он ее не любит, и что на самом деле не хотел ее брать и прочее, но это было бы подло.

Он посмотрел на Варю и вдруг ясно увидел, что она его любит. Может, именно сейчас и любит. А до этого не любила.

«А что толку? – подумал он. – Когда она мне была так нужна, она фыркала и морщилась. А теперь я не испытываю к ней ничего… Глупость какая-то…»

Он собрал остатки воли в кулак. Отросток под названием совесть, от которого так мечтал избавить весь немецкий народ Гитлер, пустил слишком глубокие корни в интеллигентское сознание Фролова.

– Тем не менее, если ты хочешь уехать, я возьму тебя с собой.

Все это он выдавил с таким напряжением, словно боролся с собственным языком, который безвольным куском мяса бился об зубы и небо, формируя нужные слова.

Но Варя только покачала головой.

– Если ты хочешь ехать, езжай. Я останусь.

Кажется, она ждала, что он станет ее отговаривать. Но Фролов кивнул и стал спускаться по лестнице. Ему показалось, что внутри снова раздалось жадное чавканье саранчи. Кажется, она подъедала остатки. Спустившись в подъезд, он вдруг застыл, прислонившись плечом к стене. В глазах защипало, а в горле перехватило дыхание. Фролову мучительно захотелось заплакать. Навзрыд, как в детстве. Но сколько он ни пытался выпустить растущий изнутри ком, ничего не получалось. Как будто что-то мешало. Он с досадой шлепнул ладонью по облупившейся стене и проглотил ком. Затем набрал воздуха в легкие и шагнул из подъезда на улицу.

Глава 41

Как Фролов и предполагал, Кучник и Райзберг прятались в подвале дома Лушкевича. Вообще-то, и того, и другого Фролов знал шапочно – пересекались в студийной столовой. Кучник был документалистом, мечтавшим снять художественный фильм. Райзберг – вторым режиссером, также мечтавшим снять художественный фильм. Помимо этой общей мечты, они обладали внешним сходством: оба – невысокие, щуплые, с ярко выраженными семитскими чертами, включающими, как водится, большой нос. Но, несмотря на внешнее сходство и на то, что на студии их фамилии почему-то всегда шли через запятую («ну, только Райзберга с Кучником не хватало», «Ага, сначала Райзберг, потом Кучник» и т. д.), друг с другом они особо не общались. Не по причине какой-то взаимной антипатии, а потому, что внутренне разнились кардинально. Райзберг был навеки перепуганный классический советский еврей, который постоянно кивал головой, как бы заранее соглашаясь с любым упреком, а то и обвинением в свой адрес. Если же чувствовал, что разговор принимает мало-мальски опасный оборот, мгновенно понижал голос, говоря что-то загадочное вроде «ну, вы же понимаете, вы же неглупый человек», и быстро уходил, оставляя собеседника в недоумении. Кучник же, наоборот, был боевит, шумен, любил выпить, а в случае чего мог и в морду дать. Последнее чаще всего касалось людей, имевших неосторожность сострить в его присутствии на национальную тему, пусть даже совершенно невинно. Слыша подобное, Кучник прямо зеленел от злости – первый признак того, что в голове у него что-то отключилось и скоро он пустит в ход свои кулаки (которыми он, кстати, неплохо владел, ибо в юности увлекался боксом). Однажды в присутствии Кучника кто-то опрометчиво высказал безобидную мысль, что «евреи – это все-таки не русские» (мысль, как ни крути, соответствующую истине). Дальнейшее бедняга помнил смутно, ибо очнулся спустя четверть часа на кушетке на вахте студии. Оказывается, рассвирепевший Кучник ударил его табуретом по голове так, что табурет треснул напололам. Потом было общее собрание киностудии, на котором Кучник напирал на интернационализм советского государства и что все народы равны, и фашизм не пройдет (до подписания пакта о ненападении фашизм был общим жупелом), и еще что-то. Вел себя так напористо и агрессивно, что в итоге ему даже выговор не влепили. Кучника побаивался даже Кондрат Михайлович Топор. Однако несмотря на временные помутнения рассудка, дураком Кучник не был. Едва суровый голос Левитана возвестил по радио о начале войны, он мгновенно отправил жену и детей к теще в Москву. На всякий случай. Как бы на время. Сам же остался, поскольку был уверен, что война долго не продлится и фронт к Минску не подойдет. Но вскоре началась эвакуация. На студийный эшелон Кучник опоздал, поскольку в городе творился хаос, и никто ничего толком не знал. В итоге остался лишь один вариант – рвануть вместе с отступавшей армией. Но едва они прошагали несколько километров, как на дорогу налетела немецкая авиация и разметала грузовики с обозами, как костяшки домино. Не говоря уже о людях.

Кучник остался цел, но получил осколочное ранение в ногу и продолжать движение не мог. А поскольку никаких транспортных средств не осталось, был вынужден вернуться в Минск. Ясно представляя немецкую политику относительно евреев, он спрятался в подвал к Лушкевичу и стал залечивать рану, заодно дожидаясь Лушкевича, который только-только выкарабкался из липкого гриппа и был еще слишком слаб для побега. Кроме того, они оба не знали, как бежать из оккупированного города. Помог случай. На рынке Лушкевич встретил Райзберга. Оказалось, что тот тоже опоздал с эвакуацией, хотя и не сильно переживал по этому поводу. Пугавшийся любой мелочи, Райзберг проявлял поразительную близорукость, когда сталкивался нос к носу с реальной опасностью. В тот момент, когда его встретил Лушкевич, он наивно шел отмечаться в немецкую комендатуру.

– Вы что, с ума сошли? – зашипел Лушкевич, выпучив глаза. – Вы что, не понимаете, что немцы делают с евреями?

– Что вы так шипите, Степан Анатольевич? – заволновался с легким одесским акцентом Райзберг. В моменты душевного волнения у него всегда прорезался одесский акцент, доставшийся от бабушки, у которой он проводил в детстве каждое лето. – Что они могут сделать с евреями? Убить, что ли?

– Вы так удивленно говорите слово «убить», как будто во время войны солдаты обычно водят хороводы и подарки раздают.

– Послушайте, Степан Анатольевич, вы же неглупый человек, – начал Райзберг, и Лушкевич, догадавшись, что собеседник скоро свернет разговор, резко перебил его:

– Зато вы глупый.

Эта реплика сбила с толку Райзберга, и он испуганно замолчал.

– Простите, Ефим Соломонович, – извинился Лушкевич. – Я не хотел вас обидеть. Просто тут дело совершенно ясное. Немцы с евреями церемониться не будут. Или вам недостаточно плакатов, что висят по всему городу?

– Но зачем им нас убивать? – озадаченно спросил Райзберг, начиная все больше и больше нервничать. – Мы же можем принести пользу.

– Вы что же это, собираетесь на немцев работать? – ехидно заметил Лушкевич.

Райзберг понял, что ляпнул глупость и смущенно прикусил губу.

– Так, – отрезал Лушкевич. – Ни в какую комендатуру или куда вы там собирались вы не пойдете.

– А куда я пойду? – растерялся Райзберг.

– Сначала спрячетесь у меня. А после… после побежим из города.

Райзберг побледнел и начал судорожно озираться, как будто за ним уже вели слежку.

– Побежим?!

– Да, побежим. А что вас так удивляет?

– Но я же не преступник, чтобы бежать.

В его законопослушной голове никак не укладывалась мысль, что ему надо бежать.

– Кучник, который прячется у меня в подвале, тоже не преступник. И я не преступник. Но мы бежим. Я понимаю, если бы у вас была семья… А так…

– Да, но у вас с Кучником, видимо, есть причины.

– Фу-ты ну-ты! Опять двадцать пять! – сплюнул с досады Лушкевич и решил, что объяснять Райзбергу надо от обратного.

– Вы вообще советский человек?

– Конечно, советский, – доверчиво пробормотал Райзберг, чувствуя, что загоняет себя в ловушку, откуда нет выхода.

– А тогда я хочу знать, как советский человек Ефим Соломонович Райзберг собирается бороться с врагами советской власти, находясь на оккупированной территории.

– Я?

– Нет, Пушкин! Может, вы планируете организовать в Минске боевое подполье? Может, собираетесь остаться в городе, чтобы терроризировать немецких оккупантов? Будете по ночам нападать на немецких солдат и пускать под откос поезда? Зубами перегрызать линии электропередач? Дырявить бензобаки немецких танков? Или, может, обвязавшись гранатами, явитесь в комендатуру и подорвете себя?

– У меня плохое зрение, – поспешно и совершенно не к месту вставил Райзберг, словно плохое зрение могло повлиять на эффективность самоликвидации.

– Тогда слушайте меня, товарищ Райзберг. И не морочьте мне голову. Если вы советский человек, значит, должны быть там, где советская власть. А там уже найдут способ заставить вас приносить пользу.

– А как вы собираетесь бежать? – спросил Райзберг, поняв, что спорить нет смысла, так как все его контраргументы выглядят трусливыми и неубедительными.

– Пока не знаю, – хмуро ответил Лушкевич. – Сейчас рассматриваем различные варианты, но… честно говоря… все слишком рискованно… Хотя в данном положении было бы странно рассчитывать на беспечную прогулку.

– Печально, – согласился Райзберг и даже напустил печальный вид, хотя в душе обрадовался, что фактор «риска» все-таки принимается беглецами в расчет как нежелательный.

– Да уж невесело, – согласился Лушкевич.

– А вариантов, как я понимаю, не очень много? – полуутвердительно спросил Райзберг.

– Ну а какие тут могут быть варианты, – хмыкнул Лушкевич. – Идеально – это получить пропуск в комендатуре. Да кто ж нам разрешит уехать. Тем более вам с Кучником.

– Ну да, – вздохнул Райзберг. – Остается искать обходные пути.

– Да не обходные, а выходные. Может, у вас есть какие-то идеи?

– Упаси бог, – испугался Райзберг, как будто его в чем-то обвинили. Но смутившись собственной трусости, тут же поправился:

– Я в том смысле, что новых идей нет – идеи во все времена были одинаковыми.

– Например?

– Ну-у… как в авантюрной литературе. Рыть тайный ход, как Монте-Кристо. Или строить подводную лодку, как капитан Немо. Или как Жан Вальжан… В общем…

– Какой Вальжан? – недоуменно перебил Лушкевич.

– Ну, который у Гюго в «Отверженных». Во время баррикад, помните? Тащил раненого по канализации…

Лушкевич застыл с вытаращенными глазами и несколько секунд стоял, пялясь на Райзберга.

– Что с вами? – испугался Райзберг. – Вы не читали Гюго?!

Лушкевич хлопнул себя по лбу и расхохотался.

– Ха-ха! Да вы гений, Ефим Соломонович, черт возьми! Ну, конечно! Канализация! Как же я сразу не догадался? Вы – гений! Абсолютный гений!

– Ну уж и гений, – смутился Райзберг, успокоенный больше тем, что собеседник все-таки читал Гюго.

– А мы с Кучником, как идиоты, сидим и велосипед изобретаем. А тут! Господи! Ну конечно, канализация!

– Ну да, – кивнул Райзберг и смущенно добавил: – Послушайте, значит, вы с Кучником, наверное, теперь сможете сбежать?

– Наверняка!

– Вот и чудесно. Рад, что оказался полезным.

– Да не то слово!

Райзберг обрадовался и заглянул в глаза Лушкевичу:

– Значит, я могу остаться?

Глава 42

Фролов сидел в подвале Лушкевича и смотрел, как суетятся вокруг собранных вещей Лушкевич и Кучник. В противоположном от Фролова углу сидел Райзберг и нервно кусал губу. Казалось, он до последней минуты надеялся, что опасное предприятие сорвется.

В возможности такого развития событий его убеждали и Лушкевич с Кучником, которые беспрерывно ругались, словно пытаясь подловить друг дружку на разгильдяйстве, грозящем поставить крест на всей операции.

– Я же тебе давал фонарик! – шипел Лушкевич.

– Да не брал я твой фонарик! – огрызался Кучник.

– А батарейки запасные где?!

– Да у меня, у меня. Успокойся уже.

В свете одиноко горевшей свечи их тени плясали, создавая эффект какого-то шаманского танца. Как будто готовился не побег, а какое-то жертвоприношение. Сложенные в центре вещевые мешки только усиливали это впечатление.

– А нож ты куда дел? – спрашивал Лушкевич.

– Мой нож у меня, – отвечал Кучник. – А за своим сам смотри. Ты лучше компас проверь. Без него нам точно хана.

– Компас здесь. Стоп. А это что? Зачем ты хлеб положил сверху?! Там же помидоры.

– Это вообще твой мешок! Я его не собирал!

Фролов не принимал никакого участия в этих перебранках. Он чувствовал, что принял роль ведомого, но его это полностью устраивало. По большому счету побег ему был совершенно не нужен. Евреем он не был, комиссаром тоже. Он даже партийным не был. Стало быть, физическое уничтожение ему не грозило. Голод? Живет же Варя как-то. И он мог бы так же жить. Ну, может, чуть хуже, учитывая у нее наличие немецкого любовника. Хочет ли он на фронт? Да нет. Какой из него вояка? Но побег придавал жизни какую-то осмысленность. Иначе зачем было бежать из Невидова? Мог бы, как Никитин, там остаться. Теперь надо было бежать дальше. Суть человеческого естества – в движении, как говаривал философ Паскаль. А уж он-то кое-что в движении понимал – вон, общественный транспорт придумал.

Другое дело, что в успехе мероприятия Фролов сильно сомневался. Оружия у них не было. Плана канализационной системы тоже – Лушкевич, как ни старался, а найти не смог – к тому же боялся навести подозрения. Таким образом, вполне могло оказаться так, что, проблуждав какое-то время, они будут вынуждены вернуться обратно. Это в лучшем случае. В худшем – забредут в какой-нибудь тупик, откуда не смогут выбраться или выкарабкаются на поверхность не там, где надо, – например, прямо под носом у немецкого патруля. А учитывая отсутствие оружия, на благополучный исход такой встречи можно было не рассчитывать. Впрочем, любой побег связан с риском для жизни. Чему ж тут удивляться.

Наконец, Лушкевич с Кучником утрамбовали все вещи, затянули все ремешки и сверили время.

– Ровно двенадцать, – сказал Лушкевич.

– Да, – кивнул Кучник и повернулся к остальным: – Ну что? Присядем на дорожку?

Фролов никак не отреагировал на вопрос, поскольку и так сидел, а Райзберг почему-то встал и снова сел. Видимо, для чистоты соблюдения традиции.

Спустя две секунды Лушкевич звонко хлопнул себя ладонями по ляжкам и встал.

– Вперед.

Он раздал всем по вещмешку.

– Не смотрите, что легкие, – заметил Кучник. – Это сейчас так кажется.

– И приготовьте носы к специфическому запаху, – добавил Лушкевич. – Сами понимаете, не в ботанический сад идем.

– Да уж ясно, – сказал Кучник. – Ты лучше скажи, проверял ли ты люк. А то не хватало, чтоб его запаяли.

– Проверял, проверял. Сегодня проверял. И насчет последовательности. Я пойду первым. За мной Александр Георгиевич. Потом Ефим Соломонович. Замыкает Семен. Громко не говорить.

– Желательно вообще не говорить, – добавил Кучник. – Если напоремся на немцев, всем в разные стороны бежать. Крыс, надеюсь, тут никто не боится? Тогда в путь.

Дальнейшее напомнило Фролову бегство из Невидова. Самый первый побег. Та же темень, тот же осторожный шаг, те же споры по поводу правильности направления. Только теперь роли Никитина и Фимы исполняли Кучник с Лушкевичем. Фролов уже понял, что просьба соблюдать тишину к ним двоим, видимо, не относилась. Кучник все время поправлял Лушкевича, тот возражал. До люка, впрочем, дошли без приключений, если не считать того, что Райзберг при любом постороннем шуме дергался, видимо, считая, что время «бежать в разные стороны», но его сдерживал шедший последним Кучник.

В канализации Фролову, как ни странно, понравилось. Никакого «специфического запаха» он не заметил – пахло, скорее, ржавчиной и гнилой сыростью. Позже, конечно, встречался им и вполне едкий запах, но в общем и целом вполне терпимо. Или после невидовского хлева у Фролова притупилось обоняние? При этом атмосфера была вполне умиротворяющей. Классик бы написал «тут все дышало покоем». Тихо журчала вода и изредка мелькали пойманные в луч фонарика крысиные хвосты. Но даже их мелькание было неторопливым и естественным. Война с ее убийствами и абсурдом осталась наверху и больше не давила на мозг ежесекундным страхом. Фролов подумал, что это путешествие похоже на смерть. Или схождение в ад. Хотя где был настоящий ад, тут или наверху, оставалось вопросом. И если была бы возможность остаться здесь, Фролов, наверное, остался бы. На время. Вот только к темноте было трудно привыкнуть. Особенно неприятно становилось, когда тоннель начинал сужаться. Тогда приходилось сгибаться в три погибели, и это уже было похоже не на абстрактную, а на вполне конкретную смерть в каком-нибудь замурованном и полном воды склепе. Но если становилось слишком тесно или вода поднималась выше пояса, Лушкевич командовал «отход», и все карабкались обратно, возвращаясь на исходную точку и ища более просторный проход. Иногда, когда было слишком много пройдено и возвращаться назад было жаль, кидали жребий и один из четверки полз вперед. Если впереди оказывался выход в более просторный тоннель, подавал знак. Если же утыкался в решетку или становилось ясно, что назад уже ползти будет невозможно, возвращался. Тогда все начинали сызнова.

Каждые несколько минут останавливались и прислушивались, не доносятся ли где шаги или голоса – вряд ли немцы так уж стали бы контролировать канализацию, но наверняка где-то патрулируют выходы. Но было тихо. И они снова шли, раздвигая воду. Так прошло два часа. Фролов мысленно благодарил предусмотрительного Лушкевича, который всем раздал высокие рыбацкие сапоги (и где достал только!), а главное, лично проследил, чтобы все надели по несколько пар носков.

Время, однако, шло, цель не становилась ближе, а усталость давала о себе знать.

– Где мы? – поинтересовался наконец Фролов у Лушкевича.

– В канализации, – мрачно ответил тот.

– Это, конечно, очень остроумно, – сдержанно заметил Фролов. – Но я имею в виду географию.

– А черт его знает. Движемся, вроде, на восток.

– Вот именно, что «вроде», – пробурчал откуда-то сзади Кучник.

Чувствуя общую измотанность, Лушкевич предложил сделать небольшой привал. Они нашли относительно сухое место на небольшом возвышении и пристроились, чтобы перекусить. Закончив трапезу, несколько минут сидели в полной тишине и темноте, пытаясь восстановить ушедшие силы. Именно в эту тишину вдруг ни с того ни с сего вклинились чьи-то чавкающие шаги.

– Тсс! – прошипел Лушкевич и одной рукой ухватил за ворот вскочившего Райзберга, который, видимо, уже собрался «разбегаться».

Шаги явно приближались. В какой-то момент хлюпанье прекратилось, но через пару секунд возобновилось. Неизвестный шел тяжело, но явно уверенно. Вскоре вынырнул луч его фонарика, который тусклым рассеянным светом стал бродить по стене бетонного коллектора. Кучник жестом привлек всеобщее внимание и стал что-то показывать. Как понял Фролов, у Семена созрел план перехвата приближающегося человека. Лушкевич осторожно спустил ноги на землю и, сделав несколько осторожных шагов, встал у стены, мимо которой незнакомец должен был неизбежно пройти. Кучник тем временем встал у противоположной стены, как бы встречая того в лицо. Фролов с Райзбергом просто привстали и замерли в напряженном ожидании.

Время растянулось на бесконечные секунды. Наконец, фонарик незнакомца скользнул своим лучом совсем рядом с головой Кучника. Лушкевич выждал еще чуть-чуть, а затем медленно развернул свой фонарик в сторону незнакомца и резко сдвинул большим пальцем ребристую поверхность рычажка «выкл-вкл», словно собирался своим лучом как минимум испепелить незваного гостя. Последний зажмурился от брызнувшего света и невольно прикрыл лицо руками, отчего луч его фонарика испуганно взвился к сводам тоннеля, как бы тоже капитулируя.

– Кто такой?! – грозно спросил Лушкевич, правда, почему-то с каким-то прибалтийско-немецким акцентом – видимо, решил подстраховаться таким странным образом.

– Кто такой?! – эхом отозвался Кучник с другой стороны, создав таким образом эффект полного окружения.

– А вы? – испуганно пробасил неизвестный и стал махать руками, как бы прося отвести свет. Лушкевич медленно опустил свой фонарик, высветив фигуру мужчины. На вид (хотя какой тут вид в полутьме) мужчине было лет сорок. Широкая грудь, короткая шея. В общем, что называется, крепко сбит. Так крепко, что он, скорее, походил на какую-то незамысловатую геометрическую фигуру, нежели на человека. Кроме того, за спиной у него находился огромный туристический рюкзак, напоминавший перекачанный мяч, что придавало всей композиции еще больший геометрический эффект. Вроде модели для черчения. Куб с шаром.

– Мы-то из города идем, а ты?

– И я из города. От немца, что ли?

– От японца, – сострил Кучник.

– Шутники, значит, – шмыгнул носом мужчина. – Понятно. Свои.

– Свои, – неожиданно вставил Райзберг. Он был явно очень доволен, что не пришлось «разбегаться».

Мужчина выдохнул и осторожно обвел своим фонариком новых знакомцев. Затем сделал шаг к каждому и, бодро пожимая руки, четыре раза, не меняя интонации, отчеканил «Борис Гуревич».

Все представились в ответ.

– Откуда идете?

– От улицы Горького, – ответил Лушкевич.

– Давно?

– Да вот третий час уже, – сказал Райзберг каким-то обиженным тоном, будто ябедничал на бездарных провожатых.

– Фюи, – присвистнул Борис. – Так вы, братцы, знатного кругаля дали. Вы же от силы пару километров прошли.

Повисла мрачная пауза, которую прервал Кучник.

– Бляха-муха! Степан! Ты же отвечал за компас!

– Отвечал, отвечал! А ты куда смотрел?!

– Тихо, тихо, – успокоил их Борис. – Будете так галдеть, немцы набегут. А оно мне надо? Здесь знаете, какая слышимость. Ладно, все будет в ажуре. Раз меня встретили, считайте, повезло. Я прям сам вам завидую. У меня карты надежные. Выведу всех. Только, чур, не орать. И слушаться. Иначе все загремим. А оно мне надо?

– Не надо, – испуганно мотнул головой Райзберг.

– Вот именно.

В отличие от Кучника, который смотрел на нового знакомого с недоверчивым прищуром, Фролову Гуревич понравился. От него исходила теплая волна уверенности. Или самоуверенности. Что в контексте их бесплодных блужданий имело одинаковую ценность. Единственно, что слегка мучило Фролова, так это то, что лицо Гуревича казалось ему знакомым. Вот только где он его мог видеть?

Борис еще раз окинул всех лучом своего фонарика.

– Оделись вы ничего. Терпимо. Значит, так. Впереди паровоза, то есть меня, не бежать. А то можно на такой коллектор нарваться – сами не заметите, как пара вдохов – и вы уже на небесах. А оно мне надо? Пойдем такой схемой. Я, за мной вы…

– Ефим Соломонович, – быстро напомнил Райзберг.

– Да, потом… Степан, потом… эээ…

– Я – Семен, – сказал Кучник.

– Ну и замыкающим Александр.

– А чего это я третьим? – недовольно спросил Кучник.

Логики в вопросе не было, но подтекст был ясен – Кучнику не понравилось, что им руководят.

Гуревич пожал плечами:

– Хотите – идите вторым.

После чего деловито достал из кармана кусок мела и передал Фролову.

– Замыкающий каждые двадцать метров ставит на стене крестик. А то схемы схемами, а подстраховка не помешает. И вот еще что. Курить и спичками пользоваться только после того, как дам «добро». А то пероксиды, туда-сюда, в общем, органические газы. Чирк, взрыв и пять трупов. Оно мне надо?

Все замотали головами. Особенно яростно Райзберг. Было видно, что «оно» ему совсем не надо.

– Вот и я так думаю, – сурово кивнул головой Гуревич. – Оружие есть у кого?

– А что? – недоверчиво спросил Кучник.

– У меня лично пистолет имеется. Это так, на всякий пожарный. Но с оружием к немцам лучше не попадаться. Вмиг в подпольщики запишут – и к стенке.

– А откуда такая осведомленность в канализационных делах? – спросил Кучник.

– А я инженер. Ценный кадр.

– Не в обиду, конечно, – сказал Кучник, хотя чувства Гуревича его совершенно не заботили, – но если вы такой спец по канализации, инженер и всякое такое, почему вас…

– Можно на ты, – кивнул ободряюще Борис.

– Почему вас не эвакуировали? Вы же ценный кадр.

– Не доверяешь? – безо всякой обиды спросил Гуревич. – Ладно, твое право. Но раз спросил – отвечу. Когда война началась, было принято решение оставить меня в городе. Ну, чтобы принимать участие в создании партийной ячейки. Налаживать сопротивление, в общем. Я ж партийный.

– А теперь что же?

– Да ничего. Когда все из города побегли, оказалось, что важную документацию оставили. Забыли в спешке. Сами знаете, какой тут кавардак творился. В общем, взяли, да не все. Сначала думали сжечь, чтоб немцам не досталась, но потом решили сохранить. Вот я и выполняю, выходит, партийное поручение. Несу секретную информацию. Или думаете, у меня там сухари да сушки?

Тут Гуревич слегка тряхнул рюкзаком, желая продемонстрировать его тяжесть. Фролову показалось, что в рюкзаке что-то звякнуло, но он промолчал – может, это циркули с линейками. И все-таки, где он мог видеть этого Гуревича?

– Нет, братцы, – продолжал тот. – Это все – документы. Как говорится, подпольная работа на время откладывается.

Пламенная речь нового знакомого слегка смутила недоверчивых беглецов. Как если бы в компании забулдыг-пьяниц случайно обнаружился принципиальный алкоголик. Они-то спасают, можно сказать, свои шкуры, а тут такая идейность.

– Кстати, – добавил Гуревич, почувствовав свое незримое преимущество над присутствующими. – Если со мной что случится, то все это надобно аккуратно из рук в руки передать главному инженеру Борисоглебскому Виталию Витальевичу. Запомнили?

– Да, – кивнул Райзберг.

– А то пропадет плод многогодовых трудов. А оно мне надо?

– Нет, – мотнул головой Райзберг.

Глава 43

Если бы у Фортуны было второе имя, то ее бы звали Борис Гуревич. Взявший на себя роль командира отряда, он точно знал, куда идти, как идти, когда делать привал и прочее. Все у него было уверенным, ладным, точным, словно он всю жизнь только и делал, что по канализациям от врага уходил. Теперь его грубая телесная геометрия уже не казалась Фролову неуклюжей или тяжеловесной. Наоборот, она была идеальной – будто специально созданной для различного рода марш-бросков и тягот канализационного быта. И увесистый рюкзак, и упругая походка, и широкая спина производили умиротворяющий эффект на бредущих сзади. Казалось, за такой спиной все равно, что за каменной. Иногда Гуревич останавливался и сверял путь с картами, коих у него было великое множество: от военных топографических до каких-то инженерных схем. Это тоже добавляло оптимизма остальным беглецам. Цель теперь казалась близкой, а главное, достижимой. Они уже не тыкались, как беспомощные котята, в непролазные щели и не лезли наобум во всевозможные тупики. Шли ровно, послушно следуя за новым вожатым, и эта механичность мобилизовывала тело и освобождала мозг. Глядя на Гуревича, каждый думал о своем. «Вот как надо готовиться к побегу», – думал Фролов, мысленно отсылая этот упрек Кучнику с Лушкевичем. «А Гуревич – белорус или еврей?» – думал Лушкевич. «Интересно, откуда у инженера завода такие познания в географии канализации», – думал Кучник. «Вождь – это все-таки хорошо», – думал Райзберг.

Спустя несколько часов на них неожиданно подуло свежим воздухом. Но вместо того чтобы ускорить шаг, Гуревич, наоборот, как будто даже не заметил приближения конца пути. Шел все так же ровно и четко. И эта неспешность вызывала еще больше доверия и уважения у остальных. Он не суетился, даже когда до цели было рукой подать.

Вскоре впереди замаячил долгожданный свет. Гуревич остановился и подал знак остальным последовать его примеру. В подземельной тишине была слышна только журчащая вода. Теперь к ней присоединилось пение птиц, доносившееся снаружи.

– Чисто, – сказал Гуревич и двинулся дальше.

Последний туннель вывел беглецов на какую-то кручу, с которой открывался прелестный, как написали бы в каком-нибудь путеводителе, вид. Солнце уже встало и теперь гладило своими лучами зеленые кроны деревьев. Но все, что интересовало беглецов, – наличие немцев среди этих бесконечных лесов. Щурясь от непривычного света, они напряженно вглядывались в даль, но так и не увидели ничего подозрительного. Пейзаж был тих, миролюбив и беспечен. Казалось, что пока они шли по канализации, война давно кончилась, и только они об этом еще не знают.

– Туда, – указал в сторону какой-то опушки Гуревич, и все послушно спустились по крутому склону вниз. Устроили под развесистым дубом небольшой привал, после снова двинулись в путь. Теперь они шли по сухим лесным тропинкам, раздвигая густые ветки и вдыхая полной грудью свежий утренний воздух. Вокруг царила девственная безмятежность. Путешествие из опасного медленно, но верно превращалось в какую-то полутуристическую прогулку, чему в немалой степени способствовал уверенный вид Гуревича с его большим зеленым рюкзаком. Лушкевич с Кучником вступили в какую-то жаркую дискуссию о будущем кинематографа. Фролов отключился от реальности и погрузился в свои мысли о Варе и оставленном Невидове. И даже вечно напряженный Райзберг перестал озираться по сторонам и теперь шел, тихо насвистывая себе под нос какую-то мелодию. Подойдя ближе, Фролов услышал, что это был «Веселый ветер» из кинофильма «Дети капитана Гранта».

Так прошел первый день их путешествия. Но к вечеру второго дня до «туристов» стали доноситься какие-то хлопки, пару раз пролетели немецкие самолеты, и небо снова загудело тревогой. Райзберг, второй час насвистывавший «А ну-ка песню нам пропой веселый ветер», чем немало раздражал Фролова, неожиданно замолчал. Лушкевич с Кучником перестали спорить. Фролов, так и не сумев ответить на вопросы собственного бытия, вышел из задумчивости. И даже Гуревич вдруг стал себя вести несколько нервно.

– Прямо в пекло лезем, – пару раз недовольно пробормотал он.

Когда окончательно стемнело, они приблизились к какой-то широкой реке. Дальше пути не было. Вода в реке неслась стремительно, вскипая тут и там белыми пенистыми бурунами. Противоположный берег терялся в сумерках. И был ли он вообще? В темноте река казалась бесконечной, а главное, непреодолимой.

– Это что еще такое? – удивился Гуревич и несколько раз опустил взгляд на карту, подсветив ее фонариком – один раз даже перевернул ее вверх ногами.

– Не туда вышли? – с тревогой спросил Райзберг.

Гуревич задумчиво чертыхнулся.

– Да, вроде, туда. Только не пойму, откуда река взялась. Где-то, видать, сбились. Или ошибка в карте. А такая ошибка жизни может стоить. Оно мне надо?

Фролов хотел поделиться своим знанием о «врущих картах», которые созданы, чтобы нарочно запутать противника, но потом подумал, что это ничего не меняет, и промолчал. Информация о потере пути произвела нехорошее впечатление на остальных, как если бы Сталин вдруг обратился к народу по радио, сказав: «Мы строили государство рабочих и крестьян, и все было хорошо, но вчера я понял, что че-то мы не то построили». То есть вера в Гуревича была так велика, что, казалось, у него не было права на ошибку.

– И что делать будем? – спросил после паузы Кучник, который в душе обрадовался треснувшему авторитету Гуревича.

– Я плавать не умею, – поспешно вставил Райзберг.

– Да по такой реке плавай не плавай, скорее утонешь, чем переплывешь, – хмыкнул Лушкевич.

– Замечание в точку, – сказал Гуревич и задумчиво потер ладонью шею. – Ладно, пройдем по берегу – авось найдем переправу.

Это «авось» совсем не понравилось остальным – вождь, который надеется на «авось», теряет доверие на глазах. Но выбора не было – Гуревич, как ни крути, во многих вопросах оставался экспертом. Все покорно побрели за ним вдоль берега. Через час, когда надежда найти хоть что-то – разрушенный мост, узкое устье, брод – стала стремительно таять, они неожиданно вышли к одинокой покосившейся избушке. Несмотря на отсутствие света внутри дома и явное запустение вокруг, Гуревич приказал всем пригнуться и закрыть рты. Они перебежками добрались до двора и, замерев, стали прислушиваться. Но дом, как и сарай, прилегавший к дому с тыльной стороны, был явно пуст.

Гуревич знаком показал, чтобы все шли за ним. Он встал в полный рост и направился к дому. Поднявшись на скрипнувшее крыльцо избушки, осторожно потянул приоткрытую дверь. Затем обернулся.

– Семен и Степан пусть проверят сарай. А мы пока в доме пошарим. А то не дай бог засада, всех зараз положат, а оно мне надо?

Кучник с Лушкевичем направились к пристройке, а Фролов с Райзбергом вошли за Гуревичем внутрь. В доме царила девственная пустота. Луч фонарика Гуревича бесплодно блуждал по голым стенам – ни мебели, ни одежды. Кто бы здесь ни жил, собирался это кто-то явно не второпях. Он аккуратно, если не сказать щепетильно, покидал свое жилище. В деревянных стенах дома тут и там виднелись небольшие дырки – похоже, перед отъездом хозяин даже гвозди выдернул из стен.

– Вот куркуль, – недовольно пробурчал Гуревич. – Хоть бы веревки какие оставил, гад, или крюки. Могли б плот соорудить.

Затем обернулся к Фролову с Райзбергом и весело подмигнул, предварительно подсветив свое лицо снизу.

– Ну ничего. Главное, бревна есть. Худо-бедно переправимся. Но комфорт не обещаю.

Райзберг кисло улыбнулся в ответ – он еще не оправился от канализационной сырости, а тут снова-здорово.

В эту секунду в доме весело застучали сапоги вбежавших Кучника и Лушкевича.

– Даешь переправу! – радостно объявил Кучник.

– С чего такая уверенность? – спросил Гуревич.

– В пристройке есть все, что нам надо.

– Лодка?! – изумился Гуревич.

– Не совсем, – уклончиво ответил Лушкевич. – Но не хуже. Сейчас сами увидите.

Все побежали в сарай. Еще на подходе Фролов почувствовал запах стружки, лака и клея. Сарай был явно чем-то вроде столярной мастерской.

– Вуаля! – объявил добежавший первым Кучник и направил фонарик внутрь помещения.

– Епрст, – коротко выдохнул Гуревич.

Всюду, куда ни кинь взгляд, стояли гробы. Поменьше, побольше, законченные или наполовину сколоченные. Некоторые стояли вертикально, прислоненные к стене в ожидании финальной покраски, некоторые лежали друг на дружке – готовые к употреблению. Хозяин дома был гробовщиком.

– И что? – спросил Фролов, не желая даже тратить драгоценный мыслительный процесс на догадки.

– Как «что»? – недовольно откликнулся Кучник. – Вы хотите переправиться на ту сторону или нет?! Перед вами самый надежный транспорт в мире.

– Насчет надежности спорить не буду, – сказал Фролов. – По крайней мере, гроб сам по себе еще ни разу никого не угробил. А вот насчет транспортабельности, тут большой вопрос. Гроб – не лодка, течь даст.

– Даст, – согласился Гуревич. – Но если выбрать гроб поплотнее, на час хватит. Вон те, что лаком покрыты, все равно что просмоленные.

– Мы с Семеном не всегда совпадаем мнениями, – вежливо встрял Лушкевич. – Но в данном случае находка, по-моему, отличная. Грести можно досками.

– Нет, грести нельзя, – заметил Гуревич, деловито осматривая гробы и даже постукивая по некоторым из них, словно выбирал спелый арбуз. – Во-первых, с течением все равно не справиться. А во-вторых, пока нас будет нести, на том берегу запросто могут оказаться немцы. Да и на этом тоже. Всплеск воды может вызвать нежелательное внимание. Взять на всякий случай возьмем, но пользоваться я не советую.

– Я не поплыву в гробу! – неожиданно взвизгнул молчавший до того Райзберг.

– Это еще почему? – нахмурился Лушкевич.

– Не поплыву и все. Плохая примета.

– Какая еще плохая примета? – возмутился Кучник.

– Лежать в гробу – плохая примета.

– Можете стоять, – огрызнулся Кучник.

– Да нет такой приметы! – продолжил Лушкевич. – Александр Георгиевич, есть такая примета?

– В кино есть. – Фролов пожал плечами.

– Да погодите вы с кино, – встрял Гуревич. – Если Ефим Соломонович не хочет плыть в гробу, есть другой вариант.

Он вскинул фонарик, и все повернули головы в сторону предлагаемого «варианта». Но тут же, включая Райзберга, невольно отшатнулись. Прямо на них, как бы выглядывая из-за пирамиды гробов, смотрел четырехметровый деревянный Сталин. С трубкой и во френче. Он глядел строго, но с интересом.

– Похоже, наш гробовщик был еще и творцом по совместительству, – с удовлетворением в голосе отметил Гуревич. – Тело делало гробы, а душа жаждала искусства.

– И ч-что в-вы предлагаете? – слегка заикаясь, спросил Райзберг.

– Я предлагаю плыть на нем, – пожал плечами Гуревич. Он еще раз задумчиво оглядел статую, затем осторожно постучал по ступням вождя, видимо, проверяя качество нового плавучего средства.

– Сосна, – довольно заключил он. – Не потонет.

– П-плыть на С-сталине?

– Не на Сталине, а на статуе Сталина, – уже несколько раздраженно отреагировал Гуревич. – Что, согласитесь, все-таки разные вещи.

Фролов посмотрел на Кучника с Лушкевичем. Те скосили глаза на Райзберга. Последний по-прежнему не отрываясь смотрел на деревянного Сталина и растерянно моргал. Сталин, в свою очередь, смотрел на Райзберга, но не моргал. В глазах его теперь читалось раздражение. Казалось, он был недоволен тем, что его собираются превратить в водно-транспортное средство.

– Так, – прервал паузу Гуревич. – Времени мало, ночи летом короткие. Давайте быстро. Статуя или гроб, гроб или статуя?

Лицо Райзберга скривилось от мучительного выбора.

– Я не могу плыть в гробу, – выдавил он наконец. – Я боюсь.

– Хорошо, – хлопнул в ладоши Гуревич так, как будто вел аукцион и только что продал самый ценный лот. – Одобряю ваш выбор. Кстати, заметьте. Художник не совсем довершил работу над скульптурой… простите, статуей. Между ног… э-э-э… товарища Сталина, в районе коленей есть удобная ложбинка.

– Чем же она удобна? – смутился Райзберг.

– Она удобна тем, что практически скроет вас от посторонних глаз. Вы будете плыть, как в трюме шикарной яхты.

– А как мы его доволочем? – спросил Лушкевич, меряя взглядом деревянное изваяние.

– Это не проблема. Так же, как и гробы. Сразу за сараем начинается спуск. Сталин… э-э-э… в смысле, статуя сама покатится. Главное, со двора стащить. Но пять здоровых мужиков, делов-то!

Тут Гуревич посмотрел на щуплого Райзберга, как бы размышляя, стоит ли его включать в этот список, но менять числа не стал.

– А может, все-таки пойдем дальше? – спросил Райзберг, чье пропитанное идеологией сознание никак не допускало заплыва верхом на статуе вождя народов.

– Куда «пойдем»?! Вдоль реки, покуда на немца не напоремся? А может, тут в десятках километров ни одного моста? И охота же вам, Ефим Соломонович, погибнуть в неравной рукопашной с немецким оккупантом. Вам, наверное, ваша жизнь не дорога, а у меня, между прочим, ценные документы и попасть в руки немцев они никак не могут.

Пристыженный этим фактом, а также успокоив свою совесть тем, что плавание верхом на Сталине – мера вынужденная, необходимая для спасения ценных документов, Райзберг замолчал и больше не спорил.

Фролов тоже хотел принять участие в дискуссии, потому что не любил, когда решения, касающиеся его жизни, принимаются без учета его мнения, но не знал, что спросить. Он мысленно прощупал логическую цепочку и быстро нащупал брешь.

– А где гарантии, что нас вынесет на противоположную сторону, а не на эту же? – спросил он. – Как я понял, задача стоит переправиться на другой берег, а не до моря доплыть.

– Гарантий никаких, – как будто слегка удивился очевидной глупости вопроса Гуревич. – Так ведь и вариантов никаких. Просто в темноте у нас больше шансов проскочить незамеченными, но если к утру мы окажемся в спокойном месте, воспользуемся досками как веслами.

– Почему же тогда не подождать до утра здесь?

– Потому что я не знаю, что находится сейчас на той стороне! Может, наблюдательный пункт. У меня задача отсюда сплавиться, а там уже разберемся. А сделать это под покровом ночи проще. Я не хочу рисковать, обнаружив завтра с утра, что этот берег простреливается. К тому же ждать в данных обстоятельствах просто опасно. Мы же не на экскурсии. Что если сюда через пару часов явится немецкая пехота? Оно мне надо? А потом что? Давать деру до следующего дома очередного гробовщика? Я не уверен, что в этом районе живут сплошные гробовщики. Это ж шанс один на миллион!

– А крышки к гробам брать? – деловито спросил Лушкевич, который, кажется, уже принял идею с переправой как единственно верную.

– Хороший вопрос, – задумался Гуревич и почти тут же ответил: – Нет. Крышка – вещь массивная, добавит весу. К тому же, если вдруг понадобится грести… ну, если нас вынесет в тихое место… с крышкой это будет сделать решительно невозможно. В общем, излишняя конспирация. В темноте нас и так никто не увидит, а днем и крышка не спасет.

Через час потные, но довольные беглецы стояли на берегу и готовились к отплытию. Почти сразу выяснилось, что гроб, который приготовил себе Гуревич, уходит слишком глубоко под воду – видимо, что-то было лишним: либо массивный рюкзак, либо массивный хозяин массивного рюкзака. Но расставание с рюкзаком явно не входило в планы Гуревича, и хотя вначале он хотел вручить его Райзбергу, все-таки предпочел рискнуть.

– Куда нас всех кривая вывезет, неизвестно, – сказал он. – Как я потом вас найду?

«Наверное, и вправду, ценные документы», – подумал Фролов.

Затем Гуревич дал последний инструктаж.

– По моим подсчетам, нас вынесет где-то через час вот сюда. В район деревни Громыки.

Он ткнул пальцем в топографическую карту.

– Здесь река делает изгиб и, насколько я разбираюсь в топографии, сужается.

– Главное, чтоб там водопада не было, – пошутил Кучник.

– Не будет, – отрезал Гуревич, проигнорировав юмор. – Без лишней надобности не высовываться, но время от времени проверяйте, где вы. Возможно, Ефима Соломоновича понесет чуть медленнее нас – в таком случае мы попробуем вас выловить. Но сами понимаете, тут никто никаких гарантий дать не может.

Райзберг, вздрогнув, обвел товарищей на предмет сочувствия, но те промолчали. В их глазах читалось что-то вроде «а какие гарантии? У нас тут ни у кого нет гарантий».

Затем стали готовиться к отплытию. Первым посадили Райзберга на статую Сталина. Затем по очереди друг дружку.

Гуревич вдогонку пожелал всем удачи и последним запрыгнул в свой гроб.

Глава 44

Стояла теплая ночь. Небо, как обычно, гудело и вздрагивало далекими канонадами, но звук этот уже почти вписался в мирный пейзаж. Вроде постоянного грома. Тускло светила бледная луна и тихо журчала речная вода. Какое-то время гробы и статуя плыли рядом. Кучник с Лушкевичем даже умудрились поругаться, споря друг с другом из своих гробов, но затем река развела путников: гробы стали менять скорость и постепенно выстроились в неровную цепочку. Статуя Сталина, как и предполагал Гуревич, плыла медленнее всех и потому через некоторое время оказалась замыкающей шеренгу. Райзберг, уже проклинавший затею с переправой, мысленно молился, чтобы Сталин, не дай бог, не перевернулся. Тогда ему точно не выплыть. Еще его смущал факт контрреволюционного плавания верхом на Сталине. Если об этом узнают в соответствующих органах, ему точно несдобровать. Он стал думать, как можно обернуть этот факт в свою пользу, и неожиданно понял, что такой вариант есть. Можно сказать, что он спасал Сталина от неминуемого вандализма со стороны вражеских войск. То есть, иными словами, рискуя собственной жизнью, пытался вывести из окружения четырехметровую статую Сталина. Это меняло дело. За это могут и наградить каким-нибудь орденом. Где-то в глубине души Райзберг понимал некоторый абсурд подобного награждения, но вросший в безумие советской реальности, он уже принимал его как естественный и мыслил тоже исключительно в соответствующих категориях. Правда, от приятных раздумий о грядущей награде его скоро отвлекла вода, которая неожиданно с каким-то двойным усердием принялась окатывать его своими волнами. И каждый раз душа не умевшего плавать Ефима Соломоновича замирала в ожидании конца, который перечеркивал всякие надежды не только на награждение, но и на объяснение кому-либо чего-либо. Райзбергу уже стало все равно, будут ли его допрашивать или нет. Он вымок с ног до головы и теперь просто хотел ощутить под ногами земную твердь. Он уже даже начал жалеть, что не поплыл в гробу.

«Этим-то сейчас тепло, – с завистью думал Райзберг. – Лежат себе, звезды считают, а я даже на небо взглянуть не могу».

Он приподнял мокрое от воды и пота лицо и посмотрел вперед. Впереди, качаясь на волнах, плыли гробы. Возглавлял флотилию, как и положено главнокомандующему, Гуревич, которому на самом деле было совсем не так тепло и уютно, как думал Райзберг. Из-за общего веса гроб Гуревича погрузился так глубоко, что то и дело захватывал бортом речную волну. Продрогший Гуревич первое время пытался руками вычерпывать заливавшую его воду, но вскоре, поняв бесполезность этого занятия, расстегнул рюкзак и достал оттуда что-то вроде плошки. С ней дело пошло веселей, хотя ни о каком приятном путешествии речь уже не шла.

Немногим суше обстояли дела и у Кучника, он, по крайней мере, его гроб не черпал воду, а только тихонько протекал снизу, на что сам Кучник не обращал никакого внимания. Ему очень хотелось продолжить начатый с Лушкевичем спор, но судьба развела их гробы, а против судьбы не попрешь. В какой-то момент он подумал, что можно было бы достать припасенную доску и попробовать подгрести к Лушкевичу, чтобы доспорить, но, вспомнив наставления Гуревича, он бросил эту идею и переключился на мысли о личной жизни. Мысли эти на девяносто процентов состояли из размышлений об отправленной в тыл семье. Он понимал, что после пересечения линии фронта его непременно мобилизуют (о вариантах хуже мобилизации он старался не думать), но ему важно было удостовериться, что семья в порядке, а там хоть трава не расти. Надо было обязательно найти ее прежде, чем его мобилизуют. Задача неприятная, ибо придется какое-то время даже на своей территории скрываться, но иного выхода нет.

Лушкевич, плывший следом, в отличие от Кучника еще какое-то время мысленно продолжал недовершенный спор, но выдумывать за оппонента контраргументы становилось все тяжелее и скучнее – его собственные аргументы казались весомее и убедительнее. Под конец ему в голову пришел такой неопровержимый аргумент, что он застонал от невозможности немедленно пригвоздить им оппонента. Он высунулся из гроба и огляделся – Кучник был в метрах десяти. Пытаться докричаться до него было бы безумием. Лушкевич чертыхнулся, лег обратно на дно гроба и стал думать, что будет делать, если немцы их заметят и откроют огонь. Первым делом надо понять, откуда ведется стрельба, затем прыгать в воду и, прикрываясь гробом, плыть к противоположному берегу. Удивленный тем, что столь быстро решил первостепенную задачу, он некоторое время лежал, не думая ни о чем, но вскоре задался вопросом, что делать, если немцы откроют стрельбу с обоих берегов. Надо будет прикрыть голову доской для гребли, а с другой стороны прикрыться гробом. Пораженный тем, что и эту задачу он умудрился решить столь молниеносно, Лушкевич стал думать, что бы такое еще придумать, чтобы занять себя на время путешествия. Но в голову ничего не лезло, потому что представить, что немцы будут стрелять со всех сторон, он не мог. Он стал искать в небе созвездия, ибо еще с детства любил астрономию. Однако ни тогда, ни сейчас не мог понять, каким образом три жалкие звездочки образуют хорошо прорисованную картинку животного или предмета. Теперь у него было время нарисовать какое-нибудь свое созвездие. Это занятие показалось ему даже увлекательнее спора с Кучником. Сначала он нашел идеальный квадрат, потом, усложняя на ходу задачу, нашел танк. Потом увидел лицо Сталина. Это почему-то его испугало, и он закрыл глаза, решив больше ни о чем не думать и ничего не искать.

Фролов, чей гроб плыл следом за гробом Лушкевича, смотрел на звездное небо, такое близкое и бесконечное, и думал, что, пожалуй, это и есть жизнь. Мы, думал он, с момента рождения как бы ложимся в гроб и плывем по реке жизни, где в конце пути на нас опустится крышка и наступит полная темнота. Сначала мы лежим в люльке, потом в кровати, где мы проводим половину жизни, потом на больничной койке, иногда плавно переходящей в смертный одр, и, наконец, в гробу. Нет, Стикс – это не река, через которую нас перевозит Харон после нашей смерти. Жизнь – это и есть Стикс. Мы начинаем пересекать его, едва родившись. И все наше путешествие – это путешествие по Стиксу на тот берег. И нам только кажется, что мы управляем лодкой. На самом деле ею правит Харон. Невидимый, конечно. И меня, как и всех, просто несет куда-то. И я понятия не имею, по какой причине меня несет с той или иной скоростью, когда наступит финал и так далее. Это смерть, начиная с начала жизни. То есть медленное умирание. Я как бы еще жив, но на самом деле плыву в гробу, воображая, что это прогулочная лодка. Вроде слепого Фауста, думавшего, что строится новый дом, и не понимавшего, что на самом деле это ему роют могилу. Я, конечно, могу выброситься из этой лодки и, например, утонуть. Но этим я не решу проблему управления, я всего лишь откажусь от финальной части путешествия. Кстати, интересно, что было бы, если душа вдруг решила выброситься из лодки Харона в Стикс. Кажется, на такое никто не решался. Интересная мысль. Умереть ты не можешь, стало быть, хуже уже не будет. Или из Стикса тебя выловят и снова в лодку втащат? Я бы рискнул – все равно терять нечего…

Скрытый стенками гроба Фролов вспомнил, как в детстве любил прятаться в шкафах и под кроватями. Не потому, что хотел стать невидимым – эта мысль его пугала, а потому, что хотел проверить, будут ли искать его родители. Один раз попытался симулировать свое исчезновение более основательным образом – сговорился с Юркой Тихомировым, и тот соврал родителям, что Саша ушел в неизвестном направлении. Саша же тем временем прятался у Юрки.

– Ну как, ищут? – с надеждой спрашивал он у приятеля каждые полчаса.

– Да я откуда знаю? – пожимал тот плечами. – Наверное.

Саша услышал, как в дом в Тихомировым зашла мама. Ее встретила мама Юры. Комната, где прятался Саша, располагалась прямо над гостиной, и он мог хорошо расслышать разговор родительниц. Вначале они и вправду говорили о нем, но недолго. Затем почему-то стали обсуждать цены на продукты. Это сильно укололо Сашино самолюбие. Вечером ему надоело прятаться и он вернулся домой. Получил оплеуху от мамы, отчего стало совсем тошно.

Фролов только сейчас понял, что и повзрослев, продолжал играть в эту странную игру. Ему хотелось, чтобы его стало недоставать. Чтобы его хватились. Чтобы его стали искать. Чтобы о нем вспомнили. Так он проверял свою нужность. И в отношениях с Варей эта игра повторялась много раз. Все его глупые исчезновения, намекающие то ли на его смерть, то ли просто на уход, – все было лишь жалкой попыткой определить свою ценность.

Получается, думал Фролов, лежа в гробу, что мне не нравится быть невидимым, но я исчезаю, чтобы проверить, будет ли меня не хватать. Дилемма, как ни крути…

Он поерзал внутри гроба, пытаясь устроиться поудобнее. Места было предостаточно, ибо он предусмотрительно выбрал себе самый вместительный из гробов.

«До чего же приятно просто лежать в гробу и ни о чем не волноваться. Приятнее, наверное, только лежать в утробе матери, где тебе автоматически подают еду и питье и вообще ничего от тебя не ждут и не требуют. С одной только разницей. В утробе ты лежишь в предвкушении рождения и можешь тешить себя надеждой, что впереди тебя ждет прекрасная жизнь. А в гробу ты лежишь безо всяких предвкушений. Ты уже не можешь ничего изменить и просто лежишь. В этом есть какая-то чистота и честность. От тебя больше ничего не ждут. Ты тоже ни от кого ничего не ждешь. Никто не будет притворяться, что ты нужен, необходим, что от тебя что-то зависит. Ты наконец стал никому не нужным самим собой… Свободным по-настоящему…

О борт гроба тихо билась речная вода, и, слыша ее умиротворяющий плеск, Фролов вдруг почувствовал такую усталость и такое равнодушие к судьбам мира, что закрыл глаза и заснул.

Так и плыли дальше: Гуревич – борясь с заливавшей его водой, Лушкевич – развлекаясь разнообразными безумными предположениями, Кучник – думая о поисках семьи, Райзберг – предвкушая вознаграждение за спасенную от варварства немецких солдат статую Сталина, Фролов – погрузившись в сон.

Глубокой ночью рядовой вермахта Франц Майер, стоявший в карауле, раздвинул кусты и, поправив закинутый за спину карабин, вышел на берег реки. Он расстегнул штаны, чтобы справить нужду, но, вскинув голову, застыл, забыв о первоначальном желании. В лунном сиянии по реке медленно, если не сказать, торжественно, плыли четыре гроба. А за ними, замыкая шествие, двигалась четырехметровая статуя Сталина, которого Майер узнал по густым усам и трубке. Сталин смотрел на звездное небо и, заложив одну руку за отворот френча, как бы раздумывал, а нет ли среди этой бесконечности какой-нибудь планеты, где тоже есть жизнь, тоже есть Советский Союз и там тоже правит такой же Сталин. Возможно, они бы смогли подружиться. Ведь делить им нечего, а верного друга у Сталина нет.

Опешивший от такого зрелища немецкий караульный вздрогнул и поспешно застегнул штаны. Сначала хотел рвануть к поисковому прожектору, дабы высветить это безобразие, но потом подумал, что ничего нового он все равно не увидит, а стрелять по гробам и статуе Сталина – так, пожалуй, его с утра еще и засмеют. Сослуживцы и так считают его паникером. Он подождал, пока процессия скроется из виду и, переведя дух, снова расстегнул штаны.

Глава 45

Фролов проснулся от пронизывающего холода. Открыл заспанные глаза и посмотрел вверх. Небо уже розовело и вовсю щебетали птицы. Гроб явно больше не плыл. Сколько прошло времени, сказать было трудно, но не больше полутора часов. Фролов поежился и почувствовал, что сильно вымок – импровизированная лодка на четверть была заполнена водой.

«Утонуть в гробу – пожалуй, самая нелепая смерть в мире», – подумал Фролов и, ухватившись за края, приподнялся. Намокшая одежда была тяжелой и неприятно липла к телу. В сапогах чавкала вода. Радовало только безоблачное небо – день обещал быть жарким. В детстве Фролов очень любил рассказы Джека Лондона про Север и помнил, что нет ничего страшнее, чем вымокнуть, провалившись под лед. Но там были другие температуры.

Гроб действительно прибило к берегу. Как и предполагал Гуревич, течение в этом месте делало поворот и сужалось, образуя что-то вроде небольшой заводи, поросшей кувшинками и ряской. Неподалеку в зарослях осоки колыхались три гроба. Статуи Сталина нигде не было.

«Райзберг утонул!» – мысленно вздрогнул Фролов и, окончательно проснувшись, выкарабкался из гроба. Шагнул за борт и тут же ушел по самую макушку в воду. Отфыркиваясь и сплевывая тину, он нащупал под ногами вязкую глину и, сделав несколько гребков, выкарабкался по скользкой траве на берег. Теперь он был мокрым насквозь. В сочетании с утренней прохладой эффект был убийственным. Он вылил воду из сапог и огляделся. Метрах в сорока, у берега с зарослями камыша, стояли остальные участники заплыва. От сердца отлегло – все целы. Фролова, правда, слегка покоробило, что товарищи по несчастью о чем-то яростно спорят, не замечая его отсутствия. Но, возможно, как раз о нем и спорят. Подойдя ближе, Фролов понял, что ошибся – спорили совсем не о нем.

– Ты хоть понимаешь, что ты наделал?! – кричал Гуревич Райзбергу, а тот тихо кивал головой.

Для Фролова было неожиданностью, что обычно спокойный Гуревич может находиться в столь возбужденном, если не сказать истеричном, состоянии.

– Да погоди, Борис, – вступался за Райзберга Кучник. – Может, еще найдется.

– Куда найдется?! Где найдется?

– Ч-что случилось? – встрял подошедший Фролов, едва сдерживая зубную пляску.

– О! – обрадовался Лушкевич. – Александр Георгич!

И почему-то пожал Фролову руку.

Остальные, кажется, вовсе не заметили появления опоздавшего, продолжая обмениваться непонятными обвинениями.

– Как это вы умудрились самым последним приплыть? – спросил Лушкевич.

– Спросите у моего гроба.

– Советую раздеться. Иначе воспаление легких схватите.

Совет был резонным.

– Так в чем дело? – спросил Фролов, стягивая липкую рубашку.

– А! – махнул рукой Лушкевич. После чего взял Фролова за локоть и отвел слегка в сторону. – Неприятная история. Доплыли нормально, забрели в заросли и…

– А С-сталин? – дрожа от холода, спросил Фролов и принялся выжимать рубашку.

– Статуя Сталина, – строго поправил его Лушкевич. – Она уплыла. Тоже была история… ну, в смысле, как Ефима ловили да снимали. Дело не в этом. Борис выбрался на берег воон там, где выступ, рюкзак там же бросил. Потому что как раз в это время Ефим на Сталине… на статуе Сталина в смысле, подплывать начал – надо ж было его вылавливать. В общем, выловили Ефима, выбрались на берег. Все мокрые, надо обсушиться.

– Костер?! А немцы?

– Борис сказал, что кругом тихо, а если за четверть часа обсушиться, а потом тут же уйти, то немец не догонит – даже, если дым увидит. В общем, Борис стал костром заниматься, попросил ему сучьев наломать, пока он огонь разводит. Ну мы и пошли. А Ефим побрел на тот выступ… Ну, в общем, веткой рюкзак Бориса задел и в воду столкнул. Ну вот и началась заварушка. Тут вы и подошли. В смысле подплыли…

– Нет, пускай он ныряет!!! – громыхал Гуревич. – Он столкнул, пусть и ныряет!

– Но он же плавать не умеет, – возражал Кучник.

– Нырять не плавать! Воздух задержал – и вниз.

– Да я за него нырну!

– Нет, пусть он тоже ныряет! Кто виноват, тот и ныряет!

Райзберг, о котором речь шла исключительно в третьем лице, молчал, подавленный тем, что утопил ценнейшие документы. Теперь даже его попытка вывезти с оккупированной территории статую товарища Сталина вряд ли могла компенсировать нанесенный государству ущерб.

– Ну тогда и я за компанию буду нырять, – огрызнулся Кучник и стал раздеваться.

– А это пожалуйста, – хмыкнул Гуревич.

Раздевшись, Кучник с Райзбергом спустились к реке, покуда Гуревич, демонстративно сложив руки на груди, как Наполеон, наблюдал за ними. Затем, чертыхнувшись, не выдержал и, скидывая на ходу одежду, тоже побежал нырять.

– Да рюкзак-то уж, поди, давно отнесло! – крикнул им Лушкевич.

– Вряд ли, – сказал Фролов, все еще думая, должен ли он принимать участие в спасении ценных документов. Но он и так был мокрым с головы до ног, а нырять больше не хотелось.

– Почему «вряд ли»?

– Здесь и течение-то слабое. Только в середине. А у берега стоячая вода.

– Тоже верно, – согласился Лушкевич.

Только сейчас Фролов заметил, что в лице Лушкевича как будто что-то изменилось. Что-то неуловимое.

– Что вы так на меня смотрите, Александр Георгиевич? – смутился Лушкевич.

– Вы… как-то странно выглядите…

– После такой переправы будешь тут странно выглядеть.

– Да нет, – замялся Фролов. – Во взгляде что-то…

– Может быть, – пожал плечами тот и перевел глаза на речку, где фыркали Кучник, Гуревич и Райзберг.

Через десять минут ныряние пришлось прекратить – Райзберг наглотался воды и теперь лежал на берегу, фыркая и стеная. Он был бледен, как полотно, и уже походил на утопленника.

– Ничего, – жестокосердно приговаривал Гуревич, прыгая на одной ноге и вытряхивая из ушей воду. – Не помрет.

– Нехорошо это, – насупившись, отвечал Кучник. – Документы, конечно – ценная вещь, но зачем же человека гробить?

– А то, что весь мой побег теперь коту под хвост – это как? Черт дернул меня с вами связаться!

Возразить на это было нечего. Но и поиски пришлось прекратить. Продолжая чертыхаться и бурчать, Борис развел костер при помощи зажигалки.

– Что бы вы без меня делали? – хмыкал он, поглядывая на бледного Райзберга.

Обсушившись в полном молчании у костра, компания двинулся дальше. Но теперь Гуревич был зол и, кажется, хотел как можно быстрее, избавиться от надоевших спутников. Чувствовалось, что неуклюжесть Райзберга висит над отрядом грозовой тучей и вскоре им придется распрощаться с вожаком. Так бы, наверное, и произошло, но все изменила зоркость Кучника. Едва они отмахали чуть меньше километра вдоль реки в поисках какой-либо проходимой тропинки в глубь леса, как он вдруг заорал:

– Вижу! Рюкзак!!!

Гуревич вздрогнул и обернулся.

– Да вот же! – кричал Кучник, тыча пальцем в сторону какой-то коряги.

И действительно, там что-то зеленело. Весь отряд, не сговариваясь, бросился вниз к реке. Это был рюкзак Бориса. Видимо, его все-таки слегка отнесло течением. Кучник первым добежал до цели и ступив одной ногой в воду, торжествующе схватил рюкзак.

– Надо проверить, все ли документы в порядке, – сказал он и, положив рюкзак на землю, попытался его расстегнуть, но поверх его рук неожиданно легла широкая пятерня Гуревича.

– Да я и так знаю, что все в порядке, – сказал он и попытался забрать рюкзак. Но Кучник неожиданно взбунтовался – рюкзак не отдал, а только еще сильнее вцепился пальцами в лямки.

– Рюкзак был в воде, – сказал он тихо, но настойчиво. – Бумага мокрая. Надо высушить.

– Там все аккуратно было обернуто, – пробормотал Гуревич и дернул рюкзак на себя.

– Во что это там все было обернуто? – напрягся Кучник и рванул рюкзак к себе.

– В то, во что надо, и было обернуто! – почти взвизгнул обычно басовитый Гуревич.

– Э-эй! – попытался встрять Лушкевич. – Если все в порядке, чего зря время тратить? Говорит же тебе человек, что все было обернуто.

Райзберг, наблюдавший за сценой издалека, побледнел, закашлялся и устало присел на землю.

– Нет, погоди, Степан, – сказал Кучник, глядя прямо в лицо Гуревичу. – А почему это Борис не хочет открывать рюкзак?

– А что ты думаешь, у меня там бомба, что ли? – усмехнулся Гуревич, но усмешка получилась похожей на оскал.

Кучник, не отрывая глаз от Бориса, пощупал рюкзак.

– Что-то не очень-то похоже на документы.

– А тебе-то что? – разозлился Гуревич.

– Как «что»? Да ты только что чуть человека не утопил из-за этого рюкзака. И я, между прочим, тоже нырял. Могу я посмотреть, ради чего нырял или нет?

– Нет, – отрезал Гуревич и предпринял последнюю попытку выдернуть рюкзак, но попытка провалилась.

Кучник резко опустил рюкзак на землю, расстегнул ремешки и откинул верх.

– Что это? – спросил Лушкевич, глядя на какие-то странной формы свертки и кульки, поверх которой лежала какая-то плошка. Плошка была то ли позолоченной, то ли золотой.

Гуревич снова потянулся к рюкзаку, но Кучник выставил вперед одну руку, а другой быстро выхватил один из свертков и передал его Лушкевичу. Тот развернул его и обмер. Сверток был полон драгоценностями: кольцами, сережками, браслетами. Вся эта красота переливалась на солнце и казалась каким-то кладом, пришедшим из детских приключенческих книг. Даже Райзберг, наблюдавший за сценой издалека, неожиданно порозовел и, привстав, с изумлением вытянул шею. Гуревич скрипнул зубами, поняв, что процесс уже не остановить. Кучник вытащил еще сверток, затем еще. Везде были ювелирные украшения, золотые и серебряные столовые приборы, а также различные отделанные драгоценными камнями безделушки и прочие дорогостоящие предметы туалета и быта.

«Так вот что звякало у него в рюкзаке», – догадался Фролов.

– Это, значит, и есть твои ценные документы? – спросил Кучник исподлобья.

– Для меня и есть самые ценные, – осклабился Гуревич.

– Так ты вор? – спросил Лушкевич без осуждения, а, скорее, с удивлением.

– Ага, форточник, – мрачно пошутил Гуревич.

И тут Фролова как молнией ударило. Он вдруг вспомнил, где видел Гуревича. Это было за пару недель до поездки в Невидово. Они гуляли с Варей по городу и зашли в ломбард. Там Варя хотела купить какие-то сережки. Заправлял ломбардом не кто иной, как Гуревич. Один из главных ростовщиков Минска – так про него сказала Варя, понизив голос. Она-то с ее любовью к драгоценностям знала всех, кто имел отношение к ювелирным изделиям. Ну, конечно! Фролов еще тогда поразился молодецкому телосложению хозяина – ростовщики в его воображении были древними сухими стариками, сгорбившимися от бесконечного презрения со стороны мира и шамкающими беззубыми ртами. Ну и, конечно, жадный стяжательский блеск в глазах. Гуревич был полной противоположностью этому мифу. Разве что действительно имел какой-то блеск во взгляде. Но этот блеск был сродни блеску в глазах поэта, которого посетило вдохновение. В общем, творческий какой-то блеск. Возвышенный, что ли.

– Вспомнил, где я вас видел! – воскликнул Фролов. – На улице Урицкого! Ломбард там еще был.

– Был да сплыл, – раздраженно и сухо ответил Гуревич, даже не собираясь отпираться. – Был, был. И я там был! Мед-пиво пил! И вас там видел. Удивительно, как вы меня раньше не вспомнили.

Казалось, он был больше раздосадован не тем, что его узнали, а тем, что так долго не узнавали.

– Ага, – зло усмехнулся Кучник. – Значит, ростовщик. Ну и скупщик краденого заодно, как это обычно у вашего брата водится, да?

– Может, и так, – фыркнул Борис презрительно.

– Любопытно, любопытно, – продолжал гнуть свою линию Кучник. – И вот товарищ Гуревич решил сбежать из родного города со всем накопленным добром. Так, что ли?

– Так, так, – вдруг тихо сказал Гуревич и только сейчас Фролов заметил, что в руках у Гуревича был пистолет. И дуло того пистолета нервно шастало из стороны в сторону, как бы выбирая себе первую жертву.

«Вот уж воистину идиотская смерть будет», – подумал Фролов, невольно приподнимая руки.

– А теперь, – так же тихо сказал Гуревич, – все быстро положили свертки обратно в рюкзак, затянули потуже и отошли шагов эдак на пятнадцать.

Лушкевич поспешно отдал свой сверток Кучнику и тот, зло хмыкнув, принялся упаковывать рюкзак.

– Ну и сволочь же ты, гражданин Гуревич, – говорил он, яростно заталкивая свертки. – Наплел нам тут про партийное задание. Борисоглебскому какому-то поручил рюкзак передать. Главному инженеру, ха-ха. Главному вору, наверное. Чуть Ефима Соломоновича не угробил за свои стекляшки. Ну и гад же ты… Знал бы, сразу тебя бы придушил, морда воровская…

Фролов с Лушкевичем тем временем сделали несколько шагов назад. Порозовевший было Ефим Соломонович снова побледнел и сел обратно на землю, держа руки на всякий случай над головой.

– Ты бы лучше спасибо сказал, что я вас из канализации живыми вывел да по реке сплавил, – сказал Гуревич. – А то где бы вы сейчас были? Крыс кормили бы.

– Да уж спасибо, – сказал Кучник, затягивая ремешки. – А чего из города подался? Такие, как ты, при любом режиме шоколад с мармеладом жрут. Или боялся, что экспроприируют? Ну, так сховал бы в надежном месте, а сам бы сидел, горя не знал.

– Это ты немцам расскажи. До моих дел им дела нет. А бегу я от того же, что и вы. Чтоб в комендатуре не отмечаться. Смекаешь, какой я национальности? Они там разбираться не будут, чем я занимаюсь. Им главное – арийская полноценность. Я бы, конечно, мог документы купить, да накапал на меня один жук. Вот и пришлось срочно линять. Сам знаешь, немцы жидов не любят.

При слове «жиды» Кучник побледнел.

– Ой, – тихо сказал Лушкевич, знавший своего приятеля, как никто.

Было видно, что Кучника, как это у него обычно бывало при оскорбительном упоминании о национальности, «перемкнуло», хотя Гуревич был таким же «жидом». Взгляд Кучника совершенно остекленел.

– Как ты сказал? – спросил он, сверля глазами Гуревича.

– Я сказал, что немцы жидов не любят. А то ты не знал.

– Ложись, – быстро шепнул Лушкевич Фролову и как в воду глядел.

Кучник схватил рюкзак и, пользуясь им то ли как щитом, то ли как тараном, бросился на Гуревича. Грянул выстрел, но пуля, застряв в рюкзаке, не причинила нападавшему никакого вреда. Зато сам Гуревич под тяжестью тарана полетел на землю. Сверху на него приземлился рюкзак, а поверх рюкзака Кучник. Завязалась отчаянная потасовка. Грянул очередной выстрел, но теперь просто в небо. Грузный Гуревич быстро скинул с себя более легкого Кучника, но тот успел нанести противнику несколько внушительных боксерских ударов и выбил пистолет.

Фролов и Лушкевич, не сговариваясь, бросились на помощь Кучнику, и явно не позволили бы Гуревичу одержать победу, но в эту секунду, откуда ни возьмись, застрекотала автоматная очередь. Вцепившиеся друг в друга Гуревич и Кучник замерли. Фролов с Лушкевичем бросились на землю.

– Hey, Gladiatoren! – донесся до них крик. – Schluss damit! [18]

– Доигрались, – вытирая кровь с разбитого носа, пробормотал Гуревич. – Сейчас всем будет весело.

Лежащий ничком Фролов осторожно повернул голову, проехав носом по мокрой траве, и увидел, что к ним с кручи спускаются три немецких солдата. Они о чем-то переговаривались с беглецами.

– Hoch, hoch! – сказал первый, подходя и стал показывать дулом автомата, чтобы все встали. – Ruki, ruki hoch!

Пришлось снова поднимать руки.

– Partisanen? – спросил второй немец в сидевшей набекрень пилотке.

– Нет, нет, nicht partisanen, – быстро и как-то смущенно забормотал Гуревич, словно его обвинили в чем-то непристойном.

– Na gut, – сказал первый и затараторил что-то остальным. Те покивали головами.

– Chto rucksack? – снова обратился первый к пленным. – Bombe, da, net?

– Нет, – хмуро ответил Кучник.

Первый знаком показал Райзбергу, чтобы тот принес рюкзак. Райзберг, чей бледный вид перешел в какое-то полупрозрачное состояние, на негнущихся ногах отнес рюкзак немцам. Затем присоединился к товарищам по несчастью. Раскрыв рюкзак, немцы присвистнули и обменялись несколькими репликами.

Фролов стал судорожно соображать, играет ли содержимое рюкзака им на пользу или наоборот. Вряд ли настоящие партизаны стали бы бродить с рюкзаком, набитым драгоценностями. С другой стороны, мало ли – может, драгоценности предназначаются для обмена на оружие для последующей подпольной борьбы с фашистами.

Третий, молчавший до этого, солдат вдруг тоже что-то сказал, затем вскинул рюкзак себе на спину и пошел обратно наверх. Двое других продолжали смотреть на пленных и что-то говорили. Видимо, обсуждали незавидное будущее беглецов.

«Ну что, Александр Георгич, – мысленно обратился к себе Фролов. – Отмучился наконец?»

Но до конца мучений было явно не близко. Продолжая обращаться к взятым в плен на смеси немецкого и русского, из которой Фролов понял только «ruki», «schnell», «idti», «partisanen» и почему-то «khoroschi paren’», солдаты повели всех пятерых на кручу – туда, куда только что ушел с рюкзаком их третий товарищ. После – через небольшую березовую рощу, за которой располагалась немецкая часть. Пленных усадили под какой-то сосной и приставили караульного – щуплого чернявого паренька, походившего, скорее, на цыгана, нежели на немца. Вокруг тарахтели мотоциклы, проходили немецкие солдаты – шла своим чередом походная жизнь.

– Сейчас всех в расход, – сказал Гуревич, который впал в какое-то суицидально-мрачное состояние (если суицидальное настроение вообще возможно в преддверии вероятной смерти). Казалось, история с рюкзаком подкосила его веру в жизнь и людей.

– Таким, как ты, туда и дорога, – буркнул Кучник.

– С тобой за ручку пойдем, – угрожающе пообещал Гуревич.

– И зачем я только с вами связался! – вдруг запричитал очнувшийся Райзберг. – Сидел бы в Минске, ходил бы на работу.

– Не говорите ерунды, Ефим Соломонович, – оборвал его Лушкевич. – Там вам гарантированная смерть была. Ну, или в лагеря.

– В лагере можно жить, – захныкал Райзберг.

– Вы немецкие лагеря с пионерскими, часом, не путаете? – раздраженно спросил Лушкевич.

– Нет, – капризно выкрикнул Райзберг, но прикусил язык, заметив, как вздрогнул от его крика чернявый немец.

– Что-то долго они соображают для расстрела, – заметил Кучник после паузы.

– А тебе на тот свет не терпится? – съязвил Гуревич. – Успеешь. Там не школа. Пустят и опоздавших.

Слушая эту перепалку, Фролов почувствовал глухое раздражение. Если им светит смерть, то хотелось обойтись без этих бравурных ремарок. Молчание было бы гораздо уместнее. Но делать замечания ему не хотелось. Каждый имеет право умирать, как он хочет. Эта та небольшая толика свободы, которую смерть, знаменуя свое приближение, дарует самому распоследнему рабу.

Вскоре появился тот первый солдат, что вел их в часть. Он поднял пленных красноречивым вздергиванием дула автомата, после чего повел к грузовику, стоявшему на обочине рядом с блиндажом. По дороге выдал всю ту же нелепую смесь из немецкого и русского, которую почему-то снова закончил идиотским словосочетанием «khoroschi paren’». Видимо, ему нравилось произносить его. Затем приказал всем лезть в кузов грузовика. Под конец вскарабкался туда сам. Потом подождал еще одного солдата – того, что был в сидевшей набекрень пилотке. Едва тот запрыгнул в кузов, первый немец постучал ладонью по крыше кабины, и грузовик, заурчав, тронулся.

Ехали недолго – минут десять. Грузовик остановился перед большим картофельным полем. Краем глаза Фролов заметил, что у кромки поля, испуганно сбившись в кучу, уже топталось человек пятьдесят – явно русские, такие же несчастные, как и они. Некоторые были в потрепанной, а иногда и просто рваной солдатской форме – пленные красноармейцы, остальные – гражданские. Рядом бродили немцы, охраняя прижавшихся друг к дружке людей. Солдат в пилотке набекрень стал что-то кричать своим. Те стали недовольно вскидывать руки – видимо, давно уже ждали этот грузовик. После чего пассажиров стали выталкивать из кузова. Все пятеро покорно спрыгнули на землю.

– Что это? – испуганно спросил Райзберг, морщась от болезненного приземления – в его возрасте прыжок с такой высоты был почти равен спортивному рекорду.

– А черт их знает, – сказал Лушкевич. – Сейчас у наших спросим.

Но спросить не удалось. Едва их подвели к остальным, как немцы словно с цепи сорвались – принялись суетиться, ругаться, отпускать болезненные тычки дулами карабинов и автоматов.

Никто из пленных не мог понять, чего они хотят. В итоге все просто сбились в еще более плотную кучу, как стадо перепуганных овец. Немцы пришли в ярость, так как добивались как раз обратного. Выдергивая по одному человеку из этой слипшейся массы, они стали делить пленных на две группы. Затем расставили первую группу вдоль кромки поля. По человеку на каждые полтора метра. Слева от Фролова поставили Лушкевича, справа Кучника. Где был Райзберг и Гуревич, он не видел. Возможно, во второй шеренге, которую поставили через пару десятков метров за первой. Затем немцы ощерились дулами, а солдат, который поймал их на берегу реки, принялся кричать на своей привычной смеси:

– Vse! Idti vorwärts! Idti! Pole! Delat’ einen Weg dlja unsere infanterija i panzеr! Vse! Idti! Ili schiessen! Vse streljat’! Idti! Schnell! Khoroshi paren'!

Стоявшие у кромки поля стали испуганно озираться и переглядываться. «Расстреливают, что ли?» – спросил кто-то. Фролов посмотрел на Лушкевича, потом на Кучника, но те почему-то смотрели вперед. У Кучника на смуглом от пота и грязи лбу уродливой морщиной вдруг выступила вена. В ту же секунду за спиной застрекотала автоматная очередь, и Фролов, оглушенный стрельбой, зажмурился и инстинктивно вжал голову в плечи. Затем осторожно глянул по сторонам – все, вроде, целы. Но никто не двигался. Он почувствовал, как в спину между лопатками впилось дуло и невольно прогнулся.

– Vorwärts! – заорал кто-то над ухом. – Vorwärts!

Фролов, морщась от болезненного тычка в спину, сделал первый шаг. Затем второй. Он заметил краем глаза, что и остальные пошли.

– Поле! – закричал вдруг Кучник. – Поле минное!!!

Фролов почувствовал, как по спине вдруг пробежала какая-то волна – то ли холодная, то ли горячая.

– Под ноги смотри! – продолжал орать Кучник, уже не глядя на Фролова, а глядя только перед собой. – Под ноги!

Фролов вздрогнул и замер. Опустил взгляд – под ногами был чернозем. Рассмотреть в нем что-либо было задачей почти невозможной. Резиновые сапоги казались слишком большими, слишком тяжелыми, слишком неуклюжими.

Немцы продолжали орать. Над головой снова раздалось ТРА-ТА-ТА-ТА! Фролов съежился от оглушительного треска, но продолжил движение. Мир вдруг сжался до небольшого квадрата под ногами. И время стало тикать жилкой на виске. Все, что было до этого, улетело в далекое прошлое. Даже их поездка в кузове немецкого грузовика показалась вдруг далеким воспоминанием из какого-то беззаботного детства. Фролов никак не ожидал, что смерть может быть такой ожидаемой и внезапной одновременно. Секунда – и тебя нет. Высохшая после сплава по реке рубашка стала мокрой, и Фролов ощутил щекотку ползущих по спине струек пота. В горле пересохло. Ему на мгновение показалось, что вся вода, которая была в его теле, вдруг вытекла через поры на спине. Он остановился и поднял глаза – до леса было не просто далеко, а недосягаемо далеко. Глянул назад – бог мой, он не прошел и пятнадцати шагов. Тут же, как по команде, раздались привычные крики и застрекотали автоматы. Патронов немцы не жалели. Фролов перевел дыхание, сглотнул вязкую слюну и продолжил движение. Похоже, путешествие по реке Стикс набирало обороты. Только теперь оно временно приняло очертания поля. Все мысли о конечности пути, равнодушном принятии смерти отступили перед желанием жить. В голове застучала мысль – что он должен пообещать небесам, чтобы они оставили его в живых. Измениться? Полюбить? Подарить себя искусству? Посвятить себя Богу? Борьбе с немцами? Каждое из обещаний казалось мелким и мелочным по сравнению с жизнью. С его жизнью. Такой уникальной и неповторимой.

Вот оно!

Фролов увидел торчащий из земли маленький металлический кружок и осторожно переступил через него. И не успел понять, что произошло. Его вдруг накрыло взрывной волной и швырнуло на землю. Оглушенный он лежал, уткнувшись лицом в сухой чернозем.

«Это моя взорвалась? А почему я тогда жив? Или уже покалечен, но сам этого не чувствую?»

Он открыл глаза и попробовал ощутить свое тело. Ничего не болело, не ныло. Он завертел головой. Кто-то стоял на ногах, как Кучник, но некоторые лежали на земле и кто из них был убит, понять было невозможно. Фролов приподнялся на локтях и увидел небольшую воронку – через пару людей от шедшего слева Лушкевича. Сквозь пелену глухоты до него донеслись крики немцев и стрекотание автоматных очередей. Он мотнул головой и, с трудом подтянув сапоги, встал на ноги. Встали и все остальные. Кроме одного. А кого? В их шеренге, вроде, все были на месте. Значит, позади. А кто? Гуревич. Или, может, Райзберг?

Фролов осторожно повернул голову и неожиданно увидел сгорбленную фигурку Ефима – тот был цел. Значит, не его.

– Под ноги! Под ноги смотри! – донесся до него крик Кучника. Видимо, тот тоже слегка оглох и теперь орал, словно пытался перекричать собственную глухоту.

– Да смотрю! – заорал Фролов в ответ и от этого крика почему-то стало легче. Как будто он сам себе доказал, что жив.

– Там перед лесом кустарник! – продолжал орать Кучник. – Как до него доберешься, рви из последних сил напролом.

– Добраться бы сначала!

– Доберешься! У меня чутье!

– Так там наверняка немцы уже ждут!

– Все может быть! Только хуже-то уже не будет! Все равно всех перестреляют! На кой мы им сдались?! А так – может, пронесет!

Фролов попытался сосредоточиться на своих ногах – теперь все зависело от них. Они как будто отделились от него и шли своим ходом. Но ему нужно было их контролировать. Что, если они вдруг ослушаются его? Ему никогда не приходила в голову мысль, что какая-то часть тела может ни с того ни с сего ослушаться мозга. А если? Его вдруг накрыло какое-то странное дежавю. Эта странная сомнамбулическая походка. Этот осторожный шаг. Этот вопрос жизни и смерти. Где-то это было… Но где? И он вдруг вспомнил – в детстве! Когда он нес драгоценное пирожное. Смешно. Ведь по сути от пирожного ничего не зависело, а сейчас в его руках ничего нет, а смерть рядом…

Очередной взрыв оглушил его и швырнул оземь. Только сейчас он понял, что в первый раз он упал не от взрывной волны, а от страха. А вот теперь самая настоящая волна. Значит, где-то рядом. Он замотал головой, стряхивая с волос чернозем.

– Кого?! – заорал он Кучнику, не поднимаясь.

– Военного какого-то! – прокричал тот в ответ.

Фролов повернул голову и увидел, что Лушкевич лежит не шевелясь.

– Что там?! – крикнул Кучник.

Фролов попытался рассмотреть Степана, но тот лежал ногами к Фролову и понять что-то было сложно.

– Степан! – заорал Фролов, как будто пытался криком разбудить спящего. – Степан!

– Да не ори! – осадил его Кучник. – Не видишь, что ли?!

Фролов привстал и с каким-то странным хладнокровием отметил, что у Лушкевича не было половины черепа.

– Все, – хрипло сказал Кучник и принялся сплевывать забившуюся в рот землю.

После этого взрыва внутри Фролова вдруг что-то щелкнуло и перегорело. Ему больше не было ни холодно, ни жарко. Он шел, полностью отключив все функции организма, за исключением ходьбы. Шел, вперившись глазами в землю перед собой, как будто гипнотизировал ее. Третий взрыв прогремел где-то далеко – видимо, во второй шеренге, но останавливаться и озираться Фролов на этот раз не стал. Только краем глаза заметил, что они с Кучником идут явно быстрее остальных. Хотя задачи дойти первыми не стояло. Была задача просто дойти. А лес был уже близко.

«Главное, в последний момент не вляпаться», – мысленно твердил он одну и ту же фразу как мантру.

– Ну что? Есть там немец?! – донесся до него голос Кучника.

Фролов остановился и посмотрел вперед – лес был как будто чист: густой кустарник и заросли папоротника.

– Да не вижу!

– У кустарника мин уже не будет. Как только до него доберешься, сразу рви вон в ту чащу.

И радостно добавил:

– Ничего, жить будем!

Эта фраза очень не понравилась Фролову – в патриотических книгах и лентах после такой фразы обычно следовала героическая смерть. Но с Кучником ничего не случилось – он как шел, так и шел дальше. Кустарник был почти рядом.

«Ну давай, давай, – мысленно взмолился он, обращаясь к безмолвному кустарнику, словно его приближение зависело от самого кустарника, а не от Фролова. Он глянул под ноги и понял, что его правая нога неумолимо опускается на выглянувшую из-под чернозема железяку. Он попытался отдернуть ногу, но законы физики взяли верх. Фролов наступил и невольно зажмурился.

«Долго что-то», – пронеслось в голове. Он открыл глаза и посмотрел: под ногами была мина, но она не взрывалась. Словно убегая от замешкавшейся Смерти, он ускорил шаг.

Наконец, по рукам хлестнули первые долгожданные ветки. Как по сигнальному выстрелу, Фролов рванул туда, куда ему указывал Кучник, – чуть наискосок, в чащу. Ноги показались ему ватными и тяжелыми, словно разучились бегать. Хрустел валежник и била по лицу листва. Где-то сзади он услышал тяжелое дыхание. Испуганно обернулся, ожидая увидеть немецкого солдата, но… это был Кучник.

Глава 46

Они сидели на земле и просто смотрели. Куда-то. Больше никого не было. Вряд ли остальных расстреляли – Фролов не слышал выстрелов, да и немцев по эту сторону поля не оказалось. Почему, неизвестно. Видимо, расстрел пленных не входил в их планы. Им важно было только обеспечить проход пехоты и танков. Так что выжившие, видимо, просто разбежались, кто куда.

– Жаль Лушкевича, – сказал Кучник и, поморщившись, протер пальцем зубы, снимая скрипучий чернозем.

– Жаль, – искренне согласился Фролов. – Зато Райзберг жив.

И добавил неуверенно:

– Наверное.

– И Гуревич тоже, – хмыкнул Кучник. – Сволочь.

– Да чего уж теперь…

– Не скажи. Это ж из-за его рюкзака Лушкевича убило. И из-за пистолета его чертова! Не услышь немцы выстрел, не прибежали бы.

– Может, зря ты в драку полез, – заметил Фролов, но, заметив ледяной взгляд Кучника, осекся.

Где-то автоматной очередью застучал дятел, и беглецы невольно вздрогнули.

– А подо мной мина не взорвалась, – сказал Фролов после паузы. – Это чудо?

– А ты сколько весишь?

– Сейчас-то, наверное, и до семидесяти не дотяну.

– Ну вот.

– Что «ну вот»?

– Чудо было бы, если бы она взорвалась. Мина-то противотанковая. На нее вес нужен. Да не смотри ты так. Смешанное поле-то. С разными минами. А мы нужны были, чтоб их саперам потом легче работать было.

Не ожидавший от Семена таких глубоких познаний в области минирования делах, Фролов уважительно промолчал.

– Ладно, – сказал Кучник, вставая. – Пора идти.

– Куда?

– А теперь один хрен. Но желательно на восток.

Фролов встал и двинулся следом за Кучником. Только сейчас он почувствовал нечеловеческий голод – ведь они не ели с прошлого привала. Тогда еще был жив Лушкевич.

– Видать, в гробу лежать, и правда, плохая примета, – неожиданно сказал Кучник, продираясь через ельник.

– Но Гуревич-то жив, – возразил Фролов, не желая приводить их самих в пример, – это показалось ему неосторожным, – мало ли, что день грядущий нам готовит.

– Жив, – буркнул Кучник. – А добро свое наворованное все равно потерял.

И злорадно хохотнул.

Дальше они молча брели по лесу. Почти молча, поскольку Кучник время от времени изрекал какие-то общие фразы вроде «Сейчас бы покурить» или «И где сейчас Райзберг, интересно». Но они не предполагали никакой реакции, а Фролову было лень вступать в разговор. К тому же на него с запозданием навалился страх. Какой-то животный и неконтролируемый. Возможно, он навалился и на Кучника, но выражался иначе: тот все время что-то говорил (наверное, доказывая самому себе, что остался жив). Фролова же трясло где-то в районе желудка и трепать языком совсем не хотелось. Слова казались фальшивыми.

Солнце еще только готовилось зайти за горизонт, а Фролов клевал носом и чувствовал себя столетним стариком, которого по чьей-то злой воле поселили в еще крепкое тело и теперь заставляли куда-то идти. Поразительно, сколь относительно время. Обычный календарный день превратился в тягучую вечность. Еще сегодня ночью они были в Минске, а теперь продирались через какой-то бурелом и конца-края этому не было видно. Теперь уже не только Никитин с Невидово, но и Варя, и даже Гуревич – все превратилось в далекое размытое воспоминание из другой жизни. Поразительно, подумал Фролов, как избирательна память: оставляет только хорошее, а все прочее разбавляет ностальгическим флером. И вот уже Невидово представляется уютным, и переправа в гробах забавной, и даже Гуревич милым. Дальше додумать Фролов не успел, потому что ощутил тупой удар по голове, и все покрыла тьма.

Очнулся от ноющей боли в затылке. Сколько прошло времени, трудно было сказать. Судя по все еще заходящему солнцу, не так много – может, минут десять, может, полчаса. Рядом, прислонившись спиной к дереву, сидел Кучник.

– Живой? – спросил он невесело. – Поздравляю. Теперь к своим попали.

– Каким еще своим? – простонал Фролов и попытался приподняться, но голова закружилась, и он лег обратно, скосив глаза в сторону. Там, как в перевернутом объективе, вверх ногами стоял молодой парень с винтовкой.

– Партизаны, чтоб их, – сухо ответил Кучник.

Фролов все-таки предпринял героическое усилие и подполз к дереву, где сидел Кучник. Затем, цепляясь за шершавую кору, принял что-то похожее на сидячую вертикальную позу. Мир совершил кульбит и вернулся в естественное положение. За это время к парню присоединился какой-то бородач. Заметив змеевидные телодвижения Фролова, он подошел.

– Ну что, хлопцы, готовы?

– К чему, дядя? – фамильярно спросил Кучник, жуя травинку. Судя по всему, в минуты опасности он терял благоговейный страх перед смертью и наглел.

– К тому, чтоб Родине послужить. Или вы не советские?

– Мы-то советские. А вот вы какие, если по башке бьете и не верите ни хрена?

– Ты меня поучи еще, – помрачнел бородач. – Я все ваши байки наизусть знаю.

– Какие еще к черту байки?! – взорвался Кучник.

– Дезертирские, вот какие.

– Сам ты дезертир, – огрызнулся Кучник и выплюнул травинку. – Мы от Минска тащимся, чтоб к своим попасть, а кто ты такой, я вообще не знаю. Может, националист какой…

– Э-эй, ты поосторожнее со словами-то, – обиделся бородач.

– А то что?

– А то шлепну, и все.

– А кто мешает?

– А тебе жить надоело?

– Да с вами оно как-то не успевает надоесть.

Бородач шмыгнул носом и почесал плечо.

– А может, вы абрамовские?

– Какие еще абрамовские? – промычал Фролов, преодолевая гул в затылке.

– Да ты-то, может, и нет. А твой приятель точно. А? – обратился он к пареньку с винтовкой.

– Может быть, – пожал тот плечами. – Они в последнее время шибко обнаглели…

– Да в гробу мы твое Абрамово видели, – разозлился Кучник. – Даже не знаем, человек это или название деревни. Мы из Минска топаем!

Бородач усмехнулся.

– Не знают они.

Парень тоже усмехнулся. Бородач кашлянул и снял с плеча винтовку.

– Ну, в общем, некогда мне тут сопли разводить. Если абрамовские, то тем более не жаль. Дело простое. У меня задание поляну для прохода техники зачистить. Вот мы тут вашего брата насобирали в лукошко, и вы заодно сгодитесь.

– То есть как «зачистить»? – опешил Фролов.

– Поле немцем заминировано. А вы по нему пойдете. Не пойдете, здесь ляжете. Доступно излагаю или шпрехен зи дойтч?

Кучник побагровел.

– Ты что же, сука, делаешь?! Мы же только что жизнью рисковали! Нас немец через минное поле, как собак подопытных, гнал. У нас товарищ там остался. На ваших же минах подорвался.

– Так что, наши мины, что ли, виноваты? – зло прищурился бородач. – Может, нам вовсе не минировать? Может, нам немца сразу в Москву пустить? Да я смотрю, вы – ребята шустрые.

– Ты что, дядя, совсем умом набок съехал?! – взвился Кучник. – Я тебе русским языком говорю! Ты свой или какой?!

– Тебе, может, и никакой.

Вряд ли бородач вкладывал в эту фразу какой-то намек на национальность, но Кучник тут же завелся.

– Ах, никакой ты мне?! А может, ты и революции с Интернационалом тоже никакой, морда антисемитская?!

Бородач угрожающе передернул затвор на винтовке.

– Ну-ну, ты полегче. У меня задание поляну зачистить. И я это задание с тобой или без тебя выполню. Я своих людей гробить не буду, понял? А ты со своим дружком пойдете, как миленькие.

– Ах, так! – сверкнул глазами Кучник и выпятил грудь. – Ну на! Стреляй, гад! Стреляй простого советского человека Семена Петровича!

Играл ли Кучник в смельчака или вправду созрел до героически-бессмысленной смерти, но бородач замялся и слегка опустил дуло, видимо, не зная, что делать дальше.

– В общем, пойдете поле зачищать, и точка.

То ли дело было в усталости, то ли в тупой ноющей боли в затылке, которая сводила все очарование жизни к нулю, но Фролов вдруг рассмеялся. Надо все-таки иметь мужество оценить юмор судьбы. Даже если он черный.

– Чего это он? – смутился бородач.

– Ничего, – огрызнулся Кучник. – Рехнулся от твоих молодецких ударов по башке. Дайте хоть пожрать перед смертью.

Бородач подумал и кивнул. Возможно, не последнюю роль в этой милости сыграл внезапный смех Фролова.

Минут через пять коренастый мужик лет пятидесяти с изъеденным морщинами лицом принес им мелкой молодой печеной картошки, и они с жадностью набросились на нее. Все это время за ними присматривал тот самый молодой парень, который исполнял роль караульного. С трудом проглотив всухомятку несколько картофелин, Фролов поскреб языком по деснам и небу, снимая налипшую мякоть.

– Запить есть чем? – спросил он паренька.

Тот нехотя достал из-за пояса трофейную немецкую флягу и хмуро пробормотал:

– Все не пейте только.

– Спирт, что ли? – спросил Фролов, отвинчивая крышку.

– Почему? Вода обыкновенная.

– Жаль. Сейчас бы выпить…

– Это да, – сказал с набитым ртом Кучник и повернулся к парню. – Чего стоишь-то? Садись. Расскажи, чем вы тут таким героическим занимаетесь.

Парень садиться не стал, а только махнул рукой.

– Да ничем. Воюем помаленьку.

– И много вас тут?

– Это я не имею полномочий говорить, – ушел в глухую защиту парень.

– Трое, что ли? – пошутил Кучник.

– Да поболе.

– Понятно. Ну и как идет охота на своих?

Парень обиделся.

– Свои воюют все. С врагом бьются.

– И вы, значит, тоже бьетесь?

– Нуу, – замялся парень и вдруг разоткровенничался. – Бьемся, конечно, только… мы уж давно без руководства.

– А кто ж вам тогда приказы отдает? – удивился Фролов, оторвавшись от фляги и передавая ее Кучнику.

– Да никто. Кому мы нужны? Нас и немцы отстреливают, и местные не любят. Еще абрамовские наседают… Вот и ходим между небом и землей.

– Это что за абрамовские?

– Да есть тут… защитнички…

– А кто ж тогда приказал поле зачищать?

– Да это Григорий Андреич все.

– Бородатый, что ли?

– Ну да. Немцы заминировали, а он разминировать хочет – какая-никакая, а все ж работа.

– Только эту «какую-никакую» работу мы своими жизнями будем делать, – сквозь зубы заметил Кучник.

– Ну а что тут поделать? – развел руками парень.

– Да ты фаталист, я смотрю, – хмыкнул Кучник.

– Ты будто нет, – огрызнулся парень. Потом неуверенно добавил: —А это кто?

– Это тот, который верит в судьбу и вот, вроде тебя, разводит руками и говорит: «Ну что поделаешь?»

Парень задумался, прикидывая, годится ли он на роль фаталиста, а Кучник тем временем завинтил фляжку и протянул ее обратно Фролову.

– Окреп?

Фролов, который после еды и вправду почувствовал себя лучше, кивнул.

– Нет, – вдруг сказал караульный.

– Что нет? – отвлекся Кучник.

– Не фаталист я. Судьба судьбою, а дело делать надо!

– Молодец, молодец, – быстро отбрыкнулся от него Кучник и снова повернулся к Фролову.

– Помнишь Гуревича у реки? Надо нашего молодого товарища на роль Гуревича взять. Потому что я на роль Лушкевича не согласен.

Парень, бросив мысли о фатализме, насторожился.

– Куда брать?

– На роль, – пояснил Кучник и весело подмигнул. – Кино любишь?

Парень опасливо кивнул.

– Значит, ты слева, я справа, – продолжая глядеть на парня, громко сказал Кучник. – На счет «раз». Раз!

Фролов, превозмогая земное притяжение и головокружение, рванул влево, Кучник вправо. Парень, растерявшись от столь вероломного маневра, задергался и замотал винтовкой. Этой секунды Кучнику хватило, чтобы подпрыгнуть и нанести бедному караульному поистине мастерский хук с левой руки. Тот рухнул, не издав ни единого звука. Кучник выдернул из ослабевших рук винтовку и юркнул в заросли. Фролов рванул следом. Неслись они так быстро, что Фролову казалось немыслимым делом их догнать. Он даже подумал, что было бы странно, если бы кто-то побежал за ними следом. Бегущий от смерти обладает завидной форой перед любым преследователем, ибо может с ходу перемахнуть через трехметровый забор, пролезть в самую узкую щель, переплыть самую широкую реку и вообще установить пару-тройку мировых рекордов. А что у на кону у преследователя? Разве что честь или жажда мести… Но что это все по сравнению с жаждой жизни?

Только сейчас Фролов заметил, что сжимает в руке фляжку караульного. Это его почему-то обрадовало – как небольшая компенсация за удар по голове.

Глава 47

Ночью Фролов проснулся от шума: где-то неподалеку хрустел валежник и слышались приглушенные мужские голоса.

– Мен зогт a швахе йид ист кэйн йид… Вос мэйнст ду?

– Дэйн цунг ист швах… Хальт дэйн мунд…

Голоса приближались, и Фролов стал осторожно трясти Кучника.

– Семен… проснись… немцы…

Но Кучник, видимо, провалился в такой глубокий сон, что выцарапать его оттуда было сложно. Наконец, он пришел в себя.

– Что такое? – пробормотал он, хлопая сонными глазами.

– Немцы, слышишь?

Голоса теперь были совсем рядом, и Фролов с замиранием сердца слушал их приближение, не зная, надо ли немедленно вскочить на ноги и бежать, выдав себя окончательно, или рискнуть и переждать – авось в такой темноте и не заметят.

– Мэн зогт ойх вос мир эсн ист вос вир зенен, – продолжал вещать один из немцев.

Сон слетел с Кучника в одну секунду.

– Вот черт… Бежать надо… Если по-тихому, то решат, что зверька спугнули. Авось в темноте не разберутся.

– А может, шугануть? – скосил глазами на винтовку Фролов.

– А если там целый отряд? Предлагаешь принять неравный бой и геройски погибнуть? В винтовке один патрон.

– Зачем же ты ее тогда брал?

– Думал, если что, припугнуть.

– Ну так припугивай.

– Но не целый же отряд! Хорош болтать, надо уходить.

Кучник вскочил на ноги и рванул в глубь чащи, но то ли со сна, то ли сослепу тут же запутался ногами в какой-то коряге и грохнулся оземь. Издав при этом столько шума и треска, что если его и можно было принять за испуганного «зверька», то никак не меньше медведя или лося. Фролов бросился поднимать Семена, но в ту же секунду раздался окрик с легким акцентом:

– Ruki хойх! Stoyat! Ништ бавегн!

Хищно щелкнули затворы на винтовках.

– Нихт! Найн! – заорал Кучник, отшвырнув винтовку и поднимаясь на ноги. Параллельно он попытался вытащить из закромов памяти остатки школьной программы, среди которых, как назло, не было немецкого «стрелять». Отсутствие важного слова он постарался компенсировать чем-то другим. – Ди бойме зинд грюн, ди сонне шайнт, дас хаус ист шен!!! [19] – завопил он с таким надрывом, как будто прощался с этим миром, расточая ему напоследок комплименты.

– Нихт партизаны! – поспешно добавил Фролов, как бы подытоживая пламенную, но довольно бессмысленную речь Кучника.

– Дос хаус из шэйн? – удивился кто-то из темноты.

Повисла пауза.

– Почему дос-то? – смутился Кучник. – Дас. Вроде.

– Russkij? – спросил все тот же голос.

– Ja! – выпалил Кучник с некоторым облегчением, словно наконец преодолел проклятый языковой барьер.

Он по-прежнему не видел говорящих, поскольку стоял к ним спиной, не решаясь развернуться. В отличие от Фролова, который находился лицом к захватчикам и имел время разглядеть их. Конечно, это был не отряд, как думал Кучник, а просто трое мужчин: в кепках и с винтовками. Смущало отсутствие немецкой формы и наличие бород. Если бы не речь, они бы вполне сошли за тех партизан, от которых они недавно сбежали.

– Вос хобн зей гемахт? [20] – обратился к товарищам самый худосочный из трех – обладатель ярко-рыжей бороды.

– Гешлофен, – пожал плечами самый крупный бородач. – Их денк зей зэнен дезертирен [21].

– Нихт дезертирен, – поспешно откликнулся на знакомое слово Фролов. – Кино!

И принялся крутить ручку невидимого киноаппарата, как бы поясняя смысл загадочного слова. Затем скривил рот и прошептал в сторону Кучника:

– Это не немцы, вроде.

– Как это? – удивился Кучник. – По-немецки же говорят.

– Сам не пойму. На них формы нет, и бороды до колен.

Тут рыжий презрительно фыркнул.

– Хаст ду кэйн’ ойгн, Яша? Зей зэнен фон Михалюк, шлемазл! [22]

– Так это ж идиш, – прошептал удивленный Кучник.

Он осторожно развернул корпус вполоборота и скосил глаза на бородачей. Оценив физиогномические данные напавших, Семен радостно завопил:

– Аа! Братцы! Свои мы, свои! Не стреляй! Из Минска идем!

Радость Кучника не вызвала никакой реакции у противоположной стороны.

– Минск – Пинск… – безо всякой эмоциональной окраски срифмовал самый крупный бородач, которого, судя по всему, и звали Яшей. – Ты был в Пинске, Хаим?

– Нэйн, – мотнул головой второй чернобородый.

– Да не Пинск! А Минск!

Кучник повернулся к Фролову.

– Это ж наши, Георгич! Только тупые какие-то!

– Ну, ты! – нахмурился рыжий, переходя на русский. – Наши, ваши… Ти що, йид?

– Какой еще к черту йид? – растерялся Кучник.

– Жид.

Фролов окаменел. Если у Семена замыкало мозги от невинного «еврей», то страшно было представить, что с ним произойдет от малоприятного «жид». Но Кучник, как ни странно, всего лишь переменил тон с доброжелательного на хамовато-раздраженный:

– Жид – не жид, тебе-то какая разница?

И, видимо, окончательно осмелев, добавил:

– Сволочь.

Рыжий нервно дернул плечами.

– Я сволочь?!

– Таки представь себе, да, – ответил Кучник с пародийным еврейским акцентом.

– Ред цу мир йидиш вен ду бист а йид! [23] – взвизгнул рыжий с перекошенным от злости лицом.

– Ах, йидиш?! В гробу я твой идиш видел, морда сионистская!

– Вос хаст ду гезогт?! – выкрикнул рыжий и стал дергать затвор винтовки.

– Аа! – злорадно прорычал Кучник. – Стрелять хочешь? Ну давай. Давай, сволочь! Стреляй своих! Стреляй простого советского человека Семена Соломоновича Кучника!

После чего попытался рвануть на груди рубашку. Но то ли картинность жеста его смутила, то ли просто стало жаль одежду – в общем, он передумал. Незавершенное движение получилось вдвойне нелепым – как будто Кучник просто вцепился самому себе в отворот рубашки. А Фролов отметил про себя, что не менее нелепым выглядело и неожиданное представление себя по имени, отчеству и фамилии в столь драматичный момент. Но поскольку Кучник уже кричал нечто похожее днем ранее, то, видимо, это был какой-то прием. Фролова, правда, больше удивило не столько повторение пафосного требования расстрелять себя, сколько трансформация Кучника из Семена Петровича в Семена Соломоновича. Тем более что в прошлый раз он не произносил фамилию. Так или иначе, но рыжий замялся, а его товарищи принялись бурно говорить друг дружке что-то на идиш.

Наконец все успокоились: Кучник – довольный результатом своего маленького перформанса, рыжий – довольный тем, что сохранил лицо, ибо его как бы насильственно удержали от того, на что он вряд ли бы решился.

Утихомирив товарища, чернобородые потребовали от пленных идти вместе с ними.

– Вот еще! – фыркнул окончательно обнаглевший Кучник.

– Гей одер их мах a лох ин коп, – насупился рыжий.

– Че он сказал? – развязно спросил Семен.

– Что сделает тебе дырку в голове, – добродушно пояснил Яша.

– Передайте этому поцу, что пусть сначала себе сделает дырку в голове. Чтобы я через нее поглядел, что у него там: мозги или пустыня, по которой уже сорок лет никто не бродил.

Витеватый юмор понравился Яше и Хаиму, но сильно не понравился рыжему, который тут же заерзал пальцем по спусковому крючку.

Конфликт пошел на новый виток, и Фролов, который искренне не понимал, зачем пререкаться с потенциальными соратниками, одернул приятеля.

– Да погоди ты, Семен.

И повернулся к бородачам:

– Куда идти-то?

– К командиру отряда, разумеется, – нещадно грассируя, сказал Хаим.

– У вас что, и командир есть?

– У всякого партизанского отряда есть командир.

– Так вы еще и партизаны?

– Что значит «еще»? – обиделся рыжий.

Но тут опять встрял Кучник, который, видимо, окончательно уверовал в собственное бессмертие и теперь хамил направо и налево.

– А то и значит. Что партизаните вы тут не пойми за какую власть. Может, вам в Палестину надо? Так это вон туда – за угол и до конца.

Тут, похоже, обиделись все. К счастью, Фролов вспомнил про «абрамовский отряд», о котором столь недружелюбно отзывались вчерашние партизаны, и решил немного разрядить обстановку, которую так упорно портил Кучник.

– А у вас, случайно, не Абрамов главный?

Бородачи, как по команде, усмехнулись.

– Абрамова нет, есть Абрам, – пояснил Яша. И добавил что-то остальным на идиш. После чего мотнул головой, показывая, что хватит лясы точить, пора двигать. Кучник недовольно хмыкнул, но на сей раз упрямиться не стал.

Троица пропустила их вперед, а рыжий быстро подобрал брошенную Кучником винтовку.

Едва они тронулись, Фролов осторожно спросил:

– Семен, а ты кто по отцу-то?

– А хрен его знает, – буркнул Кучник. – Может, кстати, и Соломонович. А может, Петрович. Папаша-то сбежал еще до моего рождения. А мама не говорила.

– А по паспорту?

– По паспорту – Яковлевич. От отчима досталось. Дурацкое какое-то отчество – ни туда, ни сюда.

Чувствовалось, он недоволен отчеством по каким-то своим прагматическим соображениям – видимо, оно плохо помогало в экстремальных условиях.

Шли не меньше получаса. По пути бородачи постоянно спорили, но понять их спор ни Фролов, ни Кучник не могли, поскольку диалог происходил на идиш. Правда, иногда мелькали русские слова и фамилия Михалюк. Фролов, обладавший неплохим слухом, уже понял, что лучше всех идишем владеет рыжий. Чернобородые периодически запинались и чаще своего рыжего товарища вставляли славянские слова. Отчего их речь приобретала совершенно безумные черты. И вообще было ощущение, что это дети, которые забавы ради общаются на выдуманной абракадабре, но чтобы общий смысл был уловим, изредка используют нормальные слова.

– Ну и язык! – прочитав мысли Фролова, хмыкнул Кучник. – Черт-те что… Смесь немецкого с нижегородским.

– А ты не говоришь на идиш? – осторожно поинтересовался Фролов.

– А с чего я должен? Я в Петербурге вырос. На русском и говорю.

Услышав за спиной очередное оживление среди бородачей, Кучник пошел на новый виток недовольства.

– Веришь, нет, Георгич, но я вот сейчас понял, с чего немцы так евреев возненавидели.

– С чего?

– Ну ты представь, что на русском кто-то будет говорить вроде «твоя моя деньга отдать за квартира». А потом этот ужас официально узаконят как отдельный язык малого народа. На нем будут писаться поэмы, рассказы, стихи всякие романтические… Ну, вроде «моя твоя увидеть, моя твоя любить, твоя моя обидеть, твоя моя забыть». И это будет считаться вершиной поэзии… А автор этого чуда… какой-нить Моисей Исраэльевич Герц будет именоваться Пушкиным национальной поэзии… Не, ну а как бы ты к такому отнесся?

Фролов растерялся.

– Даже не знаю…

– Ну, ты не знаешь, а я бы расстрелял.

– Но есть же у малороссов Шевченко, – робко возразил Фролов.

– Ну так то украинский. У языков корни одни. А эти слямзили чужой язык, исковеркали и давай творчеством заниматься… каляка-маляка… тьфу! Я ему «дас», а он мне «дос». Я ему «шен», он мне «шейн». Ну я-то помню, что нет никакого доса! И шэйна никакого нет! У меня по немецкому пятерка в табеле была. Дос гундос…

Кучник так распереживался, как будто в момент захвата не галиматью из школьных фраз выкрикивал, а пытался вести осмысленный диалог. И вообще он чувствовал себя конквистадором, обиженным безграмотностью дикарей.

– Я ему «дас», он мне «дос», – упрямо повторял он, не в силах слезть с этой заевшей пластинки. – Что это вообще за «дос»?! Какая сволочь его выдумала?

Фролов, которому порядком надоела история про дасы и досы, заметил вслух, что скоро будет светать.

– Предлагаешь рвануть? – оживился Кучник. – Пока темно, то да се.

– Да не! – испугался Фролов. – Зачем? Торопиться некуда. А там, может, покормят.

– Ну конечно! – хмыкнул Кучник. – Держи карман шире. Знаю я этих субчиков. Скорее, пристрелят, чем лишний рот кормить будут. А чего еще ждать от людей, у которых дос вместо дас?

Фролов подумал, что Кучник окончательно рехнулся на своих лингвистических претензиях. И теперь, чуть что, будет постоянно съезжать на полюбившуюся тему.

Но тут им встретился караульный – молодой парень с копной черных вьющихся волос.

– Parol! – выкрикнул он.

– Дaс хаус! – брякнул Кучник.

Парень тут же передернул затвор и вскинул винтовку.

– Э-эй! – встрял рыжий. – Дэр арестант махт хохмес. Йидишкайт!

Караульный убрал винтовку и пропустил процессию, но Кучник все равно не удержался и гаркнул на прощание:

– Дас хаус!

Рыжий несильно ткнул Кучника в спину дулом.

– Ну, ты! Специалист по языкам, бавейг дэйн’ фис!

Глава 48

К тому моменту, когда они вышли на поляну, где, собственно, и располагался лагерь партизан, уже начало светать. Тут и там виднелись скрючившиеся в позе эмбриона фигуры бойцов. Некоторые, впрочем, почувствовав какое-то движение, просыпались и теперь сонно чесали бороды, разглядывая нежданных гостей.

– Ну и где ваш Абрам? – спросил Кучник таким требовательным тоном, как будто пришел на деловые переговоры.

– Где ему надо, там он и есть, – огрызнулся рыжий и ушел – видимо, звать командира. Ушел и Хаим. Караулить пленных остался Яша.

– Вы на Гада не обижайтесь, – сказал он, мотнув в сторону ушедшего рыжего. – На самом деле он неплохой.

– Какой же он неплохой, если гад? – удивился Фролов.

Яша засмеялся.

– Гад – это имя. Библейский пророк был такой.

Заметив, что один из проснувшихся партизан закурил, Кучник свистнул.

– Эй, боец! Не будь гадом. Угости.

– Что? – удивился тот.

– Папиросой, говорю, угости.

– А мне их что, Бог сверху по почте шлет?

И громко добавил что-то на идиш – видимо, пошутил, поскольку Яша засмеялся.

– Тебе одной папиросы жалко? – разозлился Кучник.

Тот задумался.

– А чем ответишь?

– Я тебе в морду кулаком отвечу, понял?

– Что? – нахмурился партизан.

– Оставь хоть на пару затяжек, фашист.

Курящий издал неопределенный звук и, потеряв интерес, отвернулся.

Кучник сплюнул с досады.

– Ну все. К жидам попали. Теперь держись. В живых оставят, но жить не захочется.

В этот момент на поваленное дерево присел парень лет двадцати пяти. На голове у него была ушанка с красной звездой, а в руках баян. Он расстегнул ремешки, потянул меха и ловко забегал пальцами по перламутру кнопок.

– Это что, тоже еврей? – спросил Фролов у Яши.

– Мотя? Ну конечно. Но он такой… из Биробиджана.

Видимо, еврейство Моти было второго сорта.

Играл он неплохо, но музыка в столь ранний час не понравилась кому-то из пожилых бойцов.

– Мотя, прекратите делать музыку, когда надо делать тишину! И уже таки хватит жить по своему биробиджанскому времени. Тут люди еще спят. И видят сны, в которых вы уехали обратно в свой Биробиджан.

– Фарвос фарштерт дир ди музик? – откликнулся кто-то из предутреннего тумана. – Мотя – талантливый музыкант. Шпилн зэй, Мотя, играйте.

– А я разве что-то сказал против? Мотя действительно талант. Но если сейчас здесь появится Адольф Гитлер и начнет играть на баяне, то я точно так же попрошу его помолчать.

– А при чем тут Гитлер?

– А при чем тут талант Моти?

– Послушайте, Ицхак, – возразил недовольному кто-то третий. – Если вам не нравится музыка, нарвите травы и нафаршируйте ею свои уши. Это я вам забесплатно советую.

– А я вам забесплатно советую положить свой бесплатный совет обратно в рот. А если будете брать плату за свое молчание каждый раз, когда хотите сказать глупость, станете миллионером. И не забудьте про мой процент.

– Ты бы, Ицхак, молчал про процент, – встрял новый голос. – Когда ты собственной дочери отказал в приданом. А у тебя, между прочим, было самое богатое хозяйство в селе.

– Ай-вэй! – запричитал Ицхак в полный голос, словно забыл, что только что требовал тишины. – Я, оказывается, был самым богатым! Вы слышите? Ицхак был богатым! Ицхак был таким богатым, что три года не мог справить себе новые ботинки. Я так на вас удивляюсь, что если сейчас придет Адольф Гитлер и попросится в отряд бить фашистов, я уже не удивлюсь.

– Если к нам придет Гитлер, я его застрелю, только чтоб больше не слышать, что он к нам придет.

– Тогда застрелите меня сразу после Гитлера, чтоб я больше не слышал о своем богатстве.

– Мне жалко тратить на вас пулю.

– Ах жалко?! – почему-то обиделся Ицхак. – На Гитлера, значит, не жалко, а на меня, значит, жалко?!

– Представьте себе. К тому же если я вас застрелю, то потеряю последнюю надежду вернуть те патроны, которые давал вам в долг.

– Вы так говорите, как будто я ваши патроны на базаре продаю!

– Выражаясь вашим языком, уже не удивлюсь.

– Перестаньте. Я же не прошу вас вернуть мне гранату, которую дал вам на прошлой неделе.

– Опять эта граната! Я про нее уже столько слушаю, что скоро она мне будет сниться. И потом, из-за вашей гранаты я чуть не погиб под танком. Вы же дали мне сломанную гранату.

– С чего вы взяли?

– Она же наотрез отказалась взрываться! Не удивлюсь, если вы и своей Ханне подсунули неработающего жениха.

– Лаз Ицхак ин ру, – пришел на помощь Ицхаку еще кто-то. – Если бы Ханна считалась с его мнением как отца, то Ицхак считался бы с ее выбором.

– Давид, вы что, простудили мозг? – встрял чей-то сиплый голос. – Как можно считаться с мнением, которое исключает ваше собственное? И потом, можно подумать, вы считались с мнением своей Розы, когда она сбежала из дома с каким-то голодранцем.

– Вы зря проснулись, Резник. Вам, видимо, снилось, что вы умный. Как я мог считаться с ее мнением, если она сразу сбежала?

– А как должна была считаться Ханна, если Ицхак уже назначил ей жениха, не спросив ее мнения? Разве не так, Ицхак?

– О каком назначении вы говорите?! – возмутился Ицхак. – Назначения делают в Минфине. А я ей просто советовал.

– Оставьте свои советы для Гитлера. Чтоб он наконец стал делать глупости.

– Я жму плечами на ваш юмор, Лейбович.

– Чтоб вы так жали плечами, как я вас не слушаю.

В течение всей этой перепалки Мотя из Биробиджана продолжал флегматично растягивать меха на баяне, не обращая никакого внимания на спорщиков. Видимо, словесная пикировка была устоявшимся ритуалом и заменяла бойцам утреннюю гимнастику.

Фролов и Кучник некоторое время прислушивались к спору, но потом в русскую речь все чаще стал вклиниваться идиш, и предмет дискуссии ускользнул. Устав стоять, Фролов уже собрался было присесть, как неожиданно почувствовал, что кто-то щупает фляжку, торчащую из кармана брюк.

Это был мужчина лет пятидесяти. Густая седая борода придавала ему сходство с раввином.

– Вам что, товарищ? – невольно отпрянул Фролов.

– Гут флаш, – сказал «раввин», нисколько не смутясь. Судя по голосу, это был тот самый Ицхак.

Фролов вопросительно посмотрел на Кучника, не понимая, чего хочет новый знакомый.

– На фляжку зарится, – пояснил Семен. – Эй, гражданин! Да, да, я к вам обращаюсь. Уберите руки и отойдите.

– Отойти, даже не поговорив?! – удивился Ицхак.

– А вы что, еще не наговорились? Фляжка не продается.

– Такая бесценная фляжка? – зацокал тот языком.

– Ага. Презент от мамы. Дорога как память.

Кучник явно дал маху, решив отшутиться, ибо Ицхак немедленно оживился.

– А вы говорите, не о чем говорить! Так и во что же вы оцениваете свою память?

– Вот ты зловредный! Тебе ж сказали, не продается. Память!

– Ах, боже ж ты мой, – возвел Ицхак глаза к небу. – Если бы бедный Ицхак не мог продать все, что ему дорого как память, так он давно бы лежал неживой посреди своей мебели и детских погремушек.

– Я сейчас запла́чу, – сухо сказал Кучник.

– Послушайте, молодой человек, – обратился Ицхак к Фролову, решив игнорировать циничного Кучника. – Не хочу вас обижать, но мне кажется, вы умный человек. Так давайте поговорим, как умные люди. Вас, скорее всего, расстреляют. Ну что вы так неожиданно смотрите? Вам не нравится умирать? Боже ж мой, а кому, скажите, это может понравиться? Нет, конечно, всякое бывает. Например, я знал одного цадика, которому нравилось жевать собственную бороду. Но согласитесь, жевать бороду и умирать все-таки не одно и то же. А теперь слушайте ушами, чтобы я не повторял свою мысль больше чем один раз. Если вас расстреляют, то фляжка вам уже ни к чему. Это очевидно. Или, может, вы знаете кого-то, кто cделает вам контрабанду на тот свет? Если да, назовите имя этого гешефтмахера, и я уже бегу к нему, чтобы отправить посылку своему дедушке. Если нет, то я расстроен, но не удивлен. Так что же получается, если вас убьют? Получается двойная неприятность. У вас нет фляжки и вы мертвый. К тому же, тот, кто вас расстрелял, забирает вашу фляжку себе. Причем забирает, заметьте, за просто так. Как будто он вам сделал большой подарок своей пулей. А вы лежите и даже не можете ему возразить. И все это есть такая несправедливость, от которой мое старое сердце плачет от боли. Но вот я стою перед вами и думаю: как же мне помочь такому красивому, умному, но уже не вполне живому человеку. И понимаю, что только одним. Я могу купить у него эту фляжку, – хотя бы за символическую сумму, – чтобы этот красивый и умный человек мог глядеть с неба и радоваться за свою удачу.

Все это старик пропел без пауз с неизменной еврейской интонацией, не давая собеседнику ни малейшего шанса вставить хотя бы единое слово. Впрочем, Фролов и не собирался вставлять, поскольку с точки зрения логики речь Ицхака была безупречной (вот разве что слово «удача» в контексте загробной жизни звучало не очень убедительно). Однако кое-какую брешь в логике старика он все-таки нащупал.

– А если нас не расстреляют?

– Так это будет чудо! – обрадовался тот. – Ведь если вас не убьют, вы получите жизнь. И не какую-то там дряхлую и больную, как моя, а полную сил, поскольку вы еще так молоды. И что же вы хотите сверх такого ценного подарка? Еще что-то?! Боже ж ты мой! Вы либо очень наглый, либо одно из двух. Поставьте себя на место Бога. Вы только что оставили молодому и умному человеку жизнь. А он не только не выражает вам благодарность, он просит еще вернуть ему какую-то фляжку.

– Да не стал бы я ничего просить! – возмутился Фролов. – Поскольку останься я жив, у меня бы так и так была фляжка.

– Наконец вы стали говорить умные вещи, – пропел Ицхак. – А вам не кажется, что, отдавая фляжку, вы увеличиваете свои шансы на спасение?

– Это каким же образом?

– Очень простым. Я уже не молод и знаю жизнь. Когда человек идет на смертельно опасное дело, то невольно начинает разговор с Богом. Поскольку хочет остаться живым. И чтобы дать понять, что он готов к худшему исходу, он отказывается от всего мелкого и мирского. Вы понимаете или я говорю немного умнее, чем кажется? Ну хорошо. Попробуем зайти с другой стороны. Представьте человека, который уходит на войну и при этом прячет деньги в огороде, а жене говорит, чтобы она держала наготове его выходной костюм, потому что он обязательно вернется. Очевидно, что его уверенность в собственной живучести выглядит в высшей степени гордыней перед Богом. Ведь он берет за основу основ исключительно свое желание жить. И совсем другое дело, если он не зарекается, а наоборот, готов смириться с любой участью, которую ему уготовило Небо. И своим отказом как бы замаливает небеса, принося в жертву меньшее ради большего.

На такое метафизически глубокое замечание трудно было с ходу найти внятное возражение, и Фролов замялся. Хотя уже понял, где кроется логический подвох. Ицхак рассматривал расстрел как практически решенное дело. А с позиции грядущей смерти все выглядело нелепо и мелко. В том числе и нежелание расставаться с фляжкой.

«Господи, – подумал Фролов не столько с удивлением, сколько с раздражением, – какая груда красивых слов ради того, чтобы выторговать у меня эту чертову фляжку!»

Кучник, который все это время молчал, вдруг не выдержал.

– Послушай, дед. Ну а если я, к примеру, не верю в Бога, то что?

– А во что же вы, к примеру, верите? – спросил Ицхак безо всякой иронии – можно сказать, деловито. Словно хотел изучить систему координат оппонента для большей эффективности переговоров.

– В себя.

Ицхак удивился.

– Вы что же, сами себя родили?

Вопрос застал Кучника врасплох, тем более что требовал развернутого ответа. Ицхак же, воспользовавшись паузой, быстро вернулся к Фролову и предмету разговора.

– Давайте будем говорить, как взрослые люди: деньги в наше время – это не совсем те деньги, которыми они были еще три месяца назад. Точнее, совсем не те. Поэтому я предлагаю хороший гешефт. Вы мне эту никчемную маленькую фляжку, а я вам две полновесные пачки отличных немецких сигарет.

– Нашел дураков, – хмыкнул Кучник. – Твои полновесные пачки скурятся через два дня, а никчемная фляжка останется.

– Молодой человек, – покачал старик головой. – Если бы заранее знать, что останется, а что нет… Ну, хорошо. Подождите.

Проявив неожиданную для своего возраста прыть, он скрылся где-то в зарослях папоротника, а затем появился с нахлобученной на голову немецкой каской. Вид у него был в ней, мягко говоря, идиотичный.

– Вот! Это же не каска, а сказка! Настоящие доспехи! В такой и под авиабомбу встать не страшно!

И он хлопнул себя ладонью по каске – видимо, имитируя удар авиабомбы.

– Наденьте, наденьте, – сказал он, нахлобучивая каску на Фролова. – Отрываю от сердца. Боже, как она вам идет! Вы как будто в ней родились! А теперь смотрите…

Он снял каску с той же скоростью, с какой секунду назад надел.

– Видите, она очень удобна как котелок. В ней нет ни одной дырочки. Можно нести воду, делать суп, варить картошку… В нее можно складывать патроны. Можно подкладывать под голову на время сна. На ней можно сидеть…

Ицхак так увлекся, что понес откровенную чушь. Вроде того, что каской можно отбиваться от фашистов, ловить рыбу и грести как веслом. С его слов выходило, что ценнее каски в мире нет предмета.

Неизвестно, чем бы закончилась эта торговля, если бы на поляне не появился Абрам – высокий, короткостриженый и заросший щетиной мужчина лет сорока пяти. На нем была военная гимнастерка и хромовые сапоги, придававшие его фигуре командирский лоск на фоне одетых в «домашнее» партизан. Вид у него был, правда, не очень доброжелательный. Чему способствовал рыжебородый, который семенил рядом и усиленно нашептывал что-то командиру.

Поняв, что не уложился в отпущенное время и сейчас будет точно не до него, Ицхак явно расстроился. Но, отходя, успел сказать:

– Я даю вам время подумать.

Фраза прозвучала многозначительно, словно жизнь пленных была в руках Ицхака.

Яша, который не принимал участия в переговорах по поводу фляжки, вытянулся в струнку, едва заметил фигуру командира.

– Только не говорите, что вы дезертиры, – тихо сказал он пленным. – Для Абрама нет врагов злее.

– А мы и так не дезертиры, – буркнул Кучник.

– Про Минск тоже не говорите. Абрам не любит названия городов, где никогда не был.

– Хорошо.

– И Михалюка не упоминайте.

– А кто это?

– Командир партизанского отряда на той стороне. Абрам не любит Михалюка.

– А ваш Абрам хоть что-нибудь любит?

Яша на секунду задумался, после чего решительно мотнул головой:

– Нет.

В этот момент к ним и подошел командир.

– Шалом, – кивнул он пленным.

Испугавшись, что Кучник его опередит и все испортит, Фролов быстро выпалил:

– Я – Фролов, он – Кучник. Кинорежиссеры. Идем через линию фронта к своим.

– Унд вос зол их дамит? – повернулся Абрам к рыжебородому Гаду.

– Э нет, – влез Кучник. – Так не пойдет. Идиш-шмидиш, вос, дос… Давайте нормальным языком. А то мы тут стоим, ничего не понимаем в вашей абракадабре.

Фролов мысленно чертыхнулся, подумав, что ему везет на спутников. И Никитин, и Кучник были в чем-то схожи: башковиты, говорливы, неплохо ориентировались в ситуации. Но если Никитин мог найти общий язык с кем угодно (да и с этими бы нашел – даром, что русский), то Кучник умудрялся портить отношения на ровном месте.

Абрам, к счастью, не обиделся.

– Между прочим, мы находимся на территории Белоруссии, – сказал он на чистом русском языке, хотя и с легкой украинской мелодикой. – А на гербе Белорусской Социалистической Республики написано «Пролетарии, всех стран соединяйтесь!»

– И что?

– А то, что один из четырех языков, на котором это написано, – идиш. Так что «абракадабра», как вы изволили выразиться, есть официальный язык республики. Но если вам так интересно, что я спросил… я спросил, что мне с вами делать?

– Накормить и отпустить, – быстро подсказал Кучник.

– Ладно, – неожиданно согласился Абрам и собрался уходить.

У Фролова отлегло от сердца. Но тут рыжебородый что-то шепнул командиру, и тот замер.

– Так вы – дезертиры? Дезертиров я расстреливаю.

Он глянул на Яшу и мотнул головой.

– Расстрелять.

– Эй-эй! – встрял Кучник. – Какие еще дезертиры?! Ни формы на нас, ни оружия. Кто ж так бежит из армии?!

– М-да? – задумался Абрам и поглядел на рыжего, как бы советуясь. – Ну ладно. Отменяем расстрел.

Легкость, с которой командир назначал и отменял расстрелы, несколько озадачила пленных.

– Слава богу, – успел выдохнуть Кучник.

Но тут Абрам задумался и поморщился.

– Нет, придется расстрелять. Гад вас сюда привел – значит, показал, где мы прячемся. Военное время, сами понимаете.

– Вот же ж гад! – вокликнул Кучник безо всякой иронии, но рыжебородый, который и без того точил зуб на Семена, вздрогнул.

– Да мы никому не скажем, – попытался исправить ситуацию Фролов. – И вели нас в полной темноте.

– Да? – хмыкнул командир. – Ну тогда не будем расстреливать.

Опешив от очередного витка волюнтаризма (который, судя по всему, был основным жизненным принципом Абрама), пленные переглянулись, но тут снова встрял рыжебородый. Причем встрял на русском – явно затем, чтобы его поняли.

– Мы их в березняке взяли – наверняка, из отряда Михалюка.

– Михалюка? – нахмурился Абрам и цокнул языком. – Тогда придется одного расстрелять.

– Какого к черту Михалюка?! – возмутился Кучник. – И что значит «придется»? У вас что, прям-таки и выбора нет?! И почему «одного»?

– Можем обоих, – пожал плечами Абрам.

Тут только Фролов, наконец, связал воедино историю со вчерашними партизанами и абрамовский отряд. Те, видать, и были михалюковцы, раз так недобро отзывались об абрамовцах. Он ткнул локтем Кучника. Но тот уже и сам догадался.

– Так мы как раз от Михалюка и сбежали! Вам же русским языком сказали! Идем из Минска…

– Я там не был, – мрачно перебил Абрам.

– Сочувствую. Столица республики, между прочим. Той самой, где один из официальных языков – идиш. А этот ваш Михалюк хотел заставить нас идти через минное поле! Ну я караульному съездил по физиономии, мы и сбежали.

– По физиономии?!

– По физиономии.

Абрам неожиданно расхохотался. Расхохотались и все, кто слышал этот разговор. Даже Ицхак хихикнул, но как-то печально, ибо понял, что расстрела не будет, а значит, фляжки ему не видать. Один только рыжебородый остался безучастным к всеобщему веселью.

– А самому Михалюку, случайно, не перепало? – спросил Абрам, отсмеявшись.

– Самому нет, – честно признался Кучник.

– Жаль.

– Чем же он вам насолил? – осторожно поинтересовался Фролов.

– Долгая история, – поморщился Абрам. – Не уважает чужую территорию. К тому же на прошлой неделе к нему забрел один из наших бойцов. Так он его заставил поле разминировать. Как вас. В итоге тот остался без ступни. Кстати, никакой стратегической важности это поле не несет. Просто он хочет его разминировать, чтоб самому не подорваться. Вот и гоняет всех. Зо эйн шмок [24].

– Да я смотрю, вы тут совсем одичали, – разозлился Кучник. – Развели феодальные княжества…

Чувствовалось, что евреи в таком количестве его в принципе раздражали.

– Не мы войну начали, – хмуро отрезал Абрам.

– Ясное дело.

– Да я не про немцев. Я про Михалюка.

– Опять Михалюк! Вы вообще с кем воюете?! С Михалюком или с фашистами?!

Абрам задумался.

– С фашистами.

Потом добавил:

– И с Михалюком.

– Аа, ну понятно. Два главных зла в мире осталось: немецкий фашизм и товарищ Михалюк.

Абрам снова задумался, но судя по тому, что иронию он не понял, фашизм и Михалюк были для него явлениями вполне равноценными.

– Ну дайте хоть поесть, что ли, – неожиданно сменил тему Кучник.

– Завтрак у нас в восемь.

– Вы что тут, еще и по расписанию питаетесь?!

– Конечно, сразу после молитвы.

– Молитвы?!

– А как же? Порядок должен быть.

– Так, – сказал Фролов, которому надоело стоять. – Если нас не будут расстреливать, то я с вашего позволения присяду.

– Зачем же тут садиться? Вы же гости. А гостеприимство предписано Торой. Между прочим, Седом и Амора были уничтожены отчасти за то, что их жители отличались негостеприимством.

Абрам произнес это с той же будничной интонацией, с какой минуту назад приговаривал этих самых «гостей» к расстрелу. Похоже, никакого противоречия он тут не видел.

Узкой тропинкой он провел «пленных гостей» к своей землянке, неприметной для постороннего глаза и похожей на огромный лишай. Внутри было темно, прохладно и тесно.

– Располагайтесь, – сказал Абрам. – Вот тут подушки и матрас… Можете поспать, если хотите.

– А откуда ж вы тут взялись? – спросил Кучник, устраиваясь поудобнее у стены и подбивая под спину подушку.

– Да мы не взялись. Мы местные. Место наше Гурток звалось. Там до нас три поколения выросло. Свое хозяйство. Свой уклад. Советская власть нас не обижала. Мы ее, вроде, тоже. Колхозом, правда, не обзавелись – бог миловал. Но если с нас какое продовольствие требовали, мы давали. А как про войну услыхали, ясное дело, от немцев ничего хорошего ждать не стали – всех женщин и детей отправили к родственникам на восток. А сами в лес подались. Село наше немцы сразу спалили, как увидели, что тут евреи проживали. Но мы туда вернемся. И жен с детьми вернем. Как только война кончится. Там наше кладбище, там предки. Восстановим. А пока вот в партизанах. Немцев бьем потихоньку. Ну а соседние деревни нам иногда помогают. Мы ж никого не грабим. И немца зазря не злим. Четко поделили – вот три села: Любавичи, Горбовичи и Светлое. Другие не трогаем. Но тут Михалюк со своим головорезами объявился. А ему что в лоб, что по лбу. Он и тут и там и наши деревни стал трепать. Непорядок это…

– Ну и как вам в партизанах? – спросил Кучник, чтобы закрыть поднадоевшую тему Михалюка.

– Поначалу было сложно… Еврей живет патриархально, общиной, но внутри нее должен оставаться собственником. Без собственности он не может себя ощущать человеком. И не понимает, если от него требуют отдавать все кому-то куда-то. Это для русских деньги – то ли зло, то ли тяжелый крест, то ли великая радость. Поэтому он и бросается в крайности. То последнюю рубашку снимет, прокутит-проиграет нажитое за день, то наоборот, превратится в такого скареду, что любому еврею фору даст. В общем, нездоровое отношение у русского к деньгам. А ведь деньги – это единственный материальный эквивалент всего сущего. И относиться к ним надо естественно. Молиться на них не надо, но и проклинать не стоит. Вот Ицхак неделю назад подбил немецкого мотоциклиста и забрал себе мотоцикл. Я ему объясняю: «Зачем тебе мотоцикл?» А он мне: «Как зачем? Я его продам или обменяю. Он мне дом спалил, вот я у него мотоцикл и забрал». «А танк подобьешь, говорю я, тоже к себе потащишь?» А он мне: «А как же? Это ж я его подбил». Он воспринимает трофей как компенсацию за свое уничтоженное имущество. То же с автоматами или патронами. Никак не могут взять в голову, что в отряде оружие – общая собственность. Все время этими патронами меняются, гранаты друг дружке продают… Ну что ты будешь с ними делать! Я им говорю: Господь послал манну небесную, чтобы народ израильский в пустыне выжил. Ну не продавали же они эту манну друг дружке – кто побольше захапал, тот и главный. Такому народу Бог не стал бы помогать. Скинул бы пару бомб и закрыл бы вопрос. С едой, кстати, та же песня. Уткнутся каждый в свою миску, и все. Общий котел и равные порции – это не для них. Еврей вообще не любит равенства. Стимул жить пропадает. Чего-то добиваться. Выбиваться. Если все равны, еврею скучно… Но все-таки кое-какое общее хозяйство мы завели. Куры есть, коза… Сейчас вот из Горбовичей хотим телушку взять… Зима скоро, у костра так просто не погреешься – немец вмиг определит по дыму. Надо будет думать, как обогреваться…

– А вы складно говорите, Абрам, – сказал Фролов. – Учились где-то?

– В институте народного образования в Киеве. В 1925-м сюда вернулся.

– Почему?

– Ну как почему? Я же здесь вырос.

– В институте учились, а в бога верите, – с укоризной сказал Кучник.

– Без веры нельзя. Если Бога нет, нехай Гитлер верх берет. А если есть, то вот мы за Бога и воюем. Богу надо помогать.

Логика была не очень внятной, но Фролов неожиданно понял разницу между Михалюком и абрамовцами. Для первых Родина была Советский Союз. Что-то большое и расплывчатое. То ли березовая чаща, то ли грядущий коммунизм, то ли власть, а то ли просто красное пятно на карте. Его они и защищали. Потому что так принято. Патриархальные абрамовцы защищали свою Родину – свой уклад, свой Гурток, вот этот лес, эту реку. Шире они не брали. СССР был для них абстракцией.

Но кое-что Фролову все-таки хотелось уточнить.

– Вы, Абрам, простите, за дурацкий вопрос, но вот вы сейчас так убедительно и гладко говорили, а до этого… «расстрелять – не расстрелять – расстрелять» и все как-то без резона… хаотично, что ли…

– Моими устами говорит Бог. Иногда Бог бывает хаотичным. Как вы выразились, без резона. На то он и Бог.

На это было трудно что-то возразить.

Абрам некоторое время помолчал, затем зевнул и вышел, оставив Кучника с Фроловым в темноте. Те почти сразу провалились в сон.

Проснулись от какого-то шума, выкриков и звуков баяна.

– Что это? – привстал Фролов, сослепу оперевшись рукой на лицо Кучника.

Тот недовольно сбросил руку.

– Танк подбили – теперь торгуются.

– Пойдем глянем.

Согнувшись в три погибели, они выкарабкались наружу. Прошло часа два. Солнце поднималось из-за леса, и, ослепленные его ярким светом, они некоторое время стояли, потягиваясь и жмурясь. Затем направились к поляне, где совсем недавно их собирались расстреливать.

Там сидели человек двадцать пять бойцов – видимо, весь отряд в сборе. Они слушали Мотю из Биробиджана. Тот самозабвенно растягивал меха, явно наслаждаясь своей славой.

Заметив Яшу, Кучник с Фроловым присели рядом.

– Что празднуем? – спросил Семен.

– Натан Гершберг два мешка картошки с немецкого обоза свистнул.

Кучник заметил рыжебородого Гада, который сидел рядом с Абрамом, и настроение у него сразу испортилось.

– Слушай, а чего этот ваш Гад все время с Абрамом ходит?

– Ну так Гад – сын самого уважаемого у нас в селе человека – Соломона Гершвица. Мир праху его. Из уважения к его отцу, Абрам вынужден советоваться с ним.

– Это он у вас, выходит, вроде политрука?

– Кого?

– Который политически руководит.

– Аа… да… наверное.

Тут Мотя доиграл композицию, и кто-то крикнул:

– Давай нашу, еврейскую!

Раздались одобрительные хлопки и свист.

Мотя смущенно поправил ремешки, натянул поглубже ушанку со звездой и стал играть маршеобразное вступление. Бойцы ухватили ритм и затянули нестройным хором:

– Ан дем гренец зэйен ди регенволкн дюстер…

Кучник с Фроловым переглянулись, ибо уже по первым тактам разгадали песню. Заметив их вытянутые лица, Яша расплылся в гордой улыбке:

– Мотя – талант! Какая музыка! Что не песня, то шедевр.

– Так это, по-вашему, Мотина песня, что ли? – осторожно спросил Фролов.

– А то чья же.

В этот момент хор грянул:

– Дрэй танкистн, дрэй йидише фройнде!

– Ага, – хмыкнул Семен. – Три танкиста, три жида веселых, броневой кошерный батальон… Да это, простите, не Мотина песня, а братьев Покрассов.

– Ха! – отозвался Яша. – Так это он сам отдал им свою песню. Они попросили, он и отдал. А что тут такого?

От столь наглого объяснения Кучник на секунду опешил.

– Так там же про Амур поется. А при чем тут Амур?

– Ну Мотя же из Биробиджана. Вот и пишет иногда про родные места…

– И о чем же тогда песня?

– Очень мрачные на границе облака, угрюмая область тишиной охвачена… эээ… на крутых берегах реки Амур… охраняют наш покой еврейские солдаты… Ну и там дальше про трех еврейских друзей, которые убили японцев…

– Да где Мотя, а где Покрассы?! – взорвался Кучник. – Как они могли у него что-то попросить?! Да кто он такой?!

Тут отзвучал последний аккорд, и раздались новые выкрики:

– Давай нашу, Мотя! Про партизана!

– Кто такой, интересуетесь, – усмехнулся Яша. – А следующую песню кто, по-вашему, написал?

Тем временем Мотя вдарил следующую. Это был «Партизан Железняк». И, естественно, тоже на идиш.

– Здрасьте! – встрял молчавший до этого Фролов. – Так это-то вообще Матвея Блантера песня!

Яша рассмеялся.

– Ну тогда знакомьтесь. Матвей Блантер.

– Где? – удивился Фролов и стал вертеть головой, ища Блантера, которого пару раз встречал на студии «Белгоскино».

– Да вот же! Перед вами!

– Мотя?!? – изумился Кучник.

– Мотя Блантер. То есть Матвей Блантер. Я, кстати, с его отцом – Соломоном Блантером дружил. Ну как дружил… Одалживал пару раз… А он, гад, так и не отдал, мир праху его. Хороший человек был.

Фролов было дернулся, чтобы прояснить недоразу-мение, но Кучник удержал его, схватив за рукав – видимо, ему стало любопытно.

– А Покрассы, значит, у него песню попросили?

– Ну да. Те еще поцы. Нам Мотя рассказывал – у них же только Самоша был талантливый. Но он и уехал в Германию или куда там. А эти двое, ну, Даня с Димой, остались. А без него они как дети малые. Стали его старые песни все время переделывать – кушать-то хочется. Самоша из Америки сначала возмущался, возмущался, а потом плюнул… Ну а как старые песни закончились, так они стали у других просить. Где куплет, где припев. С миру по нитке. Оно и понятно: их же двое, а гонорар один – вот и крутятся. А имя уже есть. Вот Мотя, щедрая душа, им и отдал парочку. Ну за небольшой процент. Да и не он один. Этим Покрассам многие так помогают. Да и бог с ними. Пусть живут долго. Мы не жадные. Разве евреи бывают жадными? У Моти-то много замечательных песен. Их по радио часто передают. Мотя – наша гордость. Из маленького местечка и такая знаменитость. Правда, зачем-то в Биробиджан поехал… Но ведь вернулся! Не забыл родные места.

– Ну и про что же эта песня? – с некоторой издевкой спросил Кучник.

– Про Исаака Железняка, – серьезно ответил Яша. – Партизана, который шел домой в Одессу, но заблудился и попал в Херсон… А там казаки погром делали… Он и вскипел. Бросился защищать… Зарубили в общем.

Тут Яша шмыгнул носом, и глаза его увлажнились.

– М-да, – покачал головой Кучник. – Ты понял, Георгич, какое батальное полотно нам тут нарисовали? Их послушать, так у них евреи от Амура до Херсона страну защищают. А скажи-ка мне, Яша… Если вы ее по радио слышали, то не могли не заметить, что в русском тексте нет никакого погрома.

– Еще бы! – фыркнул Яша. – Советская власть про погромы не любит вспоминать.

– Так Железняк этот до революции, что ли, в Одессу шел?

– Ну да. Да Мотины тексты всегда отдают другим переправлять. Он жалуется, а что толку?

– Бедный, – сочувственно покачал головой Кучник.

Потом была песня про девушку Ривку, которая выходила на берег крутой и слала письма на «дальний пограничный» своему Изе, чтоб он Родину берег. Потом про Абрама Щорса, который до последней капли крови защищал свою еврейскую деревушку. Потом еще что-то.

Была только одна песня про Биробиджан, которую ни Фролов, ни Кучник не смогли опознать, но ее и принимали как-то вяло – музыка была не ахти. После каждой песни благодарные слушатели подносили Моте: кто папироску, кто патрон, кто яйцо. Фролову эта щедрость понравилась. Она означала, что любой труд, включая творческий, должен быть оплачен. На гребне успеха Мотя вошел в такой раж, что бросил баян и пустился в пляс, выкрикивая частушки на идиш:

Мир хобн кэйн рабоним кит Мир глойбн нит ин Гот Штарк из ундзер армие Штарк из ундзер флот!

Но его неудержимая веселость произвела обратный эффект. Бойцы вдруг приуныли и стали переглядываться, сочувственно косясь на Мотю. Даже Яша поморщился.

– О чем частушка-то? – спросил Кучник.

– Нет у нас раввинов, мы не верим в Бога, наша армия сильна, и силен наш флот! Всегда под конец все испортит… Понахватался в своем Биробиджане… Спрашивается, чего ж ты домой вернулся, если там все так хорошо было…

Советская антирелигиозность Моти огорчала не одного Яшу. Бойцы стали вставать, отряхивая брюки. Кто-то закурил.

– Мотя – талант, но Михалюк его крепко по голове приложил, – продолжил Яша.

– За что это?

– Угодил он к ним как-то да и стал частушки свои дурацкие петь – баяна-то под рукой не было. «Их бин а ройт армейер, ун башит майн тайер ланд, фар дем гройсер фирер Сталин хвел фарнихт але хайнт…»

– Что это еще за «фирер Сталин»?

– Так в том-то и дело. Фирер – это ж вождь. Они ему говорят: переведи. Он и перевел: «Я теперь красноармеец, берегу свою страну, и за фюрера родного всех врагов теперь убью». Ну, они, конечно, взвились. Это за какого такого фюрера ты воюешь?! Это каких таких врагов?! Ну и поколотили. Он ночью от них убег, но, видно, немножечно того стал… Сыграл бы им свои песни, они бы не поколотили.

– Не факт, – заметил Кучник и глянул на Фролова. – Могли и убить.

Абрам тем временем подошел к пляшущему Моте и положил руку на плечо. Тот сразу как-то сник, замолчал и побрел обратно к оставленному баяну. Концерт был окончен.

После завтрака, который состоял преимущественно из украденной картошки (правда, с добавлением укропа и чеснока, что придало банальному корнеплоду флер настоящего блюда), Кучник сказал Фролову, что надо двигать дальше.

– День впереди длинный, а лишние рты здесь кормить никто не будет. Вишь, как косятся.

Они спросили дорогу у Яши. Тот охотно объяснил, как побыстрее выйти к железнодорожному узлу, через который следуют немецкие эшелоны с техникой. Фролов поинтересовался, долго ли идти.

– Прилично, – сказал Яша. – Мы туда и не ходим. Думаю, километров пятьдесят.

Кучник присвистнул.

– Это трое суток выходит.

– А то! – сказал Яша и ушел.

– На такую дорогу надо бы провизией запастись, – заметил Фролов, понимая, что просто так им никто ничего не даст.

– Дело поправимое, – неожиданно подмигнул Кучник.

– Ты о чем?

– С жидами жить, на идиш выть.

Кучник подошел к ничего не подозревающему Моте. Тот заботливо протирал травой меха баяна.

– Шалом, Мотя.

– Шалом, – добродушно кивнул тот, оторвавшись от своего занятия.

– А скажи-ка мне, Мотя, любишь ли ты творчество советского композитора Матвея Блантера, как люблю его я?

Мотя тут же побледнел и глаза его предательски забегали. Причем правый явно быстрее левого.

– Люблю, – тихо сказал он, как будто догадавшись, что рыпаться бессмысленно.

– И что братья Покрассы никаких песен у других не просят, наверное, тоже знаешь.

Мотя замер и уставился на Кучника немигающим взглядом, что в сочетании с внезапно развившимся косоглазием выглядело жутковато. Как будто он был загипнотизированным кроликом.

Фролову стало жалко Мотю.

– Оставь его, Семен.

Но Кучник продолжил ласковый допрос:

– А понимаешь ли ты, что нехорошо пользоваться совпадением имени и фамилии, чтобы присваивать себе чужое?

Мотя вышел из ступора и снова забегал глазами.

– Пожалуйста, не выдавайте меня.

– Жизнь выдаст, – сурово припечатал Кучник.

– Я ж здесь только этим и ценен. Угощают, поблажки дают… Я ведь стрелять совсем не умею. И не могу… Зачем я им тогда нужен?

Казалось, еще немного и Мотя заплачет.

– Твой интерес нам понятен, – сказал Кучник. – А вот где наш интерес?

– А что надо? – оживился Мотя.

– На дорожку бы собраться…

Мотя кивнул, отложил баян и куда-то убежал.

Кучник посмотрел на Фролова.

– Не переживай, Александр Георгич, он еще заработает. Песен хороших много. А настоящий Матвей Блантер, слава богу, пока жив-здоров.

Тут подошел Абрам.

– Собираетесь?

– Вроде того, – сказал Семен и шутливо добавил: – Вот думаем, может, остаться у вас, а?

– Спасибо, – сухо ответил Абрам, – но мы бы вас не взяли.

– Че это? – немного обиделся Кучник. – Мы – мужчины здоровые. Пригодимся.

– Но… вы же не евреи.

Кучник на секунду потерял дар речи и стал похож на косоглазого Мотю.

– И я?!

– А что, еврей? – удивился Абрам. – Обрезанный? Почему ж с нами не молился?

Кучник растерянно хлопнул глазами.

Не получив ответа, командир усмехнулся и, пожелав удачи, ушел. Кучник тут же принялся чертыхаться.

– Ну ты глянь! Вот все жидовство их и вылезло сразу. Рылом мы, видите ли, не вышли!

– Не совсем «рылом», – пошутил Фролов. – Хотя тебя, наверное, могли бы и взять.

– Ну конечно! Если для них Мотя второго сорта, то ты третьего, а я вообще четвертого.

– Почему же ты четвертого?

– Потому что русский для них лучше, чем такой, как я. Я у них вроде предателя. Да пошли они… Устами его, видите ли, Бог говорит.

В этот момент вернулся Мотя. В руках у него был внушительных размеров узелок.

– Тут все, – выдохнул он. – Папиросы, картошка…

И с тревогой посмотрел в сторону удаляющейся фигуры Абрама.

– Да не говорили мы ничего ему, – успокоил его Кучник, забирая узелок. – Не переживай.

Фролов пожал руку Моти, поблагодарил за помощь и пошел. Кучник двинулся следом. Но сделав пару шагов, обернулся:

– А что это была за песня про Биробиджан? Что-то мы ее не признали.

– А это моя собственная, – тихо, но с гордостью сказал Мотя.

– М-да? Ну мы так и подумали… Так себе песня-то…

– Я знаю, – печально вздохнул Мотя.

Глава 49

Хотелось жрать. Не есть, а именно жрать. Совать еду в рот и, не жуя, глотать. Жадно, суетливо, чавкая и давясь. Так, чтоб дышать через нос. Так, чтобы «от пуза». Так, чтоб чувствовать насыщение каждой клеткой организма. Завтрак у абрамовцев превратился в «предание давно минувших дней», а Мотины запасы были съедены в первые же сутки. Никаким железнодорожным узлом не пахло, хотя они отмахали явно не меньше пятидесяти километров. Кучник ворчал, что Яша их нарочно не в том направлении пустил. Хотя и не мог объяснить, зачем это было тому нужно. Еще он жалел, что забыл вытребовать обратно свою винтовку – можно было бы подстрелить какую-нибудь живность. От голода сосало под ложечкой и наваливалась сонливая усталость. Но что еще хуже, весь мыслительный процесс был полностью подчинен пищевой тематике. То есть было физически невозможно отвлечься на что-то постороннее. И воспоминания, и размышления, все то, чем Фролов привык занимать свою голову, мгновенно съезжало в какую-то гастрономическую колею. Видимо, единственным эффективным средством против голода могла бы явиться, собственно, сама еда. Но ее не было. С водой дела обстояли чуть лучше – спасала та самая фляжка, которую Семен не уступил Ицхаку. Пару раз они набредали на лесные ручьи, где могли утолить жажду и пополнить флягу. Но вопрос с едой оставался самым болезненным.

Прыгая через корни деревьев и раздвигая ветки, путники пытались выцарапать из глубин памяти что-то из детских приключенческих книжек: кто и как выживал в подобных условиях, но все это было, мягко говоря, неубедительным. Один раз решили искать пресловутые корешки, поскольку ничего более естественного, вроде ягод или орехов, им не попадалось. Вырыли парочку. Очистили от земли. Попробовали. Долго плевались. Кроме горечи во рту, никаких впечатлений. Наверное, с полной голодухи можно было бы и их съесть, но с полной голодухи и траву с листьями лопать будешь. А до такой степени голода они, похоже, еще не дошли. Кучник сказал, что надо грызть кору дуба – в ней чего-то такое есть. Отломали по куску, но сухое дерево только царапало небо и проглотить эту дрянь не смог ни Фролов, ни Кучник. Кучник, правда, потом вспомнил, что кору не едят, а жуют, да и то для укрепления десен, но и жевать ее тоже не хотелось. Фролов с досадой подумал, что Гуревич, конечно, та еще сволочь, но все-таки сейчас он был бы крайне уместен – вмиг бы что-нибудь раздобыл.

На четвертые сутки похолодало, и к голоду присоединился недосып. Оказалось, что выспаться, когда тело пробирает зябкая дрожь, почти невозможно. Не спасали ни листья, ни валежник. К тому же к вечеру небо заволокло, а к ночи стал накрапывать дождь. Поначалу это даже освежало – Фролов лежал на спине, ловя падающие капли пересохшими губами, но капли чаще попадали в глаза, чем в рот, и он, перевалившись на бок, попытался уснуть. Но в таком положении капли жирными холодными червяками ползли за шиворот и стало совсем не до сна. Фролов вспомнил, как однажды Варя разбудила его, брызнув в лицо водой. Дальше этого момента воспоминания не двинулись, так как тут же захотелось есть. Варя потрясающе готовила борщ. Причем этим умением ее кулинарные таланты ограничивались, но вот борщ… Фролов мысленно чертыхнулся и покосился на Семена – кажется, тот тоже никак не мог заснуть. Правда, сдаваться не желал. То есть мужественно вгонял себя в анабиоз. При этом кряхтел, кашлял и скреб густую бороду, которую умудрился отрастить со времен бегства из Минска. Фролову, не отличавшемуся бурной телесной растительностью, этот внезапный кустарник на физиономии Кучника казался чем-то фантастическим. Плохо было только то, что по мере увеличения бороды лицо Семена теряло интеллигентность и чем дальше, тем больше напоминало лицо какого-то местечкового еврея-шинкаря с дореволюционных картинок. А точнее сказать, партизана из абрамовского отряда. А еще точнее, того самого «жида», который вместе с большевиками и цыганами летел из-под метлы дородного вермахтовца на минском плакате. Если под влиянием подобных карикатур немцам уже втемяшили в голову, что все евреи выглядят так и только так, то при встрече с бородатым Кучником вопрос о национальности отпадет как излишний. Можно даже не рыпаться.

– Слышь, Семен, – легонько толкнул Кучника Фролов. – Пойдем, может? Какой смысл лежать и мокнуть?

– Я сплю, – буркнул тот.

– Перестань. Ты лежишь и бороду чешешь.

– Да, – согласился Кучник, не шевелясь. – Побриться надо. Но нечем.

– Тогда подъем?

– В темноте только ноги ломать и глаза ветками выкалывать.

– Да брось. Вон уже светает.

Кучник недовольно покряхтел, но больше для виду. Потом молча встал.

Дождь вскоре перестал, и по верхушкам елей и берез побежали первые лучи солнца. Но почему-то теперь, когда наступило утро, стало особенно тяжко идти. То ли догнал недосып, то ли от прелой земли и мокрых листьев шел душный пар, то ли организм окончательно сдался, запутавшись в режимах сна и бодрствования.

«Уж лучше бы нас сейчас какие-нибудь партизаны по голове огрели, – подумал Фролов. – Все одно».

Но к полудню, когда ощущение бесконечности леса стало невыносимым, а привалы и передышки превысили все допустимые походные нормы, неожиданно до них донесся густой паровозный гудок, а следом и выкрики на немецком. Определив направление и стараясь двигаться максимально бесшумно, беглецы выбрели к небольшому пригорку. Оттуда им открылся пейзаж, который после беспросветного бурелома сам по себе радовал глаз. Но еще больше радовал находящийся в центре этого пейзажа небольшой железнодорожный узел.

– Не соврал Яша, – удовлетворенно заметил Кучник.

К какому населенному пункту этот узел относился, сказать было сложно, так как рядом не было ни домов, ни каких-либо иных построек. Лишь пыльная дорога, лентой убегающая куда-то за горизонт. У деревянной и как будто наспех сколоченной платформы стоял одинокий железнодорожный состав, представлявший собой десяток закрытых вагонов и примерно столько же открытых платформ с военной техникой, укутанной в темно-зеленый брезент. Рядом суетились немецкие солдаты и один офицер. Похоже, шли последние приготовления. Вдоль состава брел стрелочник в немецкой форме и флегматично стучал молотком по колесам. Солдаты громко хлопали вагонными дверьми и дергали засовы, проверяя те на прочность. Изредка кричали что-то друг дружке. Офицер стоял поодаль, дымя сигаретой и нервно озираясь по сторонам – видимо, опасаясь партизан. Место было открытое и отлично простреливалось. Как профессиональный военный он это прекрасно понимал.

Усевшись в зарослях папортника, беглецы стали наблюдать за происходящим.

– Ну, Александр Георгич, – прошептал Кучник, – в рубашке мы с тобой родились. Видишь брезент?

– Ну.

– Запчасти везут на фронт. Как пить дать. А где запчасти, там и что?

– Оружие, – ляпнул наугад Фролов.

– Да при чем тут оружие?! Жратва, Александр Георгич. Жратва.

– Почему это?

– Потому это, – отрезал Кучник.

– И что делать будем?

– Надо рисковать. Поезд на восток идет, охраны на поезде явно нет, прыгай – не хочу, так там еще и жратва. В общем, ансамбль, который не повторится.

– Да ты что, Семен? – испугался Фролов, хотя и не думал, что еще способен пугаться. – Там немцев пруд пруди. Сразу же засекут.

– А сейчас и не надо. Мы его вон там перехватим.

Кучник кивнул в сторону пригорка, который лежал на пути состава.

– Он как со станции тронется, сразу рванет, чтоб разогнаться. А как пойдет в горку, то и скорость сбросит. Сам подумай, какую тяжесть паровоз тащит. А до горки немцы, даже если и засекут, добежать не успеют. Да и останавливать состав, который в горку едет, никто не будет. Ну, пальнут разве что для виду пару раз.

– Пары раз как раз хватит.

– Там что тебе, ворошиловские стрелки?

– Скорее какие-нибудь геббельсовские. А как прыгнем, дальше что?

– До фронта километров триста, если не больше. Как туда еще добраться? По лесу петлять? А если еще неделю проблуждаем и никого не встретим? Так можно и помереть. Да и не хочу я на оккупированной территории находиться. Первый патруль меня к стенке поставит. Все равно надо к своим перебираться. Главное – поехать. А по дороге поезд еще сто раз остановится – где-нибудь и спрыгнем. Ухо только надо востро держать – и все.

– А сейчас куда прыгать? Вагоны-то закрыты. Или что, на платформы сигать будем?

– Не хотелось бы, – хмуро произнес Кучник. – Там еды нет.

Фролов подумал, что мифическая еда окончально переклинила голову Кучнику, но возражать не стал. Все-таки под брезентом ее точно нет, а что касается вагонов, тут и вправду сохраняется хоть какой-то шанс.

– Ну и куда тогда прыгать?

– Видишь восьмой от локомотива вагон? Почти посередке который.

Фролов присмотрелся и увидел вагон, около которого было особенно много суеты. Двое солдат дергали засов и что-то кричали офицеру, но тот только ругался в ответ и махал руками. Видимо, дверь перекосило и засов не запирался.

– Это наш, – сказал Кучник и расплылся в счастливой улыбке. Было видно, что он доволен финальной точкой в их везении.

– Не факт, что там есть еда, – хмыкнул Фролов.

– Есть, есть, – уверенно ответил Семен.

Неожиданно воздух вздрогнул от сиплого свистка, после чего паровоз зашипел горячим паром. Хищно лязгнули вагонные сцепки, и офицер что-то закричал солдатам.

– Вот черт! – выругался Кучник и рванул через папоротник. Фролов побежал следом. Краем глаза он видел, что поезд пока еще стоит на месте, а стало быть, их шансы успеть с каждой секундой простоя эшелона увеличиваются. Бежать напрямую они не решились – их бы сразу заметили. Пришлось делать нелепый и затратный по времени и усилиям крюк вдоль опушки леса. Когда они были уже на полпути к горке, поезд повторил свой сиплый гудок и, зарычав, тронулся с места. Как и предсказывал Кучник, состав сразу стал набирать скорость.

– Давай, Георгич! – крикнул Семен отстающему Фролову.

После четырехдневных блужданий по лесу этот марш-бросок давался им с трудом, но Кучник почему-то бежал резвее. Фролов подумал, что дело в еде. Она придавала бегу осмысленность, а Кучнику дополнительные силы.

«Он еду придумал, а придумав, тут же поверил в ее существование, как в божественное провидение. С верой бежать легче. А я – вечный циник. Поэтому по жизни передвигаюсь, как та ожиревшая чайка на помойке. Ни взлететь, ни прыгнуть. А прыгать как раз придется. И очень скоро».

Они вынырнули из лесополосы на горку с железнодорожным полотном как раз в тот момент, когда паровоз уже пропыхтел мимо и теперь, тяжело дыша, тащил за собой караван вагонов.

– Где он?! – заорал Кучник, пытаясь перекричать лязганье вагонов и стук колес.

– Прошел, кажется! – проорал в ответ Фролов.

Они побежали вперед вдоль состава, соревнуясь с тем в скорости. Потом замерли, мотая головами. Да где же он?! Потом снова побежали вперед. Обернувшись, Фролов увидел, что они бегут, слегка опережая тот самый восьмой вагон.

– Вон он! – прохрипел он, дергая Кучника за рукав.

Они слегка сбавили бег, а поравнявшись с вагоном, принялись на ходу поочередно толкать дверь, но состав мотало из стороны в сторону и было трудно одновременно толкать, следить за шпалами под ногами, держать темп да еще друг другу не мешать. Состав шел в гору и не так быстро, но так ведь и они бежали в гору. Да еще в сапогах, которые при всем желании удобной спортивной обувью не назовешь. В какой-то момент Фролов понял, что сил у него больше нет. Никаких. Если бы они до того лежали у насыпи в ожидании подходящего поезда, все было бы иначе. Но ведь им пришлось сначала бежать, чтобы успеть его перехватить. Большая часть сил осталась именно на том участке.

«Не выйдет ничего», – подумал Фролов, чувствуя, как деревенеют ноги. Поезд уже преодолел склон и, выйдя на равнину, стал медленно, но верно набирать скорость. Но тут Кучник наконец сдвинул проклятую дверь. После чего уцепился за ржавую скобу в стене вагона, подтянулся и втиснулся в щель. Проделал он это с завидной ловкостью, как будто всю жизнь только и делал, что прыгал на ходу в вагоны. Но Фролов быстро понял, что легкость маневра обманчива. То есть по фильмам, где демонстрировался подобный трюк, он представлял себе все именно так, как это только что сделал Кучник, но сам он никак не мог понять порядок действий и потому просто продолжал бежать рядом с вагоном, явно проигрывая тому в скорости. В какой-то момент он понял, что у него есть всего лишь одна попытка. Если он споткнется или упадет, догнать вагон уже не сможет. А значит, надо кинуть на эту попытку весь несуществующий резерв сил. Кучник тем временем раздвинул дверь до предела, а сам лег на пол, вытянув руку. Фролов напряг каждый мускул своего тела, ухватился за скобу правой рукой, а левой сцепился с рукою Кучника. Затем оттолкнулся от земли и уперся носком правого сапога в железную подвеску вагона. Левая так и осталась болтаться в воздухе. Под ней с увеличивающейся скоростью неслась земля.

– Давай, Георгич! – заорал Кучник. – На раз, два, три! Раз! Два!

На счет «три» он резко дернул Фролова к себе. Тот успел правой рукой перехватиться от скобы к двери, и, совершив какой-то нелепый полукруг, вместе с Кучником ввалился внутрь.

Минут пять Фролов просто лежал на спине, пытаясь восстановить дыхание, чувствуя, как его сердце колотится в такт железнодорожным стыкам. Ту-тум, ду-дум. Ту-тум, ду-дум.

Краем уха он слышал, как Кучник встал и отправился обследовать вагон.

Его вера в еду с минуты на минуту должна была пройти проверку реальностью. В некотором роде крайне интимный момент. Фролов подумал, что наличие мечты способно придать силы, но в то же время способно жестоко разочаровать. Если Кучник не найдет еду, ему станет в разы хуже, чем Фролову, который подобной надеждой себя не тешил.

Он почувствовал, как биение его сердца постепенно входит в диссонанс со стуком колес, отставая все больше и больше. В эту секунду из глубины вагона раздался торжествующе-душераздирающий крик Кучника:

– Еда! Ха-ха! Я же говорил! Еда!

Фролов повернул голову и увидел бесконечные ящики с какими-то консервными банками. Две из них Кучник держал в руках, подобно скипетру и державе, как бы демонстрируя тем самым свое полное торжество.

– Ну и как ты их вскрывать будешь? – слабым голосом спросил Фролов.

– Ай, – отмахнулся Кучник, которого явно раздражал рациональный подход к мечте. – Не важно. Гвоздем, если уж на то пошло.

– А воды там нет?

Кучник какое-то время пыхтел и что-то двигал, потом откликнулся.

– Шампанское есть.

– Сойдет. А что в банках? Тушенка или что?

Снова возникла пауза, в течение которой Фролов слышал лишь стук колес и странное бормотание Кучника, который перебирал ящики, как будто что-то искал. Затем бормотание прекратилось.

– Сгущенка, – сказал Кучник и задумчиво почесал бороду.

– Что, одна сгущенка?!

– Не хочешь, не ешь, – буркнул Семен недовольно. Потом подумал и добавил:

– И не пей.

Фролов рассмеялся – мечта о еде и питье была воплощена в жизнь с присущим Жизни тонким юмором. А тонкий юмор он ценил.

Глава 50

– Нет, это даже здорово, что сплошная сгущенка, – говорил Кучник, высасывая третью банку. – Она сытнее.

После чего хрюкнул и отхлебнул шампанского из бутылки. Бутылка была уже вторая.

– Ты бы поосторожнее, – сказал Фролов. – Не уверен, что шампанское со сгущенкой – полезная комбинация. Тем более в таком количестве.

Сам он ограничился одной банкой и пару раз глотнул шипучего напитка.

– А хрен с ним, – отмахнулся Кучник и ткнул кривым гвоздем в очередную банку. – Один раз живем.

Аргумент был непробиваемый. Как говорится, на все случаи жизни. С таким не поспоришь. Да и спорить Фролову не хотелось. В приоткрытые вагонные двери бил свежий ветер и трепал густую бороду Кучника. Фролов чувствовал приятную вязкую сонливость, но поддаться ей боялся – что если вдруг станция или проверка?

Словно прочитав его тревожные мысли, Кучник отвлекся от сгущенки.

– Слушай, Александр Георгич, давай на будущее сразу договоримся. В пионеров играть не будем. Если одного из нас зацепят или схватят, второй не мучается угрызениями совести, а спасает свою шкуру. Ну, конечно, если нет шансов спасти того, кого поймали. Бессмысленная смерть в угоду совести это трогательно, но, по-моему, глупо. Я эту интеллигентщину из себя еще в детстве вытравил.

Тут он осекся и торопливо поправился:

– Ты не подумай, что я заранее хочу себя оправдать. Я ведь про нас обоих. За меня гибнуть тоже не стоит.

– Я и не думал, Семен, – пожал плечами Фролов. – Просто, поди попробуй определи на ходу – можно еще спасти или уже нет.

– Ну, это пускай голова решает уже. Совесть тут плохой советчик. Тебе, наверное, странным покажется это сравнение, но на худсоветах всяких тоже жизнь зачастую на кону стояла.

– И что?

– Когда я поступал разумно, я всегда поступал верно. Когда по совести, портил жизнь и себе, и другим.

– Зато, может, налаживал свои отношения с Богом.

– Может быть. Жаль только, что я в него не верю.

– Слушай, Семен. Я все хотел спросить, а как ты в «Ревкино» очутился?

Кучник дососал банку и вытер рукавом липкую от сгущенки и шампанского бороду.

– Как и все. Меня Топор пригласил. Хронику снимать.

– Ну и как?

– Что как?

– Ты доволен?

Кучник поморщился.

– Что за вопрос?

– Обычный вопрос. Такой, какой должен себе задавать любой человек, занимающийся искусством. А в идеале вообще любой человек.

– Не знаю. Мне нравилось. Хотя, конечно, однообразно…

Тут Кучник покосился на очередную банку сгущенки, как бы прикидывая, справится ли он с ней. Чувствовалось, что силы его все же не безграничны.

– А ты знаешь, что архив «Ревкино» сгорел?

– Конечно, знаю, – хмыкнул Кучник и после некоторого колебания проткнул гвоздем новую банку. – Я сам об этом Лушкевичу сказал. У меня там, кстати, была пара документальных лент в негативе.

– И что, не жалко их?

– Да нет, – пожал плечами Кучник. – Я, знаешь ли, звезд с неба не хватал. Работа как работа. Я и сейчас, если пошлют на фронт, попрошу кинокамеру.

«Черт его знает, – подумал Фролов, – может, он и прав. И вообще не надо переоценивать своей роли в истории. В масштабах вечности все – мышиная возня. Правда, мы-то в вечности не живем… так что… так что…»

Но сделать какой-либо вывод Фролов был уже не в состоянии. Он подложил под голову охапку соломы, в которую были упакованы бутылки шампанского и прикрыл глаза. Где-то под ним убаюкивающим метрономом стучали железнодорожные стыки. Изредка в этот стук вклинивалось бульканье и хрюканье Кучника. Видимо, он уже не мог остановиться.

– Ты меня разбуди, если что, – сказал Фролов. – А потом сменимся. И прикрыл б ты дверь. А то со стороны в глаза как-то сразу бросается – все вагоны заперты, один открыт.

– Добро, – хрюкнул Кучник.

Глубоко ночью Фролов внезапно проснулся от какого-то громкого «ой». Потом это «ой» повторилось еще несколько раз, и в кромешной темноте вагона что-то стало бегать и стонать. Фролов выждал несколько секунд, дав глазам привыкнуть к мраку. Бегающее «что-то» постепенно обрело черты Кучника.

– Семен? – кинул Фролов в темноту. – Ты чего?

Вместо ответа Кучник стал исполнять какой-то замысловатый танец: то вытягиваясь в струну, то вдруг сгибаясь в три погибели. Со стороны он был похож на безвольную марионетку в руках пьяного кукловода.

– Семен! – приподнимаясь, снова окликнул его Фролов. – Ты живой?!

– Разорвет меня сейчас, – тихо простонал Кучник. – Чертова сгущенка, прям все кишки мне слипнула.

– Тьфу ты! – успокоился Фролов. – А говорил «один раз живем». Ну, облегчись. Чего бегать-то? От бега не рассосется.

– Да куда облегчаться-то?! Сюда, что ли?!

– Ой, боже, какие мы нежные. Необязательно же мне прямо на голову.

– Нет, это непотребство какое-то… скотство…

– Скотство – это то, что ты меня не разбудил, а лег спать. Взяли бы нас тепленькими, и все.

Фролов почувствовал некоторую фальшивость своего гнева – проспав целый день, он чувствовал себя наконец выспавшимся, и в этом была заслуга забывшего про караул Кучника.

– Да я хотел! – с досадой крикнул Кучник. – Сам не заметил, как уснул. Ой!!!

И снова согнулся в какую-то невообразимую дугу.

– Куда ж деваться-то?! – стонал он, мотая головой. – Куда ж деваться?!

– Ну выйди на улицу, раз такой деликатный, – буркнул Фролов.

Юмористическая реплика неожиданно произвела прямо противоположный эффект. То есть была воспринята как вдумчивый совет. Кучник вдруг замер. Потом рванул к двери.

– Эй! – крикнул Фролов, вскакивая, хотя и не очень понимая, что он собирается предотвращать. Не спятил же Кучник, чтоб и вправду пойти «на улицу» из несущегося на полной скорости состава.

Но Кучник уже дергал дверь, судорожно стаскивая штаны. В вагон ворвался свежий ночной ветер.

– Семен! – заорал Фролов, перекрикивая стук колес. – Я говорю, сядь в угол и справляй нужду, сколько влезет! Точнее, сколько вылезет.

– Нормально! – крикнул Кучник и, ухватившись левой рукой за дверь, уселся на самый край, отклячив задницу как можно дальше в летящую темноту.

– Давай хоть подержу, что ли!

– Нормально, – снова крикнул Кучник.

Фролов отошел к ящикам с шампанским, чтобы не мешать процессу.

«Черт, сколько ж мы отмахали, если уже ночь? – подумал он, делая глоток из бутылки. Прохладная шипучка его немного взбодрила. Он сел на один из ящиков и стал высчитывать приблизительный километраж их путешествия. По всем, даже самым грубым расчетам, выходило, что конец пути не за горами. Хотелось курить, но курево, видимо, везли в других вагонах.

– Георгич! – окликнул его вдруг Кучник. – Кинь-ка баночку.

Фролов удивленно обернулся.

– Какую еще, к черту, баночку?

Кучник сидел на корточках, похожий на экзотическую птицу. Судя по его невозмутимому виду, основной этап процесса был позади. Теперь он, видимо, решил совместить приятное с полезным.

Фролов чертыхнулся и, пробив гвоздем банку со сгущенкой, отнес ее Кучнику. Тот не меняя позы, благодарно принял банку и, жадно хрюкая, всосал в себя добрую половину.

– В здоровом теле здоровый дух.

И криво улыбнулся.

Фролов хотел что-то ответить, но в эту секунду весь вагон мотнуло в сторону так, что он не удержался на ногах и полетел на пол. Последнее, что он успел увидеть (и картина эта отпечаталась у него в мозгу навсегда) – растерянное лицо Кучника, улетающего со спущенными штанами и банкой сгущенки в руке куда-то в темноту ночного пейзажа. Причем длилось это, наверное, меньше секунды, но в памяти Фролова этот полет остался именно в таком кинематографическом рапиде: удивленно-испуганный взгляд Кучника, спущенные штаны и эта нелепая банка сгущенки. Позже Фролов много раз будет прокручивать в голове этот момент, пытаясь найти себе оправдание, но тогда он и сообразить ничего не успел.

Вскочил на ноги, метнулся к дверям – в лицо ударил ветер и непроглядная тьма.

– Семеооон! – зачем-то заорал Фролов. В ответ лишь мерное лязганье колес. Он вдруг понял, что как будто тянет время – чем дальше от места падения, тем бессмысленнее прыгать следом. Да и выживет ли он после этого падения? Да и жив ли Кучник? Такая темнота, хоть глаз выколи. Деревья, столбы… А что если Кучник жив, а Фролов прыгнет и сломает ногу? И тогда Кучнику придется на себе тащить Фролова? Такое и врагу не пожелаешь. Да и найдет ли его Кучник? А вдруг пойдет своей дорогой, а Фролов останется с поломанной ногой лежать у насыпи? Глупая, бессмысленная, мучительная смерть. Тот самый идиотский героизм, от которого Кучник просил его воздержаться. А с другой стороны – что, если Кучник сломал ногу? Тогда Фролов мог бы его спасти. Правда, сколько ни пытался Фролов представить Кучника покалеченным, перед глазами почему-то возникал один и тот же образ: бородатый Кучник со спущенными штанами и сгущенкой в руке ползет по лесу. Что настраивало скорее на юмористический, нежели сострадательный лад. Нет, черт возьми! Ситуация предполагала слишком много вариантов развития. И тогда, и после Фролов так и не смог ответить на вопрос, было ли это малодушным предательством или следованием инструкции того же Кучника про «бессмысленный героизм»? Конечно, можно было бы сказать, что Кучник сам виноват, ведь Фролов предупреждал его и о переборе со сгущенкой, и о справлении нужды в такой экстремальной позе, но это уже не имело отношения к дилемме. Пустая отговорка, не более.

Не зная, что предпринять, Фролов прошел к ящикам, взял початую бутылку шампанского и в несколько жадных глотков добил ее. Затем откупорил новую и точно так же, не переводя дух, опустошил и ее. В голове зашумело и приятное тупое безразличие разлилось по телу. Фролов громко рыгнул и осел. Затем выждал минуту, в течение которой осоловевшими от выпивки глазами водил по темным внутренностям вагона. После нащупал еще одну бутылку. Дальнейшее Фролов не помнил, да и помнить было нечего. Он просто провалился в пьяный сон. Проснулся он от какого-то нечеловеческого лязгающего грохота и оттого, что куда-то летит. Летит не образно (в смысле, ему кажется, что он летит), а в буквальном смысле. Его оторвало от земли, потом шмякнуло об пол вагона и протащило куда-то вниз по кривой диагонали. Следом со звоном и грохотом летели ящики со сгущенкой и бутылки шампанского. Все это кувыркание под скрежещущий аккомпанемент, казалось, длится вечность, хотя в действительности заняло секунд пятнадцать.

«Конец», – лаконично резюмировал происходящее Фролов.

Но это был не конец. Вагон как-то странно накренился, и Фролов прямо на пузе поехал куда-то вниз. Испугавшись, что летит в тартарары, он извернулся, вцепился пальцами в пол и удержался. Как оказалось позже, на свое счастье, ибо прокатись он животом по полу, усыпанному осколками бутылок и обломками ящиков, его б ни один хирург не сшил. В ту же секунду наступила пугающая тишина. Как будто он умер. Но в голове все еще слегка гудело после выпитого, и это успокаивало: значит, живой. В ту же секунду застрекотала автоматная очередь, а после несколько одиночных выстрелов. И снова тишина.

Потом стали слышны мужские голоса. Они то приближались, то отдалялись, но Фролов успел разобрать несколько слов на русском. Половина из них была матерными. Однако ни звать на помощь, ни шевелиться он не стал. На всякий случай. Все равно найдут. А не найдут, так и…

– О! Петрович! – раздалось совсем рядом. – Глянь-ка. Ебать меня через колено! А эшелон-то мы правильный бомбанули. И выпивка, и закуска. Девок, жаль, нема.

– Девок тебе Гитлер с самолета скинет. А это кто? Эй!

Фролов услышал щелканье затвора и понял, что пришло время подать голос.

– Я – свой!!! – заорал он, как ему показалось, грозно и отчаянно, хотя на деле это был просто срывающийся на блеяние визг. – Не стрелять!

Он попытался привстать, но не рассчитал угол наклона пола: его тут же повело куда-то в сторону и он, нелепо взметнув руками, опрокинулся всем телом на стенку вагона.

– Да он пьяный, Петрович, зуб даю.

– Щас протрезвеет. На-ка подержи.

Фролов услышал чье-то кряхтение, затем шаги. Чья-то крепкая рука схватила его за шиворот и обшарила. Затем поволокла наружу. Там его спустили на землю и, плеснув шампанским в лицо, отхлопали по щекам. Фролов облизал губы и как будто пришел в себя. Заодно разглядел пустивших под откос поезд разведчиков. Оба были в выцветших от солнца гимнастерках. Оба примерно одного возраста – лет по сорок. Оба небриты и худы, но один естественной худобой, а другой какой-то странной – словно чья-то колдовская сила выпила из его некогда пухлого тела всю жидкость. Неудивительно, что, плеснув во Фролова шампанским, он сам тут же присосался своим сморщенным, похожим на печеное яблоко лицом к горлышку бутылки. Острый небритый кадык жадно задвигался вверх-вниз.

– Ты кто? – спросил у Фролова первый.

Фролов не придумал ничего лучше, как назвать свою фамилию.

– Я – Фролов.

– А я – Петров. Еще раз спрашиваю, ты – кто?

– Свой, – смутился Фролов, не очень понимая, какого ответа от него ждут. Вопрос «ты – кто?» подразумевал слишком большое количество трактовок. Мужчина, человек, интеллигент, холостяк, млекопитающее, сын, внук, друг – да мало ли!

– И я свой, – сказал первый. – Последний раз спрашиваю, ты – кто?

– Кинорежиссер, – чувствуя, что снова не угадал, сказал Фролов и слегка зажмурился в ожидании удара – ну, раз последний раз спросили.

– Да че ты к нему пристал, Петрович? – встрял второй, оторвавшись наконец от бутылки. – Отведем его к Веселому, и все дела.

– Точно, – неожиданно легко согласился первый. – Пусть Веселый с ним разбирается.

Он сунул два пальца в рот и свистнул куда-то в сторону.

– Че там у вас?! – крикнул он.

– Курево и шоколад! – отозвался кто-то третий. – А у вас?

– Да шипучка со сгущенкой! – проорал второй, демонстративно подняв руку с бутылкой.

– Хорош трезвонить, – сказал первый, отбирая бутылку.

Фролову завели за спину руки и стянули запястья его собственным ремнем. Затем легонько ткнули в живот прикладом.

– Сядь-ка пока.

Все время, покуда разведчики – а их оказалось шесть человек – набивали рюкзаки жратвой и куревом, а после перетаскивали добычу в какой-то лесной схрон, Фролов пытался прийти в себя после ночного происшествия и последствий алкогольного опьянения. Выходило не очень, потому что болела голова и хотелось спать. В какой-то момент он даже не выдержал и прилег на бок. Спать ему, вроде, не запрещали.

Через час разведчики закончили со своими перетаскиваниями и Фролова легонько пнули ногой.

– Ты чего, режиссер? Помер, что ли?

Фролов со сна замотал головой, но сам встать не смог из-за стянутых за спиной рук. Его подняли и сказали, что если он обещает, что не будет кричать, ему не станут завязывать рот. Фролов пообещал, но попросил, чтобы ему связали руки на животе, а то за спиной они уже затекли. Поразмыслив, разведчики выполнили его просьбу. После чего гуськом отправились в путь. Шли долго, петляя какими-то лесными тропками. Вечером устроили привал на полчаса, а глубоко ночью перешли линию фронта. Фролов, конечно, понимал, что линия фронта – величина абстрактная, чай, не государственная граница, чтоб на ней указатели ставить, но все же было странно, когда окружавшие его разведчики вдруг расслабились и принялись друг над дружкой подшучивать. Переход линии фронта оказался более прозаичным, чем Фролов это себе представлял.

– Прорвались, – подмигнул Фролову один из бойцов. – Скоро дома будем. А ты у нас заместо «языка».

– Веселый разберется, – буркнул кто-то сзади, видимо, тот, что пытал Фролова дурацким вопросом «ты кто».

Всю оставшуюся до части дорогу Фролов размышлял о своем ближайшем будущем. Вообще-то дела его были не так уж плохи. На горячий дружеский прием он и не рассчитывал, а то, что его взяли как «языка», так ведь могли и пристрелить. Правда, он сильно сомневался, что с ним «разберутся». В логику военного времени он давно не верил. Особенно его смущал этот Веселый. По школьному опыту он знал, что кличка либо соответствует действительности, либо придумывается от обратного. Например, в их гимназии были Карапуз и Каланча. Так вот если первый действительно был коротконогим и полным, то второй был ему под стать – таким же коротышкой и ни по каким статьям не подходил под кличку Каланча. Так что этот Веселый мог оказаться и вправду веселым, а мог оказаться и мрачным садистом. Пятьдесят на пятьдесят. Кличка – штука хитрая.

Глава 51

Начальник особого отдела дивизии 22-й армии капитан Владимир Петрович Веселый сидел напротив Фролова и жевал дымящуюся папиросу. Изредка затягивался, но все-таки больше жевал. Измятая папиросина гуляла из стороны в сторону, как будто никак не могла пристроиться. Глядя на это равномерное блуждание, похожее на нервное качание маятника, Фролов подумал, что, возможно, это какой-то отвлекающий маневр. Или гипнотизирующая уловка. Может, в особом отделе их так учат раскалывать допрашиваемых. Жертва входит в состояние транса и подписывает любое признание. Но капитан не требовал никакого признания. Он даже не смотрел на Фролова. Просто листал какое-то дело и задумчиво молчал. Фролов тоже молчал – не начинать же первым. Он от нечего делать стал разглядывать небогатое убранство избы, в которой они находились. Она ему напомнила о Невидове и приятно защемила сердце – интересно, как там Никитин? В эту секунду Веселый громко захлопнул папку, отложил ее в сторону и… подмигнул.

– Ну, что, Александр Георгич, поговорим?

Фролов кивнул.

Веселый задавил измочаленную папиросу в щербатом блюдце и достал из пачки новую. Заметив жадный взгляд Фролова, протянул и ему одну. И даже услужливо поднес зажженную спичку.

– А то, знаете ли, у меня от всех этих изменников и паникеров голова уже кругом. Скучные люди… Без фантазии. Один на весь взвод трепался, что война проиграна, другой в освобожденной деревне икону позолоченную спер из местного антирелигиозного музея, третий самострел себе устроил – причем в упор стрельнул, так что вся рука порохом обожжена, а четвертый и того хлеще: решил к немцу перебежать. Ну, решил и решил. Так нет – стал немецкий учить. Чтоб уж наверняка, как говорится. С гарантией. Достал где-то учебник школьный и по ночам шпрехал себе под нос. Но и это ладно бы – так он же еще себе на листочек нужные фразы и слова выписывал. А фразы такие: не стрелять, я ненавижу большевиков, я могу помочь и так далее. Не, ну, хочешь бежать, беги. Но дневник-то зачем вести? Тренируй память, раз такой конспиратор. А потом они все здесь сидят, носами шмыгают, как двоечники в кабинете у директора, а я с ними возись. Думаете, большая радость? К тому же… начнешь такого вот субчика допрашивать, а он двух слов связать не может. Бе, ме… Попробуй тут протокол составь. Нервы-то у меня не железные. Не выдержишь, гаркнешь: «Когда, рядовой такой-то, приняли решение дезертировать?!» – а он только голову в плечи втянет и мычит что-то невнятное. А ведь небось на своем заводе или в колхозе активистом был, с трибуны выступал, мнение свое высказывал, рационализаторские предложения вносил. Вот я и думаю… А может, не было никакого мнения у него, а?

Не дождавшись ответа на этот риторический вопрос, Веселый вдруг разразился хохотом.

Фролов невольно улыбнулся – уж больно заразительным был этот смех.

– И тогда приходится самому все расписывать, а им только на подпись давать. Читать умеют и то хорошо. Хотя попадаются и безграмотные. А вы, как я понял, человек творческий. Кино снимаете. А кино что? Кино – важнейшее из искусств. В общем, я наконец помолчу и послушаю гладкую русскую речь.

Сказано это было без малейшего сарказма или скрытой угрозы. Наоборот, очень добродушно. Иными словами, особист Веселый действительно был веселым. Причем дружелюбно веселым. Что тоже важно. В конце концов, бывают веселые садисты. Он был не из их числа. Что же до фамилии, то в свое время ему, только-только перешедшему в НКВД из комсостава Красной армии по ранению, предлагали сменить легкомысленную фамилию. Но поскольку предлагали, а не требовали, он отказался. Биография у него была идеальная, послужной список тоже неплохой – чего ж стесняться? После некоторых колебаний начальство оставило Веселого в покое. Тем более что новую службу он освоил легко и быстро пошел по карьерной лестнице (в те времена, впрочем, это было в порядке вещей – и поднимались быстро, и падали с такой же скоростью). Кроме того, оказалось, что и фамилия новичка, и его манера ведения допроса располагали арестованного к доверию. А доверие иногда эффективнее угроз.

«Надо же, – подумал Фролов. – И ведь не какой-то там писательский псевдоним типа Артема Веселого, а самая настоящая фамилия. Угораздило ж такого очутиться в особом отделе НКВД, где уместнее звучало что-нибудь вроде Угрюмов или Хмуров».

– А с чего начинать? – спросил Фролов. – Я уже, вроде, представился… Родился в…

– Не, это скучно, – перебил его Веселый. – Это я и потом записать могу. Вот вы, значит, по профессии кинорежиссер?

– Да. Работал на «Белгоскино» в Минске.

– Вот! – обрадовался Веселый. – А что сняли? Может, я видел.

– Не видели, – хмуро буркнул Фролов. Хотел добавить «и не увидите», но не стал.

– Ну ладно. Давайте тогда сразу с 22 июня. Где были? Как узнали о начале войны?

Фролов подробно рассказал о своей командировке, о Никитине, о том, как застряли в Невидове, как туда вошли немцы…

Веселый с огромным интересом слушал рассказ Фролова. Искренне восхищался каждым «сюжетным» поворотом и подталкивал собеседника к новым подробностям.

– Да? – хохотал он. – Так. Ну а вы? А он? А вы?! А они?!?

Казалось, он доверяет каждому слову, а вопросы задает исключительно из человеческого любопытства. Впрочем, изредка он что-то черкал на листке, но как ни пытался разглядеть Фролов, что именно, так и не смог.

– Значит, этот Фляйшауэр хотел, чтоб вы ему помогли?

– Отчасти, – уклончиво отвечал Фролов. – Но это просто фильм… Мы же никого не предавали.

– Да ну конечно! – восклицал Веселый. – Просто сотрудничали с немцами на почве, так сказать, искусства. Я правильно понимаю?

– Нет, мы не сотрудничали, – упрямо возражал Фролов.

– Ну это я так, образно. Он трудился и вы трудились. Так сказать, сотрудились. То есть сотрудничали.

– Да не сотрудились мы с ним! – нервно отвечал Фролов, вытягивая очередную папиросу из пачки Веселого. – Мы вообще отказались от какого-либо сотрудничества.

– Ну это понятно – с технической точки зрения дело непростое.

– Не поэтому, – гнул свою линию Фролов. – Просто потому что… не хотели.

Странное дело – чем больше подробностей и деталей выкладывал Фролов, чем больше хотел внести в свое повествование неоднозначности и сложности, тем более однозначным и простым все выглядело. И на немцев работали, и с какими-то сомнительными элементами в виде уголовников якшались, и партизанам помогать отказывались.

– Да мы не отказывались, – поправлял особиста Фролов, чувствуя, что веселость последнего имеет какую-то неприятную зацикленность – в шутливой форме все перевирать в сторону легкомысленного, если не сказать, преступно легкомысленного поведения допрашиваемого. – Просто откуда мы знали, где их искать? Да и не просили они у нас ничего.

– А потом, значит, все друг дружку поубивали? Немцы уголовников, и наоборот.

– Ну, получается, так, – кисло согласился Фролов.

– И что же, никто не выжил?

– Наверное, кто-то выжил, но мы-то не знаем. Там живых не было.

– А вы в это время купались?

– Да никто не купался. Я же сказал. Просто Тимофей этот топиться пошел, а невидовцы пошли его спасать.

– А вы с Никитиным…

– За компанию пошли.

– Из любопытства?

– Да, – вздохнул Фролов.

Выглядело это как-то жалко и некрасиво, но ведь так было на самом деле.

– То есть ни свет ни заря встали и пошли смотреть, как человек топится. А я, кстати, понимаю. Какое-никакое, а зрелище. Хлеба и зрелищ, как говорится. У меня у самого был случай. Пошли мы как-то… Но это в другой раз. А уголовники, получается, никого из деревни не выпускали.

– Почему? Выпускали.

– Нет, просто странно, что пока немцы караулили, вы, рискуя жизнью, бежали, а когда беги не хочу, вы пошли на озеро развлекаться.

– Да, странно, – невольно согласился Фролов, но потом опомнился. – Но ведь уголовники – наши, вроде. Чего ж бежать, если враг выбит?

– А что же, в Минск вы уже решили не возвращаться?

– Нет, ну просто прошла пара дней всего, как уголовники немцев выгнали – мы ждали удобного случая.

– Чтобы бежать?

– Ну да.

– Так ведь вы только что сказали – зачем бежать, если враг выбит?

– Сказал. Но… рано или поздно все равно пришлось бы возвращаться в Минск. Мы же просто не сразу поняли, что к чему. Да и как разобрать? Уголовники-то как там очутились? Сами по себе или их специально привезли? Наши они или вроде мародеров? Вот и ждали удобного случая.

– Но какой же может быть удобный случай, если уголовники вас не караулили?

– Ну не знаю… Мы хотели на авто бежать. Ногами-то далеко не убежишь. А наш автомобиль был порезанный, а их грузовик под присмотром.

– А при немцах ногами бежали и ничего. Ох, запутались, Александр Георгич, запутались.

Веселый рассмеялся и шутливо пригрозил пальчиком.

Этот жест Фролову не понравился. Однако он мужественно продолжил рассказ. Но теперь он почти не спотыкался, поскольку понял, что сомнительные детали надо опускать. Не говоря уже о таких крупных просчетах, как съемки немецкого пропагандстского фильма. Они и безо всяких объяснений тянули на измену Родине. Из рассказа также исчез партизан, которого Кучник угостил кулаком в челюсть статуя Сталина, на которой плыл Райзберг, контуженый пассажир в машине, еврейские партизаны, а также Варя с ее немецким офицером. На всякий случай даже Гуревича Фролов упомянул исключительно вскользь – а то выйдет, что они скупщику краденого помогали. Единственное, что проскочило, это несчастный Кучник, улетевший из вагона. Детали со спущенными штанами и сгущенкой Фролов хотел опустить, но без них все выходило либо недостоверным, либо говорило в пользу сознательного прыжка, что было бы подозрительно.

Как ни странно, история с Кучником Веселого не развеселила, а как-то даже огорчила.

– М-да… Вот так живешь, живешь, а потом… а впрочем, что я его заранее хороню, а?

– Да, – неуверенно сказал Фролов. – Хоронить не надо.

Веселый затушил папиросу и выдержал паузу.

– М-да, Александр Георгич… вот что у нас получается. В истории вашей много случайностей и несуразностей. Согласны?

– Согласен, – кивнул Фролов.

– И отпустить я вас вот так просто не могу. Ситуация, сами понимаете, напряженная.

«Так, – подумал Фролов, – не хватало только добраться до своих, чтобы быть расстрелянным».

– А ведь мы у самого Смоленска. И враг движется на нас с угрожающей скоростью.

Сказано было хитро – как будто не фронт движется (а следовательно, и Красная армия под его давлением отступает), а только враг. И Красная армия просто терпеливо ждет, пока он приблизится настолько, чтобы дать ему наконец бой.

– Поверьте, и рад бы вам помочь, но… один раз слабину дашь, второй, а на третий уже меня самого объявят врагом.

«Вот это честно», – подивился Фролов.

– Поэтому я вас… отправлю в тыл – пусть там разбираются. И мой вам совет: если есть свидетели или просто кто-то, кто может за вас поручиться, разыщите их. Дело ваше шаткое – от одного слова может зависеть судьба. И поменьше болтайте про немцев.

«Не расстреляли – уже хорошо», – мысленно успокоил себя Фролов. А напоследок попросил несколько папирос в дорогу.

– А это завсегда, – дружелюбно протянул пачку Веселый.

Тем же днем к Фролову приставили молодого бойца, который проводил кинорежиссера к грузовику с ранеными, затолкал его в кузов и сам залез следом. И всю дорогу, пока они тряслись в кузове, пристально следил за каждым движением Фролова.

– Куда едем-то? – спросил Фролов.

– На кудыкину гору, – огрызнулся конвоир.

Разговор как-то сразу не «заклеился». Пришлось трястись под надсадный рев мотора да жалобное мычание раненых.

Глава 52

Поздно вечером они прибыли в населенный пункт с неприятным названием Ханыгино, где раненых принял полевой госпиталь, а Фролова, не дав ему толком передохнуть, затолкали на допрос к особисту Морозову. Ни фамилия нового следователя (вот уж вполне подходящая), ни его внешность (фиолетовое родимое пятно на всю правую часть лица) не предвещали ничего хорошего. Не то чтобы Фролов имел какие-то предрассудки по отношению к людям с физическими дефектами, но по опыту знал, что в отличие от всех прочих им приходится прикладывать двойные усилия, чтобы сохранить доброжелательное отношение к миру. Ведь мир не дает им поблажек: дети тычут в них пальцем, подростки смеются или пугаются, взрослые осторожно отводят глаза, боясь обидеть. Комплекс, как опухоль, постепенно снедает их изнутри. И если не иметь иммунитета в виде родительской любви или приобщения к искусству, он может развиться в серьезный душевный дефект. Который в разы страшнее физического. Морозова, судя по всему, в детстве не баловали и искусством не воспитывали. На мир он смотрел как на врага, которого не в силах победить, но которому можно насолить.

Он быстро прочитал дело и сразу взял быка за рога.

– С какой целью были засланы на территорию СССР?

Вопрос был поставлен иезуитским образом – отвечать на него можно было, лишь опровергнув суть вопроса.

– Я не был заслан на территорию СССР, – сухо ответил Фролов.

– То есть вы отрицаете свои диверсионные намерения? – спросил Морозов.

– У меня не было диверсионных намерений.

– А какие у вас были намерения?

– Перебраться через линию фронта с оккупированной территории.

– Зачем?

– Затем, что не желаю находиться на территориях, оккупированных врагом.

Ответ поставил Морозова в тупик, но не надолго.

– Как давно вы знакомы с Кучником?

– Года два…

– Точнее.

– Два года, пять месяцев, четыре дня и два часа, – оттарабанил первые пришедшие на ум цифры Фролов, чувствуя, что начинает терять терпение. Это было плохим симптомом. Обычно подобное раздражение вело к приступу злобы, которого он боялся. В такие моменты что-то внутри него выключалось, и он переставал контролировать эмоции. Вроде Кучника, терявшего разум от шуток на национальные темы. Но Кучник сразу лез в драку, а Фролов был способен лишь довести самого себя до истерики. Со стороны это выглядело не очень грозно – скорее жалко. Знакомый режиссер, увидев Фролова в таком виде на съемочной площадке, посоветовал тому сдерживать себя, поскольку «если часто кричать, эффект пропадает». Но сейчас на Фролова давил груз из недосыпа и событий последних пяти дней – ему было плевать на эффект.

Выслушав тарабарщину из месяцев, дней и часов, Морозов поднял глаза.

– Вы хотите, чтобы я занес эти цифры в протокол?

– Если считаете нужным, – устало сказал Фролов.

– Хорошо. Какую диверсионную деятельность он собирался выполнять на территории СССР?

– Кто? Кучник? Кучник выпал из поезда.

– Или ему помогли.

– Вы на меня намекаете, что ли? А какой мне резон сбрасывать его с поезда?

– Вот это я и хочу понять.

– Сочувствую. Понять то, что не происходило, трудная задача.

– То есть вы утверждаете, что он выпал случайно?

– Да.

– А можно ли сказать, что он сам спрыгнул с поезда?

– Нет, нельзя так сказать.

– Почему?

– Потому что он выпал случайно.

– Вы уверены?

– А вам кажется, что со спущенными штанами и с банкой сгущенки в руке удобно прыгать с поезда?

– Вы здесь, чтобы отвечать на вопросы, а не задавать их.

– Да, – ответил Фролов с вызовом.

– Что «да»?

– Вы задали вопрос, а я на него ответил. Да, я уверен. Ведите, пожалуйста, допрос внимательнее.

Он со злорадством заметил, как Морозова всего передернуло.

– Значит, вы не знаете, какую диверсионную деятельность собирался осуществить Кучник.

– Знаю, что никакой.

– Откуда?

– А он мне говорил.

Фролов почувствовал, что его «несет», но, отпуская вожжи, он как будто наконец освобождался от чего-то.

– То есть он вам говорил, что не собирается осуществлять диверсионных действий?

– Именно так.

– Как вы объясните тот факт, что так долго находились в деревне Невидово?

– Тем, что не имел возможности сбежать оттуда раньше.

– У вас есть свидетели?

– Вся деревня Невидово.

«Вы ее сначала отбейте, потом поговорим», – мысленно усмехнулся Фролов.

Дальше Морозов снова перекинулся на Кучника, который явно не давал ему покоя. Потом на Лушкевича, потом на Райзберга. Видимо, все четверо представлялись ему диверсионной группой, заброшенной на территорию СССР, и сбить его с этой удобной мысли было невозможно. Все прочее (побег из Минска, минное поле, эшелон) он принимал за «легенду». Единственное, что не укладывалось в схему – это прыжок Кучника, но и тут Морозов легко нашел объяснение. Якобы Кучник вдруг отказался выполнять диверсионное задание, и Фролов сбросил предателя с поезда.

Но тут Фролов решил расставить точки над «i», поскольку больше не мог терпеть этот бред.

– Вы вообще понимаете, что Кучник был евреем?

Морозов ничего не ответил, только моргнул пару раз.

– А вы знаете, что немцы делают с евреями? Они их убивают. Вы же мне пытаетесь доказать, что немцы взяли трех евреев и вместо того, чтобы их расстрелять, записали их в вермахт и послали с диверсией в СССР? Вы много наловили евреев в нацистской форме? Или вы на политзанятиях спали и просто не в курсе политики Германии относительно евреев?

Как ни странно, Морозов не только не разозлился в ответ, но и как-то сник. Напор Фролова его явно смутил. После этой отповеди он начал спотыкаться и кружить на одном месте. Он перекинулся на Никитина, но что было толку с оператора? То, что он предатель, и доказывать не надо было, но это совершенно не компрометировало Фролова, а как бы даже выгораживало. Ведь предатель – это тот, кто остается на оккупированной земле, свой – тот, кто бежит домой. Морозов совсем потерял нить. С одной стороны, с Фроловым нужно было что-то делать, но с другой – брать на себя слишком много не хотелось. Может быть, на подсознательном уровне. Ведь перед ним был кинорежиссер. А кино было важнейшим из искусств не только для Ленина (который его таковым считал, скорее, на словах), но и для Сталина. И если всяких писак то и дело объявляли врагами народа, то кинодеятелей почти не трогали. А уж кинорежиссеров тем более. Расстреляешь такого, а потом Сталин у себя на даче вдруг спросит:

– А что-то товарищ Фролов давно кино не снимает. Ленится?

А ему в ответ, что, мол, какой-то особист Морозов его расстрелял. Пыхнет тогда Сталин трубкой и скажет с расстановкой:

– Надо объяснить товарищу Морозову, что он поступил политически неверно. Можно даже сказать, подыграл нашим врагам. Или, может, товарищ Морозов не знает, что кадры решают все?

И добавит, усмехнувшись в усы:

– А кинокадры тем более.

Понятно, что объяснять Морозову никто ничего не будет, а просто влепят шпионскую деятельность и отправят вслед за Фроловым.

Так или иначе, но через час блуждания меж трех сосен (Невидово – Минск – поезд) Морозов окончательно сдулся и попросил конвоира увести задержанного. На следующий день, пораскинув мозгами, он решил последовать примеру своего предшественника – то есть от греха подальше перекинуть Фролова еще глубже в тыл.

Позже этот период вспоминался Фроловым как череда бесконечных отфутболиваний его злосчастного дела от одного особиста к другому. Все они пытались нащупать диверсионную начинку Фролова и все до единого боялись принять окончательное решение. Был один, правда, который разбил Фролову нос, шваркнув того головой об стол, но и этот акт был проявлением сомнений и беспомощности. В итоге лица следователей (и даже «шваркнувшего») слились в одну неразборчивую кашу. Если не считать самого последнего московского энкавэдиста по смешной фамилии Лепешкин, у которого была мерзкая привычка ковыряться в носу, а добытые из ноздрей козявки лепить под стол. Все это он проделывал, нисколько не смущаясь и даже наоборот, с видимым наслаждением. Каким образом эта детская привычка сочеталась с грозным званием работника НКВД, было непонятно. Но именно в его московском кабинете Фролов впервые вспомнил совет особиста Веселого и попросил найти кого-то из «Ревкино». К его удивлению, Лепешкин охотно согласился выполнить его просьбу – видимо, был рад, что-то кто-то наконец сможет поручиться за арестованного кинорежиссера. Трое суток Фролов томился в камере Лубянки вместе с двумя новобранцами, обвиненными в дезертирстве и по непонятной причине доставленными в Москву из подмосковных частей. Один отлучился из части, чтобы добыть в соседней деревне еду. Заблудился и не успел вернуться в срок. Другой решил на ночь сбежать в Москву к невесте. Вроде, и рассчитал все верно, да только вдруг посреди ночи решили объявить учебную тревогу и построение. Построили. Где Семенов? Нет Семенова.

В самой части их почему-то не судили, а отправили в Москву. Здесь ими никто не занимался, хотя вот уже почти две недели они сидели в ожидании допроса. Впрочем, было и так понятно, что им грозит по законам военного времени – высшая мера. Таким образом их томление было и пыткой, и наградой одновременно. Продлением жизни и в то же время каждодневным напоминанием ее скорого конца. По сравнению с тем грозным обвинением, которое висело над их свежебритыми лопоухими головами, собственное дело казалось Фролову пустяком. Но ни им, ни себе он помочь не мог. Оставалось только лживо утешать испуганных сокамерников, что не надо паниковать раньше времени. Что разберутся. Что людей на фронте не хватает – зачем же расстреливать?

На четвертые сутки дверь камеры лязгнула и раздался голос охранника:

– Фролов, на выход с вещами.

Вещей у Фролова не было, поэтому он быстро попрощался с новобранцами и, набрав в грудь воздуха, шагнул в полумрак коридора. На сей раз в кабинете у Лепешкина сидел Кондрат Михайлович Топор, при виде которого у Фролова отлегло от сердца. Топор с ходу обнял Фролова, обдав крепким табачным запахом. Оказывается, все это время он торчал в Москве, дожидаясь эвакуации в Казахстан. Едва ему сообщили о Фролове, он немедленно примчался на Лубянку. Дал необходимые показания, поручился головой и партбилетом, разрисовал Фролова идеологически проверенным работником и активным общественником. В общем, сделал все, что мог. Но главное – напряг все свои связи, чтобы за Фролова похлопотали и более важные птицы. Что бы ни сыграло решающую роль в деле Фролова, но из болота под названием «казнить нельзя помиловать» его вытащил именно Кондрат Михайлович.

– Ну, брат, – сказал он, выпуская Фролова из объятий и разглядывая того, словно играл какую-то кинороль. – Дай-ка мне на тебя посмотреть? Зарос-то, зарос! И похудел, чертяка. М-да… Ну ничего, отмоем, отдраим, оденем, покормим.

Обалдев от этой любвеобильности бывшего начальника, Фролов только растерянно посмотрел на Лепешкина.

Тот доковырял в носу, встал и объявил, что дело за отсутствием состава преступления закрыто.

– Извините, Александр Георгиевич, – сказал он. – Время военное. Вы свободны.

После чего ловким движением прилепил очередную козявку под стол.

В этот момент он показался Фролову лучшим человеком на Земле. Захотелось по-дружески обнять его, сказать что-то приятное. И Лепешкин это без сомнения осознавал, поскольку любой обладающий властью знает: применение оной иногда заключается в отказе от ее применения. В этом главное отличие власти от искусства. В искусстве невозможно пассивное творчество.

Но обнимать особиста Фролов не стал, поскольку это было бы перебором. Просто попрощался и вышел из кабинета, дружелюбно подталкиваемый в спину Кондратом Михайловичем. И мгновенно забыл и про все свои мытарства, и про дело, и про своих бритоголовых сокамерников. В голове крутилась фраза «вы свободны» и слова благодарности Лепешкину. И откуда было знать Фролову, что через два дня именно невзрачный Лепешкин, продолжая ковырять в носу, возьмет у новобранцев показания и отправит их тоненькие дела в военный трибунал, где им будет вынесен короткий приговор – «расстрелять».

Часть третья

И снова Невидово

Глава 53

В январе 42-го года Фролов вместе с Кондратом Михайловичем, а также группой кинематографистов был наконец отправлен в Алма-Ату, где уже находились многие творческие работники. С работой было туго, но Фролову повезло – благодаря протекции все того же Кондрата Михайловича его взяли ассистентом к одному режиссеру, который снимал военную ленту про разведчиков. Иногда Фролов вспоминал Невидово и Никитина. Иногда вспоминал побег из Минска. Иногда эшелон. Но со временем все эти воспоминания стали туманными и обрывочными, как сновидение. Казалось, что все живы и мертвы одновременно. Впрочем, о судьбе Райзберга ему удалось кое-что выяснить. Совершенно случайно. В мае 1942 года в Алма-Ату приехал один московский сценарист. Разговорившись с Фроловым и узнав, что тот работал в «Ревкино», он радостно воскликнул:

– А я сидел с одним из «Ревкино». Ефим Соломонович. Может, знаете?

Сам сценарист угодил на Лубянку в результате какого-то дурацкого доноса соседки по дому, безответно влюбленной в сценариста. Месть ее имела кое-какие основания, так, как, покрутив с ней, сей «инженер человеческих душ» довольно бесцеремонно ее вскоре бросил. Но донос заключал в себе магические слова «ведет антисоветскую пропаганду», и за сценариста крепко взялись. В камере он и познакомился с Райзбергом. Самого сценариста, впрочем, через пару недель выпустили, поскольку он был фронтовиком-инвалидом – отморозил до полной ампутации пальцы на левой руке. К тому же, слава богу, нашлись заступники. Но Райзберга увезли раньше, поэтому историю его сценарист знал, так сказать, наполовину. Пройдя минное поле, Ефим Соломонович после суток блужданий наткнулся на какую-то разведгруппу. Те на всякий пожарный передали его в руки особистов, как и в случае с Фроловым. Только в отличие от Фролова перепуганный Райзберг не стал ничего скрывать, а чистосердечно выложил все, что с ним произошло. Отвечая на каверзные вопросы, он путался, сбивался и нес какую-то околесицу про канализацию, рюкзак с сокровищами, плавающие гробы, а также деревянную статую Сталина, которую он ценой собственной жизни пытался вывезти, а точнее, сплавить по реке с оккупированной территории. В итоге следователи решили, что перед ними либо контуженый, либо псих. Либо одно вследствие другого. После чего отправили Райзберга в дом для умалишенных. Какой именно, никто не знал. Но то, что не в лагерь, а в психушку, об этом сценаристу сказал один из сокамерников, который был в курсе всего.

Зацепившись за эту скудную информацию, Фролов попытался разыскать Ефима Соломоновича, но следы того затерялись, и на все запросы в различные психиатрические лечебницы Фролов получал лишь сухие отписки типа «такой-то такой-то у нас не значится».

Что же касается Гуревича и Кучника, то тут вообще не было никаких сведений. Фролову оставалось лишь надеяться, что Кучнику повезло чуть больше, чем Райзбергу. По крайней мере, он был уверен, что Кучник повел бы себя на допросах более осторожно.

Про Варю Фролов почти не вспоминал. Не потому, что не хотел, а просто не вспоминалось. Никаких недобрых чувств у него по отношению к ней не было, но и добрых тоже. Он не винил ее в аборте, но все же, когда время от времени в его памяти возникал тот разговор в прихожей, он думал, а что если она соврала? Что если никакого аборта не было и ребенок все это время шевелился у нее в животе, прислушиваясь к голосу своего папы? Вдруг она просто проверяла чувства Фролова, а он, дурак, клюнул, ни на секунду не засомневавшись в ее словах? А как он должен был тогда поступить? Потащить к врачу? Тоже глупость. Да нет. Ерунда. Был аборт. Он слишком хорошо изучил Варю, чтобы отличить вранье от правды. Однако в глубине души барахталась слабая надежда, что на этот раз он ошибся. И что, возможно, где-то растет его ребенок. Фролов знал, откуда взялась эта надежда. Она взялась из той пустоты, что разъела его существо окончательно. Неправда, что из ничего бывает только ничего. Пустота тоже способна порождать нечто. Без этого «нечто» жизнь для Фролова потеряла бы последний смысл.

Иногда он ловил себя на мысли, что ему так отчаянно хотелось быть кому-то нужным, и этим «кем-то» могла бы быть Варя. Ведь в ее глазах в последнюю встречу он ясно видел любовь. Но, как назло, она была женщиной, которую он когда-то любил больше всего на свете. А когда уходит такая любовь, она уходит без остатка. Ведь именно эта любовь делала Варю интересней и глубже, чем она была на самом деле.

В эвакуации Фролов познакомился с Аней, двадцатилетней дочкой какого-то «монументального» писателя. У Ани были крупные, хотя и правильные черты лица, и она была совсем не похожа на Варю. Фролов не любил Аню и знал, что ничего серьезного из их отношений не выйдет, но все же не удержался. А она, словно подгоняемая фроловским равнодушием, влюблялась в него все сильнее. И кажется, вопреки собственной воле. Иногда Фролов думал, что, наверное, это последний подарок судьбы, и ему было жаль, что он уже не в силах принять его. Он чувствовал себя безногим инвалидом, которому подарили велосипед. По-человечески, конечно, надо было бы отказаться от подарка в виде Ани, но даже на это у Фролова уже не было сил. Он только знал, что обманывать ее не будет. Аня это чувствовала и не требовала никаких признаний или обещаний.

Так прошло два года. Советские войска постепенно перешли в наступление. Колеса Истории скрипнули, и в конце туннеля забрезжил зыбкий лучик света. Среди эвакуированных пошли разговоры о скором возвращении домой. Фролов не принимал участия в подобных разговорах. Как ни странно, он чувствовал какое-то душевное единение со скупой казахской природой и иногда думал, что после окончания войны не станет уже никуда переезжать. Бездействие теперь почти полностью овладело им и не пугало, как раньше. В конце концов, не все ли равно, что он не совершает – добрый или злой поступок – смысла от этого в его жизни не прибавится. Нет, конечно, он следил, как и все, за перемещением войск и фронта. Радовался, когда приходили добрые вести, огорчался, когда приходили плохие. Но никак не мог ощутить «общности» со страной и народом. Однажды он все-таки решил отправиться на фронт добровольцем. Решение это далось ему, как ни странно, безо всякого труда. Что даже напугало Фролова – словно он не за Родину умирать собрался, а подал очередную сценарную заявку. Но в него со слезами вцепилась Аня, да и знакомый военный, комиссованный по ранению, сказал, что пользы от Фролова на фронте не будет никакой. А кто-то за спиной даже фыркнул с сарказмом: «Тоже мне Байрон нашелся!» Судя по всему, одного вида Фролова было достаточно, чтобы понять – на фронт он идет не из патриотических соображений, а в поисках: то ли смысла жизни, то ли быстрой смерти. Фролов понял, что обманывает сам себя, и никуда не пошел. Тем более что крепким здоровьем он не отличался и его вполне могли «завернуть». Что только бы подтвердило его мысли о ненужности собственной жизни. Теперь еще и ненужности смерти. А это было бы совсем невыносимо.

Так бы оно и шло дальше, если бы в июне 1944 года Фролов неожиданно не получил повестку из НКВД, предписывающую ему немедленно выехать в Москву. Текст повестки и адрес отправителя были столь суровыми, что сразу стало ясно – шутки шутить никто не собирается. Причина столь срочного вызова не указывалась. Правда, поначалу Фролов даже подумал, а не попробовать ли сбежать куда-нибудь, но удержался от этой безумной мысли, ибо если бы его хотели арестовать, то не стали бы присылать повестку. Правда, могли вызвать в качестве свидетеля, а там уже и повязать. Но почему в таком случае ничего не пояснили? Удивленный таким неожиданным вниманием к своей скромной персоне, Фролов покорно собрал вещи и отправился с первым возможным эшелоном в Москву. За день до отъезда зашел попрощаться с Аней. Он не стал ей говорить, куда его вызывают. Просто сказал, что срочно надо ехать. Аня заплакала, а Фролов принялся утешать ее глупыми, бессмысленными словами. Видимо, от волнения Аня почему-то перешла на «вы», хотя с самого начала знакомства говорила исключительно «ты». Это неожиданное «выканье» после года знакомства тронуло Фролова до слез. Он несколько раз поправил ее, потом перестал. Про себя же продолжал мучительно думать, с какой целью его вызывают. Вертел сухие строчки приказа так и сяк, прикидывал различные варианты, но ничего путного придумать так и не мог. Последнюю ночь провел с Аней. Она так хотела. Но ночь превратилась в бессонницу, поскольку Аня беспрерывно то вздыхала, то плакала. Сначала Фролова это раздражало, и он даже пару раз хотел огрызнуться, зло и грубо, но потом понял, что это не раздражение, а волнение. Волнение, которое он всячески гнал от себя и от которого давно отвык за время своей жизни в эвакуации. Более того, он вдруг понял, что и Аня плакала не оттого, что чувствовала, а оттого, что предчувствовала – они больше никогда не увидятся. От этой мысли у Фролова защипало в глазах, и, отдавшись сентиментальному порыву, он прижал Анину голову к своей груди и прикоснулся губами к макушке. Теплые волосы пахли мылом и прокуренным комнатным воздухом. Аня спросонья обхватила тело Фролова, всхлипнула еще пару раз, а потом затихла и, уткнувшись лицом в его плечо, заснула.

«И ты меня забудешь, – подумал Фролов, но без тоски, а с какой-то неизбежной печалью. – И забудешь скорее, чем тебе кажется. Тебе всего двадцать один год. У тебя еще столько всего будет. Неужели в круговороте новых знакомств и бьющей фонтаном жизни у тебя найдется минутка, чтобы вспомнить меня? Разве что мелькнет что-то расплывчатое. Да и не мелькнет вовсе, а так… навеет. Запах, обстановка, чей-то голос. Навеет и исчезнет без следа».

Аня спала так крепко, что утром он не стал ее будить. Высвободился из ее объятий, бесшумно оделся, взял свой портфель и вышел. Аня лежала на животе, обхватив руками пустоту, где еще недавно лежал Фролов. Казалось, она обнимала человека-невидимку.

Глава 54

Прибыв в Москву, Фролов немедленно отправился по указанному в письме адресу. Москва выглядела уставшей, потрепанной, но по-прежнему деловитой. Афиши на тумбах гласили, что жизнь продолжается. Работали какие-то забегаловки и рестораны. В кинотеатрах крутили фильмы. В цирке на Цветном бульваре шли представления. Потихоньку в Москву стали возвращаться и эвакуированные театры – Вахтанговский, Ермоловский… Народ спешил то ли на работу, то ли с работы. Что-то строилось, что-то восстанавливалось.

Любопытства ради (вдруг в последний раз в Москве?) Фролов решил проехать оставшийся до площади Дзержинского отрезок на метро. С удивлением отметил новые станции – «Завод имени Сталина», «Измайловский парк». Когда только успели построить? Поднявшись на улицу, закурил и долго стоял, втягивая носом летний воздух столицы. Сам не заметил, как выкурил подряд три папиросы. Наконец понял, что просто оттягивает неприятное свидание. Решительно задавил окурок и двинулся к зданию НКВД. На ходу достал конверт с повесткой. Отворил тяжелую дверь и ступил в прохладный вестибюль. Охранник бегло прочитал повестку, крутанул пару раз диск на черном телефоне и доложил кому-то о Фролове. Затем немногословно, но по-военному четко объяснил дорогу до нужного кабинета. Пару раз мимо Фролова прошли сотрудники НКВД, но погруженные в свои дела и не обращая на него никакого внимания. Прежде чем открыть дверь нужного кабинета, Фролов робко постучал. Услышав суровое: «Войдите!» – потянул ручку.

В просторном кабинете было светло и свежо, поскольку оба окна, выходившие прямо на площадь Дзержинского, были открыты нараспашку. За столом сидел немолодой капитан, который молчаливым кивком указал Фролову на стул у стены. Фролов хотел дать капитану повестку, но тот отмахнулся. Фролов сел на стул и стал ждать, мусоля бумажку в руке. Но капитан что-то писал и отрываться от важного дела, похоже, не собирался. Он как будто даже забыл о посетителе. Пару раз Фролов вежливо кашлянул, но капитан никак не отреагировал – только однажды глянул на часы. Фролов подумал, что, возможно, это какая-то изощренная форма допроса. Он слышал о подобной практике. Находясь в столь мрачном учреждении и не зная причину вызова, человек начинает нервничать, ерзать, ломать голову. Через какое-то время нервы у него сдают, и он готов оклеветать себя с ног до головы, лишь бы ему сказали, зачем он здесь. «Веселый тоже молчал, – подумал Фролов. – Оказался, неплохим человеком. Может, и этот такой же». Правда, эффективность паузы была равна нулю – Фролов совершенно не нервничал, поскольку ощущал внутри только пустоту. И еще немного ныла затекшая от неподвижного сидения шея.

Через полчаса капитан неожиданно оторвался от бумаг и поднял голову.

– Вы знаете, по какому делу вы вызваны?

Фролов мотнул головой.

– Тогда я скажу, – не очень дружелюбно начал капитан. – В июне 41-го года вы находились в районе деревни Невидово.

«Ах, вот оно что, – подумал Фролов. – Снова-здорово».

– Да, – устало кивнул он. – Я действительно поехал туда по заданию киностудии и пробыл там три недели, но все это я уже объяснял куче следователей. И Лепешкину в том числе…

– Знаю, – перебил капитан. – У нас есть показания, которые вы дали капитану Лепешкину.

После этого почему-то снова посмотрел на часы.

– Сейчас сюда прибудет человек из Ставки Верховного главнокомандования Вооруженных сил СССР полковник Воронцов.

– Зачем? – удивился Фролов.

Но капитан ответить не успел. Дверь распахнулась, и в кабинет стремительной походкой вошел высокий мужчина лет пятидесяти в военной форме. Капитан тут же вскочил, натянул на голову фуражку и отдал честь. Испуганная судорожность жеста несколько удивила Фролова, поскольку НКВД не подчинялся армии. Но, видимо, полковник обладал какими-то особыми полномочиями. Фролов тоже встал. В отличие от сутулого капитана НКВД в полковнике чувствовалась настоящая военная выправка. Фролов даже невольно залюбовался его решительной фигурой – он напомнил ему отца. В смысле, приемного отца.

Полковник кивнул капитану, пожал Фролову руку и, подтащив стул, сел рядом.

– Может, сюда, товарищ полковник? – услужливо показал капитан рукой на диван у стены, но полковник, отмахнувшись, развернулся всем корпусом к Фролову.

– Вы – Фролов Александр Георгиевич? – спросил он.

– Он самый, – ответил Фролов.

– Да садитесь, – поморщился полковник.

Фролов сел.

– Капитан Дегтярев вас ввел в курс дела?

– Я вас ждал, товарищ полковник, – виновато развел руками капитан.

– Ну и ладно. Вы ведь режиссер, не так ли?

Фролов замялся.

– Да, но…

– Никаких «но», – отрезал полковник. – Я знаю вашу биографию лучше вас.

«Зачем же тогда было спрашивать?» – мысленно удивился Фролов.

– К тому же жили в Невидове.

– Ну, совсем недолго.

– Скажите, вы хорошо знаете местность?

Фролов замялся, поскольку не любил брать на себя лишнего. Но полковник, видимо, не принимал никаких уклончивых форм ответа, интерпретируя все в удобную для себя сторону.

– Вот и отлично, – кивнул он, не дождавшись ответа. – Нам нужна ваша помощь.

– Моя?! – изумился Фролов.

– Да. Видите ли… хотим кое-что опробовать. Только я прошу – все, что я здесь скажу, должно остаться в этих четырех стенах.

– Конечно, – кивнул Фролов.

– На днях должен быть освобожден Минск. Я бы даже сказал, с минуты на минуту. Причем у нас есть сведения, что немцы покинут город даже без боя. Ну а за Минском надеемся очистить и всю Белоруссию.

– Поздравляю, – почему-то сказал Фролов и тут же смутился – идиотизм фразы напомнил ему реплики Никитина в беседах с Фляйшауэром и Шнырем.

– Вас, наверное, интересует откуда такая точность сведений?

Фролова это совершенно не интересовало, но он издал какой-то звук, подтверждающий его интерес.

– Контрразведка все эти годы не дремала. Да, капитан? Особенно ценно работал наш агент Лютик. Четыре года держал нас в напряжении. То немцы концлагерь под Минском строят, то химический завод. Один из наших лучших разведчиков. Точный, трезвый. Вот и сейчас мы многое от него узнаем.

Заметив напряженное лицо капитана, полковник махнул рукой:

– Фролову можно. Мы же все равно на днях Лютика выводим из игры.

И вернулся к основной теме.

– Вы, наверное, знаете, какое стратегическое, а точнее, психологическое значение имеет деревня Невидово.

– Какое? – удивился Фролов.

– Вы как с Луны, Александр Георгиевич, – ласково пожурил «лунатика» полковник. – Словно не слыхали о битве за Невидово в первый месяц войны.

– Н-нет, – растерялся Фролов.

– Странно… Вы же там находились… Ну тогда я поясню. Невидово явно имеет для немцев какое-то стратегическое значение, поскольку они буквально зубами выгрызали деревню. Там каждый метр полит кровью. И нашей, и вражеской. Мы, конечно, тоже спуска не давали, но в итоге деревня оказалась в таком тылу врага, что биться за нее стало делом невозможным. Пока нам не очень понятно, почему немец так отчаянно сражался за Невидово, но, надеюсь, мы сможем это прояснить после окончательного освобождения. Но не только это нас интересует. Освобождение Невидова имеет важный психологический и моральный вес. Во-первых, мы выбьем врага из его наиболее, так сказать, укромного логова. Во-вторых, знаменитая битва под Невидово, повторится, но только теперь уже с гарантированной победой на нашей стороне. То есть мы возьмем свое, так сказать. Но, главное, освобождение Невидова будет символизировать освобождение всей Белоруссии, то есть наиболее пострадавшей в первые годы войны республики. А учитывая тот факт, что Невидово находится недалеко от советско-польской границы, его освобождение – это не просто маленькая победа локального значения, а победа над вторгшимся врагом. Мы ведь снова отбросим фашистов за границу нашей Родины. Понимаете все символическое значение такого освобождения?

– Кажется, – неуверенно промычал Фролов. – Ну а я-то…

– Погодите, – поморщился полковник. – Я все объясню. Война вскоре переместится в Европу. Надеюсь, недалек и тот день, когда мы будем брать Берлин. Да-да, я не преувеличиваю. Поверьте мне, как опытному военному. Думаю, не надо объяснять, какой это будет исторический день. И очень важно оставить для потомков свидетельство величия и мощи нашей армии, свидетельство подвига народа и проницательности товарища Сталина. Вы согласны?

С этим было трудно, а главное, опасно не соглашаться, потому Фролов поспешно кивнул головой.

– И таким свидетельством должен стать самый неоспоримый документ – кинопленка!

– Надо будет ехать в Берлин? – спросил запутавшийся Фролов.

– Пока нет, – серьезно ответил полковник. – Но мы должны быть к этому готовы. А что может быть лучшей подготовкой, как не попытка запечатлеть это уже сейчас?

– В каком смысле?

– Невидово! – хлопнул себя по коленке полковник и расхохотался. – Не-ви-до-во! Это же очевидно. Мы подвезем всю необходимую аппаратуру. А также нескольких фронтовых операторов, которые будут снимать битву с разных позиций, так сказать. Ну или как там у вас это называется. Наши войска будут ждать сигнала к наступлению. А режиссером, я бы даже сказал, главнокомандующим, будете вы.

– Я?!?

Фролов едва не отъехал от полковника на стуле.

– А почему я?!

– Да потому что вы – лучшая кандидатура. Вы знаете местность. Значит, сможете правильно определить точки, откуда должна вестись съемка. Вы знаете и саму деревню, и жителей. И наконец, вы режиссер. Конечно, мы могли бы привлечь к этой работе других, так сказать, более именитых, но они не знают местности. Да и потом, я уверен, вы отнесетесь к работе с большим энтузиазмом. Во-первых, деревня эта стала вам почти родной. Во-вторых, вы не занимались режиссурой, а тут такой шанс. Я надеюсь, мне не надо будет вас уговаривать.

Тут полковник почему-то переглянулся с капитаном.

– Да нет, – испугался Фролов. – Я согласен.

– Тем более что этим вы смоете неприятное биографическое пятно.

– Какое?

– Отставить «Ваньку валять»! – неожиданно рявкнул полковник. – Вы же были в деревне во время оккупации. Да еще с камерой. Кто знает, не работали ли вы там на немцев.

Фролов хотел что-то возразить, но полковник замахал руками.

– И не говорите ничего. Зачем смотреть назад? Давайте смотреть вперед.

Его лицо добрело на глазах, наливаясь пафосом грядущей славы.

– В светлое будущее. Там, где наши победы. Если уж на то пошло, то после такой важной съемки я гарантирую, как режиссер вы будете, безусловно, востребованы. Мы уже связались с руководством «Мосфильма». Там примут вас с распростертыми объятиями. Значит, по рукам?

Полковник протянул свою широкую ладонь, и Фролов ее смущенно пожал.

– Ну вот и чудно, – удовлетворенно констатировал полковник. – А то товарищ капитан боялся, что вас придется уговаривать. Видите, – укоризненно посмотрел он на капитана, – а вы говорили.

Тот, словно заранее отрепетированным жестом, развел руками – ну кто же знал?

– В общем, Александр Георгиевич, ждите от нас сигнала. Это, конечно, не вопрос нескольких часов. Ведь освобождение Минска – только начало. Далее последуют кровопролитные бои. Но как только наши войска оттеснят врага к границе, мы дадим вам знать. Тогда за вами заедет машина и отвезет вас на аэродром. Оттуда прямиком на поле боя, так сказать. А теперь вольно. В смысле, вы свободны. Кстати, где вы остановились?

– Пока нигде.

Полковник посмотрел на капитана и покачал головой. Тот опять развел руками.

– Я уверен, товарищ капитан найдет вам вполне комфортабельное, так сказать, место для жилья. Ну и, конечно, выдаст продуктовые карточки. Я прав, товарищ капитан?

– Так точно, товарищ полковник! – гаркнул все с тем же странным усердием капитан НКВД. Нет, тут явно произошли какие-то изменения в субординации.

Полковник еще раз пожал руку Фролову и стремительно вышел из кабинета.

Капитан, в свою очередь, снял фуражку и провел рукой по волосам. Затем закурил и задумался.

Фролов терпеливо ждал. Капитан взял ручку и быстро начеркал на бумажке адрес.

– Держите, – протянул он бумажку Фролову. – Поедете по этому адресу. Там будете жить. Там же вам дадут карточки.

Фролов взял бумажку.

– И считаю, товарищ Фролов, своим долгом еще раз напомнить. Ваше дело по факту пребывания на оккупированной территории пока не закрыто.

– Как это? – удивился Фролов. – Но капитан Лепешкин…

– Капитан Лепешкин оказался врагом народа, поэтому все его дела нам пришлось пересмотреть. И ваше в том числе. Поэтому нам очень хочется, чтобы вы оправдали доверие. Считайте эту работу в некотором роде искуплением. Знаете, как говорится – «искупить кровью». Кровь ваша, конечно, нам не нужна, но усердие очень даже. Это государственной важности дело. Поэтому не вздумайте в последний момент отказаться или в запой уйти или еще что-то.

– Я не пью, – тихо сказал Фролов.

– Тем лучше. Не говорю «до свидания», поскольку надеюсь, что встреч у нас с вами больше не будет.

«Я тоже надеюсь», – подумал Фролов.

Собираясь уходить, он бросил взгляд на стол, и что-то зацепило его взгляд. Фотокарточка. На ней – мужчина лет двадцати пяти с непослушными волосами. Лицо стертое – не молодое, не старое. Фролову оно показалось знакомым.

Капитан, заметив этот задумчивый взгляд, перевернул фотографию.

– Вам что?

– Простите, а кто это?

Капитан на секунду задумался, но потом, видимо, вспомнил слова полковника о том, что «Фролову можно».

– Это? Это Лютик.

– Аа, – протянул Фролов, – Тот самый, который точный и трезвый?

– Он самый.

Фролов, кивнув на прощание, вышел из кабинета.

Несмотря на то что во время беседы особого страха он не ощущал, сейчас почувствовал, что от сердца отлегло. Даже стало как-то весело. Как-никак, а его не только не арестовали, но и обратились за помощью, да еще творческой.

«Неужели удача, наконец, повернулась ко мне лицом?» – думал Фролов, выходя из здания НКВД на улицу. Впервые ему захотелось поделиться с кем-то своим хорошим настроением. Да хотя бы с Анютой. Но она была далеко.

Фролов закурил и с наслаждением затянулся папиросой. И в этот момент вспомнил, где видел этого Лютика.

Это был тот контуженый псих, которого он подвозил по пути из Невидово.

Фролов подумал, не стоит ли ему вернуться к капитану и сказать, что не следует так уж доверять сведениям, полученным от этого Лютика, но потом передумал – не его дело. Только мысленно представил, сколько всего этот Лютик наворотил за четыре года.

Глава 55

Полторы недели Фролов прожил в Москве, ничего не делая. У него не было никаких обязательств, кроме одного – ночевать дома и быть на связи каждый день, что подразумевало совершение двух телефонных звонков (утром и вечером) по выданному ему номеру. Остальное время он валялся в кровати, курил и читал книги, которые обнаружил в квартире, где жил. Квартира ранее принадлежала какому-то крупному управленцу – видимо, арестованному, поскольку в самой квартире все было перевернуто вверх дном, а пломба с опечатанной двери была сорвана прямо на глазах у Фролова. Тонким литературным вкусом управленец не отличался, поэтому в его скромной библиотеке была в основном «проверенная» советская литература. Но и среди общего мусора можно было найти что-то приличное: Горький, А. Толстой, Гайдар, русская классика.

Когда надоедало читать, Фролов вставал и шел бродить по некогда родному городу. Но город как будто не замечал своего блудного сына – в общей толпе Фролов терялся и чаще всего шел туда, куда двигался основной поток людей. Доезжал иногда до проходной какого-нибудь завода или учреждения, там топтался на месте несколько минут, затем брел обратно. Фролов не знал, что ему делать с городом, а город не знал, что ему делать с Фроловым. Иногда казалось, что город выставляет напоказ свое израненное бомбежками нутро, словно упрекая Фролова – видишь, пока ты где-то там отсиживался, я действовал. Боролся и выживал. Фролов молча принимал упреки и не возражал. Иногда думал об Ане – один раз даже хотел написать ей письмо, но передумал. Снова испугался, что письмо подарит Ане какую-то нелепую обманчивую надежду, а расставлять точки над «i» было бы жестокосердно. Письменно – все равно что исподтишка. Да и не знал Фролов, какие тут точки надо расставлять – любить он, конечно, Аню не любил, но с другой стороны, кто знает доподлинно, что такое любовь.

3 июля 1944 года Минск был, наконец, освобожден. Еще через две недели за Фроловым заехала машина и отвезла на летное поле, откуда он был доставлен на небольшой военный аэродром под Минском. А уже оттуда его вместе с техникой и группой операторов довезли до самых Кузявиных болот. Здесь ему предстояло срежиссировать свой фильм. Как знать – может быть, главное дело его жизни. Или первую ступеньку. Фролов начал ощущать какой-то душевный подъем, словно оживал по мере приближения к знакомым местам. Еще в самолете он начал прикидывать возможные точки съемки, что можно снять общим планом, что крупным. Оказалось, что не все еще умерло в нем. К тому же ему не терпелось снова увидеть невидовцев, а также Никитина – как он там? Обжился? Детей завел? А Тимофей? Не утопился ли окончательно? Изобрел что-нибудь? Фролов неожиданно так разнервничался, что это заметил сидящий рядом военный.

– Нервничаете?! – подмигнув и перекрикивая шум мотора, заорал он. – Не боись! Сейчас в небе у нас полное превосходство над противником!

Фролов кричать не стал, только кивнул головой – мол, верю.

На аэродроме всю съемочную группу пересадили в грузовики и отправили дальше. Фролов хотел было спросить про Минск – не заедут ли они потом туда, но передумал – свидание с Варей больше его не волновало. Вопрос, как любил говаривать Кондрат Михайлович, потерял свою актуальность.

Дорогу до Невидова, видимо, уже изучили неплохо, поскольку водитель головной машины не плутал, а ехал четко и не сбавляя скорость. На Лысой опушке всех выгрузили и повели под навес, где располагался штаб. По дороге Фролов с удивлением отметил, какое огромное количество солдат уместилось на столь небольшом пятачке. Кроме того, он постоянно вглядывался в очертания Невидова – деревня была совсем рядом, минут пятнадцать ходьбы. Там стояла такая тишина, что казалось, все давным-давно вымерло.

«Знал бы Никитин, что я совсем рядом», – подумал Фролов, вступая под бомбозащитный навес. Там новоприбывших встретил уже знакомый Фролову полковник Воронцов.

– Рад, рад, – пожимая по очереди руки, приговаривал полковник. Дойдя до Фролова, взял того под локоть и отвел в сторону. – Ну что, готовы к творческой, так сказать, борьбе?

– Я… – начал Фролов, но Воронцов его тут же перебил.

– Значит, докладываю диспозицию. Тем более что места вам знакомые. По нашим сведениям, в Невидове окопалось незначительное количество сил противника. Но у них минометы и, похоже, плацдарм этот они так просто не отдадут. У нас же в распоряжении целый батальон под командованием подполковника Азаряна. Я вас с ним еще познакомлю. Он сейчас позицию изучает.

– Я, простите, не очень силен в военном искусстве, но сначала что, будет какая-то артподготовка?

– Нет, нет, – замахал руками Воронцов. – Во-первых, артиллерия бы просто разнесла бы деревню в щепки. Погибли бы мирные граждане. Да и эффект не тот. Немцы разбегутся, и что тогда снимать будем? А во-вторых, тащить через болота артиллерию – это было бы слишком рискованно. Все равно, что танковый взвод по такой топи пускать – больше утонет, чем проедет. Так что у нас пехота. Вооружены ребята не так чтобы очень, но, конечно, не с голыми руками на фрица пойдем. За это не переживайте.

– А когда планируется…

– Завтра утром, – нетерпеливо ответил полковник. – Затемно.

– То есть как это «затемно»?

– Да вы не волнуйтесь. Мы же столько оборудования навезли. Будут и прожектора, и машины подсветят, если надо. Прямо вверх по склону отсюда и пойдем. В лоб, как говорится. В общем, вы пока располагайтесь. Подкрепитесь у кашеваров, а потом возвращайтесь – познакомлю вас с Азаряном.

После обеда Фролов встретился с командиром батальона. В отличие от Воронцова подполковник Азарян не излучал ни энтузиазм, ни оптимизм, а даже наоборот, выглядел уставшим и раздраженным. Когда он молчал (а молчал он большую часть встречи), у него шевелились губы, словно он беспрерывно матерился про себя.

– А вот и наш режиссер! – представил Фролова Воронцов. – Прошу любить и жаловать.

Азарян кинул на Фролова короткий оценивающий взгляд и хмуро кивнул.

– Товарищ Фролов в курсе всего пропагандистского значения съемки, – продолжил Воронцов, – так что, надеюсь, никаких разногласий не будет. Военные делают свое дело, творческие работники – свое. К тому же Фролов почти что местный, так что ловит все на лету. М-да.

Азарян снова хмуро кивнул. Тут уже Воронцов не выдержал.

– Ну что ты киваешь, Рубен? Ты дай человеку план, объясни, как будут двигаться части. Народу-то много. Надо ж ему сообразить, как операторов расставлять, откуда светить.

Азарян молча развернул карту. После чего стал короткими законченными фразами пояснять, как будут развиваться события. Во время его монолога полковник удовлетворенно кивал головой, и Фролову казалось, что одно это кивание Воронцова вызывает в Азаряне раздражение.

– А почему нельзя часть батальона, скажем, взвод или что там есть, для отвлекающего маневра послать со стороны пруда? – спросил Фролов и ткнул пальцем в карту. Азарян молча и даже вызывающе перевел взгляд на полковника, словно переадресовал ему этот вопрос.

– Ну, видите ли, – слегка смутившись, вмешался Воронцов. – С точки зрения военного искусства вопрос вполне правомочный. Но если атака распадется, то эффект будет не тот.

«Дались тебе эти эффекты», – с неприязнью подумал Фролов и ощутил внезапную симпатию к хмурому Азаряну. Похоже, тот чувствовал себя пешкой и, исполняя волю высшего руководства, внутренне сопротивлялся каждому пункту навязанного плана.

– А нельзя ли сейчас подойти ближе к деревне? – спросил Фролов.

– Нет, – отрезал Азарян. – Там все просматривается противником. На свой страх и риск можете метров сто пройти, когда стемнеет. Но только не вздумайте курить. Полоснут очередью – охнуть не успеете.

– Но вообще лучше бы воздержаться от подобных прогулок, – вкрадчиво встрял Воронцов. – Без вас мы как без рук. Стало быть, ваша жизнь уже не просто ваша. Впрочем, как у любого на войне. Нужна слаженность и взаимодействие.

– А у немцев точно нет подкрепления? – спросил у Азаряна Фролов.

– Точно, – кивнул тот.

– А если они этой ночью из деревни уйдут?

– И слава богу, – так же хмуро, но гораздо тише ответил Азарян.

Фролов заметил, как Воронцов на этой фразе недовольно поморщился – ему явно не понравилось, что кинобитва за Невидово может сорваться из-за трусости немецких солдат.

Поздним вечером Фролов, наплевав на слова Воронцова о ценности его жизни, все-таки решил пройти ближе к деревне. Никого оповещать не стал, а просто тихо выбрался с опушки и, пригнувшись к земле, отмахал пару сотен метров к склону. Очевидно, его перемещение осталось незамеченным, ибо никакой реакции со стороны немцев не последовало. Фролов снова подумал, что, возможно, в Невидове уже никого нет. Теперь он был так близко, что его просто подмывало зайти в деревню, но он удержался. Когда же собрался повернуть обратно, неожиданно услышал за спиной строгий скрипучий голос.

– Кто такой?

Фролов почувствовал, как все его существо обдало ледяным холодом. Он нервно обернулся, но едва не оступился от удивления – прямо перед ним стоял дед Михась.

– Дед Михась?! – радостно засуетился Фролов. – Как же ты… Это ж я! Ха-ха! Не узнаешь? Ну, режиссер. Фролов. Который с Никитиным.

– Да ты глотку-то не дери, – осадил Фролова Михась. – Кишки простудишь.

Он прищурился, напрягая зрение.

– Да, теперь вижу. Он самый.

Видимо, смутившись от встречи со старым знакомым, он, как обычно, тут же сморкнулся в рукав.

– А ты как здесь оказался-то?

Фролов смутился.

– Да я-то… – забормотал Фролов, – я… В общем, кино снимать приехал, вроде как.

– А-а, – понимающе протянул Михась. – Искусство, значит. Ну, славно. С солдатами вместе, что ли?

– А ты и про солдат знаешь?

– Так цельный лес нагнали. Фрицы у нас давно уж наизготовье сидят.

– Значит, есть фрицы-то? А что ж не уходят?

– А кто их знает? Говорят, приказа не было отступать. А без приказа они, как коровы без пастуха – и ухом не поведут. Жалуются, конечно… Говорят, что забыли про них… Не нужны они никому, вроде как получается.

– Значит, с пулеметами сидят?

– А то ж. Оружия у них по самую маковку.

– А как же ты так гуляешь?

– Так на то пашпарт не требуется. Они меня уже знают. Что со старого-то возьмешь? Я вроде как заместо Клима здесь. Помнишь Клима-то?

– А что с ним?

– Дык повесили, изверги фашистские.

– За что?! – изумился Фролов.

– Да, понимашь, такая история вышла нехорошая, – почесал затылок Михась. – Когда ты уехал, фриц нас плотно в оборот взял. С тех пор и сидят тута. А заправлял тут всем Шнайдер, недостреленный который. Ну тот, что по-русски шпрехал. В общем, аккурат через несколько месяцев, как ты убег, всплыл в болоте труп какой-то. В форме немецкой. Фрицы сразу всполошились – Партизанен! Партизанен! А что там от трупа-то осталось – форма, а остальное – поди разбери. Развалилось все: от ушей до пяток. Но одежу-то немцы прощупали, нашли жетон с номерком. Оказалось, что немец – Штирберг или Фридберг, один хрен. Может, и не он это вовсе был, да кто же там разбираться будет – раз жетон есть, значит, он. А у Клима, дурья голова, прости господи, в доме зажигалку нашли – а там как раз буковки эти самые. Ну вроде как немца зажигалка-то. Ну, тут, видать, осерчали они. А может, власть показать свою захотели. Перекинули веревку. Написали на фанерке: «Я – партизан. Убивал немцев», – накинули Климу на шею, ну и на столбе нашем главном повесили. Помнишь, где радиво тимохинское висело? Хорошее было радиво. Только вред от него один. Я и Тимохе говорил. И, кстати, плохую службу Тимохе-то оно сослужило…

– Ты погоди про радио, – перебил деда Фролов. – С Климом-то что?

– А что тут еще может быть после петли-то? Только прямиком на небеса. Только он тогда пьяный был. Кажись, так и не понял, что с ним творят. Все пытался надпись на фанерке прочитать. Они ему голову поднимают, а он опять давай буковки изучать. Немец уже веревку натянул, а Клим обратно на фанерку косится, да пальцем по буквам водит. Только буквы-то все вверх ногами-то – как тут разберешь. Да еще с пьяных глаз. А может, оно и к лучшему. Зачем ему знать было?

Дед Михась шмыгнул носом и даже, кажется, утер непрошеную слезу.

– Вообще-то немцы пару дней ждали, что он протрезвеет – пьяным-то вешать не по-людски как-то, но Клим, он же такой, как запьет, так у него, вроде как, в организме это все скапливается и, бывало, неделями протрезветь не дает. В общем, на том свете протрезвеет. Упокой душу его.

Михась перекрестился и, смутившись, сморкнулся.

– А Тимоха что?

– Так я ж говорю – боком радиво-то ему вышло. Немец слышит, что, мол, в воздухе волны какие-то посторонние летают – значит, у кого-то радиво завелось. Ну, а Шнайдер-то, он и без того знал, что Тимоха радиво сооружает. В общем, Тимоху…

– Повесили? – выдохнул Фролов.

– Да нет. Пришли радиво забирать. А Тимоха, дуралей, ни в какую. Я, говорит, радиво сам делал – не имеете права отбирать. А те озлобились и пальнули в него. Ну, тут он и кончился. Галина так убивалась. Прям волосы на себе рвала. И все на немцев бросалась. Но им что? Отбросили ее, как собачонку, дальше пошли. Мда… Вообще-то так они ребята ничего, но потом злобиться начали… Хорошо, что не пожгли…

Михась снова задумчиво шмыгнул носом. Потом добавил:

– Видать, судьба у Тимохи такая была. Ходил, ходил топиться, а в конце пулю получил. Вот и спорь с Богом.

– Ну а Федор?

– Никитин, что ли? Да живет с Фимой.

– А ребенок?

– Дите ихнее? Да вот на днях два года стукнуло. Пацан.

– Погоди, – удивился Фролов. – Как же два года?! Уж четвертый должен был пойти.

– Ты меня не путай. Если говорю два, значит, два.

«Соврала, значит, тогда Серафима Никитину», – мысленно усмехнулся Фролов.

– Резвый такой и мордой весь в Фимку, – продолжал тем временем Михась. – Кровь с молоком. Сашкой назвали.

– В честь меня, что ли? – опешил Фролов.

Михась пожал плечами.

– Это ты сам у него спроси. Вообще-то к Федору отношение у немца было нехорошее, но Фимка отнесла им пленку какую-то, и они успокоились.

– Фильм, что ли, наш? – поморщился Фролов – он-то надеялся, что тот пропал. А Никитин, видать, на всякий случай сохранил.

– Может, и так… А Лялька с Ленькой убегли к партизанам. На Ляльку, вроде, фриц один глаз положил. Ну, Леньке кровь в башку вдарила, он того немца вилами и подсадил. А потом куда деваться? Подались к партизанам. Где бродят, один бог ведает. А немец тот выжил, иначе б пожгли б нас к едреной фене. После Клима они сильно взъелись на нашего брата.

Фролову вдруг нестерпимо захотелось увидеть Никитина.

– Слушай, Михась, а может, я тоже проберусь к вам сейчас, а?

– Не, – сурово покачал головой Михась. – Фрицы все подходы перекрыли. Это я для них – плюнуть и растереть, а тебя сразу в расход пустят. Они и меня-то не пускают. Это парень у них молодой на посту стоит. Он ко мне привык. Говорит, я – вылитый его гроссфатер. Дедушка, значит. Он меня сегодня отпустил под честное слово.

– А вдруг ты к нашим метнешься и немцев расположение сдашь?

– Да кому оно нужно положение-то ихнее? И без того все тут изучили. Самолеты уже недели две как кружат.

– Слушай, Михась, может, мне и не следовало бы тебе говорить, да только завтра с утра такое здесь начнется…

– А то мы не знаем.

– Откуда? – изумился Фролов.

– Так и фрицы знают. Говорю ж, наизготовье все.

– Так надо вам укрыться как-то… А может, пойдешь сейчас со мной к нашим?

– Не, – замотал головой Михась. – Не могу. Дел много.

– Да какие у тебя дела?

– Да не буду я туда-сюда бегать, – раздраженно сказал Михась. – Заяц я, что ли, какой? Вы деревню занимайте, коли вам так позарез, а мы переждем.

Он обернулся и с напряженным прищуром посмотрел в сторону Невидова.

– Ладно… Пойду я… Да и тебе пора. Бывай, Александр Георгиевич.

– Ты Федору-то скажи, что я тут. Даст бог, завтра свидимся.

– А это скажу, – легко отозвался Михась. – Слова карман не тянут.

Он шмыгнул носом и побрел в сторону деревни.

– Погоди, – окликнул его Фролов, вспомнив еще кое-что, но Михась уже не отозвался. Или не расслышал. Фролов постоял еще какое-то время, глядя вслед тающей фигурке Михася, а затем развернулся и пошел обратно к штабу.

Глава 56

Полночи Фролов просидел с четырьмя операторами, Воронцовым, Азаряном, а также ротными командирами, объясняя, как планирует провести съемку.

Воронцов удовлетворенно кивал, Азарян хмуро смолил одну папиросу за другой. Операторы изредка вставляли свои замечания. У каждого из них за плечами был солидный фронтовой опыт, и они не понаслышке знали, что такое съемка в боевых условиях. Фролов учитывал их замечания и вносил корректировки. Иногда Азарян давал слово одному из ротных, и те предлагали что-то свое. При этом, как правило, косили глазом на Азаряна, словно пытались получить у него одобрение. На Воронцова они если и смотрели, то равнодушно, словно были вынуждены считаться с его нежелательным присутствием. К двум ночи все действия были скоординированы, и Азарян, втоптав очередную докуренную папиросу сапогом в землю, сказал, что считает работу оконченной.

Выйдя из-под навеса, Фролов отозвал Воронцова в сторону.

– Товарищ полковник, вы извините, если я не совсем по-военному…

– Да обращайтесь, обращайтесь, – дружелюбно подбодрил Фролова тот.

– Я насчет деревни… в смысле жителей ее… Нельзя ли как-нибудь… поосторожней, что ли… Ну, чтоб мирные люди не пострадали…

– Да о чем разговор! – воскликнул Воронцов. – Мы своих не трогаем. Это закон! Мы же кто? Правильно! Освободители!

Фролова не впечатлил пафосный оптимизм Воронцова, но возразить или добавить было действительно нечего.

– И вот что я никак не пойму, – сказал он после паузы. – Зачем все это дело затемно проводить? Можно было бы и днем… И свет не нужен был бы…

Воронцов, казалось, слегка замялся.

– Ну а как же эффект неожиданности?

– Да я боюсь, немцы о наступлении осведомлены.

– Это откуда у них такие сведения? – нахмурился Воронцов.

– Ну кажется мне так, – уклончиво ответил Фролов, испугавшись, что если расскажет о встрече с Михасем, то получится, что он деду военные сведения передал.

– Креститься надо, когда кажется. А вообще, Александр Георгиевич, твое дело – маленькое. Хоть и большое. В смысле важное. Есть приказ наступать затемно. А на фронте важнее приказа только что?

– Что? – удивился Фролов.

– Баба с сиськами, – ответил Воронцов и заржал. Но тут же серьезно добавил: —Шучу.

Ночь перед боем – состояние особое. Заснуть Фролов так и не смог. Внутри как будто что-то плескалось и не давало сердцу утомиться. Но, видимо, для бойцов грядущая атака была не более чем очередным боем. Недосып был таким жестоким, что почти все, за исключением стоявших, а точнее, сидевших на посту, спали без задних ног. Кто-то курил, но, докурив, тоже укладывался спать. Один из бойцов, возраста примерно Фролова, только почему-то абсолютно седой, спросил у Фролова, нельзя ли «разжиться табачком». Фролов угостил солдата папиросой. Тот благодарственно кивнул, но сразу не ушел – явно был настроен на «поболтать».

– Не спится? – спросил он с едва уловимым деревенским выговором.

Фролов кивнул. Солдат закурил, зажав папиросу большим и указательным пальцем и прикрывая огонек ладонью, как куполом.

– Это по первопутке всегда так. Потом привыкаешь. Вообще ко всему привыкаешь. К жизни привыкаешь, к смерти. Вот к боли собственной разве что не привыкнуть. Она, зараза, каждый раз, как будто впервые.

– Давно воюешь?

– Да уж три года как. Всякого повидал. В госпитале два раза валялся. Бог, значит, хранил.

– В Бога веришь?

Солдат смутился и кашлянул.

– Да нет… Это я так… Тут ведь дело такое. Опыт на войне важнее всего. А вот против судьбы все равно не попрешь. Вот был у нас такой Лешка Бочкарев… Ты сам-то откуда будешь?

– Из Москвы.

– Ну, вот! – обрадовался солдат. – Лешка Бочкарев тоже ведь из Москвы. Слыхал, может?

Фролов покачал головой и улыбнулся. Провинциалу всегда кажется, что раз из одного города, так, может, и знакомы.

– О чем это я? А-а… про судьбу. Так вот, Лешка сапером был. Под смертью ходил сколько раз. А погиб глупо. Угорел в бане. И не героически, и никак. Печку толком не протопили. А он выпимши был слегка, вот и задремал. Или в обморок упал поначалу. Черт его знает. Судьба, значит. А я еще гляжу на него в тот день, никак понять не могу. Наступления не предвидится, сидим в тылу глубоком, немец черт-те где – даже самолеты не летают.

– Это ты к чему? – смутился Фролов.

– К тому, что, когда с мое послужишь, чувства какие-то потусторонние появляются. Иной раз взглянешь на какого-нибудь бойца и видишь – э-э, братец, а тебя ведь сегодня убьют. Понимаешь?

– Как это? – заинтересовался Фролов.

– Да вот и не объяснишь. В лице что-то такое странное появляется. То ли смиренное, то ли пустое. И на Лешку я тогда смотрел и сердцем чуял – беда будет. А объяснить не могу. Потому что откуда беде-то быть? Раз ни наступления, ни боев. А он вечером попариться пошел. Вот и думай.

– А на меня посмотри, а? – вдруг попросил Фролов и слегка приподнялся, пытаясь попасть лицом в лунный свет.

– Э-э, – отмахнулся солдат. – Зря это ты. Ни к чему. Да и темно.

– А я тебе подсвечу.

– Да я ж говорю, что не всегда это, – продолжал отнекиваться солдат. – Да и потом, надо ж человека хотя б чуть-чуть знать. А я тебя в первый раз вижу.

– А ты все равно посмотри. Ну что тебе стоит?

Фролов зажег спичку и поднес к собственному лицу. Пляшущее пламя исказило черты, и солдат поморщился.

– Фу-ты ну-ты! Да в таком виде про любого можно сказать, что он – покойник.

– Значит, ничего не видишь?

– Честно? – неуверенно сказал солдат, вглядываясь во фроловское лицо.

– Честно.

– А хрен тебя разберет… Вроде все нормально, а что-то в тебе не то… Тебе решать.

– Не понял, – смутился Фролов, бросая догоревшую спичку.

– Как хошь, так и понимай, – нахмурился солдат. – Я ж не цыганка.

– То есть захочу – погибну, не захочу – не погибну? Так, что ли?

– Да ну тебя, – отмахнулся солдат. – Спать пора.

Он сделал последнюю затяжку и затоптал окурок.

– Бывай.

И ушел в темноту.

Фролов некоторое время задумчиво смотрел ему вслед. А потом лег и закурил. В наступившей тишине он вдруг различил звук пилы. Далекий и в то же время яственный.

«Что это вдруг пилить вздумали? Воронцов, наверное, решил себе землянку устроить покомфортнее». Мысли быстро перенесли его в завтрашний день. Он быстро забыл про солдата и теперь лежал, уставившись в звездное небо, и думал о том, что, кажется, впервые чувствует свою нужность. И человеческую, и творческую. Но главное, что она совпадала с его внутренними стремлениями. Словно что-то впервые по-настоящему совпало. Работать на немецкую пропаганду или снимать «Артек» претило Фролову. Но здесь придется поверить Воронцову – этот фильм не просто пропаганда, это вклад его, Фролова, в победу над фашистами. Это в мирное время перо к штыку приравнивать изрядно надоело, а в военное, как не приложить? Разве Эренбург с его «Убей немца!» или поэт Симонов с его знаменитым «Столько раз его и убей» не приравняли? Конечно, приравняли. Пришла очередь и Фролова. А когда окончится война, глядишь, и Фролов получит то, о чем мечтал – чуть-чуть самостоятельности, чуть-чуть творческой свободы. От этих мыслей все существо Фролова наполнилось каким-то смыслом. Смысл, словно скрытый резерв организма, боролся с разъедающими бактериями пустоты. И кажется, побеждал. Глядишь, думал Фролов, он сможет оказаться нужным и там, где-то за перевалом победы. Перевал победы… М-да… Надо предложить это название Аниному отцу. Очень подойдет к его монументальной макулатуре. Наверняка, сидя в Казахстане, он уже кропает военную эпопею… Как там назывался его роман про перевоспитавшегося интеллигента? «Вместе со всеми»… или «Со всеми вместе»… или…

Фролов незаметно для себя (а иначе и не бывает) задремал, но как будто в ту же секунду был разбужен Азаряном. Хотя на самом деле прошло часа два, не меньше.

– Встаем, встаем, встаем, – тормошил Фролова подполковник. – Выдвигаемся на позицию.

Фролов разлепил глаза и заметил, что, несмотря на глубокую ночь, все вокруг движется, шевелится, сопит и матерится. Бойцы готовились к бою. К краю Лысой опушки подъехали грузовики, готовые своими фарами усилить свет уже установленных (когда успели?) юпитеров. Операторы проверяли свои кинокамеры. Воронцов прохаживался меж бойцов и говорил что-то ободряющее. То ли искренне, то ли играл в доброго, но справедливого полководца.

Фролов пошевелил пересохшими губами и, подбодрив себя хлестким «оп!», вскочил на ноги. Заметив этот скачок, полковник Воронцов усмехнулся.

– Давай, давай, Александр Георгиевич! Не время спать. Время Родину защищать!

Фролов подумал, что в первую их встречу в Москве полковник показался ему более, что ли, трезвомыслящим. Но чем ближе был бой, тем больше Воронцов становился похожим на какой-то автомат, изрыгающий избитые лозунги.

«Я никогда не разбирался в людях, – с грустью подумал Фролов. – В Варе видел любовь, в сухом и неприветливом отчиме строгого, но справедливого отца. Осталось только узнать, что я видел в себе. И где я ошибался».

Он поднял с земли выданный ему со вчерашнего дня рупор и стал обходить участников съемочной группы – операторов, водителей грузовиков и бойцов, отвечающих за свет. Все были напряжены, но не нервничали, а просто готовились к непростой работе. Вот уже и бойцы азаряновского батальона, следуя тихим отрывистым приказам командиров, заняли исходную позицию. Ощерились винтовками и пулеметами. Достали широченное красное знамя. В небе царила почти довоенная тишина, даже привычный гул куда-то делся, словно весь мир замер и затих, наблюдая за приготовлениями в крошечной точке земного шара под названием деревня Невидово. Фролов представил, как через пару минут все загромыхает и застрекочет, и ему стало жаль нарушать тишину. Но иного выхода не было. Или, как бы сказал Воронцов: «Мы разрушим тишину только для того, чтобы завоевать ее навсегда!» Ну или что-нибудь вроде того.

Фролов заметил, как один из бойцов, амбал с болезненно-желтым лицом, которое совершенно не шло к его могучей, пышущей здоровьем фигуре, приготовил пистолет с сигнальной ракетой, и время вдруг потекло медленно-медленно. Как тогда на минном поле. Фролов знал, что боец ждет его отмашки, и услышал биение собственного сердца. Затем его взгляд упал на стоявшего неподалеку Азаряна. О, если бы не этот случайно брошенный взгляд! Все могло бы быть иначе. Но что мы знаем о судьбе? Что мы знаем о случайности? Может, и нет ее вовсе. А есть только одна сплошная закономерность.

Азарян стоял и смотрел куда-то вперед. На его лице не было и следа от вчерашней хмурости. Не было и раздражения. Была только тоска. И усталость. Когда мимо него побежал солдат, молодой парень лет восемнадцати, с редким пушком под носом и на подбородке, Азарян вдруг остановил его и посмотрел тому в глаза. Парень испуганно заморгал, видимо, ожидая выговора или замечания, но Азарян только потрепал его по щеке, горько усмехнулся и отпустил. Возможно, этот жест и решил все для Фролова. Словно повинуясь какому-то зову свыше, он подошел к Азаряну. Тот даже не повернул головы. Не зная, что сказать, Фролов задал дежурный вопрос:

– Все готово?

Азарян выдержал какую-то нехорошую паузу и посмотрел на Фролова странным сочувствующим взглядом.

– Для чего?

Встречный вопрос поставил Фролова в тупик.

– Как «для чего»? Для боя, для съемки…

Лицо Азаряна вдруг как будто начало плавиться. Черты исказились до неузнаваемости, и он вдруг начал материться. Без остановки и, похоже, от всего сердца. Фролов, конечно, знал о наличии в русском языке трехэтажного мата, но, кажется, впервые убедился в его существовании, что называется, на личном опыте.

Выплюнув без запинки сложную лингвистическую тираду, Азарян как будто освободился от чего-то и обрел дар связной речи.

– Боя?! – спросил он и принялся по-драконьи раздувать ноздрями. – Съемки?! А ты знаешь, что останется после этого боя?!

– Ф-фильм, – жалко пролепетал растерявшийся Фролов.

– Фильм, – язвительно усмехнулся Азарян и сплюнул. – Фильм-то, может, и останется. Людей не останется.

– В каком смысле?

– В прямом. У меня триста человек. Я с ними Россию и Белоруссию прошел. Я города освобождал. А ты со своим Воронцовым их, как свиней, на убой гонишь.

– Почему? – захлопал глазами Фролов точь-в-точь, как тот молодой боец, которого трепал по щеке Азарян.

– А я тебе, блять, скажу, почему! Если ты еще не догадался. Весь свет идет куда? Правильно, блять! На моих бойцов. Чтоб вам, блять, снимать легче было. Вы ж не немца слепить собрались. Вы своих подсвечиваете. Чтоб немец, сука, в темноте всех их как на ладони видел. И бил. И не вслепую, блять, а как в тире. Клал рядами, сука. А мы, блять, без артиллерии, без танков, бежим со штыками, все равно что с хуем, наперевес. И орем. Вот ором, блять, и будем брать фрица. Может, напугаем. Может, он в штаны наложит и убежит. Знаешь, сколько останется после вашей ебаной съемки от батальона? Хорошо если взвод, блять. А может, и отряда не наберется. Он-то деревню и возьмет. Трупами немцев завалим. По трупам в деревню эту, разъеби ее в пизду, и войдем. Зато кино, блять, будет. Заебись кино! Еще гордиться, блять, будете!

– А что же вы раньше…

– Молчал? – раздраженно перебил Азарян. – А я не молчал. Я, блять, говорил. Я так, блять, говорил, что у мертвого хуй встал бы – вот так я говорил. Да только мне сказали: «Приказы, блять, не обсуждаются, подполковник Азарян!» И все. Вот я и не обсуждаю. Ну давайте, блять! Давайте под корень всех. Чего уж там. Ведь кино снимем. Искусство, блять! Важнейшее из всех искусств!

Фролов почувствовал, как смысл, наполнивший за ночь его тело, вдруг куда-то улетучился.

– Ну что замер, товарищ режиссер? – продолжил Азарян. – Начинай. Мотор, камера… Как там у вас? Сейчас будешь снимать, как бойцов моих, как сусликов, класть будут. Красивое зрелище. Броненосец «Потемкин», ебись оно в рот!

– А Воронцов знает?

Азарян рассмеялся злым смехом.

– Так Воронцов сюда и прислан, чтобы мне рот закрыть.

– Но ведь деревню действительно надо освобождать…

– Да кому на хуй нужна эта деревня?! – снова взвился Азарян. – Прыщ на жопе – твоя деревня! Наша армия со всех флангов наступает. Куда твои фрицы денутся? Захотели б, давно б съебались. Они через пару дней в таком котле будут, что сами сдаваться прибегут. Господи, что ж вы все непонятливые такие! Деревню он пожалел. Да лучше б не брали мы ее совсем. Освободители, бляха-муха. Будто не знаешь, что будет с твоей деревней.

– А что будет? – выдавил Фролов, чувствуя, как неприятно похолодел затылок.

– Да ничего не будет. Останется как есть. Пустой только. Знаешь, что такое жители оккупированных территорий? Во-во. А твои невидовцы три года жили. Под немцем. Сечешь? Их всех в вагоны и в дальние края. Киркой лед долбить.

– А детей? – почему-то спросил Фролов – видимо, вспомнив про маленького Сашу.

– Детей? – растерялся Азарян, но тут же раздраженно пробурчал:

– Детей… Детей отправят туда же… Ну или в детские дома. Да откуда я знаю?! Дети его вдруг взволновали. Ну, что встал, как хуй спозаранку? Труби сигнал.

Азаряна вдруг всего передернуло, словно он хотел каким-то особым волшебным телодвижением испариться. Но только у него ничего не вышло, и он остался стоять там, где стоял.

– Забудь все, что я только что наболтал, – вдруг добавил он и помрачнел. – Действуй, как приказано. Действуй. Действуй!!!

«Действуй? – с изумлением подумал Фролов. – То есть сейчас мне надо действовать? Наконец, действовать? А как действовать? Действовать я-то сейчас как раз и не могу. Или могу?»

Он яростно растер ладонями лицо. Затем глянул на Азаряна. Но тот стоял как ни в чем не бывало и снова смотрел куда-то вперед. Будто и не кричал секунду назад. Будто не матерился. Будто все это только померещилось Фролову.

В голове лихорадочно забегали мысли.

«Что есть бездействие? Правильно. Несовершение какого-то поступка. Является ли несовершение дурного поступка добрым поступком, и наоборот? Черт! О чем я думаю? А может, рассосется? Нет, товарищ Фролов, это не рассосется. Само не рассосется. Но именно сейчас бездействие и будет тем самым правильным решением. Именно сейчас. Возможно, первый и последний раз в жизни. Жалко, что Никитина не увижу. Стоп. А что изменится? Деревню-то все равно возьмут. Со мной или без меня. Да и съемка, скорее всего, состоится. Хотя, как знать…»

Фролов почувствовал, что внутренне уже принял решение, только боится себе в этом признаться и потому мешкает. Небеса заметили это замешательство и, кивнув своим звездным небосклоном, помогли.

– Да еб твою мать! – раздалось где-то рядом.

Из темноты возникла фигура Воронцова. Он был взбешен проволочкой.

– Вы будете командовать или нет?! Светать скоро будет!!!

– Я не буду руководить съемкой, – тихо сказал Фролов и устало потер лоб.

– Что? – опешил Воронцов и переглянулся с Азаряном. Тот, кажется, был удивлен не меньше полковника. – То есть как это «не буду»? Что это еще за фокусы? Мы что тут, в бирюльки играем, по-вашему?!

С перекошенным лицом он вдруг схватил Фролова за грудки и затряс, громыхая поставленным голосом.

– Слушать, блять, мою команду! Приказывайте операторам начинать съемку, а Азарян отдаст приказ начинать атаку!

Фролов зло вырвался из цепких рук полковника. Теперь он уже шел на принцип.

– Вы можете командовать чем угодно и кем угодно, но только я руководить съемкой не буду.

– Да что стряслось-то?!

– Да ничего! – поддавшись истерике Воронцова, заорал Фролов. – Вы под светом фар ваших дурацких положите уйму людей за здорово живешь, возьмете деревню, которая никому на хер не нужна, а всех жителей отправите по лагерям. Вот и все, что стряслось. Точнее, стрясется.

Полковник несколько секунд ошалело смотрел на Фролова, затем, видимо, догадавшись, откуда ветер дует, развернулся к Азаряну. Глаза его зло сверкнули в темноте.

– Ну Рубен… Ну удружил… Не ожидал… Но я этого так не оставлю. Ты меня знаешь.

Затем Воронцов перевел взгляд на Фролова.

– За деревню, значит, переживаешь, сукин ты сын? За тех, кто с немцами сотрудничал? За подстилок немецких? М-да… Говорили мне, что тебе нельзя доверять. А я-то, старый пень, все спорил, доказывал. Ну, как же! Он же наш, советский режиссер. Да, жил под немцем. Да, наверняка сотрудничал с оккупантами. Да, оступился. Но осознал. Встал на путь исправления… Но вот и вылезла вся ваша гниль интеллигентская. Да ты знаешь, что с тобой будет?! Ты хоть понимаешь, что тебе светит?!?

Фролову вдруг стало совершенно все равно. Полковник метал молнии, но они отскакивали от Фролова, как солнечные зайчики. Прыг-скок.

– Да вас… Да я… Вы срываете… Сталин… народ… долг… священная война…

Фролов аккуратно положил на землю рупор и пошел прочь. До него продолжали долетать отдельные слова полковника, но в связные предложения они почему-то уже не складывались.

Тем временем Воронцов переключился на Азаряна.

– Приказываю начинать атаку! – громыхал Воронцов.

– Если съемка не пройдет, как намечено, спросят, за что людей положили, – возражал Азарян.

– Под трибунал отдам! В штрафбат!

– А вы возьмете ответственность за результат съемки на себя? – снова возражал Азарян.

Наконец, Воронцов устал. Кажется, ответственность за гибель целого батальона без должного результата он и вправду не хотел на себя брать. Он было метнулся к операторам, но те пожали плечами – командуйте, мы будем снимать, но, если будет каша, получится обычная фронтовая дерганая съемка. Для этого настоящее сражение, и свет, и прочее не нужны. Фролов знает, когда свет давать, он все с Азаряном согласовал.

Через несколько минут Воронцов сдался.

– Выбивайте немцев, как хотите, – прошипел он Азаряну, придя в себя. – Меняйте диспозицию, перегруппировку делайте, мне насрать. Просто освободите деревню. Все.

После чего отдал приказ операторам приготовить камеры и снимать – все равно что, все равно как. Лишь бы солдаты были в кадре. Затем выхватил двух бойцов и приказал взять удалившегося Фролова под стражу.

– Приказ, – извиняющимся голосом сказал старший из бойцов, подходя к Фролову. Это был тот самый солдат, что просил ночью прикурить.

Фролов узнал его и покорно кивнул. По дороге вдруг вспомнил.

– Слышь, боец. А что это ночью пилили?

– Где? А-а-а… Та то сосну пилили. Знаешь, тут такая здоровенная соснища была. Воронцов приказал спилить. Какие из наших полягут, чтоб материал был – на братскую могилу обелиск поставить. Из такой сосны, знаешь, сколько можно таких обелисков понаделать? Тьму-тьмущую.

ЭПИЛОГ

Поезд сбавил скорость, заскрежетал и, наконец, замер, уткнувшись в невидимую стену.

От финального толчка Фролова мотнуло, и он уткнулся лбом в затылок впереди сидящего. Но тот, похоже, даже не заметил этого. За время пути сорок человек, набитые в деревянный товарный вагон, давно слиплись, слились, сплелись в какой-то огромный клубок безликих существ и давно стали безразличны к бесконечному шевелению, ползанию друг по дружке, стонам, просьбам дать воды, смраду от собственных испражнений и даже смерти. В течение пяти суток в теплушке (и почему она так называлась, если никак не обогревалась?) умерло несколько человек. Вагон в течение всего пути не открывали, поэтому приходилось терпеть соседство трупов. Когда умер первый, худой старик, арестанты потребовали у конвойных убрать мертвого, но те только огрызнулись: «Может, вам еще поминки устроить? Доедем до пересыльного пункта, там посчитаем, кто доехал, кто нет». Но первый пересыльный лагерь никак не появлялся, а люди все умирали, и арестанты постепенно привыкли к соседству с трупами, тем более что из-за холода те не разлагались, а потому мешали не больше живых. А в чем-то даже меньше, поскольку под себя не ходили, не стонали и пить не просили.

Для естественных отходов в полу вагона была прорезана дыра, но пользовались ею единицы – те, кто находился рядом. Те, что были дальше, у стен теплушки, физически не могли пробраться к ней и потому вынужденно ходили под себя. Впрочем, особых отходов и не было. Им просто неоткуда было взяться. Конвойные изредка приносили мороженую картошку и иногда воды. Сначала, как и в случае с умершим стариком, арестованные пытались возмущаться, потом смирились и с этим.

Фролов сидел у самой стенки. С одной стороны, это была неплохо, поскольку к нему пробивался свежий воздух, который так ценился в этом мареве дышащих, пропотевших тел, с другой стороны, ледяной ветер сквозил в щели между досками, выдувая из-под куцего пальто Фролова остатки телесного тепла. Те же, что сидели в центре, были надежно защищены от сквозняка соседями. Фролов, впрочем, почти не чувствовал холода. То ли тело его уже одеревенело, то ли просто организм, устав, смирился с близкой смертью. Вот только изредка его трясло от сухого, рвущего голосовые связки кашля. Слева сидел мужчина лет сорока пяти, видимо, ровесник Фролова. Справа старик. Мужчина молчал, как и большинство арестованных, поскольку любые слова отнимали силы, а, вылетая, забирали с собой бережно хранимое в недрах тела тепло. Зато старик изредка позволял себе делать какие-то замечания. Он, похоже, имел серьезный арестантский опыт, поскольку знал все тонкости этапной жизни. Он первым сказал, что большинство до лагеря не доедет, поскольку вагон – это еще цветочки. Ягодки будут, когда всех пересадят на баржу, где в трюме будет еще теснее, а путь еще длиннее.

– Там неделями можно плыть. Набьют в трюм, как сельдь в бочку и кормят соленой рыбой. А воды не жди – не дадут. А кому повезет, того оставят на Большой земле. Ну, а кому совсем повезет, тот помрет в дороге. Впрочем, бывали случаи, когда баржи тонули. От перегруза. Тут уж полное сплошное везение.

И хотя старик не злорадствовал и не каркал, а просто пояснял, его слова раздражали. Словно его устами говорила сама смерть. Фролов был единственным, кто слушал старика спокойно, нисколько не злясь. Он подумал, что это было бы даже забавно, если бы старик и вправду оказался Смертью. Также разоблаченной и арестованной доблестными сотрудниками НКВД. Видимо, за антисоветскую деятельность. Ведь Смерть забирает всех: от влиятельных партработников до простых коммунистов. Значит, является кем-то вроде вредителя, шпиона и убийцы в одном лице. И ее следовало упразднить. Истинные коммунисты оставались «жить в наших сердцах» (отдельные товарищи даже получали статус «живее всех живых»), а что касается остальных, то решать, кому жить, а кому умирать, было в компетенции вождей страны, а не каких-то там божественных непознаваемых сил.

Но на роль Смерти старик все-таки не тянул, хотя и выглядел доходяга доходягой. В нем чувствовалось биение жизни. Все трудности он переносил со стойкостью древнегреческого философа, ни на судьбу, ни на конвой не жаловался. Только иногда кряхтел:

– Табачку бы… Табачок, он бы вмиг бы голод обезоружил.

С Фроловым старик держался просто. Про себя рассказал, что родом из Одессы. Но не еврей, а наполовину хохол, наполовину русский. Во времена немецко-румынской оккупации работал, как и все оставшиеся в городе неевреи. Один этот факт считался преступлением в глазах советской власти, но от голода пухнуть тоже не хотелось. С партизанами связан не был. Тем более что в городе их ненавидели.

Хотя Фролов этому факту вовсе не удивился и спрашивать ничего не стал, старик охотно пояснил, что за каждого убитого в результате партизанской диверсии немца фашисты расстреливали до сотни мирных невинных людей. Просто хватали на улице и расстреливали. В целях устрашения и давления на партизан. Что, конечно, не прибавляло популярности ни тем, ни другим. Правда, в немцах, несмотря на всю их жестокость, чувствовалась какая-то цивилизованность. Они уважали установленные ими же самими законы и не беспредельничали. Закон гласил уничтожать евреев и коммунистов – они и уничтожали. Был бы закон в обязательном порядке насиловать всех женщин – они бы насиловали. Но выйти за рамки закона им просто в голову не приходило. Если надо было припугнуть мирное население, стреляли все-таки в воздух, поверх голов, а не сразу на поражение. Собственных дезертиров тоже не щадили. Закон есть закон. Впрочем, когда началось отступление по всем фронтам, то и законопослушные немцы начали потихоньку звереть. Но немцы были чужими, а партизаны вроде как свои. Со своих и спрос другой. Что же касается румын, то те были вообще из особого теста. Хоть и управляли они городом исправно – школы открыли, церкви восстановили, а все же дисциплина явно не относилась к числу их добродетелей. В начале 1944 года, когда Красная армия стала наступать, немцы забрали у румын бразды правления города. Те же, покидая город, мародерствовали так, что даже немцы диву давались. То, что из города вывозились машины и трамваи, это еще, как говорится, можно было понять, но потом стали тащить все, что попадалось под руку. Забирали одежду и грузили мебель. Выкорчевывали паркет и снимали люстры. Вывозили зеркала, стекла, доски, брусчатку с улиц и чугунные садовые решетки. Дошло до того, что утащили рельсы с Ришельевской. Казалось, будь их воля, они бы и землю, и воздух, и Черное море в придачу вывезли. И вообще со стороны это выглядело так, будто не оккупанты удирают обратно к себе домой, а беженцы в преддверии оккупации покидают родные места, собирая на скорую руку все, что дорого сердцу и нажито непосильным трудом. У местных жителей подобное крохоборство не вызвало ничего, кроме раздражения. Но с другой стороны, за время оккупации румыны восстановили экономику, дали хлеба и зрелищ, да и не зверствовали особо. Так что мародерство можно было и потерпеть. Кроме того, одесситы помнили, что в 1941 году примерно таким же макаром их город покидали «родные» коммунисты. Готовя Одессу к сдаче, советская власть тоже не церемонилась. Все автомобили и автобусы побросали в море, все поезда уничтожили, всех лошадей зарезали, часть города затопили, радиоприемники отобрали, маяк взорвали, электростанцию (снабжавшую город водой) разрушили, а напоследок еще и побомбили мирных жителей – с какой целью, не очень понятно. Видимо, следуя поговорке «бей своих, чтоб чужие боялись». Или классику – «так не доставайся же ты никому!»

Так или иначе, но, собственно, уход румын в 44-м и сыграл злую шутку со стариком. Будучи по профессии маляром, он во время оккупации красил ограды, муниципальные здания, лавочки и магазины. Это, конечно, было нехорошо, ибо сам факт работы в оккупированном городе был компрометирующим, но все же худо-бедно могло бы пройти мимо внимания советских карательных органов. Однако 12 января немцы собрались отпраздновать день рождения рейхсмаршала Геринга и для начала решили обновить здание столовой, для чего и наняли старика и еще нескольких работников. Те все покрасили, привели в праздничный вид, получили по двести рейхсмарок (к тому времени уже сильно обесценившихся) и разошлись по домам. А в апреле в город вошла Красная армия. Тут же за дело взялись доблестные советские органы, которые стали разбираться, кто да что да почем. Тут-то и произошла нелепая случайность, которая и подвела старика. Сначала арестовали его соседа, подозреваемого в сотрудничестве с оккупационными властями. Старика вызвали всего лишь как свидетеля. И все бы ничего, если бы на допросе не присутствовал странный небритый человек, который при виде старика вдруг переменился в лице и начал кричать:

– Вот он! Хватайте его! К расстрелу предателя!

Оказалось, что это местный партизан Спиридонов. Старик начал было уверять, что совершенно ни при чем и понятия не имеет, о каком предательстве идет речь, но ему не поверили. Со слов Спиридонова выходило, что партизанский отряд, в котором он находился (и который загадочно исчез), на самом деле пал жертвой предательства. Тогда чекисты еще не знали, как дело обстояло в действительности, и потому поверили Спиридонову. Старика взяли в оборот и принялись проверять. Первым делом выяснили, что он красил немецкую военную столовую ко дню рождения Геринга, что само по себе было достаточным обвинением. Однако в ходе обыска в квартире старика чекисты обнаружили среди многочисленных газет несколько номеров юмористического журнала «Смех», издававшегося во времена румынской оккупации. В этом журнале печатались карикатуры на Сталина, а также всяческие антисоветские фельетоны. Одно хранение подобной литературы тянуло на «десятку без права переписки». Старик, конечно, принялся уверять, что хранил газеты и журналы вовсе из идеологических или библиофильских соображений, а просто потому, что как маляр использовал бумагу в качестве настила (а иногда и сооружал из них малярские треуголки), но это уже никого не могло убедить. Кроме того, выяснилось, что до войны старик уже сидел сначала за вредительскую деятельность (за час до первомайской демонстрации красил транспарант и заляпал краской портрет Сталина, в результате чего отправился на пять лет в лагеря), а затем за антисоветскую пропаганду (после первой отсидки устроился на химкомбинат, где на него написали донос). Имевшиеся судимости вкупе с покраской столовой, хранением антисоветской литературы и предательством партизанского отряда тянули на расстрел.

Но судьба неожиданно смилостивилась над стариком. За день до заседания выездной «тройки» выяснилось, что предательства никакого не было, поскольку вся история Спиридонова была бредом воспаленного мозга. На самом деле партизанский отряд, в котором Спиридонов отвечал за связь, слишком долго прятался от немцев в катакомбах, в результате чего начался голод. А следом паника. Медсестра Зимина предложила сдаться немцам. Несмотря на то что предложение было сделано всего лишь в качестве возможной темы для обсуждения, командир отряда (видимо, уже тронувшись умом от голода), немедленно обвинил медсестру Зимину в предательстве, после чего, не дожидаясь объяснений, выхватил пистолет и застрелил ее на глазах у товарищей. Внятных доказательств вины несчастной медсестры командир не предоставил, но спорить с ним не стали. А поскольку умирать от голода не хотелось, единогласно постановили съесть Зимину. Единственным, кто так и не смог притронуться к медсестре, был тайно влюбленный в нее Спиридонов. Не прошло и трех дней, как командир снова заявил о готовящемся предательстве, хотя разговоров о сдаче и в помине не было. На сей раз он ткнул пальцем в двоюродного брата Спиридонова, Чередниченко. Тут, правда, от скорой расправы командира удержали. Попытались убедить, что это нисколько не решит их проблем в долгосрочной перспективе. Командир стал кричать, что вокруг изменники и предатели, после чего, видимо, окончательно спятив, стал палить в бывших соратников. Спиридонов успел выхватить нож и бросился на командира, но, как выяснилось, спас тем самым только свою жизнь, ибо трех оставшихся человек, включая Чередниченко, командир успел своей беспорядочной стрельбой с ходу уложить насмерть. Увидев, что в живых остался он один, Спиридонов отправился сдаваться. Однако заблудился, поскольку никогда не выходил из катакомб в одиночку. Проблуждав еще три дня, он наконец выбрел на свет, но за это время и сам двинулся умом. К тому моменту власть в городе перешла к советской власти, о чем Спиридонов понятия не имел. Впрочем, несмотря на повредившееся сознание, он быстро понял, что пропажа отряда вызовет вопросы, и потому явился к чекистам с заявлением, что партизанский отряд был якобы выдан каким-то местным жителем. Увидев старика, он решил не дожидаться другой возможности и обвинил того в предательстве. Чекисты не сразу поняли, что перед ними псих (хотя могли бы, поскольку после требования «расстрелять» старика-предателя Спиридонов почему добавил «и съесть»), оттого и принялись за несчастного маляра со всем тыловым энтузиазмом. Когда же выяснились истинные обстоятельства исчезновения отряда, на старике уже «висели» новые преступления: юмористический журнал и покраска столовой. Не считая былых «вредительских» подвигов. В общем, по совокупности дали 15 лет. Как метко заметил один из сокамерников старика по КПЗ – «повезло».

– Вот такие дела, – закончил старик. – И пятнадцать лет, как с куста. Но я особо и не рассчитываю живым выйти. Такие сроки – все равно что расстрел.

– А может, все-таки скостят? – сказал Фролов.

Старик криво усмехнулся.

– Такой не скостят. Я на этом деле собаку съел. Да и потом, как этот закончится, новый навесят. Был бы человек, а срок найдется. А скорее всего, и того проще – в лагере в расход и пустят. Ну а у тебя что за беда?

Узнав, что Фролова взяли за то, что он отказался снимать кино, старик уважительно замолчал. Поскольку, видимо, даже в его голове не очень укладывалось, как за какое-то кино можно человека в лагерь упрятать. Одно дело – портрет Сталина, тут диверсия налицо. Покраска немецкой столовой ко дню рождения Геринга – тоже, в общем, понятно. Антисоветский журнал туда же. А вот так, чтоб отказался что-то там снимать и десять лет за здорово живешь, это даже ему казалось диким. Про съемки пропагандистского фильма для немцев Фролов говорить не стал, как не говорил об этом на допросах в НКВД. Об этом знали только невидовцы и Никитин. Но все они, скорее всего, уже сами были на пути в лагеря, так что какая теперь разница?

Диалог со стариком как-то быстро исчерпал себя и больше не возобновлялся. У Фролова не было сил поддерживать разговор, у старика, кажется, больше не было вопросов.

Иногда Фролов косился на соседа справа. Почти все время пути он сидел молча, опустив голову на грудь и даже не кашляя. Однажды он так просидел целый день. Когда его неменяющаяся поза стала вызывать подозрение у окружающих, старик не выдержал. Он легонько ткнул локтем Фролова.

– Глянь-ка, сосед твой там не отмучился, часом?

– Нет, – глухо ответил сосед, услышав вопрос.

– Значит, живой, – удовлетворенно кивнул старик. – Ты уж подавай признаки жизни, что ли…

– А зачем? – спросил сосед, не поднимая головы.

– Труп место занимает, – обстоятельно пояснил старик. – Доедем до пересыльного. Там тебя выкинем. А ты, может, живой еще. Вот тебе и «зачем».

На это сосед ничего не сказал. Но старик уже настроился на разговор.

– Ты сам откуда будешь?

– А тебе к чему?

– А ты не горячись. Мало ли, может, знакомые общие…

– Нет у нас с тобой общих знакомых, – отрезал сосед и, кажется, собрался добавить крепкое словцо, а, может, и два, но передумал.

– А фамилия какая?

– А что тебе до моей фамилии? В следователи записался, что ли? Ну, Кантюков. Успокоился?

– Кантюков, – попробовал на вкус фамилию старик. – Не из тверских будешь? А то знал я одного Кантюкова. В 35-м году за изнасилование сидел. Хороший человек был.

– Тьфу ты! – сплюнул летчик. – Пакость какая.

И добавил, видимо, желая отбиться от нежелательного родства с насильником:

– Не из тверских я. Летчик я. Немцем сбитый.

– Значит, пленный.

– Сам ты пленный. Я в лес ушел. В партизаны.

– За что ж тебя взяли?

– За то что с парашютом выпрыгнул.

– А-а… значит, проявил трусость в боевых условиях.

– Умный ты больно, дед. Трусость… Да меня машина уже не слушалась. Я и направить ее на фрицев не мог. Да и потом у меня, знаешь, сколько вылетов! Я бы мог еще летать. Такие, как я, на вес золота.

– Ага. На вес. То-то я и гляжу, что тебя, как принца, в отдельном вагоне везут.

Летчик хотел было вспылить, но сверкнувшие злым огнем глаза в следующее мгновение потухли и снова слились с серым небритым лицом.

– Это не разобрались покамест, – пробурчал он. – Просто некому было подтвердить, что я партизанил. Отряд разбили. Командир погиб. А потом разберутся.

– Это точно. Разбираются тут быстро.

Но летчик ушел в себя и на старика больше не реагировал.

Сарказм последнего был, в общем, оправдан, но раздражал, поскольку каждый верил в счастливый исход. Кроме надежды, у этих людей ничего и не было. Получалось, что старик отбирал последнее. А взамен давал знание жизни. А кому оно нужно, знание-то это?

– Табачком бы разжиться, – скрипнул старик напоследок и умолк.

Когда поезд встал, стало ясно, что это уже не просто остановка. Это был пересыльный пункт. С улицы доносился лай собак и крики конвойных.

– Сейчас начнут выбрасывать, – прокомментировал происходящее старик и посмотрел на Фролова. – Ты меня держись. Я ушлый. Дурного не посоветую.

Фролов кивнул, хотя не был уверен, что так уж хочет выжить. Сейчас ему казалось, что все пришло к какому-то логическому концу. Всю жизнь он думал, что сможет обрести смысл своего существования в творчестве, в действии, в применении своего таланта. Но теперь он подумал, что, возможно, смысл был именно в его отказе от применения своего таланта, как ни парадоксально это звучало. Ему предложили снять фильм, а он отказался. Как знать. Может, только ради этого он и родился. Жалкая доля секунды, когда от него что-то зависело. Когда мир крутился вокруг него и от него ждал решения. И Фролов это решение принял. Можно сказать, что это стоило ему жизни, но на самом деле до этого мгновения он был никем и ничем. Образно выражаясь. Теперь ему предстояло стать никем и ничем в буквальном смысле – то есть лагерной пылью. Но именно сейчас он ощущал себя чем-то большим, чем он был до того. Он вдруг вспомнил о Невидове и подумал, что чем-то их судьбы оказались схожи. Всю жизнь Фролов был никому не нужен. Ни как человек, ни как художник. Он был нужен ради каких-то целей, которые лично его нисколько не интересовали и достижение которых не делало его незаменимым. Но благодаря им создавалась иллюзия нужности. «Артек», немецкая пропаганда, съемки битвы за Невидово – звенья одной цепи. Но ведь и Невидово интересовало Красную армию или вермахт далеко не в качестве красивой патриархальной деревни или, скажем, уникального уголка природы.

Одним оно было нужно для галочки, другим для плацдарма, третьим для создания мифа, четвертым просто так, на всякий случай. А в сущности само Невидово никого не интересовало. Может быть, поэтому Фролов и принял то роковое решение. Чувствовал родство с этой богом забытой деревней.

Фролов вдруг почему-то вспомнил чаек на крымской скотобойне. И понял, отчего тогда в Крыму так боялся возвращаться туда. Дело было не в ожиревших морских птицах и не в мерзости самой картины, а в той одной чайке, которая прыгала, лавируя между сородичами и прочими обитателями помойки, словно никак не могла взять в толк, что она тут делает. Просто Фролов боялся увидеть ее превращение в одну из этих грязных крикливых тварей. Ему хотелось верить, что она преодолеет соблазн, взмоет в небо и вернется к своим горделивым морским соплеменникам. В самый последний день их пребывания в Ялте Фролов побежал на пляж. Попрощаться с морем, как сказала мама. Ночью был шторм. Погода была ветреной, и пляж был пуст. Не было даже украинской семьи, которая проводила на берегу дни напролет. Саша немного побродил вдоль пляжа и уже собрался возвращаться обратно, как вдруг что-то зацепило его глаз. В метрах двадцати от берега на волнах качалось что-то белое. Сначала Саша подумал, что это медуза (иногда к пляжу прибивало больших мертвых медуз), но спустя какое-то время волны поднесли качающийся предмет ближе. Саша напряг зрение, и сердце его учащенно забилось – это была мертвая чайка. Та ли это была чайка или какая-то другая, сама она умерла или ее подстрелил кто-то, этого Саша понять не мог. Возможно, это была та самая чайка. Возможно, вернувшись в море, она снова оказалась чужой. Теперь для своих. Возможно, те ее заклевали. А может, она вернулась и вдруг поняла бессмысленность своего парения – ведь добывать рыбу сложнее, чем прыгать по помойке, где тебя ждет все готовое. Утратив жизненные ориентиры, она просто умерла от разрыва сердца.

После пересыльного пункта арестованных рассортировали. Как ни старался Фролов держаться за старика, но упустил его из виду. Того, видимо, направили в другой лагерь. А Фролова вместе с другими арестованными снова рассадили по вагонам и пустили дальше – теперь уже совсем на Север. К морю. В вагоне Фролов заметил летчика и подобрался ближе. У него вдруг созрел вопрос, который показался ему важнее всех прочих.

– Вы простите, – преодолев очередной приступ режущего горла кашля, обратился Фролов. – Если вы летчик, значит, знаете фигуры высшего пилотажа.

– Допустим, – хмуро ответил летчик.

– А скажите… какой смысл в них?

– Смысл? – удивился летчик.

– Ну да. Есть ли в них какой-то практический смысл. Ну вот, всякие там бочки, петли Нестерова, что там еще…

– Практический?

Летчик пожал плечами.

– Теоретически, конечно, можно попытаться совершать вираж и, например, попробовать зайти к противнику с хвоста… Или просто оторваться от преследования… Но на самом деле…

Летчик вдруг задумался и поскреб небритый подбородок.

– На самом деле смысла никакого нет, – решительно сказал он. – Это просто красиво. Сложно и красиво. Говорит об уровне мастерства летчика, но…

Летчик вдруг мотнул головой и бросил предложение на полуслове.

«Вот оно!» – мысленно воскликнул Фролов.

Все дело было в этом чертовом зазоре между уникальностью и нужностью. Хотелось и того и другого. Хотелось посредством первого обрести второе. А посредством второго ощутить первое. Но не получалось!

Всю свою жизнь он мечтал проявить свою неповторимость, но она же и становилась помехой на пути к нужности. Выбиваясь из общего строя, он тут же оказывался, образно говоря, перед этим самым строем в роли провинившегося. Как тогда в гимназии. Какая уж тут нужность! Но вот теперь он заставил себя принять роковое решение, стоившее ему свободы, а возможно, и жизни, и на долю секунду он ощутил свою нужность, а с ней свое «я». Но за этим мгновенно последовало слияние с противоположной стороной бодро марширующей реальности – он потерял и свое «я», и тем более нужность, превратившись в одного из миллионов ээков. То есть стал лагерной пылью. Ничем. Никем. И теперь оставался лишь один вопрос – а стоило ли оно того? Теперь это уже не проверить. Если, конечно, не попытаться утешить себя простой мыслью, что своим отказом он кому-то спас жизнь (не из невидовцев, конечно, а из солдат).

Через пару дней эшелон доставил заключенных к самому краю Большой земли. Дальше было ледяное Северное море. Зэков выгрузили из теплушек и собрали на небольшой запорошенной снегом пристани, куда вскоре должна была подойти баржа. Баржа, которая повезет их еще дальше – на острова, в лагеря, откуда, возможно, уже не будет возврата.

Неожиданно раздался окрик «Поберегись!» Охранники дулами винтовок оттеснили зэков, чтобы дать проехать к пристани грузовику. Тот, тарахтя, остановился прямо перед строем заключенных. Откинув брезентовый верх, водитель грузовика и сидевшие до того в кузове люди, нацепив рукавицы, принялись разгружать машину. Громко матерясь, они осторожно спускали на землю огромные стекла – видимо, для лагерных нужд. В какой-то момент они остановились, пытаясь перехватить неудобные края, и вдруг весь строй заключенных, включая Фролова, отразился в этом необычном «зеркале». Показалось ли Фролову, что что-то странное было в этих и без того омертвелых и заиндевевших лицах? И в его лице в том числе.

Грузчики, ухватив наконец непослушное стекло, двинулись дальше и картина в секунду исчезла, как нелепое видение.

Краем глаза Фролов заметил в небе какое-то движение. Он поднял глаза и улыбнулся. Это была чайка. Она кружила на месте, словно приветствовала Фролова. Словно это была та самая чайка из детства, выжившая и долетевшая до края планеты. И края его, Фролова, жизни. С юга на север.

Обветренная кожа губ треснула от внезапной улыбки и заныла.

– Это смерть, – сказал летчик, глядя на свинцовые водные просторы.

– Это чайка, – сказал Фролов, щурясь от бьющего в глаза ледяного ветра.

– Что? – недовольно поморщился летчик.

Фролов ничего не ответил. Только поежился. Затем опустил голову, пряча треснувшие губы в ворот пропотевшего свитера.

Чайка нырнула к водной глади, затем воспарила к небу и, мерно качая крыльями, понеслась куда-то к горизонту.

Примечания

1

Дальше некуда (нем.).

2

Пятнадцать минут и ни минутой больше. Кто опоздает, будет немедленно отправлен домой (нем.).

3

Площадь Радио (нем.).

4

Что это означает? (нем.)

5

Невидимая или Неувиденная или что-то вроде того (нем.).

6

Лучшего названия и не придумать (нем.).

7

Умер (нем.).

8

Ну, хорошо (нем.).

9

Что они говорят? (нем.)

10

Кажется, что хозяин дома – алкоголик (нем.).

11

Ерунда! Немного водки не помешает. Я и сам не прочь (нем.).

12

Что они хотят? (нем.)

13

Приглашают к себе, если герр лейтенант желает напиться до чертиков (нем.).

14

Одну минуточку. Кто ответственный за радиотрансляцию? (нем.)

15

Очень хорошо. Так держать (нем.).

16

Unseen (англ.) – невидимый.

17

Нифеля – отходы от вываренного чая; бегуны – вши (вор. жаргон).

18

Эй, гладиаторы! Заканчивайте! (нем.)

19

Деревья зеленые, солнце светит, дом красивый (нем.).

20

Что они делали? (идиш).

21

Спали… я думаю, они дезертиры (идиш).

22

У тебя глаз нет? Они от Михалюка (идиш).

23

Говори на идише, если еврей (идиш).

24

Вот придурок (идиш).

Content

Всеволод Бенигсен
Чакра Фролова

Часть первая Невидово

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Часть вторая Бегство

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Глава 43

Глава 44

Глава 45

Глава 46

Глава 47

Глава 48

Глава 49

Глава 50

Глава 51

Глава 52

Часть третья И снова Невидово

Глава 53

Глава 54

Глава 55

Глава 56

Примечания