Наталья Дубина

ИНСТАЛЛЯЦИЯ

Экскурсия по неизвестному музею

Короткий зал

Тихая история

Директор одной школы по невнимательности каждый день уносил из школы цветы в горшках. А из дома каждое утро случайно забирал в школу мягкие тапочки. Поэтому в его школе всегда было тихо, а дома директору легко дышалось.

Дедов Морозов не бывает

— Не бывает! — противным голосом горланил Витька. — А Дедов Морозов не бывает! Не бывает! А Дедов Морозов не бывает! Не бывает Дедов Морозов! Дедов Морозов не…

— Не верю я тебе, не верю! — плаксиво сказал Дед Мороз.

Полезное свойство

Жил-был мальчик. Он умел шевелить ушами. А однажды он пошевелил руками.

— Надо же, он и руками шевелить может! — удивились все.

Смешной зал

Не люблю!

Кто что не любит, а я не люблю дырки в носках. Как увижу, сразу зашиваю. Даже иголку с ниткой с собой всегда ношу — вдруг на ком-то носки дырявые увижу!

А тут на днях папа ко мне подошёл и говорит:

— Ты зачем мои носки зашила?

— Там дырки были.

— Но это же были новые носки! — негодовал папа.

— Всё равно, — говорю, — дырявые.

Папа стал тогда совсем свирепым. Раскраснелся, закричал:

— Ну сколько раз повторять, что это не дырки, а входные отверстия! При помощи которых носок, — папа потряс передо мной зашитым носком, — надевается на ногу! — папа показал босую ступню. — Почему ты их постоянно зашиваешь?!

Почему, почему… Потому что не люблю дырки в носках, и всё тут.

Один дома

Дома я остался один. Я не из пугливых, но немного волновался. Даже суп не стал есть, который мама на плите оставила. Мне всё время казалось: сейчас кто-то позвонит в дверь, я тут же открою, и нас начнут грабить.

И в дверь позвонили. Я спрашиваю:

— Кто там?

А мне отвечают странным голосом:

— Открывай.

Я так и застыл на месте.

— Не могу, — говорю я. — Я ещё суп не ел.

Развернулся и пошёл на кухню. Тоже странно так пошёл, ноги у меня сгибаться перестали.

И лицо одеревенело. Я автоматически включил плиту, сам не заметил, как съел три миски супа — так разволновался. Пока я ел, в дверь всё звонили и звонили.

Я подошёл и ещё раз спросил:

— Кто там?

А мне ещё более странным голосом отвечают:

— Открывай.

Я открыл. Папа, не разуваясь, отправился на кухню и там съел три миски супа подряд. Наверное, так разволновался.

Вопросы ударения

Одна девочка говорила, что она не дЕвочка, а девОчка.

— Конечно, — соглашался её папа, — ты моя дочка.

— Да не дочка! — сердилась девочка. — А девОчка!

— Двоечка? Что ещё за двоечка? — спросила мама. — По какому предмету?

— Да не двоечка!!! — свирепела девочка. — А девОчка! Ударение на «О»!!!

— Да погоди ты… — недовольно сказал папа и махнул рукой на брата. — Я ещё к «мальчИку» не привык…

Упрямая единица

У меня проблема с единицами. Вместо них получаются двойки, тройки, четвёрки… Родители сперва думали — пройдёт. Но я уже в старшей школе, а с единицами так и не сладил. Знаете, это очень обидно. Я не могу правильно написать свой год рождения, потому что он начинается с этой цифры. Не умею подписывать индексы на конвертах — в них обязательно попадаются единицы! Но самое обидное — то, что вместо одной буханки хлеба я покупаю девять, вместо одной пачки макарон — несколько… Когда мне разрешили завести щенка, и я принёс в дом пятерых, родители не выдержали.

Они отвели меня в центр, где лечат от заикания, и спросили:

— Вы от цифрового заикания лечите?

— Лечим, лечим! — говорят.

И отправили меня к доктору.

Тот дал мне листочек и сказал:

— Так-с… Возьми ручку и напиши… Букву «О».

Я написал.

— Великолепно! — сказал доктор. — Теперь буковку «Д»… Ага. Букву «И»… «Н».

Я написал всё это, и доктор светился от радости.

— Вот видишь! — сказал он. — Получилось!

— Что получилось? — не понял я.

— А ты прочитай!

Я посмотрел на листочек и прочитал:

— Два.

— Что-что? — переспросил доктор.

— Семь, — прочитал я ещё раз.

Доктор нервно заходил по кабинету. А потом сказал:

— Вот что. Я выпишу тебе капли.

И на рецепте размашисто написал: «Принимать по одной капле один раз в день».

Теперь уж я точно вылечусь!

Скажите, пожалуйста…

Однажды у Лёши брали интервью.

— Можно взять у тебя интервью? — спросил корреспондент.

— УУУ… — сказал Лёша.

— Как дела? — спросил корреспондент.

— УУУ… — сказал Лёша.

— Ты будешь отвечать на вопросы? — рассердился корреспондент.

— МММ… — промычал Лёша.

— Да кто ты вообще такой? — спросил корреспондент.

— Ага, — сказал Лёша и ушёл.

Послушный папа

Сашке было интересно, что там, по телевизору, показывают. Он попросил:

— Папа, включи телевизор!

Папа включил. По телевизору было неинтересное. Сашке тут же расхотелось его смотреть.

— Папа, выключи телевизор! — сказал Сашка.

Папа выключил.

Сашка залез на диван и сел рядом с папой.

— Папа, ложись на пол, я буду на диване один сидеть!

Папа лёг на пол. Сашке нравилось, что папа так его слушается.

И Сашка радостно закричал:

— Папа, встань!

Папа встал.

— Папа, сядь!

Папа сел.

— Папа, помаши руками! Как птица!

Папа помахал.

Что-то у Сашки больше ничего не придумывалось, о чём бы попросить папу.

— Папа, включи телевизор! — сказал он.

Папа включил телевизор и повернулся к Сашке:

— Вот видишь, как я тебя слушаюсь. Теперь твоя очередь. Иди мой руки!

Наконец-то!

Сегодня из долгой поездки возвращается Лёшкина мама.

Папа отправился за ней на вокзал.

Лёшка с утра не находит себе места.

Он час смотрел в окно, а мама всё не идёт.

Он тщательно умылся, почистил зубы и даже шею помыл.

А мамы всё нет.

Лёшка сложил разбросанные книжки ровной стопочкой. Убрал в шкаф игрушки.

А мама всё не появляется.

Лёшка достал веник и немного повозил им по полу.

А мама всё не приезжает!

Ждать стало невозможно, и Лёшка решил повторить всё сначала…

Он зачерпнул немного земли из цветочного горшка и размазал грязь по лицу и шее.

Разбросал по полу книжки.

Достал обратно все игрушки, высоко подбрасывая каждую в воздух.

Разорвал несколько листочков.

Направился в ванную и вдруг услышал, как поворачивается ключ в замке…

Ура, мама вернулась!

Ночная прогулка

Шурику не спалось. Он, босиком и в пижаме, подошёл к маме и прошептал:

— Мам… гулять что-то охота.

Мама повернулась к нему и сказала:

— Иди, Шурик, погуляй.

— Но ведь поздно уже. Ночь на дворе, скоро утро. Ты будешь беспокоиться…

— А ты подушек под оделяло засунь, — сказала мама и зевнула. — Я буду думать, что ты спишь.

Шурик переступил с ноги на ногу:

— А можно, я через окно полезу?

— Лезь, Шурик, лезь. Только не забудь цветы под окном вытоптать…

— Может, мне ещё синяк посадить?

— Можно и синяк, — согласилась мама. — Подерись там с кем-нибудь.

Шурик шмыгнул носом:

— Ну так… я пойду?

— Куда? — удивлённо спросила мама.

— Гулять…

— Три часа ночи, Шурик! Ну-ка, марш в кровать, и не морочь мне голову!

Шурик заморгал, потом улёгся рядом с мамой и сонным голосом сказал:

— Ну и ладно… А синяк у меня и так есть…

Маленький великий человек

Обычно около восьми вечера для Альки наступало время собственного величия. Вот и сейчас на часах было восемь, и Алька ласково зашептал:

«И в школу я сходил. И пятёрку получил. И первоклассника от его одноклассника защитил, и семиклассника от третьеклассницы… — тут он задумался и добавил: — Позавтракал. Уроки сделал. К бабушке в гости зашёл, — тут он снова задумался и снова добавил: — Умылся. Телевизор не смотрел. С сестрой не дрался. Не плевал в директора… — и напоследок, счастливо выдохнув, шепнул: — Кровать застелил…»

И так от всего этого стало ему хорошо! Будто он вверх взлетел — под потолок, или ещё выше! Будто тепло разлилось между рёбрами, так ему стало хорошо.

Тут в комнату зашла мама и сердито сказала:

— Алька! Опять не вынес мусор! Опять кошку за хвост таскал! Опять папе газету продырявил!

— Ах, мама, — сказал Алька, блаженно улыбаясь. — Великим людям позволено всё!

В гости

Сенька свесился с балкона и кричит:

— Витька-а-а! Иди сюда! Я тебе дверь открою!

— Зачем? — кричит Витька.

— Низачем! — кричит Сенька. — Просто так иди! Ногами!

— Зачем идти просто так? — кричит снизу Витька. — Просто так я могу и здесь постоять! Просто так я много чего могу!

— Я что-нибудь придумаю! — кричит Сенька. — Чтобы не просто так!

— Придумывай!

Сенька думал на балконе, а Витька стоял внизу и ждал.

— Придумал? — кричит Витька.

— Пока не придумал! Почему не хочешь идти просто так? Раньше ходил!

Витька задумался, кричать или не кричать это на всю улицу, и решился:

— Меня мама ругает! За бессмысленное хождение по гостям! Если будет смысл, я пойду!

— У меня варенье есть! — крикнул Сенька.

— Так бы и сказал! — сказал Витька и пошёл к Сеньке в гости.

И весь двор пошёл.

Потому что смысл — хорошая штука!

Зал мистики

Закрытые двери

Этой ночью я поверил в них.

Было слишком рано, я спал, но даже сквозь сон чувствовал их полупрозрачное присутствие. Они не забрали ничего, просто молча побыли и исчезли. Иногда я на секунду просыпался, но видел только, как горит маленький ночник, воткнутый в розетку.

Это их не испугало.

На улицах пустынно и холодно.

Ещё рано — шесть утра. Я дышу паром, а папа говорит:

— Не отставай.

Я стараюсь бежать быстрее, но сворачиваю на траву. Она покрыта инеем. Если оглянуться назад, будут видны мои следы. Но я не оглядываюсь. Я закрываю глаза и вдыхаю морозный воздух.

В кармане спортивных брюк звенят монеты и ключи. Я стараюсь придерживать их рукой, но так бежать неудобно. Папа недовольно оглядывается на меня и машет рукой:

— Давай, давай.

Папа замедляет шаг, чтобы я смог догнать. Я приближаюсь, осторожно смотрю на него и думаю — говорить или нет? Папа сосредоточен и смотрит только вперёд. Конечно, не нужно. Одной ногой я бегу по асфальтовой дороге, а другой делаю одноногие следы на заиндевевшей траве. Скоро взойдёт солнце, растопит иней, и никто ничего не увидит — ну и пусть.

— Они приходили ночью, — всё-таки говорю я.

— Глупости, — говорит папа.

— Ты даже не хочешь узнать, кто?

— Не выдумывай.

— И всё-таки они были, — не унимаюсь я.

Мы бежим мимо дворника, который сметает с чистого асфальта воздух.

— Дверь на двух замках, — говорит папа. — Никто не может пробраться. Они что-нибудь забрали?

— Меня, — почему-то говорю я.

Дальше мы бежим в тяжёлом молчании. Забегаем в парк, я подпрыгиваю до высоких веток. Папа недоволен, но ничего не говорит.

На обратном пути я стараюсь бежать по своим следам, но их уже не видно.

— Мы можем не бегать, — слегка задыхаясь, говорю я. — Мамы не будет ещё месяц. Никто не проверит.

— Нужно уметь убегать, — говорит папа.

Наверное, шутит. Он хорошо умеет скрывать шутки за серьёзностью.

В классе на уроке я увидел звезду. Размером с мою ладонь, не больше. Она приближалась ко мне по воздуху — медленно, будто стараясь не напугать. Больше никто её не видел. Звезда пролетела прямо сквозь Машу Слинкину, но та даже не шелохнулась. Я подтолкнул звезду плечом, и на рубашке остался выгоревший, будто от летнего солнца, след. Я приподнялся и подтолкнул звезду головой.

Маме нравится, когда летом у меня светлеют волосы.

— Ильцев! — крикнула учительница, и спокойно, почти ласково добавила: — Выйди из класса.

Я вышел, а звезда осталась там, внутри.

Наверное, теперь так будет всегда — я буду где-то ещё.

Я потоптался перед дверью и вышел на улицу.

На самых последних ступеньках длинной лестницы в парке стоял мальчик. Он был так далеко, что казался тонким, почти прозрачным. Я почему-то кивнул ему, а он улыбнулся. Не знаю, как я смог разглядеть это. Небо было затянуто облаками, одни выше, другие ниже — и все плыли в разные стороны. Я зачерпнул немного песка, поднял высоко руку и, зажмурившись, рассеивал его по ветру.

— Ты видел звезду и теперь должен уйти, — сказал мальчик.

Он стоял рядом, непонятно радостный, с хитрым прищуром глаз. Он присел, зачерпнул немного песка и высыпал его в карман.

Я внезапно чихнул и потёр кулаком нос.

Мальчик улыбнулся и сказал:

— Будь здоров. Ты пойдёшь со мной.

Я шмыгнул носом и спросил:

— Можно будет вернуться?

— Нет, — сказал мальчик.

— Но мне бы хотелось, — признался я.

— Мне тоже. Ты можешь остаться.

Я могу остаться, но у меня нет выбора. Мы помолчали, я неразборчиво огляделся.

— Они приходили этой ночью, — доверчиво сказал я.

— Так всегда бывает, — ответил мальчик.

Морозное утро, и мы бежим.

По бокам нашей дороги, узкой беговой тропинки — бетонные плиты, но скоро дорога закончится.

— Вперёд, вперёд! — кричит мальчик, и я мчу как можно скорее.

Я подпрыгиваю, пытаясь дотянуться до верхушки бетонной плиты, но мне не достать.

— Нужно уметь убегать? — усмехаюсь я.

Мальчик беспокойно смотрит на меня.

— Дурак, — говорит он. — Нужно уметь приближаться.

В кармане моих брюк звенят монеты и ключи. Ключи — от дома, монеты — на обед в столовой. Я придерживаю их рукой, но так бежать неудобно. Тогда я вытаскиваю их из кармана и бросаю в стену. Она тут же исчезает. Мальчик останавливается, переводит дыхание и как-то завистливо смотрит на меня.

Вокруг нас — необитаемая пустота. Мне кажется, что теперь я могу всё. Бежать со скоростью света. Уходить и возвращаться. Сколько угодно.

— Мы должны найти тех, кто приходил ночью? — спрашиваю я.

— Это был я, — говорит мальчик. — Куда ты хочешь пойти?

— А куда можно?

— Всюду.

Я присаживаюсь на корточки, беру небольшую ветку и вывожу на земле непонятные мне знаки.

Мальчик молчит и смотрит, как я рисую.

— Значит, мы можем проходить сквозь закрытые двери? — говорю я.

— Конечно.

Я поднимаюсь, мальчик превращается в звезду и садится мне на выгоревшее плечо.

Но мы не идём назад.

Мы снова бежим вперёд, вокруг планеты, чтобы вернуться с другой стороны.

Тяжёлый урок

Димка ненавидел сочинения. И Славка ненавидел. И Лена с первой парты их тоже терпеть не могла. И Лена со второй парты сочинения на дух не переносила. Весь класс был против сочинения, и только одна жалкая училка — за.

Двадцать пять против одной.

— Извините, я опоздал…

Двадцать шесть против одной.

Учительница выводила на доске тему, а все двадцать шесть умножить на два глаз прожигали её со спины.

«Как я…» — написала учительница, и хвост от буквы я пополз вниз, и сама учительница медленно съехала на пол.

— Круто, — сказал Димка. — В этот раз она до буквы «Я» добралась.

Учительница была стойкая. В первый раз класс её выключили ещё на слове «сочинение». Через месяц она добралась до доски. Потом выводила по полбуквы. Все боялись, что скоро она совсем натренируется и напишет тему запросто, одной левой. И жги её — не жги, всё будет без толку.

А пока что — выключили на сорок минут, и радуйтесь себе.

Кто-то запел, а кто-то влез на парту.

Но раздался непонятный шорох, и учительница сначала села, а потом медленно поднялась, опираясь о стену.

Она сглотнула и сказала замогильным голосом:

— Помогаю по дому.

— Чего? — переспросил класс.

Учительница кивнула, с трудом повернулась к доске и стала дописывать: «помогаю по дому».

— Псих-атака! Псих-атака! — кричали наперебой ученики.

Для псих-атаки надо было троим ученикам выползти к доске, ещё троим присесть, остальным стоять.

Трое мальчишек плюхнулись на пол и поползли.

Двадцать шесть против одной.

Вторая четверть.

Первый урок.

Век, год, день недели.

— Аааа!!! — вдруг закричал с пола Женька. — Я сдвинуться не могу! Я не могу… — он замолчал и только жалко дёргался.

Когда перед ним возник листочек и ручка, он попытался отключить своё сознание, но кто-то поставил блокировку.

— Помогаю по дому! — величественно крикнула учительница. — Как я помогаю по дому!

Двадцать шесть рук помимо воли записали тему сочинения в тетради.

В двадцати шести головах включился мыслительный процесс. Он оказался таким неожиданным для заряженной атмосферы класса, что задрожали стёкла.

Двадцать шесть…

— Извините, я опоздал, меня мама заставила по дому помогать…

Двадцать шесть учеников опомнились и посмотрели вперёд, на учительницу.

Двадцать семь умножить на два глаз прожигали её сознание вплоть до позавчерашней памяти.

Учительница стала стирать тему с доски, а потом аккуратно села на пол и отключилась.

На всякий случай класс поставил вокруг неё несколько дополнительных барьеров.

Класс ненавидел сочинения.

Класс обожал диктанты.

Неужели это так сложно понять?!

Всё готово. Диктуй, Димка!

Вагон

Поезд метро остановился так резко, что не все устояли на ногах. Было темно, по краям туннеля тянулись железобетонные стены. В вагоне стало необычайно тихо. У кого-то заиграла и тут же затихла музыка на мобильном. Сначала все молчали, а потом заговорили, но так, чтобы не пугать образовавшуюся тишину — почти шёпотом. Через пять минут все заоглядывались, через десять кто-то предложил попробовать открыть двери, но вагон дернулся и снова остановился. Люди замолчали.

В вагоне было многолюдно, поэтому не сразу было понятно, откуда идёт звук.

— Пип, пип, пип, — произнёс кто-то детским голосом. И ещё настойчивей: — Пип. Пип. Пип. Настройка. Встройка. Контакт. Точка. Ожидание.

Наконец все увидели его. Он сидел на местах «Для инвалидов и пассажиров с детьми» — мальчик лет десяти. Светлые волосы, зелёная курточка, на коленях рюкзак, смотрит в пол.

— Пип, пип. — в пол сказал мальчик. — Ожидание.

Первой опомнилась большая тётенька очень предпенсионного возраста, которая стояла недалеко от мальчика.

— Ребёнок, — властно сказала она. — Уступи место.

Мужчина, который стоял рядом, нервно повёл плечом.

— Что же вы только сейчас опомнились? — спросил он.

Тётенька задумалась, но смогла сказать только:

— Не вмешивайтесь не в своё дело.

Мальчик посмотрел на тётеньку и неторопливо передал ей рюкзак. Женщина молча забрала его и оттиснулась к дальней площадке вагона.

Мальчик посмотрел на стоявшего рядом мужчину и сказал:

— Контакт. Начало. Будет, будет расти трава на земле, трава на солнце. Будет, будет расти трава на земле, трава на солнце.

— Припадочный, — сказал кто-то.

И тут же погас свет. Железобетонные конструкции по бокам туннеля стали со скрежетом вытягиваться вверх.

— Будет… будет… — слышалось сквозь скрежет. — Будет… будет…

Какая-то девушка уткнулась к парню в курточку и всхлипнула. Парень занервничал:

— Ну начинается.

— Хочу домой, — сказала девушка.

— Ну что ты, вдруг что, так сразу домой? — спросил парень.

— Хочу домой, — всхлипнула девушка. — Хочу домой…

Мальчик положил руку ей на ладонь и тут же сделал шаг назад. Будто невзначай, он дотронулся ещё до кого-то из вагона.

— Всё нормально? — забеспокоился парень. — У тебя не поднялась температура? Кто-нибудь — у кого-то есть градусник? Скорее!

Электронный градусник показал, что с такой высокой температурой не живут. Девушка помотала головой и сказала:

— Да всё нормально.

Железобетонные конструкции распрямились, в вагон полился свет. Раздались громкие щелчки, вагон отделился от состава и медленно поплыл вверх. Он поднялся над освещённым солнцем городом, над деревьями, над людьми, над сверкающей рекой, над зданиями, над жизнью, надо всем.

— Будет, будет, — сказал мальчик. — Будет, будет расти трава на земле, трава на солнце.

— Давайте выкинем его в окошко, — предложил мужчина.

— Грохнетесь, — коротко сказал мальчик и дотронулся до мужчины. — Будет, будет расти трава на земле, трава на солнце.

— Будет, — сказал мужчина. — Будет.

— Контакт, — сказал мальчик. — Установление. Переход. Стадия, стадия.

Люди внизу чувствовали, что вагон как будто раскалён, от него разило жаром, и все не сводили с него глаз. А внутри сидели первые жители Солнца, не боящиеся ни огня, ни лавы, ни нового.

— Будет, будет расти трава на земле, трава на солнце, — хором говорили они, и вагон рывками двигался вверх.

Зал с ПВА

Открытие века

— А знаете, что можно делать с клеем ПВА? — спросила Маша. — Можно наливать его в колпачок… А потом переливать в бутылочку… А потом обратно в колпачок…

Так наконец-то был изобретён вечный двигатель на клеевой основе!

ПВА

Как-то Маша стала повторять только одну фразу:

— Дайте, пожалуйста, мне клей ПВА! Дайте, пожалуйста, мне клей ПВА! Дайте, пожалуйста, мне клей ПВА!

Все смотрели на неё и ничего не понимали. А Маша злилась и повторяла:

— Дайте, пожалуйста, мне клей ПВА! Дайте, пожалуйста, мне клей ПВА! Дайте, пожалуйста, мне клей ПВА!

Люди разводили руками. А Маша не унималась:

— Дайте, пожалуйста, мне клей ПВА! Дайте, пожалуйста, мне клей ПВА! Дайте, пожалуйста, мне клей ПВА!

Кто-то не выдержал и закричал:

— Дайте, пожалуйста, ей клей ПВА! Дайте, пожалуйста, ей клей ПВА! Дайте, пожалуйста, ей клей ПВА!

— Да, — сказала Маша. — И заклейте мне рот.

Жилой зал

В углу

Я уже полчаса стоял в углу, когда увидел на обоях мальчика. Его лицо сложилось из штришков и чёрточек, и было таким настоящим, что я присвистнул. Как это я его раньше не замечал? Мальчик смотрел на меня по-дружески и, кажется, подмигивал. И я подмигнул. Тут в комнату вошёл папа и окликнул меня.

— Чего? — недовольно спросил я.

— Ну что, ты всё понял? Осознал свою вину?

— Нет совсем, — сказал я. — Я ещё постою.

Папа пожал плечами и сказал:

— Как хочешь, — и ушёл на кухню.

А я снова повернулся к мальчику, но его уже не было. Как я ни всматривался в рисунок на обоях, но так и не смог найти его лицо.

Убежал он, наверное.

Я его подожду.

Вдруг вернётся…

Тихий ход

Я ехал в поезде и слушал, как стучат колёса:

«Маленько-помаленьку, маленько-помаленьку, маленько-помаленьку»…

И так весь день! Я спросил у папы, почему мы движемся маленько-помаленьку, и он сказал: «Так надо».

Но ведь мы никуда не приедем, если помаленьку! Быстрее надо!

Поэтому, когда никто не видел, я шепнул поезду:

— Ты давай поскорее, а?

Сначала ничего не поменялось. Но когда я проснулся среди ночи, то поезд нёсся как сумасшедший. И я услышал другое:

«Догнать-перегнать! Догнать-перегнать! Догнать-перегнать!»

Я успокоился, беззвучно прошептал: «Спасибо», и снова стал засыпать. Маленько-помаленьку…

Пять минут до…

Мы с родителями ехали в полупустой электричке уже полчаса. Дорога была неблизкой, и я скучал. Рядом со мной сидел незнакомый мальчишка и, похоже, на кого-то дулся. Я решил завести разговор.

— Ты где живёшь? — спросил я.

— Там, — резко сказал мальчишка и неопределённо махнул рукой.

— Я тоже там, — сказал я.

— Хватит врать.

— Я не вру. Ты чего такой злой?

— Я не злой, — недовольно сказал сосед, — я пасмурный.

— Почему?

— Отвали, — сказал мальчишка и отвернулся.

Я обиделся и пересел. А он посмотрел на это и тоже пересел ко мне.

— Тебе чего? — спрашиваю.

— Отвали, — говорит мальчишка.

Я пожал плечами и стал смотреть в окно. А мальчишка — на часы.

— Ещё пять минут, — сердито сказал он. — Будешь ждать?

— До чего?

— До хорошего настроения, — процедил мальчишка.

— Подожду…

И мы стали смотреть на часы: я и он. А когда прошло пять минут, сосед улыбнулся и сказал:

— Привет! Тебя как зовут?

Разъяснения

Мама сказала, что сегодня — день летнего солнцестояния. Интересный день какой! Наверное, в этот день солнце не гуляет по небу туда-сюда, а стоит на месте и наблюдает за нами.

Чтобы солнцу было легче, я решил ему всё объяснять.

Я задирал голову вверх и громко кричал о том, что я делаю.

— Я ем! — кричал я солнцу.

— Я пошёл к бабушке!

— Я всё ещё иду к бабушке!

— Бабушку я не нашёл!

— Бабушка сама нашла меня!

— Я залезаю на дерево!

— Я немного порвал футболку!

— Папа меня ругает ни за что!

— Папа говорит, что есть за что!

— Я читаю!

— Всё, почитал!

— Я нехотя мою руки!

— Я снова ем!

— Я не могу доесть!

Я обо всём кричал солнцу, даже по мелочам.

А вечером, когда взошла луна, я, уставший, молча сидел на диване и слушал, как мама поёт грустную песню. Как здорово, когда ничего никому не надо объяснять!

«Я взошла!» — вдруг сказала мне луна…

Внизу

Один мальчик ходил себе по облакам. Ходил-ходил… ходил-ходил… Надоело ему.

Решил ходить по летящим самолётам. Шёл-шёл по самолётам… шёл-шёл… Все самолёты были какими-то одинаковыми. И идти по ним было одинаково.

Тогда мальчик решил гулять по верхушкам деревьев! Гулял-гулял… гулял-гулял… Было сложно так гулять, потому что верхушки деревьев щекотали пятки. Сначала было смешно, а потом — хоть плачь. Слишком уж щекотно.

Мальчик придумал путешествовать по головам жирафов! Путешествовал-путешествовал… путешествовал-путешествовал… Головы жирафов были мягкими, почти как облака, и не щекотались. Но мальчик понял, что головы жирафов очень маленькие, и долго по ним путешествовать не получается. А получается — одна нога здесь, на одном жирафе, а другой уже надо на следующего жирафа переступать.

И тогда мальчик прыгнул на землю и пошёл по ней! Немного щекоталась трава, но куда меньше, чем деревья. Роса намочила ноги. Ветерок принёс откуда-то запах свежего хлеба.

Мальчик посмотрел вверх. Были видны и облака, и самолёты, и верхушки деревьев. И всё отсюда, снизу, казалось таким красивым! Можно было не гулять, не бежать, не путешествовать, а просто стоять и смотреть.

А жираф склонил голову к мальчику и тепло подышал в лицо.

Всю жизнь

Витка и Валик стояли у окна и смотрели, как падает вечерний снег. Витка влезла с ногами на подоконник, встала в полный рост и уткнулась носом в стекло. Она слегка склонила голову набок, посмотрела на Валика и хитро улыбнулась:

— Спорим, мы будем стоять тут всю жизнь и смотреть, как падает снег?

— Спорим, — кивнул Валик. — Ни за что не будем. Сейчас досмотрим и уйдём.

В комнате замигала и погасла лампочка. Стало темно и почему-то тихо.

— Как же мы досмотрим, — шепнула Витка. — Когда он всё не заканчивается и не заканчивается.

Валик повозил пальцем по стеклу, собирая капли:

— Подумаешь. Закончится когда-нибудь.

— Когда? — грустно спросила Витка и отвернулась.

Валик взглянул на Витку. Она казалась похожей на скульптуру, какую-нибудь «Девочку в окне, глядящую на снег», вечную, неподвижную и настоящую. А потом снова стал смотреть в окно. Совсем близко подлетали снежинки, разные — большие и маленькие, детские и взрослые, красивые и просто…

— Не знаю, — пожал плечами Валик. — Наверное, никогда.

— Вот видишь, — сказала Витка и шумно спрыгнула на пол. — А ты ещё спорил.

Красивый зал

Конечная история

Разными бывают короли. Один суровый, другой добрый, третий злой. Люди разные, и короли разные. Как кого воспитали, такой он и король. Одинаковых не бывает. Наш король был перемазан красками. Потому о нём можно сказать — задумчивый. Он макал кисточку в бутылёк с краской, задумывался надолго, и, погружаясь в мысли, случайно тыкал кисточкой то в нос, то в седую бороду, то в ухо, то разрисовывал ладони. А когда спохватывался, вытирался сухой салфеткой, вздыхал, и вновь принимался разрисовывать глиняную фигурку. Никто не прерывал его занятие. Потому о нём можно сказать — одинокий король. Даже слуги у него были приходящими. Приходящими днём, и уходящими вечером. Король вздохнул, посмотрел на фигурку, прищурился и снова взялся за работу. Много красного. И жёлтый, жёлтый! Добавить жёлтого к красному — получится оранжевый. Жёлтый поверх оранжевого — жёлтый. Тут завитушку. Здесь стрелку. И чёрным глаза. От усердия король высовывал кончик языка. Король работал до поздней ночи. Утром завтракал. И ближе к обеду выходил на королевский двор. Аккуратно раскладывал фигурки на деревянном столике, включал весёлую музыку и встречал людей. Двор наполнялся шумом. Глиняные королевские драконы — красно-оранжево-жёлтые — растопырив крылья, разлетались по новым хозяевам. И продавались по одному в каждые руки, не больше. А умытый от краски король светился, как утреннее солнце.

И тут, наверное, история и закончилась бы. Если бы не мальчик. Мальчик — очень низенький, такой, что королю его не было видно. Народ ухал и расхваливал фигурки, а мальчик сначала пробирался сквозь толпу, а потом встал у стола и только отшагивал, когда толпа напирала.

— Дракона… — говорил мальчик. — Дракона… Пожалуйста.

Никто не слышал мальчика. Да и сам мальчик говорил так тихо, что не слышал собственного голоса. Он пытался крикнуть, но не мог — вокруг было слишком много людей. Как перекричать их всех? Поэтому он просто стоял и ждал. И толпа начала распадаться. Она уходила в разные стороны, по одному человеку, по два, компаниями, стаями, семьями. Пока не остался король и мальчик.

— Дракона… — сказал мальчик. — Королевского дракона. Пожалуйста.

Мальчик встал на деревянную подножку и теперь был чуть выше. Король и мальчик смотрели друг на друга. Солнце светило. А они стояли и смотрели. И молчали. Мальчик ждал. Король думал. Медленно, медленно расходились в стороны руки короля.

— Мальчик, — осторожно сказал король. — Драконов не осталось. Будут завтра. Или… Есть королевские зайцы… — король показывал фигурки, а мальчик грустнел. — Королевские коровы… Королевские котята…

Мальчик сошёл с подножки и грустно посмотрел на короля.

— Королевские воробьи… — бормотал король.

Но мальчик пожал плечами и пошёл прочь.

И на этом история, конечно же, могла бы завершиться. Если бы не прозвучало слово «мальчик». Если бы король не подался вперёд, едва не уронив стол к фигурками, но, спохватившись, торопливо обошёл его.

— Мальчик! — крикнул король что было сил. — Мальчик!

И как хорошо, что мальчик не успел далеко уйти. Он остановился и только лишь повернул голову. Король подбежал к нему.

— Мальчик, — запыхавшись, сказал он. Вытер пот со лба. — Если тебе нужен дракон… Королевский дракон…

Мальчик с надеждой посмотрел на короля. Король отчаянно махнул рукой:

— Пойдём во дворец. Найдём дракона.

Мальчик улыбнулся. И король улыбнулся. Как хорошо, что у короля остался дракон! Как хорошо было видеть, что мальчик улыбается!

Во дворце на стенах висели картины, всюду валялись тюбики, палитры и эскизы. Король быстро шагал по коридору, а мальчик старался всё рассмотреть.

— Пойдём, пойдём, — поторапливал его король.

Они зашли во внутренний сад, и король свистнул:

— Фиу!

Раздался шум, и королю на плечо села большая зелёная птица… Нет, не птица! Мальчик вскрикнул от неожиданности. Дракон! Он был размером со щенка. Дёргал короля за волосы и хитро улыбался.

Король осторожно снял его с плеча и протянул мальчику. Дракон ласково зажмурился.

— Зелёный, — сказал мальчик.

— Зелёный, — сказал король.

— Живой…

— Живой.

Король долго махал им вослед. И теперь они уходили — мальчик и зелёный королевский дракон. А король оставался. Он махал им что было сил. Так махал, что устала рука. Махал так сильно, чтобы самому не заметить, что у него намокли глаза. Он был хороший. Хороший был король. И человек был хороший.

И у этой истории не было бы продолжения, если бы мальчик сунул дракона под мышку и побежал. А дома напоил дракона молоком. Сунул его маме, а сам ушёл гулять с мальчишками. Но нет. Мальчик прошёл немного, а потом остановился и посмотрел на дворец. И дракон, сидевший у него на плече, посмотрел на дворец. Мальчик сделал шаг и снова обернулся. Дракон издал гортанный звук, такой грустный, что мальчику стало не по себе. Он шагнул ещё и снова посмотрел назад.

Они не пошли домой, мальчик и дракон.

Они забрались на холм, и смотрели на дворец издалека. И вздыхали почему-то.

Досидели до самой темноты.

А потом мальчик сунул дракона под мышку и побежал. Не домой, нет. Во дворец. Дракон вывернулся и стал лететь рядом, освещая огнём путь.

Короля было не узнать. Он был перемазан красками так, как будто в них искупался. Вся борода была разукрашена. Весь лоб. Много думал король в этот вечер.

Потому мальчик немного испугался радости короля и сделал шаг назад. Нащупал руками дверь и вцепился в ручку.

Король тихо улыбнулся. Мальчик тоже улыбнулся несмело.

Дракон сидел на плече у короля, и в них мальчику можно было уходить.

— Мальчик, — печально сказал король. — Ты вернул дракона. Но ведь он тебе был нужен. Скажи только — зачем?

Мальчик помолчал и сказал нерешительно:

— Я хотел его бабушке подарить…

— Бабушке! — оживился король.

Мальчик непонятливо продолжил:

— Она ведь живёт совсем одна…

— Совсем одна! — ещё больше обрадовался король. Чуть ли не подпрыгнул.

Потом вытянул руки вперёд. И на измазанных королевских ладонях лежала свежевыкрашенная фигурка глиняного королевского дракона.

Мальчик осторожно взял её, и его пальцы тут же окрасились в красный, оранжевый, жёлтый.

И здесь бы совсем всё, если бы глиняный королевский дракон в руках мальчика не начал оживать. Если бы мальчик не засмеялся заливисто. Если бы новый дракон, который стал размером не больше щенка, не лизнул мальчика в нос. И если бы не стали оживать глиняные фигурки во всём королевстве. У людей было много фигурок. У хороших семей на каждого человека приходилось по два, а то и по три дракона. А в хорошей семье было не меньше десяти человек. Новоиспечённые драконы наперебой лизали новых хозяев в нос, метались по комнатам, беспорядочно дышали младенческим жаром. Тридцать драконов в одном доме! Мальчик и король не знали об этом, они ужинали.

А в королевстве оживали королевские зайцы, королевские слоны, порхали королевские воробьи…

Драконы пили молоко из глубоких тарелок.

Мальчик с королём беседовали.

Поверьте, им было о чём поговорить.

И можно было бы ставить точку, если бы в дверь не постучали. Король помчался из столовой к двери, мальчик бежал за ним, драконы летели следом. Мальчик уселся в кресло, осторожно сдвинув измазанное красками полотенце. Король тянул на себя тяжеленную дверь. На пороге стоял король. Точно такой же, только чистый.

— Королевский король, — сказал он.

Обычный король схватился за седую, красную, жёлтую, оранжевую голову.

Да, когда-то он вылепил из глины сам себя. И вот он ожил. И теперь его два.

Фигурку тогда купила какая-то семья…

— Они меня использовали вместо Деда Мороза, — плаксиво сказал королевский король.

— Ну, ты сильно-то не жалуйся, — сказал король обычный.

И тут уж историю можно было бы продолжать до бесконечности. Подумать только — по всему королевству летают и прыгают ожившие звери и драконы, живёт в королевстве одинокая бабушка мальчика, королей теперь двое…

Можно было бы продолжать.

Если бы не уснул мальчик.

Но мальчик уснул.

Прямо на кресле, подложив ладони под голову.

Как без него может продолжаться эта история? Ведь тогда мальчик не узнает, что было дальше…

Пусть всё подождёт до завтра.

Короли осторожно отнесли мальчика в комнату и положили на кровать, а сами на цыпочках разбрелись по комнатам, которых во дворце были сотни.

Королевский дракон свернулся клубком у мальчика в ногах.

И история закончилась.

КОНЕЦ

Страшный зал

Про запас

Две девочки ходили по квартирам и спрашивали, нет ли у кого щенят или котят. В некоторых квартирах были лишние животные, и девочки складывали их в одну большую сумку. Сумка разрасталась и разрасталась, мяукала на разные лады, тявкала и даже пела канареечным голосом (в одной квартире девочкам дали канарейку).

— Сколько ещё? — спросила одна девочка.

— Триста двадцать девять, — серьёзно ответила вторая. — Это если на сегодня.

— Нет, — сказала первая девочка. — Давай и на завтра, на ужин.

Новое расписание

Одной девочке в восемь часов вечера позвонила классная руководительница, и сообщила, что расписание уроков изменилось.

— Урок первый, — диктовала учительница. — Морговедение.

— А косыночку брать? — угрюмо спросила девочка.

— И нарукавники, — добавила учительница. — Вторым уроком будет История кладбища 18 века.

— А мумию покажут? — поинтересовалась девочка.

— Не покажут. Третий урок — физкультура.

— Нет!!! Только не физкультура!!! — в панике закричала девочка и бросила трубку.

Тихий ужас

Сашка сидел над домашним заданием и недовольно цокал языком. Мама подходила к закрытой двери, прислушивалась, но слышала только равномерное цоканье. Через закрытую дверь мама спросила:

— Саш? Ну как там с уроками? Закончил?

Сашка что-то пробормотал, и мама сказала:

— Не слышно, Саш. Я зайду, ладно?

— Заходи, — угрюмо сказал Сашка и уставился в тетрадку.

Мама зашла в комнату и присела на диван. Сашка будто бы невзначай прикрыл тетрадку рукой. Мама спросила:

— Так что там с уроками? Может, помочь?

Сашка покачал головой и всхлипнул.

— Ну что такое? — возмутилась мама. — Задание какое было?

Деваться было некуда. Сашка вздохнул, достал дневник и протянул маме. Мама прочитала запись и удивлённо посмотрела на Сашку. Тот пожал плечами.

— Напишите про семью плохо? — недоверчиво сказала мама. — Что это?

— Что-что… Такое задание… — пролепетал Сашка.

— Ну-ка, — сказала мама. — Покажи, что ты написал там в тетрадке?

Сашка замотал головой и навалился на тетрадь всем телом. Мама выдёргивала тетрадку и приговаривала, что ругаться не будет, только посмотрит. Пришлось уступить. Мама посмотрела на тетрадку и прочитала: «Мама ну просто ужасная».

— Саша! — закричала мама. — Как это понимать?

— Ты обещала, — обижено сказал Сашка.

— Одним нам тут не разобраться, — выдохнула мама и решительно вышла из комнаты.

Папа нависал над дневником, как орёл. Бабушка крепко держала дневник в руках. Мама всё повторяла «ну просто ужасная», «надо же!» и «как вообще можно было додуматься до такого!» в разных вариациях.

Папа строго спросил:

— Сергея Петровича задание?

Сашка пожал плечами — мол, чьё ещё.

— Надо жаловаться, — сказала мама.

— Напишите про семью плохо, — перечитывала бабушка.

— Толку жаловаться? — сказал папа. — Учитель года, что вы! Новейшие разработки! Передовые технологии!

— Напишите про семью плохо, — повторила бабушка.

— Я не виноват… — бормотал Сашка.

— Напишите про семью плохо, — прочитала бабушка и улыбнулась.

Папа отобрал у неё дневник, помахал им и сказал:

— Давайте уже напишем чего-то, что ли?

Мама пожала плечами:

— Давайте.

Бабушка улыбалась.

Мама попросила:

— Саш, только зачеркни про ужасную, пожалуйста.

Сашка покорно зачеркнул. Папа ходил по комнате и думал вслух:

— Папа… поздно просыпается… Не помогает делать мне уроки… Любит футбол…

— Надо про плохое, папа, — напомнил Сашка.

— Да, да, — согласился папа и зашагал по комнате молча.

Бабушка схватила Сашку за плечи, посмотрела пристально и сказала:

— Про меня что-нибудь напиши.

Сашка написал: «Бабушка старая».

— Это плохо, — довольно согласилась бабушка.

Было так поздно, что у Сашки стали слипаться глаза. Папа всё ходил по комнате и предлагал варианты, мама спорила, бабушка улыбалась. В Сашкиной тетрадке было только два предложения. Одно, зачёркнутое, про маму, второе, незачёркнутое — про бабушку. Папа рассказывал про себя ужасные вещи, что он замечает пыль и не вытирает, а мама говорила, что не так уж это плохо и ничего страшного, а вот она тоже иногда замечает и не вытирает, и это уж точно плохо, и тогда папа сказал, что ничего страшного…

И тут Сашка воскликнул:

— Я придумал!

И написал: «Моя семья такая плохая, что об этом даже писать нельзя».

— Вот молодец, — сказала мама. — Пойдёмте теперь чай пить.

Всем почему-то стало радостно, и улыбалась теперь не только бабушка, но и мама хихикала, и папа смеялся, и Сашке было хорошо. Они обнялись за плечи и еле протиснулись в дверь, чтобы пройти на кухню.

А мама всё весело приговаривала:

— Мы ужасные, просто ужасные!

Исторический факт

В одном старом-престаром магазине заплесневел хлеб. Его купила старая-престарая леди в старой-престарой шубе. Она положила хлеб в старую-престарую кошёлку и развалилась.

Страшное дело

Я замер перед дверью в поликлинике, когда услышал:

— Следующий!

Следующий — значит, я.

У меня дрожь пошла по телу, и ладони вспотели.

Страшно!

Будете смеяться, да? Как будто вам никогда не было страшно в поликлинике…

Тут врач появился в дверях, посмотрел на меня и настойчиво произнёс:

— Следующий!

Вот заладил, как будто говорить больше ничего не умеет… Я сглотнул и спросил:

— А это больно?

— Не больно, — соврал доктор. — Следующий!

— А это опасно? — спросил я и на всякий случай схватился за скамейку.

Врач, наверное, робот. Потому что он сказал:

— Не опасно. Следующий!

Я на всякий случай поинтересовался:

— Вы хоть не робот?

Врач совсем рассвирепел.

— Следующий! — кричит. — Следующий! Следующий!

А я ему тоже так, свирепо:

— А где, — говорю, — гарантии, что я жив останусь?

Тут сзади две девчонки захихикали.

— Дуры! — сказал я им. — У человека, может быть, последние минуты жизни…

Но девчонки подскочили и втолкнули меня в кабинет. От неожиданности я не сопротивлялся.

Там меня поймали медсёстры и быстренько усадили на табуретку. Я ничего не успел сообразить, да и страшно было. Они закрыли мне зачем-то один глаз, стало темновато.

А врач взял указку и тыкал ею в какую-то табличку, зло выкрикивая:

— Какая буква?! Какая буква?!

Тут мне стало совсем страшно, и я в ужасе закричал:

— СЛЕДУЮЩИЙ!!!

Новогодний зал

Заблудился

В один год Новый Год заблудился в лесу.

— Куда идти? — растерялся он. — Направо или налево? Налево или направо? Взад или вперёд?

Неизвестно!

Тут он вспомнил, что север и юг по мху можно определить, и стал разглядывать деревья. Стало ясно, где север, а где юг! Только куда идти? На север или на юг? На юг или на север? На запад или на восток?

Непонятно!

Новый Год задумчиво постоял посреди леса, а потом решил: какая разница, куда идти, если всё равно прийдёшь ВСЮДУ!

И пошёл к одинокому лесному домику, в котором светилось окно.

Сансевьера

Гришка задумчиво водил влажной кисточкой по носу. Кисточка пахла мёдом и ещё чем-то непонятным. Ещё Гришка рассматривал свой локоть. К нему пристало конфетти, и Гришка мысленно его отцарапывал.

— Гришунь, ну ты что застыл? — спросила мама. — Докрашивай. У меня вот фонарик готов. Я даже окошки нарисовала, пусть будет, как дом. Ты чего?

Гришка опомнился, растерянно посмотрел на маму и закивал:

— А. Ага. Щас, — обмакнул кисточку в краску и стал поспешно разрисовывать гирлянду. — Вот смотри, тут я, для тебя специально, паука нарисую, а тут — жука и гориллу. Ну, и трактор. И многоэтажку. Ну, если поместится. И барана какого-то нарисую. Ещё не знаю, что.

— Подожди-подожди, — сказала мама. — Посмотри-ка на меня. Чего весь нос оранжевый? Смешно, конечно. Но давай, сбегай, умойся.

— Раз смешно, то можно и не умываться, — хихикнул Гришка и стёр футболкой с носа краску. Мама посмотрела недовольно, а он добавил: — А что, футболка у меня тоже оранжевая. Всё нормально.

Гришка снял с локтя конфетти и положил его на мамину голову.

— Украшения начинаются! — весело крикнул он.

— Гришунь, хватит баловаться, — попросила мама. — Давай дораскрашиваем, потом украшать.

К новому году они с мамой всегда готовились основательно. Разукрашивали окна, развешивали снежинки, гирлянды, лепили снеговиков из пластика. Вот только с ёлкой была проблема. Точнее — ёлки не было совсем! Ни настоящей, ни пластмассовой. Вместо неё была сансевьера. Они как-то специально с мамой отыскали настоящее название этого растения, и оно оказалось живым, весёлым, каким-то итальянским — как раз для нового года! Сансевьера длинными тонкими перьями тянулась прямо до потолка. На нее вешался дождик и бумажные игрушки, и она была как будто ёлка.

Кто знает, может, этот цветок и был ёлкой в душе, но на вид это была сансевьера сансевьерой. И хвоей не пахла. И дед Мороз у цветочного горшка смотрелся нелепо. И Снегурочка была этому как-то не рада. Но маме нравилось. Гришке тоже нравилось — раньше. Но вот в этом году… В этом году хотелось настоящего нового года!

— Мам, — сказал Гришка, перекладывая гирлянды с места на место. — Может ну её, сансевьеру. Всё сансевьера и сансевьера, растёт и растёт. А её украшаем и украшаем.

— Замечательно, — невесело сказала мама. — И что ты предлагаешь?

— Догадайся с трёх раз, — хитро прищурился Гришка.

— Не украшать сансевьеру? — спросила мама.

— Украшать ёлку, — кивнул Гришка. — Молодец, ты почти угадала.

— Ну, Гриш, — огорчилась мама. Я уже к сансевьере привыкла.

— Ну, мам…

— Гришунь. Не капризничай. Ты что, маленький, что ли?

Гришка ничего не сказал, а только выпятил нижнюю губу и отвернулся. Что тут скажешь? Разве что можно ногтём в обоях процарапывать обиду. Но что это изменит?

Мама посмотрела на него и вздохнула. Из открытой форточки дул ветер, покачивал перья сансевьеры, шевелил бумажные украшения на полу. В окно заглядывали предновогодние снежинки и тут же исчезали. Мама достала большой пакет.

— Гришунь, — сказала она. — Собирай сюда украшения.

— Зачем? — обиженно спросил Гришка.

— Подождёт наша сансевьера. Для неё завтра украшения сделаем. Давай, без разговоров. Собирай и сам собирайся. На улицу. Только мигом, ладно?

— Хорошо…

Он поспешно оделся, надвинул на глаза шапку и постучал варежкой о варежку. Мама осторожно взяла шуршащий пакет и открыла двери.

Гришка шёл, аккуратно оставляя свежие следы на нехоженом снеге и время от времени оглядывался на маму. Мама шла следом и наступала на Гришкины следы.

— Мам! — возмутился Гришка. — Не порть!

— Какой капризный, посмотрите на него, — усмехнулась мама и послушно пошла рядом.

Людей почти не было. А те, которые попадались на пути — были какими-то предпраздничными и почти ненастоящими. Некоторые из них несли ёлки. С ёлок сыпалась хвоя и тонула в глубоком снеге.

В парке было пустынно. Они с мамой уходили вглубь, продираясь через заросли. Вдруг на их пути появился мужчина в камуфляже.

— Ёлку рубить? — гаркнул он.

— Руками, что ли? — удивилась мама. — Гуляем.

— Ну, гуляйте, — согласился мужчина.

Начинало темнеть, и мама включила яркий фонарик. Гришка смотрел по сторонам и стряхивал с веток снег. На варежках налипли снежные комки, снег забивался в сапоги и Гришка его время от времени выковыривал.

— Запомнил, как мы шли? — спросила мама, и Гришка кивнул. — Теперь выбирай себе ёлку.

— Рубить? — удивился Гришка.

— Украшать, — сказала мама. — Дома будет сансевьера. А в парке — твоя собственная ёлка.

— Понятно, — недоверчиво сказал Гришка и осмотрелся.

Он не понимал, что было не так. И мысль украсить ёлку здесь была хорошая. И мама молодец. Но… Он вспомнил, что дома осталась сансевьера. Обычная, непраздничная. И вспомнил, как она превращалась каждый новый год…

Ёлки были красивые, пушистые, невысокие — как раз новогодние. Гришка обошёл их. Небольшая группа ёлок росла по кругу, а в центре, как будто внутри хоровода, рос куст. Обычный куст, невысокий, ничего такого особенного. Голые ветки и несколько не отвалившихся листьев — как будто бумажные игрушки.

— Мам! — звонко крикнул Гришка. — А давай этот куст нарядим! Ну, пожалуйста!

Мама подошла поближе и посмотрела на куст.

— Смешно, конечно, — пожала плечами мама. — Давай.

Да, дома у них была сансевьера, и сансевьера была ёлкой. А в парке у них был куст, и он тоже становился ёлкой… Вниз веток Гришка воткнул фонарик, и он освещал разукрашенные акварелью гирлянды, игрушки, самолётики, снежинки… Гришке хотелось петь и прыгать, но он молчал, улыбался, иногда счастливо поднимал вверх голову и ловил лицом снежинки.

— Лови! — весело сказала мама.

Гришка подпрыгнул, но случайно отбил игрушку рукой, и та улетела дальше, в еловые заросли…

Он вылез из-под ёлок, держа в руке игрушку. Гришка весь был усыпан колючими иголками и пах хвоей. Мама улыбнулась и намотала на него последнюю гирлянду.

Зал фантастики

Всего две недели

Мужчина и женщина в раздумьях стояли над кроватью, на которой кто-то спал. Только не было видно, кто. Потому что он одеялом с головой укрылся.

— Две недели уже спит, — сказала женщина. — Не много ли?

— Две недели — это что! — бодро сказал мужчина. — Я, бывало, месяцами спал.

— Это ты, — грустно сказала женщина. — А ему восемь стукнуло.

И совсем уж печальным голосом добавила:

— Неделю назад…

— Что ты переживаешь, — успокоил её мужчина. — Мы ведь принесли торт, и свечи погасли.

— Когда догорели! — всплакнула женщина.

— Тоже способ, — сказал мужчина. — А может, там нет никого, под одеялом?

— А кто тогда сопит? — плаксиво спросила женщина.

— Ты сопишь, — сказал мужчина.

— Тогда я сейчас перестану сопеть, а ты послушай.

Кто-то действительно сопел. Тут раздался звонок в дверь, и мужчина с женщиной побежали открывать.

На пороге стоял мальчик лет восьми.

— Я тут на другую планету летал, — буркнул он. — Надо было срочно. Извините.

— А кто тогда сопел? — спросила женщина.

— Это я сопел, — признался мужчина. — Чтобы тебя успокоить.

Двойное похищение

Виталик подошёл к кухонному столу и посмотрел на маму.

— Мам, — окликнул он её. — А по мне разве не видно, что меня инопланетяне похищали?

— По тебе видно, что ты яичницу ел, — спокойно сказала мама. — Весь рот в желтке.

— Это мне инопланетяне рот желтком вымазали. Такие у них были опыты.

Мама внимательно осмотрела Виталика.

— А потом все пуговицы поотрывали?

— Да, мама, поотрывали зачем-то…

— И сделали дырку в рубашке на локте?

— Сделали. И знаешь, мам, что я думаю?

— Что? — поинтересовалась мама.

— Недружественная это планета.

— Наверное, Виталик, ты прав, — сказала мама. — Кстати, они и папу похитили.

— Папу?! — вскрикнул Виталик. — Как это похитили?!

— Ерунда! — сказала мама. — Стоит ли волноваться? Измажут рот желтком, оторвут все пуговицы, сделают дырку в рубашке на локте и вернут!

Знаешь?

Ира была в классе новенькой, училась у них всего неделю. Её посадили за одну парту с Алькой. Алька подолгу разбиралась в людях, поэтому никак не могла понять, какая она, эта новенькая. Для себя решила, что скучная. Новенькая никогда не начинала разговоров, говорила только по делу, ни с кем не знакомилась. Однажды посреди урока Алька написала на листочке: «10 твоих интересов. Напиши». Ира посмотрела на неё и пожала плечами. Алька обиделась и отвернулась к окну. Шёл урок физики, за окном летали всякие птички вроде воробьёв, качались на ветру деревья типа тополей и светило небесное светило типа солнце.

От скуки Алька взяла линейку и тихо стучала ею по плечу Вовки Акимова. Вовка, не поворачиваясь, отмахивался. Алька посмотрела, куда бы ей пересесть. Глупо, конечно. Сама предложила сесть ей рядом — тогда, в первый день. Алька сморщилась и безучастно погрызла карандаш.

Прозвенел звонок, и Ира внезапно спросила:

— Пойдёшь ко мне в гости?

Алька пожала плечами и, как ей показалось, безразлично сказала:

— Давай.

Тропинки были только что посыпаны красным битым кирпичом. На них оставались следы от Алькиных кроссовок, потому она то и дело оборачивалась, чтобы посмотреть, как получается. Весна была в разгаре, листья распустились почти что вчера. В воздухе было столько разных запахов, несущихся по солнечным лучам, что всё вместе взятое это невозможно было понять. Ира шла вперёд и, казалось, не замечала ничего вокруг.

— Знаешь что-то необычное? — спросила Алька.

— Например?

— Ну, что люди как будто не люди, или что-то в этом роде, — Алька пнула попавшийся на пути камень.

Ира спросила:

— А кто же тогда?

Алька вздохнула — как скучно!

— Ну там, — сказала она. — Нелюди там. Звери. Неважно.

— И что тогда делать? — спросила Ира.

Алька ухмыльнулась:

— В смысле? Я тебе говорю, как оно есть, а что делать — дело другое.

Ира помолчала. Светофор мигал жёлтым, Ира пыталась остановиться, но Алька потащила её вперёд.

— Что угодно! Хоть что-то необычное знаешь? — быстро говорила Алька под недовольный писк машин. — Хоть самое простое? Например, что вселенная стоит на трёх китах, а все эти три кита в Средиземном море, и отсюда свёрнутость бесконечности…

Ира привычно пожала плечами.

Алька знала, что идти им ещё недолго, около квартала. Она уже не прочь была смотаться — зачем ей в гости? Наверное, стоит научиться быстрее соображать в критичных ситуациях, подумала Алька. Так бы и не согласилась идти в гости, и убегать бы не пришлось…

— Или там… — задумчиво сказала Алька. — Знаешь хотя бы, что солнце хоть и горит, но там есть, всё есть? Деревья, растения, моря, только они сами такого же цвета, как солнце, а потому никто их не видит…

— А как ты думаешь, — осторожно сказала Ира. — Если там растения, а от них семена, они могут попасть на землю?

— Глупо как-то, — хмыкнула Алька. — Как же они попадут? Пока долетят, сгорят в атмосфере…

— Как они могут сгореть, если сами с солнца? — спросила Ира.

Алька посмотрела на неё и случайно моргнула только одним глазом. Она уже придумала, что бы эдакое ответить, как вдруг увидела огонь в одном из окон.

— Смотри, смотри! — Алька вытянула к окну руку. — Горит! Ты же где-то здесь живёшь?

— Да, это моё окно, — сказала Ира.

Алька взмыла на пятый этаж за какие-то пару секунд. Ира еле поспевала за ней, а когда открыла дверь, Алька мигом влетела в её комнату, и резко затормозила только перед окном. На нём в цветочных горшках полыхали тонкие языки пламени. Они били прямо из земли, тянулись вверх, переплетались друг с другом. Некоторые дотрагивались до занавесок, но не поджигали их.

— Да, это я знаю, — тихо сказала Ира. — Я нашла семена недалеко, за домом. Они были как маленький костёр, мне стало интересно…

Алька молчала и всё смотрела на окно. В её глазах отражались огненные блики.

Космический объект карманного объёма

Сашка погрыз пластмассовую ручку и записал:

«АГРОМНЫЕ ЧОРНЫЕ ДЫРЫ ЗАВИСЛИ НАД САДОМ И ПОГЛАТИЛИ БАБУШКУ».

Сашка задумался. Он представил чёрную дыру, плывущую в воздухе и уходящую далеко-далеко вверх… Представил он и бабушку, которая стоит на пороге и кричит: «Унучек, я картошечку сварила, кушай, хороший мой!»

Сашка позачёркивал написанное, скомкал листок, бросил его в угол комнаты. На новом листе он написал:

«АГРОМНИЙШИЕ ЧОРНЫЕ ДЫРЫ.

ОНИ ЗАЦЫПИЛИСЬ ЗА ВИРХУШКУ ДЕРЕВА И ПОТАМУ ЗАВИСЛИ НАД САДОМ.

ОНИ ПОГЛАТИЛИ ФСЮ КАРТОШКУ, А АГУРЦЫ ПАЧИМУ-ТО ОСТАВИЛИ».

До вечера он не написал ни строчки, а вечером из деревни приехал папа. Какой-то взволнованный. Он долго разговаривал с мамой, Сашка из своей комнаты ничего не слышал, хоть и очень прислушивался. А папа рассказывал маме вот что:

— …Пропала вся картошка. Представляешь, вся! Даже та, что на рассаду! Ты же знаешь, у нас погреб закрывается надёжно. А тут… замок не взломан. Подкопа нет. Ничего нет! Кроме огурцов.

— А что огурцы? — спросила сашкина мама.

— А они вместо картошки! Большие для еды и маленькие… на рассаду.

Вечером, за ужином, Сашке рассказали о пропаже. Но почему-то забыли сказать о подмене… Сашке стало жарко. Он дрожащим голосом спросил:

— А бабушка? Бабушка на месте?

— Конечно! — сказал папа. — Ты кушай, кушай.

Но Сашке было не до этого. Он помчался к себе в комнату, схватил ручку, листочек и быстро написал:

«ЧОРНЫЕ ДЫРЫ ПОГЛАТИЛИ РЫБКОВ В АКВАРИУМЕ!»

И тут же бросился смотреть на рыбок! Но вуалехвосты, неончики, меченосцы, гурами и остальные аквариумные жители никуда не подевались. А, завидев Сашку, метнулись вверх — вдруг покормят?

— Ну вас, — буркнул Сашка. — Обжоры. Пропадать так не хотя-а-ат! А есть — всегда пожалуйста.

Он вернулся к столу и взял новый листочек.

«ЧОРНЫЕ ДЫРЫ ПОГЛАТИЛИ ЗАНАВЕСКУ», — лениво написал он.

Утром Сашка шёл в школу и вспоминал, как ему досталось от родителей за кучу пропавших вещей! Он так увлёкся, что чёрные дыры поглотили и зубочистки, и мочалку в ванной, и газеты, и папин пиджак… Тогда Сашка брал всё новые и новые листочки и удивлялся — почему всё, что он пишет, тут же пропадает, а самой чёрной дыры не видно? Сашка шёл и вспоминал, как ночью он смотрел за незанавешенное окно и чего-то ждал…

«Хорошо, что эта дыра не поглощает живое, — думал Сашка. — Тогда это была бы неправильная дыра. Тогда бы я про неё ничего не писал…»

— Сашка! — крикнули сзади. — Подожди!

— Мишка! — обрадовался Сашка. — Я и так жду! Говори скорее, что у тебя есть лишнего и ненужного!

Сашка второпях рассказал про чёрные дыры. Конечно же, друг ему не поверил! Сашка и сам понимал, что в такое никто не поверит бездоказательно. Он, сощурившись, посмотрел на Мишку, достал блокнотик и записал:

«ЧОРНЫЕ ДЫРЫ ПОГЛАТИЛИ ДНИ С ПОНИДЕЛЬНИКА ПО ПЯТЬНИЦУ И СТАЛИ ВЫХОДНЫЕ».

«Поглощатель» довольно смотрел на Мишку.

— И что? — спросил Мишка.

— Что-что! — весело сказал Сашка. — Сейчас суббота! Не видно, что ли?

— Не видно, — признался Мишка. — Я дни недели на вид не могу определять.

Мальчишки переглянулись и, не сговариваясь, побежали в школу! У входа их остановил охранник.

— Мы на уроки, — торопливо сказал Сашка.

— Если сейчас, конечно, не суббота, — добавил Мишка и вопросительно посмотрел на охранника.

— Конечно, — гаркнул охранник. — А ну, марш домой! Что ещё за детский трудоголизм? Придумали — по субботам в школу ходить!

Сашка с Мишкой захохотали и побежали прочь.

— Вот так дыра! — с придыханием сказал Мишка, когда мальчишки прогуливались по парку. — Как ты думаешь, почему она это всё делает? Ей что, больше делать нечего?

— Может, я хорошо прошу, — пожал плечами Сашка.

Мишка дёрнул Сашку за рукав и махнул головой. Сашка посмотрел на тропинку. В нескольких шагах стояла огромная собака. Она рычала, скалила зубы и зло смотрела на мальчишек, готовая в любой момент броситься на них. Не было времени доставать блокнот… Да и попробуй достань! Только поднимешь руку, как собака ринется вперёд, и всё…

Сашка с Мишкой не двигались. Тут Сашка зажмурился и быстро-быстро проговорил:

— Чёрные дыры поглотили кусачесть собаки! Чёрные дыры поглотили незнакомость собаки!

Животное завиляло хвостом и дружелюбно обнюхало мальчишек. Мишка облегчённо вздохнул и потрепал собаку по загривку.

— Экстренное перевоспитание, — сказал он. — Полезная штука.

А Сашка обрадовался, что просьбы к чёрным дырам можно не записывать, а проговаривать! Он порылся в рюкзаке, достал карандаш и сказал:

— Чёрные дыры поглотили карандаш!

Тот не исчезал.

— Экстренное перевоспитание для экстренной ситуации, — вздохнул Сашка.

Мальчишкам стало скучно. Они молча брели среди деревьев. Мишка молчал. Сашка тоже. Каждый думал, какую ещё задачку подкинуть неизвестным, но очень даже исполнительным чёрным дырам. И ничего не придумывалось.

— Вот бы показать это всё в классе, — сказал Мишка. — Ну, исчезаемость.

— Ага…

— Но до школы — целых два дня…

— Ага…

— Зря мы целую неделю удалили…

Сашка улыбнулся и подмигнул Мишке. Потом достал блокнот и написал:

«ЧОРНЫЕ ДЫРЫ АПЯТЬ ПОГЛАТИЛИ ДНИ СУБОТУ И ВОСКРИСЕНЬЕ И СТАЛ ПОНИДЕЛЬНИК ВОСЕМ ТРИТЦАТЬ УТРА»

— Бежим! — крикнул Сашка. — А то на урок опоздаем!

На первом уроке Сашку сразу вызвали к доске решать пример. Но это был совсем незнакомый пример! Такого на дом не задавали! Так Сашка решать ещё не умел!

— Что же ты, Саша… — покачала головой учительница. — На прошлой неделе так хорошо решал… Ничего не поделаешь. Садись, два.

Сашка опешил. Двойка! Первая двойка за всё время, когда он учится в школе! Первая двойка за три года! Тройки по русскому языку были, это да. Но по математике такая оценка… И за что? Ни за что! За то, что ещё не проходили! Он хотел сказать всё учительнице, но у него предательски защипало в носу. Сашка вернулся на место, открыл дневник с ненавистной оценкой и написал в блокнотике:

«ЧОРНЫЕ ДЫРЫ ПОГЛАТИЛИ НЕЗАСЛУЖИНУЮ ДВОЙКУ».

Оценка не исчезала. Тогда Сашка зачеркнул слово «незаслуженную», и чёрная дыра тут же слопала двойку! Мишка, сидевший за следующей партой, толкнул Сашку в спину линейкой и передал записку:

«А что ты думал? Целая неделя тю-тю!»

Сашка схватился сначала за голову, потом за блокнотик и поспешно написал:

«ЧОРНЫЕ ДЫРЫ СПОХВОТИЛИСЬ И ВЫГЛАТИЛИ НЕДЕЛЮ ОБРАТНА».

— Саша Терентьев! К доске! — сказала учительница.

— Ура! — крикнул Сашка. — Они ещё и выглатывать могут!

Он не пошёл к доске, а снова стал писать:

«ЧОРНЫЕ ДЫРЫ ВЫГЛАТИЛИ СИЙЧАС ВСЕМ ПО ПИТЁРКЕ!»

— Не успел начаться урок, — вдруг сказала учительница, — как все уже заработали пятёрки. Всегда бы так!

— Теперь так будет всегда! — закричал Сашка.

И через какое-то время класс был засыпан всякой всячиной — игрушками, мороженым («по штучки каждаму»), футбольными мячами, в журнале маячили пятёрки — по всем предметам и у всех учеников (ни одной свободной клеточки!). Везде валялись компьютеры, ноутбуки, изниоткуда лилась весёлая музыка. Никто не понимал, что происходит (кроме Мишки с Сашкой), но все радовались (кроме учительницы). Тогда Сашка написал:

«ЧОРНЫЕ ДЫРЫ ВЫГЛАТИЛИ ЧТО-ТО ТАКОЕ СМИШНОЕ, ЧТО РАССМИШИЛИ УЧИТЕЛЬНЕЦУ!»

Дома Сашка вернул на место занавеску, газеты, папин пиджак, бабушкину картошку. Почему-то ему было грустно. Сейчас можно было придумать что угодно и попросить это у чёрных дыр. Сашка уже попросил «летаящую тарелку» — и вон она, зависла за окном… Новоявленный пилот сделал несколько кругов над городом. Веселее не становилось. Можно было позвать Мишку, но тот учил уроки. Как жаль, что учительница заставила вернуть всё придуманное обратно!

Сашка прислонился лбом к аквариуму и начертил пальцем на запотевшем стекле:

«ЧОРНЫЕ ДЫРЫ ПОГЛАТИЛИ МОЁ ПЛОХОЕ НАСТРАЕНИЕ»

Ничего не поменялось. Сашка повторил просьбу ещё раз, уже в блокноте. Казалось, ему стало ещё грустнее, чем было. Какие капризные дыры, подумал Сашка. И стал придумывать про них стишок. Вот такой:

Чёрные дыры!

Тытыры-тытыры!

Капризные дыры!

Тытыры-тытыры!

Не дыни, не стены они,

Не палатки,

Не Вовка, который

Стрелял из рогатки.

А просто уж очень

Капризные дыры,

Не три, не четыре,

А просто тытыры.

Сашка вздохнул. И представил как они, эти дыры, сидят или висят в полном одиночестве, и от нечего делать слушают его, третьеклассника Александра Терентьева. А он им — поглоти то… поглоти это… Конечно, первым делом Сашка пытался поглотить все войны и болезни на земле. Но, наверное, чёрные дыры были не такими уж огромными…

— Комнатные чёрные дыры… — прошептал Сашка и задумался.

Наверное, они могут куда больше, чем просто поглощать и выглощать. А просьбы выполняют, чтобы понравиться. Потому что им… потому что им…

Как Сашка так удивился собственной мысли, что у него округлились глаза. Такая простая мысль! Как он раньше не додумался!

Потому что им нужен друг!

Третьеклассник Сашка Терентьев бросился к блокноту, вырвал из него все исписанные листочки. И на последнем, чистом листке он написал большими буквами:

«АДНАЖДЫ НЕ САВСЕМ АГРОМНЫЕ ЧОРНЫЕ ДЫРЫ ПРИШЛИ КО МНЕ В ГОСТИ И МЫ ПАДРУЖИЛИСЬ».

И тут раздался звонок в квартиру.

Говорят, чёрные дыры — это такие космические объекты. О них почти ничего не известно, кроме того, что они летают по космосу и съедают целиком планеты а, может, и галактики. Ещё говорят, что прирученные чёрные дыры куда лучше не прирученных.

Так говорят третьеклассники Сашка и Мишка. Ещё они говорят, что чёрные дыры — добрые. Что они хорошие друзья. Что с ними интересно. И ещё Сашка с Мишкой поделились секретом. «Чёрные дыры, — говорят они, — это ещё не придуманные, но уже очень интересные сказки и истории для детей. Если их никто не хочет придумывать, то чёрные дыры разрастаются. Иногда они такие большие, что не помещаются в квартире. И им самим от этого неуютно. Тогда мы сочиняем истории сами и рассказываем их друг другу, Мишкиной сестрёнке, детям во дворе. А чёрные дыры уменьшаются, залезают в карман куртки и тоже слушают»…

Правда, никто Мишке с Сашкой не верит.

Но им это пока и не нужно…

…И животноводство!

Наверное, мне надо со всеми и со всем попрощаться. Надеюсь, ненадолго. Потому что я уверен — мама этого не выдержит!

Мало ли что она напридумывала по поводу своих героических корней… предков… Короче говоря, она вчера заявила: «Я всё-таки внучка фермера!» и смотрит так на папу грозно-грозно. А папа тоже на неё грозно-грозно смотрит. И спрашивает, напомнить ли маме, чей он внук. А мама говорит: «Не надо, я тщетно пытаюсь об этом забыть уже много лет!» И всё шло хорошо, только потом папа махнул рукой и сказал: «Делай что хочешь!» Мама его поцеловала, и он уже грозным-грозным не был. Как печально и прозаично!

Меня они ни о чём не спросили. Тогда я им сам сказал, что думаю по этому поводу, но на меня только рукой махнули.

Так что я прощаюсь.

До свидания, тихие вечера, когда мы сидели всей семьёй и пили чай!

До свидания, мои друзья, с которыми мы прошагали сотни километров пути!

До свидания, книги и видеокаты, нам больше вместе не быть!

Прощайте, домашние задания!!! У меня на вас не будет больше времени!

Потому что мы покупаем корову и две свиньи. Большую, толстую корову и две маленькие визжащие свиньи! Сбылась мамина мечта, с чем я её и поздравляю. По-моему, стыдно о таком мечтать.

И два гектара земли.

Я спросил маму — куда нам столько, есть, что ли?

А мама говорит — да, что взрастим, то и съедим. А потом начала рассказывать о пользе труда, о финансовых проблемах, о том, что это — лучшее решение… Экономия… Агрономия… Культивация… Я сижу и головой киваю. Угу-угу, мама, чесать животики свинкам — самое лучшее занятие для школьника нашего века. Да-да, я с этим совершенно согласен. Конечно, тяпка и лопата мне нравятся куда больше, чем мой велостай. А потом я серьёзно сказал, что родители всегда для ребёнка выбирают самое лучшее. И добавил, что по сведениям психологов дети всё чаще говорят не то, что думают и думают не то, что говорят. И ушёл в свою комнату, оставив маму в растерянной задумчивости.

Хорошо, что она не смотрит советских народных фильмов. А то нашлась бы, что ответить…

Потом ко мне пришёл папа. Помимо прочих благ, предложенных мамой (вроде тяпки и лопаты) папа внёс дельное предложение. В покупаемом нами комплексе будут речка (!) и аквадиски (!!!). И, будто между прочим, добавил, что в речке поначалу не будет рыбы, потому что на это пока нет денег. Я сказал — ничего страшного, буду кататься на аквадиске в большой бесплодной луже.

Тогда папа задал свой любимый риторический вопрос, с чего это я такая язва, а я привычно пожал плечами. И напомнил папе, что язва — это дыра в желудке. А если я — дыра, то не стоит на меня обращать внимания, потому что дыра — это ничто. Будьте спокойны, родители, если ребёнок не может заменить вам коровы и двух свиней.

Папа вышел из комнаты, приговаривая, что он в десять лет таким не был.

А на следующий день притащили агрокомплекс.

Он состоял из двух частей — переходной кабины (ящик длиной с человека, с произвольным расширением для выноса нужных продуктов) и, собственно, самого комплекса — такой кубик метр на метр на метр.

— И легко этот метр на метр на метр расколотить, допустим, молотком? — бодро поинтересовался я у доставщика.

— Тяжело, — сказал он хриплым голосом и посмотрел на меня, не моргая. Я отвернулся.

Доставщик стал объяснять маме и папе принцип действия. Я тоже прислушался. Всё было просто — заходишь в кабину, нажимаешь на кнопку. Автомат тебя уменьшает и перемещает в агрокомплекс. В самом агрокомплексе изнутри — тоже такая кабина. Короче говоря, в агрокомплексе всё маленькое, помещаешь в кабину — переносит продукты (и прочее, прочее) к нам и увеличивает. И наоборот. Доставщик ещё раз посмотрел на меня и продолжает рассказывать родителям:

— …предусмотрена защита от детей. По комплектации: сарай для животных, корова, две свиньи, речка, два аквадиска, электричество…

Дальше пошло неинтересно. Комбикорм загружен в количестве… Кукуруза на корм корове выращена до уровня… Куры загружены в количестве… Так, ещё и куры! Да-а… Если не умеете доить корову, вот обучающие программы… Дождь вызывается комбинацией такой-то… Для дополнительных загрузок обращайтесь в сервис-центр… Тут он ещё раз посмотрел на меня, и снова к родителям:

— …вы выбрали агрокомплекс вида «ребёнок в доме», где для вашего замечательного ребёнка по умолчанию установлен небольшой лес…

— …без грибов и деревьев, — уныло добавил я и побрёл к себе в комнату.

Я игнорировал агрокомплекс ровно неделю. А побывать там хотелось. Не ради знакомства со свиньями, конечно, и уж точно не для бесед с коровой. Хотелось опробовать аквадиски. Это была моя давняя мечта. Летом аквадиски брать в прокат — всё равно, что просить погладить чужую собаку. Папа не раз звал меня, но я бурчал — копайтесь в земле сами. Не выдержать паузу было бы просто непедагогично. Родителей нужно держать в ежовых рукавицах!

Но главное было паузу не передержать. Поэтому в один прекрасный (хм…) день я подошёл к папе и сказал:

— Веди меня в свой агрокомплекс. Я готов к этому моральному потрясению. Да и на аквадисках покатаемся…

Папа заметно обрадовался (ещё бы!) и, потирая руки, сказал:

— Аквадиски мы испытаем в следующий раз! Сегодня мы проведём экскурсию!

Да здравствует свобода… Когда мы заходили в кабинку, папу я пустил первым.

— Буду прятаться за тобой от диких животных, — сказал я.

Для приличия агрокомплексом я решил повосхищаться. Ну и пошло-поехало. Здравствуй, корова… Приветствую вас, свиньи… Куры-гуси-цыплята…

А папа с энтузиазмом показывал, что вот так режется корм, сюда корове сыпать еду, здесь мы посадим морковку… После чего я заявил, что аквадиски надо испытать обязательно. Или я в этот сельскохозяйственный приют больше никогда не пойду.

Как мало нужно для того, чтобы уговорить родителей!

В общем, я смирился. Я иногда помогал родителям ухаживать за животными, особенно мне нравилось выгуливать… то есть пасти корову. Мы, две одинокие души, понимали друг друга! Но больше всего мне нравилось, что в агрокомплексе всегда было лето, и даже некое подобие солнца грело и светило не хуже, чем настоящее.

Свободного времени с одной стороны стало немного меньше, а с другой — я стал всюду быстрее успевать. «Дисциплинированность украшает человека!» — высокопарно говорил папа.

Однажды мама, вернувшись с сельхозработ (крестьянка наша!), взволнованно заявила, что в комплексе завелись воры. Мы с папой вместе медленно повернули головы в её сторону.

— Мама, какие там могут быть воры! — попытался успокоить её я.

По словам мамы, воры доили нашу корову (снижаются удои — вот какой терминологией мама овладела!), таскали яйца и валялись на траве.

— Какие весёлые воры! — сказал я. — Пусть живут!

А папа сказал:

— Надо разобраться.

А я вспомнил, что недавно нашёл свой аквадиск мокрым. Я тогда подумал, что это папа — ему вечно всё равно, какой брать.

— А можно я пойду разбираться? — попросил я.

— Не надо… — испугалась мама.

— По мнению психологов, — сказал я, — дети становятся язвительными и неуправляемыми из-за отсутствия приключений и недостаточной активности.

Похоже, мама была не согласна с мнением психологов. Чтобы не дать ей времени на раздумья, я решительно поднялся с кресла, гордо взмахнул головой и сказал:

— Не печальтесь о сыне, злую долю кляня! В агрокомплексе сгину — отыщите меня!

— Смелый мальчик, — с надрывом сказал папа.

Внутри комплекса ничего не изменилось. Я посмотрел на солнце, установленное по умолчанию — оно на вора не походило. Я зашёл в хлев, ткнул поросёнка в мокрый нос и спросил его серьёзно:

— Ты доил нашу корову?

Поросёнок хрюкнул, и я сказал:

— Ясно… — и побрёл в установленный по умолчанию лес. Из леса навстречу мне неторопливыми, боязливыми шагами вышел мальчик…

Я тяжело вздохнул и пошёл в его сторону.

— Привет! — сказал я, приблизившись. — Ты тут тоже по умолчанию?

— Я тут по состоянию души, — угрюмо сказал мальчик.

— Так это вы таскали мои плюшки?! — с выражением сказал я.

— А? — мальчик виновато поднял глаза.

— Так это ты катался на моих аквадисках? — уже спокойней спросил я.

— А чего они тут стоят… — пробурчал мальчик и махнул рукой в сторону речки. — Бывают лучше.

— Аквадиски? — удивился я. — Они же последней модели.

— Да нет. Вот дельфинов бы туда… — мечтательно сказал мальчик.

— А, вот ты о чём! У нас на рыбу пока денег нет.

— Какая же это рыба… — сказал мальчик и замолчал, часто хлопая ресницами. Мне показалось, что он сейчас заплачет. Я легонько толкнул его плечом и тихо спросил:

— Ты чего?

— Я ничего, — сказал мальчик, и слёзы закапали одна за другой, оставляя кляксы на сухой земле. Я чувствовал себя ужасно. Утешатель из меня был никудышным, поэтому я стал дожидаться, пока мальчик успокоится. Он наконец-то собрался с силами и сказал:

— Я потерялся.

Вы когда-нибудь терялись на чужой планете в то время, когда жили на своей собственной? Сет (так звали мальчишку, который был младше меня года на два) — терялся, и сейчас находился именно в таком, потерянном, состоянии. Об этом он рассказал мне после небольшой прогулки на аквадисках — я всё-таки нашёл способ немного утешить человека.

Я почему-то ему сразу поверил. Сет утверждал, что наш агрокомплекс он придумал. Вернее, у себя на планете он мечтал оказаться примерно в таком месте — чтобы природа и солнце, море и дельфины…

— Сам не знаю, как это получилось, — сказал Сет.

— А назад также попасть ты не пробовал? — спросил я.

— Пробовал…

Я не стал спрашивать, получилось у него или нет.

— А попасть куда-то ещё? — спросил я.

— Зачем? — спросил Сет и посмотрел на меня ясными глазами.

Я пожал плечами:

— Интересно…

А Сет сказал:

— Я домой хочу.

Вот такое получилось безвыходное положение. Выдать Сета как вора я не мог — ведь родители тут же обрадуются возможности применения воспитательных навыков. Воспитательство — это такой условный рефлекс, который появляется, если долго смотреть на детей. Таблеток от этого пока не придумали.

Первое, что я предложил — позвонить родителям Сета. Но межпланетные звонки недешевенькие, Пла-нетом родители этого незадачливого путешественника не пользуются. Да если и позвонить…

— А если и позвонить, — сказал Сет. — Они тут же сюда прилетят. А у нас на это денег нет, занимать придётся…

— Что-нибудь придумаем, — заверил я.

Мы хрустели редиской, которую нарвали на грядке и помыли в речке.

— Несущественно, — пожаловался Сет.

— Требуешь продолжения банкета? — спросил я.

— Чего-чего продолжения?

— В смысле… Ещё редисочки? — я помахал редькой над головой.

— Мяса бы, — заявил обнаглевший Сет.

Так! Нужно срочно накормить ребёнка! Когда задача, хоть какая-то захудаленькая, имеется, жить становится легче!

Я отвёл Сета снова в лес и сказал ждать. Через две весны, через две зимы, сказал ему я, нагружусь как надо и вернусь. Сет на полном серьёзе заявил, что столько он не продержится.

— А часик?

— Часик — вполне продержусь. Пойду, грибов в лесу пособираю…

— А там есть грибы? — обалдел я.

Сет развёл руками:

— Во-о-о-от столько!

Тут я понял, что путешественники — великие люди. Исследовательские задатки в них помогают не только за секунду достигать других планет, но и делать потрясающие находки на местности! Честно говоря, лес в нашем агрокомплексе до этого времени был чем-то вроде видеообоев. Есть — и ладно. Колышется — и ладно. Горизонт приподымает — и замечательно. Мы сюда и гулять почему-то не ходили… Но лес, оказывается, живой!

— А ещё тут белки живут, — скромно сказал Сет.

Для придания боевого вида я обмотался какой-то соломой и сеном. Поймал задумавшуюся курицу, выдернул пару перьев и засунул их в волосы. Вымазал пальцы в грязи и провёл ими по лицу. Посмотрелся в бочку с водой — вид у меня получился внушительный. Заодно набрал корове водички. Но она от меня шарахнулась, как от неродного.

А мама ещё постоянно утверждает, что корова смотрит на неё умными глазами. Я бы поспорил об уровне интеллекта этого крупного рогатого…

Я зашёл в коробку и нажал на кнопку перехода. Родители, которые выжидали меня прямо у ящика, крикнули от неожиданности. Я смело шагнул в комнату, родители попятились. Когда с меня посыпалось сено (или солома), папа сказал:

— Кто это?

— Он всех обезвредил, — ласково прижимая молоток к груди, сказала мама.

Я плюхнулся на кресло, изображая победителя.

— А молоток зачем? — поинтересовался я. — Оборону готовили?

— Да уж, — сказал папа, почесав затылок. — Надо было всё-таки с тобой сходить…

Мама положила молоток, села рядом и взяла меня за руку.

— Ну, сынок, где воры?

Я вздохнул:

— Мама, мама… И ты всё ещё надеешься, что воры есть?

Мама замялась. Папа молчал, а глаз у него нервно дёргался.

— А как же твоя… — мама несмело помахала возле меня рукой. — Как же эта вся твоя маскировка?

— Вот именно! Маскировка! — радостно сказал я. — Надо же оправдывать родительские ожидания!

— Так… — предупреждающе сказал папа. После таких высказываний обычно начинается процесс воспитания. Но я знал, как этого избежать. У меня в руках (то есть в голове) было главное оружие — добровольное стремление ребёнка (меня, конечно же) к труду. Я демонстративно накуксился.

— Вот так всегда, — грустно сказал я. — Задумаешь какое-то хорошее дело, сразу начинают каких-то воров искать. Ну я, я пытался доить корову! Я учился! Старался, между прочим! Выискивал время для этого! А вы заладили — воры, воры…

Я выпятил нижнюю губу и скрестил руки.

У Сета сейчас, наверное, в желудке бурчит, а я тут губы выпячиваю. Ещё и мама с папой молчат и взгляды у них странные — слишком сложную дал я им информацию.

— Я доил корову, — на всякий случай напомнил я.

— И яйца тоже ты таскал? — наконец-то опомнилась мама.

Я вкрадчивым голосом сообщил:

— А знаете ли вы, что в нашем лесу живут белки?

— Белки воруют яйца? — сразу среагировала мама.

— Белки воруют всё!

Мы с Сетом грелись ночью у костра. Я настроил родителей — теперь, говорю, буду тренироваться официально. Только не смотрите на меня, а то я буду стесняться, и тогда никакого агронома-животновода из вашего сына не выйдет, и будет он пропащий человек. А сегодня у меня якобы были ночные тренировки.

Сет поёжился:

— Холодно… зачем здесь ночью холодно? И зачем здесь вообще нужна ночь? Глупость какая-то — ночь в комплексе. И звёзд на небе нет. Фу… противно.

Сет откровенно ныл. Честно говоря, я не понимал, чего это он — ведь я добровольно сижу рядом, курицу из холодильника стащил, тоже мёрзну, между прочим!

— Не ной, — посоветовал я. — Ночь нужна для растений. Какие-то у них там периоды сна и бодрствования. Вроде как днём они растут, а ночью нет… Я точно не знаю.

Сет шмыгнул носом.

— А я не ною. Домой хочу. Я бы тебя в гости пригласил…

И тогда я пригласил его в гости. И сказал ему:

— Будешь роботом.

Я читал в руководстве по нашему комплексу — там про такое было написано крупным рекламным шрифтом, что бывают в таких комплексах роботы-помощники. Причём могут помогать только словесно, физическую работу на них фиг нагрузишь. Громила-робот будет долго и нудно объяснять, как полоть грядки и что это за травинка, а сам её выдернуть даже не подумает. Мало, что громила, программа-то не та!

Сет подбросил в костёр веток и заныл:

— Это как-то не по-человечески…

— Ага, — говорю я. — По-роботовски. Ты в тёплую квартиру со всеми удобствами хочешь?

— Домой…

— Домой — это потом, — говорю. — А пока будут приключения роботов-гитаристов.

— А без гитары нельзя? Я играть не умею…

— Можно и без гитары, — вздыхаю я.

— Зачем вообще роботом? Просто так нельзя? Твои родители уже спят, мы тихонько проберёмся…

Я, наверное, первый раз встречаю человека, так плохо разбирающегося в родительской психологии.

— У тебя, Сет, папа вообще есть? — спрашиваю. Мало ли что!

— Есть, — грустно говорит он.

— А мама? Мама есть?

Сет молчит и сопит.

— Есть, — говорит. И такую я этими вопросами грозовую атмосферу создал, что чувствую, тучи сгущаются, и дождик польётся сейчас.

— Только чур не плачь, — предупреждающе говорю я. — Чтобы с родителями жить в мире и согласии, нужно их понимать от и до. Они ещё руку не подняли, а ты уже знаешь, что они руку подымут. Но это я так, образно.

Сет шмыгнул носом и придвинулся поближе.

— Вот как думаешь, зачем мои родители купили агрокомплекс? — спросил я. — Зачем им в доме такая бандура?

— Для продуктов нужна, — уже веселее сказал Сет, — эта, как её, дура…

— Допустим. Ещё для чего-то?

— Чтобы слиться с природой…

— …в нашем суровом веке отсутствия лишних площадей. Это, Сет, всё правильно. Но на самом деле они купили комплекс с расчётом, что он понравится мне, что труд меня облагородит, что во мне воспитается уважение ко всем прежним поколениям, и вообще я стану человеком, а лучше тремя и просто не буду вылезать из этого агрокомплекса. Но это…

— О, — перебил меня Сет. — Одеяла подползли.

И правда — рядом с нами, совсем недалеко, лежали тёплые одеяла и слегка шуршали, подбираясь ближе. Я испугался, а Сет, наоборот, выглядел довольным.

— Гусенички, — улыбнувшись, сказал он.

— Они тут… откуда? — шепнул я.

— Так… — загадочно сказал Сет, укутываясь. — Агрокомплекс балуется.

— Это как?

— Я и сам толком не знаю, — сказал Сет, похожий в одеяле на снеговика. — У тебя этот агрокомплекс особенный. Таких больше нет. Иногда он делает людям приятное. Хочется ему так.

— Значит, раньше ещё что-то ползло?

Сет кивнул:

— Белки ползли. Грибы ползли.

— Тяжёлый случай, — сказал я.

— Сейчас же в мире тесно, — таинственно сказал Сет, — вот и переселился к тебе в комплекс тот, кому негде теперь жить. Или не очень интересно.

— А кто?

— Не знаю… Какая теперь разница. Сейчас это просто агрокомплекс.

— С непредвиденными свойствами…

— Угу, — пискнул Сет. — Ты о чём-то рассказывал.

Я боязливо покосился на второе одеяло. Оно подползло совсем близко ко мне и жалостливо свернулось калачиком. Край одеяла дотронулся до моей ноги и быстро спрятался.

— Не кусается, — сказал Сет.

— Ладно уж… — я тоже полностью укутался, только нос высунул. — Про что я там рассказывал?

— Про родителей и их психологию.

Желание читать лекции у меня пропало.

— У нас же теперь одеяла, можно никуда не идти.

— Хочу в благоустроенную квартиру. Ты обещал. Я уже роботом настроился быть. И дорасскажи! Я легко обучаемый. А мне нужно! Мне домой возвращаться, а мои мне устроят приём. У… Боюсь, и домой хочется. Ты вот остановился на том, что родители хотели видеть тебя в агрокомплексе постоянно. А?

Я снеговичка в одеяле прослушал. У меня в голове стало вертеться куча мыслей про агрокомплекс, и эта куча разрасталась с неимоверной силой. Просто получается же, что Сет сюда попал из-за особенностей нашей коробочки! И что комплекс не хочет его просто так выпускать обратно. И неизвестно почему! Наверняка из каких-то своих соображений! Ну, это же надо подумать, у нашего агрогаража есть соображения! Интересно, в какой форме нужно подавать комплексу заявки? И много ли он может выполнить за день? Хочет ли он сделать приятное только Сету? А если очень жалостно просить?

И тут произошло невероятное. Не побоявшись костра, некий летательный аппарат спикировал надо мной (я услышал знакомое слабое жужжание) и уселся прямо мне на нос. Комар! А они из внешнего мира сюда не заносятся! Там специальная защита в распределителе, я знаю! Сделать людям приятное?! Так, значит? У, вреднючий комплекс… Я согнал комара, и после этого произошло ещё одно невероятное событие. Скромный, тихий Сет, мальчик с вьющимися светлыми волосами, с глазами — честными и добрыми, высунул босую ногу из-под одеяла и слегка пнул меня:

— Не будь свиньёй, расскажи.

Я вздохнул:

— Ну, просто действия родителей надо предупреждать. Например, натворил ты чего-то — знаешь, что попадёт за это. Приходишь домой и начинаешь убиваться: да как я мог, да что я натворил, да теперь же это не исправишь. Ругать себя — это смешно и весело, особенно когда войдёшь в роль, а родители пугаются. Начинают сразу успокаивать. Не всегда, конечно, помогает, есть варианты… Вот как думаешь, мои родители сейчас спят?

Одеяло-Сет кивнуло.

— Не-а! — радостно сказал я. — Чтобы я полюбил работу в комплексе, в любых количествах и в любое время суток — это была их мечта. Несбыточная. Они знали, что такого не может быть. И теперь будут не спать всю ночь и обсуждать, что же такого они сделали правильного. И даже — нет ли тут подвоха. Мама наверняка уже спросила у папы, — тут я попытался изобразить мамин голос. — «Как ты думаешь, он там хоть не курит? Может, он табак в укромном месте выращивает? Или ещё чего?»

Сет хихикнул.

— А папа даже предположил, что я пишу здесь стихи. Он считает, что я за язвительным тоном скрываю тонкую натуру поэта… — плаксивым голосом сказал я. — И родители уже раз сто хотели проверить, чем я тут занимаюсь.

— Зайдут? — с опаской спросил Сет.

Нет, он безнадёжен!

— Не зайдут, конечно. Они же понимают, если зайдут, и я действительно сельскохозяйничаю в ночное время, то больше ноги моей в агрокомплексе не будет. Можешь не бояться. Ну что, пойдём к ним?

— Может, не надо тогда…

— Надо, Федя, надо.

— Я не Федя.

— Знаю. Говори там односложными фразами.

— Почему?

— Ты будешь дешёвый робот.

Всё получилось как надо. Я рассказал родителям, мол, копал я в огороде, копал (для разминки перед доением), и тут случайно выкопал робота (потому он такой грязноватый), который теперь бесплатное приложение к нашему комплексу. Родители Сету задавали тысячу вопросов, и он хорошо на них почти односложно отвечал. Он стоял по стойке смирно и смотрел в одну точку. Хороший из него робот получился!

— Почему комплексы такие дорогие? — спрашивал папа.

— Комплекс покупается единоразово, — как по бумажке говорил Сет. — На него долго копят. Можно продавать дорого. Дёшево продавать невыгодно. Производство комплексов недорогое, но они долговечны.

— Я так и думала! — воскликнула мама. — А как вообще агрокомплексы создаются?

— Это тайна. Наша фирма её не выдаёт.

И вот Сет рассказывал, рассказывал, а я сидел в сторонке и жалел о потушенном костре в лесу, и что Сету так хочется домой. А когда он улетит на свою планету (раз комплекс не хочет его выпускать обратно), то не будет больше ни таких разговоров, ни трусливо подползающих одеял, ни дельфинов… Потом я сообщил, что роботу нужно подзарядиться (Сет молодец, начал говорить после этого более тихо), что ему нужно принять ванную (нет, мама, контакты у него не намокнут). Я уложил его на свою кровать, а сам уснул на раскладном кресле. Проснулся я оттого, что Сет плакал. Я сел рядом с ним, он глянул на меня заплаканными глазами и всхлипнул. Я ему сказал:

— Жди.

И пошёл в агрокомплекс поговорить по душам.

А, когда вернулся, Сет нетерпеливо подбежал ко мне.

— Пойдём, — говорю, — в комплекс. Там «подползла» дверь. Очень удобная — она открывается и закрывается…

Дверь в квартиру Сета стоит неудобно — на тропинке, по которой мы ходим постоянно. Её приходится обходить. Но это здорово. Потому что каждый раз, когда я смотрю на неё, то вспоминаю про потерявшегося мальчишку. А вот и он — ждёт меня у входа в аквакомплекс. Что за аквакомплекс, спросите вы?

Это подарок от нашего хитрющего агрокомплекса! Коробка в коробке!

Уж не знаем, как это получилось, но там — настоящее море.

С дельфинами, которых так любит Сет. С песочком… И солнцем, под которым можно загорать. Живым солнцем!

Нас оттуда теперь за уши не вытащишь. Родители Сета и мои часто собираются вместе и хором обсуждают наше поведение.

— Чем вы там в этом море питаетесь? — беспокоится мама. — Давайте мы вам туда хоть корову загрузим?

Вот кто о чём, а животноводы — о животноводстве!

…А мы с Сетом мечтаем, что когда-то по берегу нашего моря пойдёт, допустим, девчонка, и скажет: «Я потерялась».

Так, для разнообразия.

Практика вероятностей. Вероятность I

Viva Алёнка

Часть первая. Дом

— Вас что-то беспокоит. Скажите.

— Да. Дело вот в чём. Эксперты прогнозируют Освобождение.

— Не берите в голову. Вы же знаете, они прогнозируют его далеко не впервые.

— Но на этот раз они настаивают.

— Вот как? И каковы сроки?

— Ближайшие несколько дней. Словом, самое ближайшее время. Может быть, сейчас.

— Но ведь возможно, что эксперты ошибаются?

— Возможно. Более того, теперь возможно всё.

Папа не простит, мама не простит, да я и сам себе этого не прощу. Дело у меня было всего одно — следить за Алёнкой.

Думаете, это очень просто? Посмотрел бы я на вас, как вы за Алёнкой следите. Вам мало бы не показалось. Нет, получается, что я оправдываюсь. А прощения мне никакого нет.

Ладно, когда она ещё на потолке в углу сидит и играется — тихая, смирная, смотри себе снизу, никаких забот! Ладно, когда она из окна выпрыгивает — тогда можно её игрушечной коровой подманить и подцепить крюком. Ладно ещё, когда она начинает стены пробивать — они у нас специальные, самозатягивающиеся, и соседи привыкли, даже радуются. Но когда Алёнка начинает песни петь жалостливым голосом — тут уж я не выношу. И вот — как загорланила, я в ванной и закрылся. Не уследил.

Конечно, я её искал везде. И на невидимость проверял — сколько этой окрашивающей гадости по квартире разбрызгал! И к соседям сходил, и проверил землю недалеко от дома на свежевскопанность — ничего.

Мама придёт, папа придёт, Алёнки нет. Гостинцы они покупали кому — не понятно.

Поэтому я решил сделать вид, что Алёнка есть, а потом тихонько уйти её искать. Мол, мы вместе ушли. Не будут же проверять, честное слово.

Когда мама с папой пришли и начали показывать гостинцы, я всячески вертелся.

— Алёнка! — говорю. — Не щекочи.

И визжу, как ненормальный. А папа с мамой только смотрят рассеянно.

— Ой! — подпрыгиваю я. — Не щекочи! Не жгись! Нечестно!

И тут папа с мамой меня подвели. Они произнесли код. Я сразу почувствовал, что это код. Распознать не могу, только чувствую. Мне его пока не доверяют. Код делает одно — останавливает Алёнку. На время, конечно. Но останавливает. Другое дело — если его неправильно произнести. Тогда что угодно может быть. Тогда ещё от последствий попробуй избавься, а это долго, и не всегда получается. Надо курсы по произношению пройти, а мне говорят, не дорос пока. Может, и правильно.

— Что-то она тихая сегодня, — подозрительно сказала мама. — Даже на гостинцы не реагирует.

— Ага, — ляпнул я. — Она сегодня сама не своя.

Тут родители уставились на меня, а я испугался и растерянно заморгал.

— А чья? — серьёзно спросили они.

Родители смотрели на меня, а я смотрел на них. В носу у меня щипало.

— Ясно, — вдруг резко сказал папа, скинул ботинки и подошёл ко мне. — Пойдём, передам код. Так быстро нельзя, но ладно. Непредвиденные обстоятельства.

Я на миг представил, как я нахожу Алёнку, неправильно произношу код, как она тяжелеет на пятьсот килограмм и не хочет никуда идти. Как я произношу ещё раз код, и снова ошибаюсь, а Алёнка забывает всё на свете, и меня, и всех-всех.

— Я бы без кода… — осторожно сказал я. — На всякий случай.

— Так даже лучше, — согласилась мама. — Бери в кладовке рюкзак. Там спальный мешок, еда, магнитная сетка — всё, что нужно.

Я потоптался с тяжёлым рюкзаком на пороге и осторожно спросил:

— А вы разве не пойдёте?

— Нам про приключения неинтересно, — отмахнулась мама. — Дел полно.

Вы, может, подумаете, что Алёнка — это робот какой или другая техника. Ничего подобного, она вполне себе человек. С особенностями разве что. Все во дворе, между прочим, считают, что это очень почётно. И уважают меня как Алёнкиного брата.

Я вышел во двор, выудил из кармана трёхметровый сканер (родители не пожалели) и пошёл сканировать на Алёнку. Сканер вроде бы показал какое-то направление, что я так увлёкся, бегая с ним, даже случайно сбил с ног Мита. Мит не обиделся, а спросил:

— Кого сканишь?

— Алёнку, — буркнул я. — Кого ещё. Тащись теперь за ней.

— Всё серьёзно? — с любопытством спросил Мит.

— Сама не своя, — сказал я. — Теперь выясняй вот, чья.

Мит почесал коленку и присвистнул:

— Ну, тогда далеко укатила. Ищи теперь.

Он внимательно разглядел мой рюкзак и попросил:

— Можно, я с тобой?

Я посмотрел на Мита. Он был прямо весь рыжий, а кожа была белёсой и даже казалась прозрачной. Ресницы бесцветные, сам не загоревший. Чучело, а всё туда же — Алёнку искать! Напялил балахонистые брюки, футболку с какой-то не по делу весёлой мордой — и со мной проситься!

— У меня щуп есть, — сказал Мит, быстро-быстро показал щуп размером с карманный ножик, и тут же положил его в карман. Я сделал вид, как будто мне очень завидно, и сказал:

— Ну, пойдём.

Часть вторая. Лес

— Мне хотелось бы знать, что теперь делать.

— Это как раз известно. Ждать. Смотреть. Наблюдать. Любоваться даже, можно сказать.

— Вы шутите. Это всё бездействие.

— Вам хотелось бы что-то предпринять?

— М-м-м… Да. Есть у меня одна мысль.

— На здоровье. Хуже не будет.

— Имя у твоей сестры, понимаешь, дурацкое. Алёнка. Глупое имя, — разглагольствовал Мит, когда мы были уже за городом. — Была бы какая-нибудь Вика или Танька, или Эка там — искали бы мы её теперь? Нет! И куда смотрели твои родители? Фу просто — Алёнка.

— Нормальное имя, — расстроился я. — Не хочешь — не иди.

— Да ладно, это ж я так, для поддержания разговора, — замялся Мит и, закрыв один глаз, направил щуп на небо и что-то там нажал.

Тут над нами прошмыгнули две ленты, и Мит проворно успел ухватить одну за хвост и тут же упал на неё всем телом. Я тоже бросился на помощь — и, как лента ни пыталась вырваться, пришлось ей остаться с нами. Мит нашёл, где у неё глаза и стал в них смотреть.

— Приручаются за пять минут, — сказал Мит, не отрываясь. — С нею мы Алёнку запросто найдём.

Услышав имя моей сестры, лента беспокойно задёргалась, и мне показалось, что она что-то знает.

— Отдай сестру! — крикнул я ей, и приручённая лента свернулась в воздухе в вопросительный знак.

— Алёнку! — говорю я.

Лента поднялась над головой Мита и застыла в восклицательном знаке. Сразу было видно, что Алёнка ей чем-то понравилась. Но потом лента несколько раз свернулась в открывающуюся скобку, уменьшилась, вроде бы вздохнула и залезла Миту в карман.

— Приручай таких, — запыхтел Мит. — Только бы в спячку впасть. У меня дома десяток таких, и все свёрнуты и все в спячке.

И вдруг запикал настроенный на Алёнку сканер. Мы с Митом переглянулись, потом заоглядывались, забегали… Куда бы мы ни бежали, сканер всё подавал и подавал сигналы. Я пытался хвататься за воздух, Мит посылал ультразвуковые векторы, но ничего. И только когда Мит отбежал от меня, сканер умолк.

Теперь сканер перенастроился на Мита и его постоянно находил.

— Зато ты меня не потеряешь, — успокоил меня Мит.

Было уже совсем поздно, пора было разбивать палатку, разводить костёр и устраиваться на ночлег. Но вдруг Алёнка за это время перелетит в другую галактику? Что тогда? А вдруг создаст? Я покопался в рюкзаке и выудил коробку с «Итлом».

— Давай в «Итл», — сказал я Миту. — Поиграем чуток и дальше искать.

— Не спать неделю? — зарычал Мит. — Спасибо, конечно, но… Может, мы её раньше найдём! Хотя «Итл»… Ну разве что чуть-чуть…

Мит попереступал с ноги на ногу и согласился. Я засёк время — чтобы пять минут, не больше. Если больше — потом месяц не спать, а то и год. Я поставил таймер, мы успели сыграть три партии, и «Итл» послушно самоуничтожился. Я, выигравший один раз, получил ускоритель, а Мит, выигравший дважды — пару смыслов жизни.

— Вечно я выигрываю, и мне какая-то ерунда достаётся, — весело сказал он.

— А радуешься чему? — удивился я.

— Ерунде радуюсь, — улыбнулся Мит.

Я нажал на ускоритель, и всё вокруг нас понеслось быстро-быстро. Чуть не сбили какие-то птицы, слишком резво качались деревья, вокруг что-то скакало, какие-то бешеные кузнечики… Я сменил режим, и теперь всё было, как надо. Быстрыми были мы, а всё остальное — обычное. Мы оббежали лес, никого не нашли. То есть сестру не нашли, а нашли какого-то маленького мальчика. Ему было года четыре, он стоял посреди поляны и оглядывался. Ускоритель уже разрядился, и мы подходили к мальчику тихо, незаметно, но он нас всё равно заметил и смотрел то на меня, то на Мита. Из кармана комбинезона выглядывала игрушка, а рукава цветастого полосатого свитера были не по погоде закатаны. Мы подошли поближе, и я участливо спросил:

— Потерялся?

— Исследую, — важно сказал мальчик и представился, — Денчик.

— Что исследуешь? — спросил Мит.

— По возможности — всё, — сказал Денчик и подёргал себя за нос. — Вот вы кто?

— Мы сестру ищем, — сказал я. — Алёнку.

— Тогда вас неинтересно исследовать, — сказал Денчик и снова заоглядывался. — Я, вообще-то, ленты в спячке исследую. Отчего впадают и как выпадают.

Мит, конечно, тут же ленту ему стал дарить.

— Держи вот, — сказал он. — Она в спячке, только уже прирученная.

Денчик заулыбался и смущённо почесал затылок. Сказал скромно:

— Я вот как раз хотел… Про корреляцию приручения и спячки… Есть подозрения… — и засопел. — Спасибо большое.

Мы ему тут про Алёнку и стали рассказывать, пока он задобренный. То есть он про неё знал, конечно — кто же не знает про Алёнку! А вот что она подевалась куда-то — понятия не имел.

— Давайте, я вас по времени сдвину, — предложил Денчик и выудил из кармана на комбинезоне сдвигатель. — В комнату прямо, до того, как Алёнка попала. Вот она и не пропадёт.

Я посмотрел на него и вздохнул. Сами представьте — ветерок дует, бешеные бабочки ночные скачут, сверчки всякие, пахнет лесом… Стало немного грустно, что всё так быстро разрешится, но я кивнул. Денчик выставил параметры и улыбнулся. Мимо понеслись какие-то цифры.

Места были незнакомые и тоже лесные, и я на всякий случай крикнул:

— Алёнка!

И этот добродетель тоже крикнул. А потом засмущался и сказал:

— Я не по времени сдвинул, я дистанционно. Временного двига у меня нет. Я пошутил.

Денчик поправил сползшую лямку на комбинезоне, потоптался на месте и нерешительно улыбнулся. Он был такой славный, что я не стал сердиться и только потрепал его по макушке. И снова крикнул:

— Алёнка!

И кто-то рядом тоненько крикнул:

— Алёнка!

Это оказался какой-то тощий тип с определителем в руке. Он зыркнул на нас, сморщился и снова крикнул:

— Алёнка!

— Ты кого это ищешь? — спросил я.

— Сестру ищу, — сказал тощий.

— Свою?

— Твою, конечно.

Я удивлённо дёрнул головой, а тощий добавил:

— Игра такая. Все сейчас ищут Алёнку. «Найди и отпусти» называется.

— Дураки, — сказал я.

— Я два раза находил, — гордо сказал тощий.

— Идиот, — сказал я и презрительно на него посмотрел. — Она хоть что-нибудь говорила?

— Да что там запомнишь за эти пару секунд, — пожал плечами тощий.

— Ненормальный, — буркнул я и крикнул громко, как будто Мит не рядом шёл, а за километр находился. — Пойдём, Мит, тут лес ненормальных!

Мы пошли, и Денчик послушно засеменил за нами. А тощий, наверное, обиделся и глухо сказал:

— В город вам надо.

Часть третья. Город

— Мне рассказывали, что с игрой у вас не получилось.

— Точно так. Не получилось. Все увлеклись процессом.

— Но идея была вполне сопоставима.

— Да, да… Наверное, вы правы. Надо бездействовать.

— Ну что вы так сразу. Ведь хорошая была игра.

Все в городе видели Алёнку. У кого-то она поела фрукты на огороде. У кого-то посмотрела фильм и поужинала. Кто-то телепатически побеседовал с ней о жизни. В библиотеке её приняли на работу. Какому-то там учёному она помогла завершить исследования.

— Жалко, что я её всё-таки не встретил, — мечтательно сказал Денчик.

И что-то там ещё такое она успела сотворить, потому что в городе, на главной площади за день умудрились поставить в честь Алёнки памятник нечёткой конструкции. Ну, это такие, знаете — когда меняется вид памятника с заданной периодичностью. К памятнику несли цветы, конфеты и мячи. Рядом с ним работало десятка два скульпторов — создавали новые образы. В воспитательном центре нас всегда предупреждали — опасно давать Алёнке полную свободу преждевременно. Её время ещё не настало… А я посмотрел на памятник и подумал — а когда настанет? Может, оно уже идёт? И мне стало от этой мысли как-то очень приятно. Всё-таки я её брат. Значит, это немного и моё время.

Пришли дети из детского садика и стали петь про Алёнку песню и танцевать танец. Слова были очень простые, а главное — часто повторялось слово Алёнка. Денчик и Мит стали подпевать и хлопать в ладоши вместе с детьми. Ну, Денчик-то понятно, а вот Мит…

Всё это было хорошо, но для моей семьи, честно говоря, не очень! Нам Алёнка нужна была целиком и полностью, а не памятник, не песня про неё, не рассказы жителей… Никто не знал, осталась ли она в городе. Кто говорил, что она провела тут всего пятнадцать минут, кто рассказывал, что Алёнка везде — кому верить?

Мы решили дать объявление в газету. Если она у кого-то в городе — пусть вернут! В редакции нас посадили перед микрофоном и включили расшифровыватель текста.

— Только поинтереснее рассказывайте, — попросили они. — И врите побольше.

— Но нам же нужно найти… — взмолился я.

— Тогда поменьше, — согласились в редакции. — Мы вас оставляем, не перебивайте друг друга, говорите по очереди, а то расшифровыватель сбиваться будет.

— А как рассказывать? — спросил Мит.

— Повествовательно, — ответили нам и ушли.

Наврали мы, конечно, прилично. Конечно, если дело касается Алёнки — то и врать не надо. Но ведь если неинтересно — кто читать будет? Когда мы, перебивая друг друга и почти крича, дорассказывали, из редакции пришли, посмотрели на распечатки текста, кивнули и сказали:

— Книга будет через неделю.

— Мы не хотим книгу! — возмутился я. — Нам надо объявление. Чтобы найти!

Работники редакции вздохнули и сказали:

— Мы перешли на выпуск книг про Алёнку. Газету больше не печатаем. Никому не интересно.

И нам показали полки с книгами. «Алёнка и жуки», «Двадцать третье слово Алёнки», «Алёнкины сны»…

— Но я же брат! — крикнул я.

— Вот и хорошо, — сказали мне. — Мы уже имя для книги придумали. «Братья Алёнки — тоже люди» будет называться. Через недельку приходите. Ждём.

Мы им ничего не сказали, и сразу спустились в подземелье. Метро было сильно перелопачено, а на узористых станциях сидели люди и перерисовывали подземные карты. Схемы были странные, а все станции назывались одним единственным именем.

— Совершенно никакой разницы, — радостно говорили люди. — Теперь стало намного удобнее. Можно по воздуху, можно на поезде, можно мыслью. Очень хорошо.

Я стал расспрашивать их про Алёнку, они рассказывали охотно, много и бесполезно. Мит стал ныть, что он тоже хочет, чтобы у него была сестра. Я начинал беспокоиться. Невесть откуда на Мите появился значок с надписью «Алёнка» и вообще он как-то непонятно светился. А ведь раньше я его домой к нам боялся пустить — то Алёнка его в блокаторе закроет, то он ей язык покажет или даже стукнуть попытается, а потом опять три часа сидит в блокаторе. И, главное, пытается эту прозрачную недвижимую коробку передвинуть поближе к входной двери, и вид у него жалостливый. А сейчас, посади Алёнка его в блокатор, сидел бы там радостно и просил бы ещё заблокировать… Алёнка ведь ни капли не изменилась — творит, что всегда, только теперь места у неё больше…

Мит почувствовал, что я на него подозрительно посматриваю, понял, и сказал:

— Какой я раньше был дурак. А ещё имя не нравилось.

Я задумчиво постоял, покусал губы, а потом сказал:

— Я вот что про Алёнку… Помнишь нейронный суп? Когда весь двор завалило?

— Помню, — неуверенно сказал Мит. — Ты к тому, что я ещё тогда должен был поумнеть?

— Я к тому, что ерунда всё это, — сказал я.

— Сам ты ерунда, — пробурчал Мит и стал смотреть под ноги. Сначала дулся, а потом так, просто, из интереса. Я тоже посмотрел на пол — там валялся какой-то листочек. Мит поднял его, разровнял, подул, разгоняя пыль. Сверху смешно была нарисована Алёнка, а дальше вот что:

ЕСЛИ ВДРУГ УВИДИШЬ АЛЁНКУ

(правила поведения)

1. Убегать

2. Обернуться

3. Догонять

Честно говоря, я никогда раньше не видел такой полной инструкции. Ни слова лишнего, и даже движений лишних никаких. Мы, наверное, с Митом долго в эту бумажку смотрели, потому что какой-то мужчина со станции окликнул нас и немного недовольно сказал:

— Правила устаревшие.

Мы с Митом переглянулись, и Мит спросил:

— А теперь какие?

— Сложно сказать, — задумчиво сказал мужчина и прокашлялся. — Просто теперь там остался один пункт. Какой-то из них, не помню. Хотя… — добавил мужчина и махнул рукой. — Теперь-то что. Алёнки тут уже год не видно.

Мы от неожиданности с Митом решили по платформе побегать. Собственно, это была не очень платформа, потому что пружинила здорово и бегать по ней было одно удовольствие.

— Год! — кричал я, пробегая мимо Мита.

— Год! — в ужасе кричал он мне и бежал дальше.

Я бегал и злился на Алёнку. Ладно в пространстве, но во времени бегать — это просто нечестно! Уже не просто лотерея получается, а ерунда какая-то невообразимая. Хотя, думал я, довольно-таки весело скача, родство должно меня куда-то звать и вести. И ещё, думал я, Алёнка такая, что когда-нибудь её точно заметишь.

Когда мы успокоились, до допрыгали до Денчика, который всё это время рылся где-то в углу станции. Денчика окружили какие-то водящиеся здесь зверьки, похожие на летающих щенят. Денчик от них отмахивался, но щенятам это нравилось.

— Вот, — сказал Денчик и протянул нам что-то вроде карандаша с управляющим элементом. — Вроде туннелерой. Давайте используем.

Часть четвёртая. Подземелье

— Был я в этом городе… Хороший город, весёлые люди…

— Я и не сомневался. А что это вы так сияете?

— Ну, знаете ли. Человеку свойственно улыбаться.

— Хм… Кстати, эксперты прогнозируют Переход.

— Они настаивают?

— Они надеются.

Мы отошли в сторонку, незаметно пробрались в служебное помещение — там никого не оказалось. Денчик, внимательно на нас посмотрев, улыбнулся, подошёл к дальней стене и запустил туннелерой. Путь получался большой, просторный и слабоосвещённый. Откуда шёл свет, мы так и не поняли. Тем более что получившаяся в стене служебного помещения пробоина тут же затянулась. А работал туннелерой здорово — землю будто бы съедал, воздух откуда-то тащил, создавал свет и сам выбирал направление. Мы шагали уже около часа, и Мит беспрестанно повторял, как заклинание:

— Всё, что может привести нас к Алёнке, может нас к ней привести.

Когда нам с Денчиком слушать его надоело, мы включили беззлобную такую психоштуку, вроде параноителя, но попроще, детскую. Она запускается без прибора, но лучше целенаправленно и вдвоём. Просто ненадолго появляется речевая дисфункция по случайности произносимых слов. Вот Мит и стал говорить случайно:

— Может нас привести к Алёнке всё, может что нас к ней привести.

И ещё:

— Алёнке нас может что, привести-привести, ней, может, к нас.

И вот так:

— Может, Алёнке нас привести. К может привести может. Может Алёнке. Что может нас. Ней-нас. Нас-ней-что. Алёнке.

Весело было, в общем, пока Мит не заметил, что путается, а мы пока не заметили, что вокруг нас стали образовываться не земельные стены, а какие-то белые, кафельные, вроде больничных. Освещение стало яркое, даже слепящее, и туннель за нами снова затянулся. На свежезатянутом кафеле проявилась дверь. Денчик подбежал к ней, еле дотянулся до ручки и потянул на себя. Он скрылся на той стороне на какое-то время, хотя мы успели забеспокоиться, а потом появился и озадаченно сказал, виновато опустив голову:

— Там написано — «Институт».

— Какой? — спросил я.

— Никакой, — вздохнул Денчик. — Просто институт.

Тут стены пришли в движение, и по обеим бокам нашего институтского туннеля стали появляться двери. Денчик как-то забеспокоился и стал переступать с ноги на ногу. Мит рылся в карманах, то доставая свою коллекцию приборов на все случаи жизни, то пряча её обратно. Я думал об Алёнке.

На чистых, белых кабинетных дверях (а за ними наверняка находились кабинеты, ведь это же институт!) стали появляться безымянные таблички. Денчик закусывал губу, всё поправлял лямку на комбинезоне и нетерпеливо смотрел на нас, как будто хотел убежать.

— Как-то мне нехорошо, — сказал Денчик. — Что-то меня тревожит.

Меня тоже тревожило. Потому что Алёнка за секунду может такого натворить, а мы тут время теряем! Надо что-то придумать. Вот сейчас я хорошенько подумаю, и пойму… И сразу пойду по следу… Может быть, как раз в кабинете мне будет думаться лучше… Ведь тут всё так располагает, бери да понимай!

Я не смотрел на Мита, но, наверное, ему тоже пришлось нелегко. И тут же сразу на трёх кабинетах появились надписи. На одном:

Исследовательская группа

ЛЕНТЫ И ПРОЧИЕ НЕРАЦИОНАЛЬНЫЕ

рук-ль группы, дир. инст-та Денчик

Из кармана Денчика нерешительно вылетела проснувшаяся лента и направилась к кабинету. Денчик побежал следом, снова виновато на нас посмотрел, торопливо сказал:

— Я скоро, — и скрылся в кабинете.

На другой двери было написано:

ПРИБОРЫ

опытные, экспериментальные и случайные образцы

— Посмотрим-посмотрим, — сказал Мит и шагнул к двери. — А ты пока сюда загляни.

На следующей двери красовалась надпись:

АЛЁНКА

Я уж подумал было, что тут-то я сестру и найду. Но в кабинете оказались столы, стулья, вычислительная техника и рисованные смешные рожицы на стенах. Воздух был очень свежий и лёгкий. Думалось свободно и очень рационально. Я сразу понял, что Алёнку нужно просто искать дальше. Я даже на всякий случай запустил какие-то вычисления, показал язык одному из рисунков и вышел из кабинета. Надпись тут же исчезла, а Мит прямо в ухо заорал:

— Тащи рюкзак сюда!!!

Он схватил меня за руку, затолкал в «приборный» кабинет и стал набивать мой рюкзак какими-то приборами — круглыми, квадратными, абстрактными, с пломбами и без. На полу валялся спальник, будильник и несколько банок тушёнки. Я пытался сказать, что еда нам ещё понадобится, но Мит в полном обалдении приговаривал:

— Еда нам больше никогда не понадобится…

Напоследок мы зашли за Денчиком. Он был одет в белый халат, стоял ногами на табуретке, нависая над столом с каким-то чертежом. Вид у него был впечатляющий.

— Я останусь? — жалобно сказал он. А потом бросил взгляд на мой раздувшийся рюкзак и добавил немного угрожающе. — Только под расписку.

Ради опытных, экспериментальных и особенно случайных образцов Мит был согласен на всё. Мы вышли в коридор, Денчик держал руки в карманах халата и неловко вздыхал. Мит прощупал локатором поверхность над нами, поднял высоко над головой туннелерой и активировал его. И сначала появился туннель вверх, а потом он быстро затянулся лифтом.

— Для поступления новых сотрудников, — сказал Мит.

А Денчик сказал:

— Вы ей там передайте… спасибо, в общем…

Все вздохнули, Денчик помахал нам рукой, а мы пошли дальше по коридору. Заканчивался коридор неожиданно, не стеной и не туннелем, а какой-то студенистой, желеистой массой.

— Ради Алёнки — что угодно, — сказал Мит и смело шагнул внутрь.

Часть пятая. Алёнка

— И ещё. Давно хотел спросить. А что это на вас за значок?

Я забрался следом, и мы двинулись наугад. Да и как тут не двигаться наугад! Вокруг всё одинаковое и просвета не видно. Вроде бы как желе, фиолетовое такое, и в нём дышать можно. Я оглянулся — коридора лаборатории уже не было видно. Значит, надо двигаться только вперёд. Я хотел сказать Миту:

— Что за жижица? — но попробуйте поговорить через желе.

Тогда я растянул в этой массе экран и нацарапал на нём: «Что за жижица?». А Мит в ответ нацарапал: «Это что-то гелеобразное». Тут мы немного разговорились.

— Сам вижу, что гелеобразное! — нацарапал я. — Но что это такое?

— Какая-то дорога, — начертал Мит и пожал плечами. — Такая у твоей сестры фантазия.

— У моей сестры вполне себе фантазия, — сказал я. — Только непонятно, куда идти.

— Вперёд, — предположил Мит.

— Вот и я говорю, что непонятно. Где тут перёд?

Экран закончился, и мы двинулись в непонятном направлении дальше. Мит делал вид, что плывёт, а я делал вид, что иду. Потом Мит шёл, а я летел. Мы несколько раз останавливались, разворачивали экран, но почему-то нам не о чем было говорить. Приходилось пожимать плечами и двигаться дальше. А тут вдруг фиолетовое желе на одном месте закончилось и началось оранжевое. Оно было немного пожиже (правда, мы почему-то совсем не намокали), и на вид казалось жарким. Мы тут же развернули экран, и Мит быстро нацарапал:

— Надо же, до центра земли добрались!!!

Тут было о чём поспорить, но царапать всё это было очень долго. А я вспомнил, что у меня на чёрный день оставался запас телепата, потому достал из кармана два маленьких шарика, похожие на витаминки, и одну протянул Миту. Он опасливо взял её, проглотил и тут же засмеялся. Я тоже съел телепата, и спросил мысленно:

— Чего ржёшь, придурок?

А Мит всё смеялся, и беззвучно спросил:

— А зачем ты про параллелепипед думаешь?

Я обиделся и сказал:

— Вспомнился почему-то. Что тебе, жалко, что ли?

— Нет, — смеясь, сказал Мит. — Не жалко. Смешно.

Я ещё больше обиделся и спросил:

— А ты зачем про Алёнку думаешь, что она прикольная?

Тут Мит замялся, смеяться перестал и пробурчал мысленно:

— Да просто. Алёнка и Алёнка.

А сам продолжал думать, что прикольная. Во даёт!

— Я говорю, — смущённо продолжал Мит. — Что переход она нам прикольный сделала. Землю в гель преобразовала, и лаву сделала вполне терпимой, а то бы зажарились за секунду. Теперь надо добраться совсем до центра, и там что-то будет.

— Алёнка, что ли, там будет? — удивился я.

— Неизвестно, — сказал Мит. — Главное, этот центр найти ещё.

Тут в оранжевом геле мы заметили тёмное пятно. Мит схватил его, и оно оказалось связкой блестящих указателей. Мы развернули скрепление, и указатели выстроились в две параллельные прямые. Получился как будто тротуар, где указатели — бордюры. Мы встали посередине воображаемой тропинки и двинулись туда, куда указывали стрелки. Они простирались до самого центра нашей планеты. В точке абсолютного центра было небольшое завихрение, как будто планета отсюда начинала скручиваться. Мит остановился, повернулся ко мне и сказал:

— Интересное это дело оказалось, искать твою сестру. Даже жаль, что сейчас найдём.

— Может, и не найдём, — сказал я.

— Ничего ты в своей сестре не понимаешь, — буркнул Мит, смело шагнул внутрь завихрения и пропал.

Мне деваться было некуда, и я шагнул следом.

Мы вместе с Митом вывалились на какую-то поляну. Сразу было понятно, что это другая планета. Небо было совсем не наше, трава была чужеземная, дышалось необычно, но как-то легко. Было лето, жарило солнце, вокруг бегали туземцы, размахивая копьями и вполне нашей, современной техникой. Шло строительство — везде виднелись строящиеся шалаши, высотки, бункеры, летающие дома. Лица строителей были очень удивлёнными. Кто-то из них пытался работать по старинке, вручную, кто стройавтоматикой… Было видно, что видят они эту стройавтоматику впервые, но действуют вполне уверенно.

И посреди всего этого безобразия стоит Алёнка, смотрит на всё это и довольно потирает ладони. Мит просто светился от счастья и торопливо прятал значок. Я подошёл к сестре и встал рядом.

— Приветствую вас, братья по разуму, — сказала нам Алёнка. — Добрались.

— Алёнка! — удивился я. — Как это?! Ты нормально разговариваешь? Нормально стоишь? Почему на месте? Почему тебя не дёргает?

— Смена статусов, — сказала Алёнка. — Сначала я была сама не своя. Потом я стала человечества, потом их, — она кивнула в сторону туземцев, и те приветливо замахали в ответ. — А потом мы поменялись. Когда тебе принадлежит народ, тут не до многочисленных действий.

— Чего? — переспросил я.

Мит недовольно пояснил:

— Теперь она их вождь. А сначала она принадлежала нашей планете, потому ей пришлось сделать для неё столько всего. Но, когда она появилась тут, её обрёл этот народ, и она ему подчинялась. Но они поменялись местами, и теперь они ей подчиняются, а Алёнка освободилась.

— Долго вы, — торопливо сказала Алёнка и погладила Мита по голове. Тот зажмурился и весь светился. — Обычная малоходовка. А если напрямую, то сразу.

— Напрямую? — снова не понял я.

Мит вздохнул и снова сказал:

— Надо было её искать сразу с центра земли. Это же просто. Мы не додумались — пошли в обход.

Я хлопнул себя ладонью по лбу, и тут же вспомнил, что в ванной я закрылся, когда Алёнка пела песню «Ядро победы». Ведь мог бы догадаться! Сколько времени потеряли! А если использовать точку перехода «Сразу К», то мы бы за мгновение тут оказались.

Наверное, продолжал действовать телепат, потому что Мит тут же откликнулся:

— Это мы ещё молодцы. Если бы мы в центр не смогли попасть, то пришлось бы нам по космосу путешествовать, пока бы эту планету не нашли. Так что мы ещё быстро.

Я улыбнулся, а Алёнка взяла меня за руку. Туземцы бросали на нас завистливые взгляды, но и сами были счастливы. Я задрал голову. Какая она всё-таки высоченная, моя старшая сестра Алёнка. Выше на целую голову.

Алёнка нетерпеливо заговорила:

— Мне срочно нужна мотивация, объединяющий дух и рост численности. Мы идём войной на другое племя. Тактика. Убеждать, менять свойства воздуха, махать неранящим оружием.

Мит не стал дожидаться, пока я переспрошу, и сказал:

— Идём захватывать другое племя. Но жертв не будет. Все останутся довольны. Грядёт необычная битва!

Алёнка подбросила в воздух маленького туземчика, тот радостно забарахтался и прямо по воздуху поплыл к родителям. Мне хорошо было рядом с сестрой, но я всё думал — зачем мы ей нужны? Она вот какая. И сама справится.

— Вы там… — замялась Алёнка. — Следите за мной, пожалуйста. Вдруг буду буянить.

— Я останавливающий код знаю, — выпалил я.

Алёнка резко повернулась ко мне, приблизилась нос к носу, застыла так и прошептала:

— Ай-яй-яй.

Так мы стояли, а туземцы позади нас шумели, кричали «Viva Алёнка!» и послушно выстраивались в ряды.

* * *

Мы с сестрой сидели на верхушке туманной горы и смотрели в небо. К нам подплыло дерево, и мы сорвали несколько спелых ягод. Алёнка любила это место, и устроила вокруг горы сад, который плыл прямо по воздуху — новым растениям и деревьям не нужно было земли.

Я спросил:

— Алёнка, ну как тебе это удаётся — управлять целой планетой? Я никак не пойму!

Алёнка потрепала меня по макушке, и сказала:

— Помнишь, ты был совсем маленький, а я постарше. Ты бежал, а я сказала тебе: «Замри на месте!» — и ты остановился?

— Помню, — кивнул я.

— Ну так вот, — вздохнула Алёнка. — Начинать нужно с ма…

— Знаю-знаю! — воскликнул я. — Начинать нужно с малого!

Алёнка растянулась на траве и прищурилась от здешнего солнца:

— Да нет же. Начинать нужно с маленьких. С маленьких нужно начинать!

Практика вероятностей. Вероятность II

Ведомые Ивкой

Нещадно жарило солнце. Я прикрывал обгорающие плечи руками. Дома я сказал, что жарко, и ушёл в одних шортах. Мама крикнула что-то вдогонку, но я уже убежал. Впереди нас стремительно шагала Ивка. Гордая, как сто тысяч отстоявших в углу. Мы послушно семенили следом.

— Если кто-то начнёт бояться, сразу скажите, что трус и уходите, — не поворачиваясь, сказала она.

— Ладно, — прогудели мы.

Мы — это все дети нашего двора. Нас много. Ивка старше и главнее. Она наш вождь, и мы без неё никуда.

Кнопка стянул свитер и протянул мне:

— Надень.

Я послушно натянул жаркий и колючий свитер, закатал рукава. Кнопку всегда так одевают. Жарко ли, холодно ли — на нём одежды больше, чем нужно.

За те три часа, что мы идём по городу, вокруг заметно позеленело. Лето к нам приходит в один день, и всегда неожиданно. Вчера было минус двадцать, утром объявили прогноз на лето. Учителя поспешно выставили оценки и отправили на каникулы. Может, короткие, может, длинные — словом, пока лето не закончится.

За ночь стаял снег, подсохла земля. К утру прилетели птицы. Мы проснулись, а в окно уже светило солнце.

— Куда мы хоть идём, Ивка? — заныл Макс. — Ивка, скажи!

— На пустырь, — отрезала Ивка и побежала.

Мы старались не отставать.

Поднималась летняя пыль, отцветали деревья. Зажелтели первые одуванчики.

До пустыря было бы проще всего добраться на автобусе. Но сегодня все автобусы, машины — словом, весь транспорт, не ходил. Он выставил лапы фотоэлементами вверх и подзаряжался на солнце до следующего лета. Ведь кто знает, вдруг уже послезавтра — снова зима? Автобусы, на которые наползала тень от деревьев, лениво подымались, шагали на солнечную сторону и укладывались на асфальт.

Мы с ужасом думали, сколько же нам ещё шагать? Ивка, казалось, не думала ни о чём. Она просто была впереди, вот и всё.

На пустыре никого не было. Пышные сорняки уже вымахали ростом с нас. Ивка забралась на холмик и скрестила руки на груди. Мы стояли снизу, смотрели на неё и молчали. Кнопка вытащил из упаковки съедобную пластинку и выставил её на ладони. Летом бутерброд быстрого приготовления — это минутное дело. На зимнем солнце он готовится минут за пять, не меньше. Мы завистливо посмотрели на Кнопку и зашумели. Тот благосклонно раздал всем по пластинке. Теперь мы жевали бутерброды и смотрели на Ивку. Мне казалось, нас там было миллион человек. Рыжий Митька, весёлая Алинка, читающий Анти, рёва Агнешка, беспокойный Вадька, Ленка с пятого этажа, близнецы Горька и Андрей…

— Налопались, малявки? — недовольно сказала Ивка.

— Я сегодня даже не завтракал, — пожаловался представительный Тин, но Ивка только хмыкнула. На её макушку приземлилась стрекоза.

— Я открываю школу полётов, — заявила она. — Вы приняты.

— Ивка, ну какая школа! — сказал я и потёр через свитер плечо. — Каникулы ведь.

Ивка отвернулась и посмотрела вверх.

— Вы что же, — сказала она, не глядя на нас. — Не хотите научиться летать?

— Так мы не умеем, — сказали мы.

— Но я же вас научу, — сказала Ивка, повернулась к нам и, кажется, улыбнулась.

— Тогда ладно, — сказал я.

Ивка спустилась с холма, прошлась между нами, построила в ряды и сообщила:

— Занятия каждый день по четыре часа. Не ныть, не клянчить, не отлынивать.

Мы попереглядывались, пожали плечами и вздохнули.

— Сорок семь приседаний, — сказала Ивка. — Начали.

— Ивка, но… — начал я.

— Не ныть! — сказала Ивка.

Мы стали приседать, настроение у всех было кислое.

— Радоваться, — приказала Ивка.

— Чему радоваться-то? — спросил Алька.

— Лету радоваться, — тихо и серьёзно сказала Ивка, и мы почему-то повеселели.

Мы сделали сорок семь приседаний, оббежали пять с половиной кругов вокруг пустыря, постояли на одной ноге сколько-то там минут.

— Ивка, — рассудительно сказал Кнопка. — А ты уверена, что именно так учат летать? Ведь никто во всём мире летать пока не умеет!

— Конечно, уверена, — коротко сказала Ивка.

Мы стояли, расставив руки в стороны, уже пятую минуту. Я подумал, что нам ещё предстоит возвращаться домой. Больше трёх часов по закатному, но уже нежаркому солнцу. И ещё подумал — что завтра мы тоже пойдём сюда пешком. И каждый день будем приседать, бегать, стоять на одной ноге — пока не кончится лето.

Ветер катил по земле берёзовые серёжки. Одна из них застряла на моём носке, я хотел смахнуть её, но вдруг перекувыркнулся в воздухе и упал на спину. Кнопка парил в метре над землёй. Другие приподнялись ненамного, но потихоньку всё смелее возвышались над землёй. А Кнопка уже летал над нашими головами. Из карманов его джинсов сыпались ключи, монеты, жвачки, какие-то бумажки и прочая ерунда. Я собрался с духом и неумело, боком, подлетел к нему.

И посмотрел вниз, на Ивку. Теперь она казалась маленькой, куда меньше нас.

— Ивка… — сказал я сверху, пробуя набрать скорость. — Скажи мне, Ивка, а это лето будет долгим?

— Конечно, долгим, — коротко сказала Ивка.

Данькой Ведомые

Лека свешивалась с балкона и запускала мыльные пузыри. Чем дальше летел мыльный пузырь, тем лучше. Если ветер заносил мыльный пузырь на Данькин балкон, то это было совсем хорошо. Потому что Данька может заметить и выглянуть. Он даже может подумать, что это Лека его вызывает, и правильно он тогда подумает. Папа Леке всегда говорил, что люди должны думать правильно, а если они начинают думать неправильно, то это неправильные люди. Данька человеком был очень даже правильным, жил этажом ниже и ещё был порядочно взрослым — в школе уже не одну зиму проходил. Но он всё равно возился с малышнёй — такой, как Лека.

С сегодняшнего дня Данька уходил на летние каникулы. Хотя никуда он на самом деле не уходил — а наоборот, оставался дома. Ведь без него — ни в прятки весело не поиграешь, ни во дворе не повозишься — что там одним делать? В шкафу у Леки лежала картонная коробка, в которую она складывала самые вкусные и дорогие пластинки, которыми её угощали. Зачем они ей зимой? А вот, думала она, придёт лето — они все во дворе соберутся, позовут Даньку, возьмут большое покрывало, найдут траву высоченную. На траву — покрывало, сами сверху упадут, чтобы трава примялась, выставят на летнее солнце пластинки, — вот это будет пир горой! И ещё Данька скажет, какие они молодцы. Он всегда так говорит, когда они молодцы. И когда не очень молодцы, тоже говорит, что молодцы. Поэтому Данька — хороший.

Лека посмотрела на улицу. У подъезда Гилька мучила заряжающийся автобус. Она прицепилась к его лапе и ныла:

— Ну подвези-и-и до второго подъезда! Ну подвези-и-и!

Гилька умела так противно ныть, что Лека тут же подумала: «Ну подвези ты её, не отцепится ведь!». Но на автобусе упорно горела красная лампочка. Гилька посмотрела на неё и сморщила нос. Схватилась за автобусную лапу и попыталась перевернуть её фотоэлементами вниз, но только сама и перекувыркнулась. Подпрыгивала, пытаясь загородить солнце, но то ли солнце было большое, то ли Гилька была мелкая.

«Сейчас за зонтом пойдет», — подумала Лека и запустила в воздух ещё одну стаю мыльных пузырей.

И правда, Гилька сбегала домой и вернулась с большим пляжным зонтом и большой сестрой.

— Вот этот не хочет меня подвозить! — обиженно тыкнула пальцем в автобус Гилька.

— Нашла проблему, — хмыкнула сестра и пошла обратно.

— А-а-а! — заныла Гилька, раскрыла пляжный зонт, чтобы загородить автобус от света, и тут её начало сносить подувшим ветром. Упираясь ногами и пытаясь сложить зонт, Гилька успела посмотреть на дом и заметить Леку на балконе. Она подтащила сложенный пляжный зонт к стене и сказала:

— Лека, помоги, он меня катать не хочет!

Но Лека только дунула на неё мыльными пузырями, и те разлетелись в разные стороны.

— А-а-а!!! — завопила Гилька. — Ты вредная, Лека!!!

Приличные люди рядом на асфальте рисовали термомаркерами. Все любили термомаркеры, даже взрослые. Тепломаркеры работали только летом и рисовали очень ярко. Чтобы они заработали, нужно было, чтобы на стержень попал тёплый солнечный луч. В остальное время они лежали без дела. Если разобраться, то тепломаркерами было сложно пользоваться — зимой они не работали, в дождь они не работали (да ещё и все рисунки смывались водой), ночью они не работали, дома они не работали… Но зато как все радовались, когда тепломаркерами можно было пользоваться! Они сами по себе были настоящим праздником.

Гилька нетерпеливо высунула язык и подошла к девчонкам.

— Дайте зелёный маркер, очень-очень срочно, — выдохнула она и переступила с ноги на ногу. Те, не глядя, протянули его, и Гилька тут же побежала к автобусу. Она встала сначала на лапу, потом на подножку двери, и попыталась дотянуться маркером до лампочки, чтобы перекрасить её из красного в зелёный. Гилька зловеще улыбалась.

Автобус легко спихнул её на землю, нехотя поднялся, зажёг зеленый свет и открыл дверцу.

— Ура! — завопила Гилька. — Глупый автик!

Пока автобус лениво шагал ко второму подъезду, Лека посмотрела в небо. В нём летели радужные полупрозрачные шарики. Лека подула ещё — и представила, будто мыльных пузырей миллион, и за ними даже не видно неба, только что-то синеватое…

— Хорошо дуешь, — донеслось снизу. — Молодец. Только слабо. Ты сильнее дуй.

— Данька! — обрадовалась Лека. — Наконец-то!

— Ты дуй давай сильнее. Вот так, молодчина. А то скажут, что ты каши мало ешь, ещё и в школу не возьмут!

— Возьмут, куда денутся, — сказала Лека и улыбнулась — пусть говорит вредное, но зато Данька! Даньке можно.

— Я вот дорасту до отметины, — добавила Лека, — и сразу возьмут.

Ей до отметины дорастать, наверное, лето и ещё одну зиму. И ещё одно лето, конечно, потому что кто же летом в школу ходит? Только это если следующая зима будет не длинной, как иногда случается.

А отметина — обычная такая отметина на дверном косяке. Или холодильнике. Где угодно. У каждого она разная. Как-то там вычисляют, вымеряя и взвешивая тебя при рождении. Дорос до школьной отметины — шагом марш учиться. Некоторые глупые люди, когда их родители мерили, приподымались на цыпочках, чтобы скорее в школу пойти. Лека решила, что она, наоборот, будет приседать слегка — вдруг мама не заметит? Хотя она помнила страшную историю, как один мальчик приседал-приседал у отметины, а потом как выпрямился, так сразу до отметины взрослого дотянулся. Но самое страшное в этой истории то, что ему всё равно пришлось учиться, только ускоренно. Вся школа за два дня — даже представить себе сложно.

— А знаешь историю? — спросил Данька. — Один мальчик ходил-ходил в школу, и вдруг стал уменьшаться, и доуменьшался ниже своей школьной отметины.

— И что?! — нетерпеливо закричала снизу Гилька.

— Ничего, — сказал Данька. — Совсем уменьшился, исчез. Так что вы лопайте кашу, лопайте, — тут Данька улыбнулся. — Но не сейчас. Сейчас мы идём путешествовать!

— Ура, путешествовать! — заорали приличные люди, рисовавшие на асфальте.

— Он нас подвезёт, — сказала Гилька про автобус, и тот тут же остановился и замигал красным. — Или не подвезёт.

Мы собрались у подъезда и ждали Даньку. Нас было много — я, Лека, пробежалась по дому и собрала всех Данькиных подопечных. Почему-то это были сплошь девчонки, хотя мальчишки в нашем доме тоже вроде водятся. Мы думали, Данька сейчас выйдет с большим рюкзаком, а он вышел налегке, на нём была ярко-оранжевая рубашка и широченные шорты. Мы тоже оделись по-летнему. Хорошо, что у нас теплеет за один день! Правда, если будешь долго спать, то проспишь весну. Поэтому в первый день лета все просыпаются рано (а некоторые вообще не ложатся спать), и день получается очень длинным, почти бесконечным.

— Я поведу вас на пустырь! — сказал Данька. — Что-то мы давно там не были.

— Мы никогда там не были, — поправила его Гилька.

— Молодец, — сказал Данька. — Тебя не проведёшь.

— Проведёшь! — заявила Гилька. — Проведи меня на пустырь, Данька!

— Только наберитесь терпения. Нам пешком долго идти. Автобусы ведь не ходят. Вдохните.

Мы вдохнули.

— Выдохните.

Мы выдохнули.

— Набрались терпения?

— Немножко, — сказали приличные люди.

А Гилька подняла над собой зелёный маркер и решительно направилась ещё к одному заряжающемуся автобусу.

— Вези! — сказала она. — А то закрашу.

Автобус послушно поднялся и открыл двери, и Гилька первая запрыгнула в салон. На автобусе появилась вывеска «Дети». Он неслышно переступал по асфальту, а мы высовывались в окна. Какой наш город стал непохожий на то, каким он был вчера! Вчера кругом снеговиков было налеплено, а теперь на деревьях ягоды зреют.

А на пустыре было не пусто! Там бегали какие-то люди вроде нас с предводителем, совсем не похожим на Даньку. Мы спрятались за холмом, Гилька грозно поднимала над головой зелёный маркер как оружие массового поражения, Данька шептал, чтобы мы сидели тихонько. Холм был такой удобный, что нас за ним совсем не было видно.

— Я открываю школу полётов, — заявила эта девчонка там, за холмом. — Вы приняты.

— Слышали? — шепнул Данька. — Мы приняты.

— Это они приняты, — шепнула я.

— Ну, ты же слышала, что принята? — спросил Данька.

Я кивнула.

— Ну и вот, — сказал Данька. — Я всех нас поздравляю. Мы молодцы.

А эта незнакомая нам девчонка сказала:

— Занятия каждый день по четыре часа. Не ныть, не клянчить, не отлынивать.

— Ясно? — переспросил Данька, и все закивали.

Кто-то назвал её Ивкой, и теперь мы тоже знали, что эта грозная девчонка — Ивка. Данька сказал повторять все упражнения за той компанией. Данька тоже повторял и всё говорил нам, что мы молодцы.

— У вас хорошо получается! — подбадривал нас Данька. — Не сдавайтесь! Держитесь до последнего!

Мы не ныли, потому что были сильными — Данька вечно нас тренировал, чтобы мы с ним в мяч играли не как малявки, а как сильные соперники. У нас было две команды. В одной команде были все мы, в другой — один Данька. И мы всё равно умудрялись его обыгрывать!

На пустыре никто нас не замечал, а мы хорошо прятались. И только когда они стали бегать вокруг пустыря, мы тихонько пристроились сзади и тоже побежали. Все тамошние так устали, что даже внимания на нас не обратили. И только Ивка нас заметила. Она еле слышно хмыкнула и гордо посмотрела на другую сторону.

Первой из нас полетела, конечно, Гилька. И сразу столкнулась с этим важным мальчишкой в тёплом свитере. Он хмуро посмотрел, и Гилька на всякий случай показала ему маркер — мол, не лезь, я вооружена!

Я поднималась над землёй осторожно, боясь не спугнуть полёт. Посмотрела на Даньку, протянула ему руку и сказала:

— Давай, Данька, взлетай. Ты молодец.

Летят

Они летели над городом, который по-летнему зеленел, листва деревьев становилась всё гуще и гуще. Они видели внизу Гильку, которая была уже совсем взрослой, и впереди неё двое детей. Гилька неслась за ними, преграждая путь, и дети бежали в другую сторону. Они летели над Лекой, которая сидела в парке и рисовала весёлый летний народ. На её голове была смешная панама, и Лека чему-то смеялась. Пролетали над Данькой, который тренировал женскую сборную по чему-то там. Летели над хмурым мальчишкой в докторском халате, над Кнопкой и всеми его изобретательскими конструкциями. Летели куда-то дальше, потому что случилось то, чего не должно было случиться.

Может быть, будет именно так, но теперь они в любой момент могут подняться в воздух и взлететь.

Они летели, согретые первым летним солнцем, и держали за руки Ивку, которая пока ещё не умела того, чему научила остальных. Ещё бы — ей теперь надо будет приседать, бегать, отжиматься…

А впереди, далеко в небе, они увидели совсем невероятное. К ним летел ещё кто-то. Когда пятно в небе приблизилось, то все увидели другую ребячью стаю. А в ней были: ещё одна точно такая же Гилька, хмурый мальчишка в точно таком же тёплом свитере, светловолосая Лека, сияющий Данька… Там были все. Над пустырём встретились то, чего не могло быть и то, что произошло. Вот они, в летнем небе, совсем неразличимые.

Гильки визжали носились друг за дружкой, вымазываясь в зелёных маркерах.

Ивки приблизились, взялись за руки и зависли в воздухе.

— Выучить имена всех и завтра быть здесь, прямо с утра, — заявили они. — Мы открываем школу невидимости.

И хорошо! Пусть Ивок будет много!

Свободная зона

Утром мама сказала: дети не должны жить дома. Мы с братом собрали вещи и ушли. Ромек посматривал на меня немного боязливо, но я улыбалась ему — не бойся, глупыш, всё хорошо. Ромек хватался за руку и пытался отобрать у меня вещи, чтобы помочь. Мы шли по улице — куда-нибудь.

Мне двенадцать, а Ромек совсем ещё маленький — всего четыре года. Ему без мамы тяжело. Я поставила на асфальт сумку, взяла Ромека за плечи, внимательно на него посмотрела, а потом взъерошила ему волосы — чёрные-чёрные, просто непроглядные. Ромек стал хихикать и вырываться, и только тогда я отпустила его.

Теперь он был весел и стучал палкой по заборам. Бросался к бродячим собакам, трепал их за уши и приговаривал:

— Хороший пёс, хороший.

Я напевала песенку и посматривала на чужие двухэтажные дома, в которых всё ещё было нормально.

— Мы не будем пока далеко уходить, хорошо? — спросила я.

Ромек только повторил:

— Не будем далеко уходить, — и тут же сел на разогретый солнцем бордюр.

Я села рядом и, прищурившись, посмотрела на небо. Мимо прожужжала какая-то насекомина. Ромек слюнявил подорожник и приклеивал его на колено.

— Тебе приклеить? — спросил он.

— Зачем?

— Полезно, — пожал плечами Ромек. — Очень полезно.

Я улыбнулась и толкнула его плечом:

— Балда. Полезно — это если рана. А так?

Ромек задумался, подёргал себя за губу:

— А так можно падать, и потом раны не будет. Это заранее. Полезно.

Я вздохнула:

— Тогда лепи.

Потом мы съели по яблоку и двинулись вдаль от коттеджных домов к высоким зданиям. Рядом был пустырь. Мы попинали с Ромеком найденный лопнувший мяч, а к вечеру развели из сухих веток костёр и испекли картошку. Когда солнце начало садиться, мы зашли в пустое здание с выбитыми стёклами и забрались на крышу. Оттуда было хорошо видно, как идут к нам дети в возрасте от трёх до шестнадцати лет. Пинают найденный нами продырявленный мяч, находят в костре оставшуюся картошку, забираются на крышу. С нашей мамой всегда так. Это, наверное, какой-то сбой системы — сообщения ей приходят на несколько часов раньше, чем всем остальным.

Нам с Ромеком то ли повезло, то ли нет. Мы всегда впереди событий, всегда знаем, что будет. Но и всегда же — нам первым достаётся. Я подумала — ведь это как сегодня Ромек со своим подорожником, приклеенным загодя. По мне, так лучше уж совcем не падать.

Дети нашего города уже поднимались на крышу — плоскую, с высокими бортами. Она была прогрета за день, а вдали были красное солнце и облака. Чуть позже стемнеет, и тогда мы будем светить вверх, в небо, фонариками. Слетится мошкара, ну и что ж. Зато красиво. И, если можно как-то выразить протест, мы выразим его так.

Но, пока не стемнело, все шумели, толкались, болтали. Ромек собирал и разбирал конструктор. По-моему, из Ромека вырастет толковый человек, если я постараюсь. Ещё я ему читаю книжки и учу буквам. Пока что многие умеют читать. Но что будет дальше? Школу отменили. «Детям не стоит ходить в школу». Конечно, конечно. Тогда многие радовались.

Рядом с нами пристроился какой-то незнакомый мне мальчишка. Может, чуть постарше меня. Наверное, он переехал к нам недавно. Хотя какая разница — везде одно и то же.

Мальчишка подошёл к Ромеку:

— Хочешь, покажу, как можно сделать?

Но Ромек только сердито отвернулся, закрывая от мальчишки конструктор:

— Не надо, я сам.

— Хорошо ведь получится.

— Уйди…

Мы переглянулись с новеньким, я улыбнулась ему, и он сел рядом.

— Томаш, — сказал он.

— Эда.

Я крепко пожала ему руку, и мы засмеялись. У Томаша была хорошая улыбка. Честная.

— Ты быстро нашёл свободную зону, — похвалила я Томаша..

— Да чего там искать, — отмахнулся Томаш. — Смотришь, куда все идут, и сам — туда же. В вашем городе одна зона?

— А бывает больше? — удивилась я.

Томаш кивнул:

— Говорят, бывает. Две-три, не больше. Я только не понял. Такое большое здание… Почему вы влезаете на крышу?

Я поёжилась:

— Сырой дом. Нехороший.

Мы посмотрели вниз, на улицу. Дежурные вели малявок — тех, у кого нет старших братьев и сестёр. Которых родители выгнали из дома — а те совсем не знали, куда идти. Малявки не ревели и не капризничали. Спать они будут в палатках, на пустыре — на крышу им нельзя. Мало ли.

Я посмотрела на Томаша. Почему-то мне показалось, что ему можно говорить всё, прямо как себе. И сказала:

— На крыше хорошо. Очень далеко видно. Дальше, чем на самом деле. Как будто что-то есть впереди. А спустишься вниз — всё пропадает.

По моим ногам прополз Ромек, добрался до Томаша и, пыхтя, поставил на томашеву голову деталь от конструктора.

— Не дёргайся теперь, — приказал Ромек. — А то развалишь.

Вот счастья-то. Теперь у Томаша на его белобрысой голове вырастет какая-то башня.

— Ромек! — прикрикнула я.

— Пусть строит, — сказал Томаш. — Не жалко.

Ромек обрадовался и снова пополз по моим ногам к деталькам.

— А насчёт того, что дальше ничего нет, — осторожно, чтобы не развалить конструктор, сказал Томаш. — Ты не права. Нужно действовать.

— Как? — хмыкнула я.

— Как-нибудь, — пожал плечами Томаш. — Подумаешь, браслеты. Ещё год назад их не было. Могут же они исчезнуть, как и появились.

Да, браслеты тогда появились на взрослых в один день, невесть откуда. Наверное, их можно было снять — щипцами там или как-то ещё. Только кто позволит?

Год, подумала я. Ровно год, как не стало моих родителей. В нормальном, человеческом понимании этого слова. Мама у меня не то, чтобы супер — но она была интересной. Да и когда просто-напросто есть мама — это уже хорошо. Мы могли с ней поговорить, могли гулять по улицам, играть с Ромеком. Я вздохнула.

Целый год мы живём в системе централизованного воспитания. Кто-то, скорее всего, не у нас на земле, посчитал, что родители плохо справляются с воспитанием детей. И будто всех надо воспитывать одинаковыми методами в равных условиях. Откуда-то шли сигналы на браслеты наших родителей. Страшно глупые, нелепые приказания. Одно предложение — задание на установленное количество дней. «Дети не должны жить дома», два дня. И, как всегда — мамы действуют, а папам всё равно. Так уж устроена система. Через два дня мы первые с Ромеком пойдём домой, чтобы проверить — стоит ли туда возвращаться. То есть сначала пойду я. А если всё нормально, пойдёт Ромек. И только потом я сделаю по всем рассылку, чего им ждать. Мы вообще были на привилегированном положении, и всё потому, что наша мама такая продвинутая, со «сбитым» браслетом, работающим раньше времени.

Было не понятно, как получается так, что сообщения ей приходят раньше? Зато и мне было хорошо. Да, я больше всех рисковала, но мне и не приходилось дежурить — возиться с малявками, готовить на всех еду.

Во введённой системе централизованного воспитания ничего толкового не было. Наоборот — дети лишались родителей. Родители оставались нормальными людьми, но всё, что касалось детей, они как будто пропускали мимо ушей. Не замечали, не видели. Как будто нас не было, кроме тех случаев, когда надо было выполнить отправленное на браслет задание. Это был какой-то эксперимент. То ли над взрослыми, то ли над нами. Иногда мне думалось про совсем страшное.

Я посмотрела на Томаша и сказала:

— Представляешь, что было бы, если бы пошли ошибки в сообщениях?

— Страшных системных сбоев ещё не было.

— Ну просто… — сказала я. — Вдруг сегодняшняя фраза пришла бы родителям без последнего слова?

Мы посмотрели на Ромека, который вдохновенно разбирал построенное здание снова на детальки.

— Если бы пришла фраза не до конца, — повторила я. — «Дети не должны жить». Что тогда?

Томаш посмотрел на меня, улыбнулся и показал язык.

— Пессимистка, — хитро сказал он. — Все бы бежали до свободных зон.

Я надулась:

— Ага, все бежали бы. Как же. Это я бы бежала до свободной зоны. А потом — остальные, это если я успею.

Было темно, светились фонарики. Томаш молчал. Я прижалась к нему, чтобы было теплее, а Ромек уже дремал на моих коленях. Мы просидели в таком странном молчании целый час. Мимо меня проходили знакомые, я им махала рукой, и только. Они издалека приветствовали меня.

— Интересно получается, — наконец сказал Томаш. — Знаешь что, Эда. Я приехал только сегодня, и сразу наткнулся на тебя.

Меня кольнула какая-то обида, но я отмахнулась от неё, как от комара. Похоже, Томаш это почувствовал.

— Это не то, чтобы было плохо. Просто в том городе, откуда приехал я, тоже есть Первая. Твоя мама ведь заранее получает сообщения?

Я кивнула.

Томаш сказал:

— Так что это не системный сбой. Это правило. В каждом городе есть своя Первая — та мама, которая раньше всех получает сообщения.

— Знаешь, что, — сказала я Томашу. — Это похоже на начало решения задачки.

— Если бы, — сказал Томаш.

Весь следующий день Ромек бегал за Томашем, как приклеенный. Они носились по пустырю, за ними бежали остальные дети. Дежурные покормили всех, провели общие уроки. Мы с Томашом больше не говорили о моём особом статусе. Так, болтали о том, откуда Томаш родом, как они переживали тяжелые сообщения. Всё было очень похоже. Вечером пошёл дождь, и нам всё-таки пришлось перебираться в здание. Мы жгли костры на пустых бетонных этажах, и тени от языков пламени плясали на стенах. Томаш без стеснения запел песню. Голос у него был высокий и красивый. Все заслушались. Только песня была невесёлой, и потом все засыпали молча.

Утром мы с Ромеком ушли домой. Ромек ждал за дверью. Мама увидела меня, посмотрела мне прямо в глаза и сказала: «Дети должны есть манную кашу». Ерунда. Я махнула Ромеку, мол, пойдём. Ромек зашёл в дом и осторожно уселся за стол. Я написала сообщение: «Задача: дети должны есть манную кашу», и нажала на «отправить локально». Сообщение разошлётся по нашему городу. Конечно, родителям оно тоже придёт, но они уже давно не пользуются связью. Им не до этого — они воспитывают детей.

Ромек уселся за стол и посмотрел на маму. Мама поставила перед ним тарелку манки.

— Я не хочу манную кашу, — сказал вдруг Ромек.

— Ромек… — испуганно сказала я.

— Ромек! — крикнула мама.

— Ромек, нельзя, нельзя…

— Я не хочу есть манную кашу! — плакал Ромек, размазывая слёзы по лицу. — Не хочу есть манную кашу! Я не хочу есть манную кашу!

Мама надвигалась, я закрывала Ромека собой. Мы медленно шли к двери, и как только оказались на улице, побежали к свободной зоне. Мама гналась за нами, но лишь мы пересекли границу зоны, она повернулась и пошла домой.

В свободной зоне почти никого уже не было. Наверное, все отправились по домам — ждать у порога, когда можно будет войти. Конечно, мы могли бы жить прямо на пустыре, но какая от этого радость?

Я поискала Томаша, но его нигде не было. Вечером мы на пустыре остались одни. Все остальные были дома и лопали манку. Кто с вареньем, кто с мёдом, а кто просто так. Я сердито посмотрела на Ромека, а тот недовольно пробурчал:

— Я не хочу манную кашу. Эда, я не хочу.

— Да кто тебя ею кормит, глупый, — сказала я.

— А есть хочу, — добавил Ромек.

Мы сидели на крыше и играли в кубики. Кубики были с буквами, но Ромек учиться не хотел, а пытался что-то соорудить. Когда небо окрасилось в красный, на крыше появился Томаш.

Ромек потянул его за руку:

— Томаш, давай строить.

Томаш послушно ставил кубик на кубик и посматривал на меня.

— Тоже не любишь манку? — усмехнулась я.

— Просто подумал, вдруг вы здесь.

Я благодарно посмотрела на него, а он протянул мне бутерброд. Я разломала его пополам и поделилась с Ромеком. Томаш сел рядом.

— Слушай, Эда! — бодро сказал он. — Ты же смелая, да?

Я пожала плечами:

— Это вряд ли.

— А если бы ты могла всем помочь?

— Тогда, наверное, посмелела бы. А может, и нет.

Томаш вытянул вперёд руку и раскрыл ладонь. На ладони лежал браслет. Он был не такой серебристо-чёрный, как у родителей. Он был оттенков зелёного цвета.

— Смогла бы надеть? — спросил Томаш.

Я забрала браслет. Он был тяжёлым и холодным.

— Объясни, — попросила я.

Томаш вздохнул.

— Ты же знаешь, что у родителей браслет не снять.

— Кто-то пробовал? — спросила я.

Томаш закатал штанину и показал шрам на ноге.

— Многие пробовали, — сказал он. — Снять его невозможно.

Я уткнулась в колени, раскачивая на пальце браслет.

— Этот браслет, — сказал Томаш. — Сделал я сам. Он такой же, как у родителей. Почти.

— Почти?

— Он мощнее. И сообщения на него могу передавать только я. Мы не можем снять браслет, потому что родители убеждены, что этого делать нельзя. Но если дети будут убеждены ещё больше, что это сделать можно… Понимаешь?

— Почему ты не можешь испробовать его сам?

— Я не могу отправить сам себе сообщение. Он завязан на меня, вот и всё. Невозможно.

— Тогда почему я? Ведь моя мама — Первая. Вдруг мы наоборот, навредим?

— Я уверен, что Первая мама будет всегда. Не твоя, так чья-то ещё. Заодно и выясним. Нам нужны взрослые, Эда. Без них мы не справимся. Надо с кого-то начинать.

— Присмотри за Ромеком, — сказала я и защёлкнула браслет на запястье. Мне сразу захотелось уйти, не оставаться здесь. Куда-нибудь, только прочь. Свободная зона теперь была не для меня.

— Завтра в десять, — сказал Томаш. — Будь готова.

Я покидала свободную зону почти ночью. Посмотрела на наше здание и увидела, как вверх, в небо, светят два фонарика. Один луч, Ромека, беспокойно метался туда-сюда, а другой светил вверх, до самой яркой звезды.

Утром, в десять-ноль-ноль мама сказала: «Родители должны провести время с детьми». В этот же момент, в десять-ноль-ноль, утра на мой браслет поступило сообщение: «Родители должны жить без браслета». Я помню только, как меня обволокло каким-то мягким туманом, как я сделала шаг вперёд. Помню, как странно посмотрела на меня мама. Дальше был какой-то провал. Но страшный провал, страшный! Я до сих пор помню этот страх, он мне снится, он преследует меня, скрывается за каждым углом. Помню, что тогда я знала, как правильно. И ещё было больно. А потом я очнулась.

Мама лепила пластырь к нашим царапинам. Томашу тоже прилично досталось.

— Ты-то что тут делаешь? — удивилась я.

— Надо было с тебя снять браслет, — сказал Томаш, морщась. — Одержимая. Убийца несчастная.

— Ладно врать, — обиделась я. — Всё обошлось без жертв.

— Но могли бы быть, — сказал Томаш.

Надо же, а раньше он был таким спокойным и сдержанным!

— Да ладно тебе, — сказала я и прижалась к маме. Она погладила меня по голове.

Ромек давно вокруг неё крутился и пританцовывал. На маминой руке не было браслета. Теперь она была нашей мамой, такой, как и раньше. Но сколько ещё осталось родителей! Я спохватилась:

— Надо всем отправить сообщение. «Родители должны провести время с детьми». Всем понравится. Пусть отдохнут. Впереди война.

— Подожди, Эда, — сказал Томаш. — Ты всегда рассылаешь сообщения локально? Через какое-то время, как получишь их сама?

— Как будто ты не знаешь… — буркнула я.

Томаш приблизился и шепнул:

— Моя мама была Первой.

— Была?

— Да, Эда. Рассылка сообщений всем перестала работать через месяц после появления браслетов. С тех пор сообщения рассылают только Первым…

У меня чуть челюсть не отвалилась.

— И пересылаются дальше детьми Первых, — продолжал Томаш. — Локальная отправка доставляет сообщения прямо на браслеты родителей, и тогда браслеты с воспитательной системой активизируются.

Значит, это всё из-за меня, подумала я. Всё из-за меня! Это я отправляла сообщения… Томаш, глупый Томаш, почему ты не пришёл раньше! Целый год…

— Свой город я освободил совсем недавно, — сказал Томаш. — Научил всех делать зелёные браслеты и пошёл дальше. Все, кто постарше, разбрелись по городам. Я ушёл сюда. И нашёл тебя сразу.

— А почему ты мне просто всё не рассказал?

— Ну… — замялся Томаш. — Надо же было снять с твоей мамы браслет.

— Так это… — недоумённо сказала я и посмотрела на набранное сообщение. — Значит, ничего не отправлять?

— Отправляй, — улыбнулся Томаш. — Только пусть сообщение будет: «Родители должны снять браслеты».

Это было так просто… Томаш ещё дописал что-то от себя, закрывая от меня экран, и нажал на отправку.

Мы подошли к окну и посмотрели на соседние дома.

Светило солнце.

К нашему дому шли жители нашего города.

Родители крепко держали за руки детей.

Весь наш город стал свободной зоной. Для родителей, для детей — для всех.

А впереди у нас были ещё города.

День выдачи заказов

Я сидел на подоконнике, обхватив колени. Окно продувало, я ёжился от холода и смотрел сквозь неплотную занавеску. В ночной темноте всё почти как у нас дома. Можно даже представить, как я слезаю с подоконника (осторожно, чтобы не наступить на паровоз от железной дороги), выхожу из комнаты, крадусь к родительской двери, потом топаю босиком в зал, ищу в темноте большого плюшевого пса и забираю его к себе. Слышу, как на кухне гудит холодильник, тикают настенные часы… Но вот кто-то заворочался на втором этаже двухъярусной кровати, неразборчиво зашептал. Где-то послышались всхлипывания. Можно пойти, поговорить, успокоить. Но я не двигался с места и просто отвернулся. За окном сыпал снег, и, кажется, был слышен хруст шагов. Нам никуда не деться, за нами следят. Дальше — забор и колючая проволока. За нею — мир. А мы — здесь. Мой город далеко, мои мама и папа, наверное, скоро меня забудут.

Нас человек двадцать — тех, кто нашёл чёрные шары.

Я хорошо помню, как это было. А было это просто. На перемене я бежал по коридору, остановился, и холодный чёрный шар размером с яблоко коснулся моей ладони. Чернота казалась такой яркой, что я невольно залюбовался. Но потом пришёл страх, я попытался сбросить шар, оттолкнуть и побежать дальше, но шар просто завис в воздухе и поплыл рядом со мной. «Чёрный шар! Чёрный шар!» — завизжали девчонки. А мальчишки просто стояли и молчали. Смотрели на меня долго, сурово и по-новому. На помощь мне побежали учителя, мне захотелось плакать, но тут перед моими глазами что-то вспыхнуло, и я переместился в купе мчащегося вагона. И подумал только: «Так вот что бывает дальше».

По-настоящему в чёрные шары не верил никто, но все их боялись. Я знал, что их не бывает, это сказал мне папа. Да, раз в год в различных частях мира пропадают дети, и это ужасно, говорил папа, но придумывать чёрные шары… Мама отмахивалась от таких разговоров. Но в школе говорили так: увидеть чёрный шар может только ребёнок, увидевшие чёрный шар пропадают и никогда не возвращаются, и никто не знает, что бывает с теми, кто увидел его. Шары появляются зимой, в один из дней, и сколько их появится, никто не знает. Но уж не больше одного шара на город. В каких-то городах они могли не появиться вовсе… И вот мы едем на поезде, в купе сидят ещё два мальчишки моего возраста и девчонка. В вагоне больше никого нет, выходы задраены, телефоны не работают… Мы ехали больше суток, почти не разговаривали, а просто сидели, укутавшись в постельное бельё. И уже потом был охраняемый дом, в который привозили других детей. Все — примерно одного возраста, лет десяти-двенадцати. Мне было одиннадцать. В доме мы прожили несколько дней, пока съезжались дети из разных частей страны.

— Я так его и не увидел, этот чёрный шар! — возмущались мальчишки. — Хоть бы показали! Может, и не было никакого чёрного шара!

— Дурак ты, был чёрный шар, вот такенный!

— Сам дурак!

Мальчишки быстро переходили к дракам, потому что было грустно, и потому что стыдно было плакать. Девчонки были тихие. За нами присматривали взрослые, но их было немного, и все они оказались неразговорчивыми. Мы жили будто в пустоте, в неизвестном городе, а за окнами постоянно падал снег.

Я слез с подоконника и направился к кровати, когда услышал, как громыхнула внизу дверь. Послышался громкий разговор, в коридоре зажёгся свет. Я растолкал наших, все тут же вскочили с кроватей. В каком-то едином порыве мы сплотились, встав посреди комнаты, и готовы были давать отпор. Дверь в нашу комнату распахнулась, полился свет.

— Всем одеваться! — прорычал мужчина. — Выдать одежду!

Мы торопливо переодевались в новые костюмы вроде тех, в которых выступают футбольные сборные.

— Скорее, скорее! — кричали люди. — Переоделись — и быстро в машину! Бегом! Все вниз!

Все шумели, и мне вдруг показалось, что я услышал мамин голос, как она зовёт меня. Нам сейчас была нужна мама. Хотя бы одна на всех.

Мы ехали в микроавтобусе по какой-то степи, нас клонило в сон, и мы один за другим обмякали в автобусных креслах. Сквозь сон я чувствовал, как нас куда-то переносят, а потом сильный гул, и на какое-то время моё тело стало невесомым. Когда я открыл глаза, то в большой стеклянной комнате кроме меня были два человека, женщина и мужчина. Точнее, какая там женщина — почти что девчонка. Лет, наверное, восемнадцати. Мы стояли друг напротив друга.

Девушка улыбнулась, и у меня почему-то потеплело на сердце.

— Ну здравствуй, Тайго, — просто сказала она.

— Я Максим, — резко сказал я.

— Ты Максим, — кивнула девушка. — Но теперь ты ещё и Тайго. Пойдём домой.

Она направилась ко мне, но я дёрнул плечом.

— Ко мне домой? — спросил я, насупившись.

— К тебе… — нерешительно сказала девушка. — К нам домой.

Она толкнула парня локтем в бок:

— Ну скажи что-нибудь!

— Привет, — буркнул парень.

— Ещё что-то, — требовательно сказала девушка.

— Привет, Тайго! — бодрее сказал парень.

— Тсс! Он Максим! — зашипела на него девушка, и парень делано закрыл рот руками.

Смешные какие-то.

— Я к маме хочу, — заметил я.

— Я твоя мама, — тихо сказала девушка.

Что?! Что за ерунда?

Я хотел возмутиться, и кричать, что это был за чёрный шар, почему меня выкрали из дома, где я, почему эта малявка должна быть моей мамой, где МОЯ мама? Уже набрал воздуха в лёгкие, как парень достал маленькую книжку из карманов штанов, скучающе её пролистал и зачитал:

— Что за чёрный шар, почему выкрали из дома, где мама, где находится, чтобы вернули, повышенные тона, — парень зевнул.

Я непонятливо заморгал и испуганно посмотрел на эту парочку.

Девушка толкнула парня кулаком в плечо.

— Ты грубый, Кори! Нельзя так с мальчишкой! Тайго, не слушай его, он глупый. Лучше пойдём отсюда. Мы тебе всё дома расскажем. Тут холодно.

Девушка поёжилась. Одета она была и правда неважно — на ней были шорты и лёгкая футболка. Хотя выглядела она, честно сказать, круто. И была ужасно симпатичной. Я даже залюбовался. Мне в ней нравилось всё, и почему-то в особый восторг меня приводила её стрижка, хотя что в ней было такого особенного?

Кори показал на экран в углу комнаты и спросил:

— Может, всё-таки покажем обучающее видео? Там всё наглядно объяснили.

— Ну что мы, сами не расскажем? — зашептала девушка. — Пойдём, Тайго. Меня зовут Акама.

— Привет, Акама, — обречённо сказал я. — Привет, Кори. Пойдёмте.

— Какое-то тут грустное заведение, правда, Тайго? — спросил Кори и махнул рукой, зовя меня к выходу.

— Правда, — сказал я.

Мы ехали на каком-то странном автомобиле, который и автомобилем-то сложно назвать. Скорее всего, дорога была магнитной, и мы плавно скользили по трассе. Город был светлым, солнечным. По улицам бегали дети, переваливались с ноги на ногу большие пушистые животные. Эти животные меня особенно поразили. У нас таких точно не было, и тут они были не дикие, а домашние и добродушные. И яркие. Не бывает таких животных! Когда я заметил второе солнце вверху, я точно понял, что я не на Земле.

— Как называется ваша планета? — спросил я.

— Тальма, — сказала Акама. — Наша планета называется Тальма. Смотришь там по сторонам?

— Смотрю, — вздохнул я.

Дом стоял на возвышении, как избушка на курьих ножках. Подниматься наверх надо было по мосту из досок и верёвок. Мост раскачивался, и я с трудом продвигался.

— Это я придумала, чтобы такой мост был, — сказала Акама. — Ты просто на ботинках переключи режим, чтобы легче было.

— А как переключать? — спросил я.

Акама задумалась:

— Надо же, я автоматически уже это делаю… Как же это… Подожди, большой палец правой ноги вверх, вниз, вверх.

— Левой ноги, — поправил её Кори.

— Левой ноги, — улыбнулась мне Акама.

Я ей тоже улыбнулся и сделал, как они говорили. Ботинки тут же будто бы приклеились к лестнице, и теперь я стоял вполне устойчиво. Я попробовал идти, и это легко получилось.

— Мы тебя вырастили, — сказал Кори, когда Акама поставила перед нами десерт.

Он задумчиво набрал пальцем крема с пирожного и сунул палец в рот.

— Ну, вроде как усыновили, — добавил он.

— Опять ты резко! — сказала ему Акама. — Привыкай, что у нас в доме ребёнок.

Я молчал и смотрел на них. А потом отодвинул пирожное и сказал:

— Вроде как своровали.

Поддельные родители искренне вздохнули. Акама села возле меня, и я смутился. Она приобняла меня за плечо.

— Понимаешь, Тайго… — сказала она, и её волосы щекотали мне шею. — Год назад мы решили, что нам пора обзавестись детьми.

— Вроде вы не старые ещё, — буркнул я.

Акама с Кори сначала непонятно заулыбались, а потом не выдержали и рассмеялись.

— Мы купим тебе бигору, — вдруг сказала она, но я не понял, о чём это она. — Как думаешь, сколько нам лет?

Я пожал плечами:

— Тебе восемнадцать… Ну в крайнем случае двадцать пять, но выглядишь молодо. Кори тоже лет двадцать.

— Сколько тебе? — спросила Акама у Кори.

Кори выглянул из-за чашки:

— Сто шестьдесят.

Акама ещё крепче прижала меня к своему плечу, серьёзно посмотрела:

— Понимаешь?

Я замотал головой.

— Так долго не живут, — сказал я. — А если и живут, то своих детей пора иметь. И зачем я вам, я же почти уже взрослый?

Кори отставил чашку в сторону и серьёзно заговорил:

— Тайго, на нашей планете очень долгий цикл развития. Я знаю, ты считаешь, что тебе одиннадцать, но у нас твой год равен восьми нашим. Восемь лет нужно, чтобы младенец достиг твоего одного года, и только через тридцать два года он будет таким, каким был бы ты в три годика… Вот потому у нас и выращивают детей сразу таких… — Кори прищурился. — Повзрослее. С которыми интересно. Этим занимается фирма. Мы делаем заказ, на внешность, на возраст, и за год они выращивают… экземпляр.

— Кори! — возмутилась Акама.

— Человека, — сказал Кори. — Там какой-то очень ускоренный цикл, когда за год создаётся тело любого возраста.

— Да нас просто крадут с Земли!

— Тихо, Тайго, — шепнула Акама и крепко сжала мне руку. — Слушай…

Кори рассказал, что нужно не только вырастить человека, но и воспитать личность. Потому выращивается сразу мозг, который погружают в виртуальную жизнь. Ещё не созданный человек ускоренно проживает десять лет. У него есть мама, папа, иногда братья, сёстры… Он учится в школе, живёт день за днём. Если этого всего не будет, получится попросту взрослый младенец, ничего не понимающий, которого нужно учить с нуля…

Я не выдержал:

— Вы всё врёте! У меня есть мама и папа! Мама боится лягушек! Папа немного картавит! Я живу на восьмом этаже в доме спального района, из окна чуть виден парк, по ночам я слышу железную дорогу! Вы хотите сказать, я всё это придумал?!

Акама всхлипнула. Ну, Акама, не реви, вам просто задурили голову…

— Нет, — сказал Кори. — У тебя была настоящая жизнь. Только виртуальная…

— Почему же моими мамой и папой были мои мама и папа, а не вы? — с вызовом спросил я.

— Говорят, что это нельзя контролировать… — тихо сказал Кори, а потом посмотрел на Акаму. — И правда всё это очень тяжело.

Я опустил голову и глухо сказал.

— Нас везли по степи на газели, плакала Иринка, окна заметало снегом…

— Рождаться всегда тяжело, — тихо сказал Кори.

У меня в голове всё смешалось. Ну не может моя память быть неправдой! Вот я иду по весенней луже босиком, натыкаюсь пальцем на стекло… Вот бегу домой с охапкой осенних листьев… Мама жарит оладьи, я вдыхаю их запах и прижимаюсь к маминой руке… Это всё правда, правда!

С Кори говорить бесполезно.

Я повернулся к Акаме:

— Понимаешь, Акама, нас просто стянули из наших семей, своровали, к каждому из нас приплыл чёрный шар, понимаешь, Акама, чёрный шар! — я увидел, как пугается Акама и продолжал. — Это страшно, Акама! Нас усыпили, но я помню, что мы летели! Эта ваша фирма, она просто похищает детей с Земли и доставляет на космическом корабле к вам на Тальму!

— Тайго, Тайго! — в отчаянии крикнула Акама. — Жизнь существует только на Тальме! Нет больше обитаемых планет! Инопланетян не существует!

Получается, это я — тот инопланетянин, которого не существует?

Я спохватился — ведь можно доказать им, что нас выкрали! Поспешно стал стягивать носок и положил ногу прямо на стол, чтобы всем хорошо было видно.

— Видите? Вот вам шрам! Порезался в пять лет, сильно!

Кори залистал маленькую книжицу.

— «Воспоминания материализуются в подробности строения тела. Это касается шрамов, хронических заболеваний (которые легко устраняются впоследствии), зубных пломб»…

Я выхватил у него книжку. «Пособие по новому ребёнку». Замечательно. Ага, раздел «Шрамы»… Раздел «Теория космического корабля»… «Ложная память о художественной литературе и шоу-бизнесе»… Раздел «Предметы с Земли»… Я перелистнул на «Предметы с Земли» и прочитал: «Иногда в новых детях материализуются так называемые предметы с Земли. Это могут быть скрепки, ручки, записки, фотографии — всё это является частью материализации ментального процесса. Объясните ребёнку, что так происходит с каждым, и это просто часть его виртуальной памяти»… Я посмотрел на названия других разделов: «Кризис полугода в семье», «Понимание», «Адаптация»…

— Тайго, мы ведь выбрали тебе внешность. Ты похож на нас, Тайго… — прошептала Акама.

Нет, я был мало похож на них. Да, во мне было что-то от Кори, и, может, что-то неуловимое от Акамы… Но больше всего я был похож на моих родителей, настоящих. И даже если то, что мне рассказали, правда…

— Я никогда не смогу называть вас мамой и папой, — сказал я.

— Если хочешь, я буду тебе как сестра, — сказала Акама.

— Как-то слишком круто для сестры, — покачал я головой.

— О чём это он? — непонятливо встревожился Кори.

Они мне понравились, Акама и Кори. На них здорово было смотреть, когда они вместе спорят, Кори показывал мне планету, Акамой я любовался.

Я пошёл в здешнюю школу, программа здесь не очень отличалась от земной. Зато для меня теперь тоже замедлился цикл развития, и теперь каждый год моей жизни я буду жить целых восемь лет… В нашей школе не училось ни одного «выращенного» ребёнка, поэтому мне не с кем было об этом поговорить. А поговорить хотелось, и я пытался разглядеть на улицах земного человека.

Бывало, когда я вечером шёл к себе в комнату спать, бывало, Акама окликивала меня:

— Тайго, балбес, пойдём фильм смотреть!

— Сама балбес, — говорил я, и радостно плюхался на кресло. — Мама мне не разрешает подолгу сидеть перед экраном.

— Всё мама да мама, — обиженно говорила Акама.

Я научил её делать пельмени и варить кисель. На кисель Кори ругался плазмой и отказывался его пить.

— Это вкусно, Кор, — говорил я ему, но тот опасливо отодвигал чашку.

Я смеялся — вот трус!

Наверное, меня и правда вырастили. Я как-то слишком быстро и легко привык к новой семье, а ведь должен был сопротивляться, бороться… Вот если бы они оказались гадкими, или просто я отказывался бы разговаривать… Я представил, как я отказываюсь разговаривать с Акамой, и как ей от этого плохо, и сразу отмахнул от себя эту мысль.

Наверное, они не научились быть родителями, потому что постоянно советовались и считались со мной, как будто я был таким же взрослым, как они. Но мне было от этого хорошо.

Я прочитал всё пособие по «новому ребёнку», и оно страница за страницей убеждало меня, что я появился здесь, на этой планете, что чёрный шар — это выход из стадии развития в стадию жизни, что переход сложен, что ещё не придумали, как создавать личность с чистым листом вместо памяти…

Акама купила мне бигору — такого домашнего зверька размером с медведя. Я выбрал жёлто-красного, и Акама призналась, что всегда хотела купить бигору, только была для этого слишком взрослой.

— Да ладно тебе! — хмыкнул я. — Тоже мне, тётенька нашлась.

— Мне всё-таки за сто пятьдесят, — сказала Акама.

— Никому этого не говори, — посоветовал я.

Однажды мы шли по улице с моим бигорой Баком, и я встретил Генку. Он был в нашей группе, когда нас забрали с Земли… Или просто выращивали.

Генка встретил меня словами:

— Что, запудрили тебе мозги, Макс?

Меня неприятно дёрнуло от старого имени. Меня звали Тайго, и я к этому привык…

— Вырастили, значит, как хризантему! — орал Генка на всю улицу. — Медведя жёлтого подарили! На, сынок, радуйся! Уроды, а?

Хорошо, что рядом не было Акамы, и что она этого не слышит…

Я осторожно спросил:

— Генка… А ты… ты не веришь, что нас вырастили?

Генка посмотрел на меня как на дурака.

— В это верить? — спросил он. — Бигору мне не купили! У этих новых родителей пятилетний младенец, он орёт! И они тоже на меня орут! У меня были нормальные родаки! Не цеплялись ко мне со всякой ерундой! Конечно, нас не вырастили! Спёрли у нормальных родителей и отдали идиотам!

Я отступил на шаг. Бак проурчал.

— Прости, меня Акама ждёт, — пробормотал я.

— Мамаша? — зло спросил Генка.

— Сестра, — сказал я и ушёл.

Иногда Акама задумывалась. Тогда она невпопад отвечала, смотрела рассеяно, могла размешать сахар в чае вилкой…

— Тебя ведь надо как-то воспитывать, Тайго? Как это делается, научи…

— Можешь меня поставить в угол, — предложил я.

— Треугольника? — не поняла Акама.

— Комнаты, — вздохнул я.

— Ну, становись… — с сомнением предложила Акама.

— Но сначала мне надо провиниться, — сказал я.

— Сложно как-то, — махала рукой Акама и говорила. — Пойдём погуляем, Тайго.

Всегда запоминаются вроде бы неважные мелочи. Однажды ночью я проснулся, потому что хотелось пить. Пошлёпал босиком к холодильнику, достал молоко (или что-то, очень похожее на молоко), налил в кружку. В дверях кухни стоял Кори и сонно тёр глаза. Он протянул мне чашку, я налил и ему. Мы сели за стол друг напротив друга. Я набрал в рот молока, посмотрел на Кори, и мне вдруг почему-то стало смешно. И Кори отхлебнул из чашки и завис. Каждый знает, как это сложно, когда вот так хочется смеяться, и не можешь глотнуть. Мы смеялись одними глазами, а потом собрались с силами, проглотили молоко и захохотали во весь голос. У меня даже пресс заболел, а на шум прибежала Акама.

— Что это у вас тут? — растерянно спросила она.

Кори подмигнул мне и сказал Акаме:

— Ничего. Пить хочешь?

Мне исполнился год. Или один шаг к двенадцати годам. Акама дала мне денег и сказала, чтобы я купил всё, что хочу. Она хотела пойти со мной, но я сам сбегал в магазин, в котором продавались всякие редкости с непонятным назначением. Я рассматривал раздел головоломок, и вдруг увидел на полке чёрный шар.

Он не казался таким ярким, его слегка покрывала пыль.

Но всё как будто вернулось. Тот день, год назад… Родители, школа, моё исчезновение, дорога…

И это было правдой, потому что чёрный шар из кошмаров земных детей лежал на полке с безделушками.

Я закричал и помчался прочь. Я был почти у дома, и мне казалось, если я забегу на мост, то буду в безопасности. Я кричал и убегал, но холодный чёрный шар прикосновением почти обжёг мне ладонь. Помню, что испуганная Акама мчалась по мосту ко мне. А потом я исчез.

Мы летели по магнитной дороге, я рвался к двери машины, пытался открыть её, кого-то ударил… Меня усадили на место, но я брыкался, вырывался, кусался…

Мне сделали укол, и последнее, что я запомнил, это был Генка. Он навис надо мной и кричал:

— Всех раскусил, понял, да?! Бигору они не купили! Всех вернут, ясно?! Воруют детей, нормально, а?! Ща полетим обратно, Макс, пусть утрутся!

Мне захотелось врезать ему, но лицо Генки расплылось, как в тумане.

Очнулся я уже в машине. Она неслась по знакомой трассе моего города. Земной трассе. Было темно, горели светофоры, на остановках толпились люди, многие курили. Меня высадили у подъезда и уехали. Я нехотя поплёлся по лестнице на свой третий этаж. Позвонил в дверь. Открыли папа с мамой.

Мама крикнула:

— Максим! — и ринулась ко мне, но я увернулся, побежал в свою комнату и упал на кровать, пахнущую постиранным бельём.

Я рыдал, не скрываясь, я пинал подушку кулаками. Мама сидела рядом, брала меня за руку, которую я выдёргивал, и говорила:

— Успокойся, Максимка, сыночек…

Но я рыдал, в голове у меня шумело, а в вокруг всё было так же, как год назад…

Мама поднялась и, закрывая лицо ладонью, вышла из комнаты.

А я затих и прислушался к шуму в голове. И в моих мыслях встревоженно, но бойко шептала Акама:

— Не бойся, Тайго, мы скоро прилетим, не бойся, Тайго, мы скоро прилетим, не бойся, Тайго…

Зал с античными скульптурами

Три грации

Ленка была маленькой. Не то, что её бабушки, с которыми она ехала на море. Бабушек было три, и все они были большими. Ленка даже боялась думать, какая из бабушек больше. Если она решала, что одна, то вторая начинала казаться ещё внушительней, и её заслоняла третья, и тогда первая раздувалась, как павлин, разводила руки в стороны, и Ленке хотелось спрятаться, потому что эта бабушка, конечно же, тут же поглощала мир целиком. Но проходило несколько минут, и Ленка осторожно открывала один глаз, убирала ладонь с другого, и перед нею оказывалось бабушкино лицо. Бабушка заботливо спрашивала, а голос её гремел на пять километров вокруг:

— Ты, Леночка, испугалась чего? Ты, Леночка, ничего не пугайся. Если всего пугаешься, то так и заикой можно остаться, — и бабушка ласково трясла Ленку за плечо.

Но Ленка не боялась стать заикой — она боялась бабушек, особенно когда те собирались вместе. Они смеялись так громко, что вагон потрясывало, а соседи опасливо затихали. Ленка и сама забилась в уголок вагонного сиденья и царапала коленку — так было спокойней. Время от времени бабушки замечали её, и тогда одна из них говорила:

— Скушай яблочко!

Ленка мотала головой так отчаянно, что стукалась о стенку, и тогда вступала вторая бабушка:

— Курочки поешь!

И когда Ленка вместо ответа пряталась за коленки, третья бабушка громыхала:

— А харчо у нас нету!

И все три бабушки снова смеялись, и вагон снова потрясывало, и соседи снова замолкали… А Ленка только думала: почему харчо? Откуда в голове у бабушек харчо? Будет ли оно там всегда, или только сегодня?

К слову сказать, Ленка не была такой уж маленькой, она казалась крохой только по сравнению с бабушками. А на деле ей уже исполнилось девять лет, потому-то родители и отпустили её с бабушками одну. И там, дома, ей казалось, что ничего страшного, что главное — море, что когда будет море, огромное, куда больше бабушек, самих бабушек и видно-то не будет…

Вообще-то родная бабушка среди всех трёх была одна, её звали Верой. Ленка её по-свойски считала самой средней по размерам. Остальные две были бабушкиными подружками — ещё со школьных лет. Они вместе учились, потом продолжали дружить и расти, расти, расти… Вроде уже и возраст такой, что рост должен прекращаться, но бабушки были вечнообновляющиеся. И ещё они любили море. Это было так странно, что Ленка даже считала, будто любовь к морю у них — от каких-то других людей, а всё остальное — своё.

А море они любили ещё с тех самых школьных лет. Их в школе свозили одним глазком на море посмотреть, и бабушки решили (то есть тогда они были ещё не бабушками), что будут ездить на море каждое лето, чего бы это им не стоило. А стоило это денег, и бабушки экономили на хлебе, гречке, гостинцах Ленке и складывали сэкономленные деньги в ежегодную копилку.

— Сейчас как приедем на море, — мечтательно говорили бабушки. — Как разляжемся…

Ха-ха, думала Ленка. Крымская Фудзияма. Эту гору не обойти, не перепрыгнуть, и только солёный прибой…

— Скушай яблочко! — вдруг громыхнула одна из бабушек.

— Я буду харчо, — еле слышно сказала Ленка, но бабушки расслышали и снова разразились хохотом. Проходивший мимо мальчик с кружкой от неожиданности остановился и оцепенел, как кролик перед врагом.

— Сыночек! — обрадовались бабушки. — Принеси нам водички!

И протянули ему три полулитровых кружки.

— Ага-ага, сейчас, — испуганно сказал мальчик, нырнул дальше в вагон и больше не появлялся.

— Мы снова без воды, как в жаркой пустыне Сахаре, — досадовала одна из бабушек. — Сбегай, Леночка.

Но Ленка только лишь удивлённо посмотрела на бабушек, будто увидела их впервые, и те махнули рукой.

— Горячее вредно, — сказала одна из них. — От горячего толстеют.

— Я сама видела, — подтвердила другая.

— Глупые старые тётки, — буркнула третья, и бабушки не обиделись, а даже как-то успокоились.

Они почти тихо доедали продукты, всего лишь немного поприставали с расспросами к девчонке из боковых мест, а вечером одна из бабушек почти легко вспорхнула на свою верхнюю полку. Ленка за вечер испугалась всего один раз, когда бабушка с верхней полки подмигнула ей, Ленке, а потом сразу же уснула. И Ленка тоже уснула и, казалось, проснулась только тогда, когда бабушки уже выгрузили все свои многочисленные чемоданы в Симферополе.

Какая-то из бабушек потрясла Ленку за плечо и сказала:

— Морем пахнет.

Ленка захлопала глазами, и бабушки засмеялись, раскачиваясь вправо-влево.

— Ничем ещё не пахнет, — насупилась Ленка, которая знала, что до моря ещё три часа на автобусе, где бабушкам наверняка понадобится шесть мест на троих.

Но что там — три часа! И вот они — горы и морской воздух!

— Скорее на пляж! — заторопилась одна из бабушек и помчалась с автобусной остановки в сторону города, а две другие только успевали подхватывать брошенные первой бабушкой вещи и семенили за ней. Вокруг сновали люди, предлагающие квартиры, но, завидев бабушек, расступались.

Ленка забросила тощий рюкзак за спину (пара шорт, две футболки, купальник, прочей ерунды на полкило), огляделась и пошла следом.

Бабушки неслись вперёд так уверенно, что сразу было видно — стаж таких поездок у них столетний, не меньше. Они даже забывали про Ленку — ещё бы, она с ними была впервые.

— На проезд денег не тратим, — вещала одна из бабушек, — всё пойдёт на морепродукты!

Идти до города было далековато, и Ленка удивлялась, откуда в бабушках появилось столько сил. Они, как к себе домой, ввалились в какой-то дом, хозяева молча показали на комнаты, бабушки кивнули, занесли вещи и упали на кровати. Ленка несмело топталась во дворе. На ногу ей наступил котёнок, как будто проверял, Ленка — памятник или настоящая девочка? Ленка подняла котёнка и подышала ему в ухо. Котёнок встряхнул головой и махнул лапой. Ленка несмело улыбнулась.

— Добрались, — донеслось из одной комнаты.

— Доехали, — послышалось из другой.

— Море, — громыхнуло из третьей.

После этого бабушки уснули и проспали ровно два часа пятнадцать минут. После чего быстро собрались, велели Ленке надеть купальник и вереницей двинулись по жарким крымским улицам. Впереди шла самая большая бабушка, следом — бабушка Вера, за нею — та, что поменьше, и самой последней шла Ленка, понуро склонив голову. Правда, она успевала оглядываться по сторонам — деревья вокруг были новые, незнакомые, а идущие мимо люди почти все были полуодетые. Попробуй так походи в ленкином родном городе! А бабушки тем временем маршировали вперёд с такой бодростью, как будто они сами проложили тропу, по которой идут. Ленка же, разглядывая всё вокруг, что-то шептала себе под нос — то ли пела песню, то ли пересказывала себе всё, что видит.

Так же, почти неслышно, она восхищалась морем. Потому что оно было большое. Не просто больше бабушек — необъятно больше бабушек, невозможно больше, а уж насколько изумрудней! Никакая бабушка по изумрудности не сравнится с морем. Хотя, честно говоря, Ленка за море немного опасалась — вдруг оно выйдет из берегов, как только бабушки в него зайдут, и как затопит всё, и Ленку, и деревья, и полуодетых людей… Поэтому она быстренько сполоснулась в прохладной морской воде, вернулась к бабушкам, и, стоя на одной ноге, как цапля, и обхватив себя за замёрзшие плечи, следила, что же будет дальше.

А особенного ничего не происходило, просто бабушки останавливали всех идущих мимо продавцов, покупали у них любую еду, и, пока одна из бабушек расправлялась с креветками, каждая из которых была в два миллиарда раз меньше бабушки, другая бабушка заходила по плечи в воду, довольно ухала и вылезала на берег.

Бабушки были в своей стихии и, казалось, не совсем замечали Ленку. По дороге домой она плелась сзади, время от времени оглядываясь туда, откуда шипело море. Бабушки шагали друг за другом, как настоящий отряд. А навстречу этому отряду шагал мальчишка лет десяти. Хоть лето только начиналось, мальчишка был загорелый, видимо, насквозь. И, наверное, потому ходил в одних трусах — и загар показать, и загореть побольше. Он подёрнул трусы и оценил процессию из бабушек и Ленки. Развернулся и пошёл следом, а после подбежал немного и зашагал рядом с Ленкой. Ленка взглянула на мальчишку и тут же отвела взгляд.

— Все твои? — удивлённо спросил мальчишка и кивнул на бабушек.

— Может быть, — тихо сказала Ленка.

И тут мальчишка как крикнет:

— Здравствуйте, бабушки!

Бабушки оглянулись и остановились. Ленка скромно отошла в сторону, и мальчик оказался окружён бабушками.

— Здравствуй, смелый мальчик, — сказали бабушки.

Ленка переступила с ноги на ногу, так ей было за мальчика страшно. А тот спросил, показывая на Ленку:

— Вы зачем девочку похитили?

Бабушки удивились и принялись внимательней рассматривать мальчишку. А рассматривать было особо нечего — всего лишь трусы да загар.

— По человеку всегда видно, когда его похитили, — сказал мальчик. — Вот и она — тихая, молчаливая, и ведут её такие люди, которым она сопротивляться не может, — мальчик тыкнул в Ленку пальцем.

— Я Ленка, — почти прошептала Ленка.

— Отпустите её, — потребовал мальчишка, — как бы её там ни звали.

— Мальчик, — осторожно сказала одна из бабушек. — Мы не похищали её. Она сама за нами увязалась.

Ленке стало обидно — ничего она не увязывалась, родители сами предложили поехать…

— Пойдёмте отсюда, — сказала другая бабушка.

Троица тут же развернулась и двинулась дальше. Мальчик пошёл следом. Бабушки возмущённо остановились и встали в шеренгу.

— Что это ты идёшь? — громыхнули бабушки.

— А если ей можно увязываться за вами, то почему мне нельзя? — выпалил мальчик.

— Я Ленка, — почти неслышно сказала Ленка.

Бабушки шумно выдохнули и зашагали прочь. Мальчишка засеменил рядом с Ленкой.

— Ты что, их боишься? — доверчиво спросил он.

— Ничего я не боюсь, — обиженно сказала Ленка.

— А… — непричастно сказал мальчик. — А я-то думал…

— Не боюсь я их, — неуверенно повторила Ленка.

— Пойду, посмотрю, где вы поселились, — шепнул мальчик, и вдруг как крикнет: — Ровнее шаг, бабушки!

Бабушки подпрыгнули от неожиданности и зашагали раз в десять быстрее. Да что там, они почти бежали! Ленка робко хихикнула, и мальчишка улыбнулся ей в ответ.

— Ровнее шаг, — повторила она почти про себя, и ей показалось, что бабушки заторопились ещё больше. Мальчик понимающе подмигнул.

Ленке захотелось петь от радости, хотя она и не понимала, что же такого произошло. Она казалась себе выше и больше бабушек, не по размерам, нет, по важности…

— Когда рядом море, — сказал мальчишка, — бояться ничего нельзя.

— Я не буду, — пообещала Ленка.

Они молча дошли до Ленкиного дома, мальчик посмотрел, в какой из комнат она живёт, и пообещал бабушкам:

— Ждите, я ещё приду, — и убежал.

Бабушки недовольно пыхтели, глядя ему вослед, а Ленка только сейчас заметила, что мальчишка бежал босиком. Она тут же сняла сандалии и поставила пятки на тёплый асфальт.

Море было совсем рядом. Оно сообщалось с Ленкой через этот асфальт, через убегающего мальчишку, оно проходило даже сквозь бабушек, и те становились будто бы прозрачными.

Лёжа на кровати, Ленка ждала, пока бабушки выспятся в дневной зной, и думала, какое может быть имя у этого мальчишки — ведь она так и не спросила, как его зовут. Имена подбирались какие-то странные, сплетались друг с другом, и проснулась Ленка только тогда, когда мальчишка затряс её за плечо.

— Твои бабки ещё спят, — зашептал мальчишка. — Пойдём кричать под окнами.

— Зачем? — сонно удивилась Ленка.

Мальчишка пожал плечами:

— Обычная профилактика.

Профилактику Ленка уважала, и потому кивнула растрёпанной спросонья головой, тихо выковыряла из-под кровати сандалии, но не стала их надевать и босиком выбралась из комнаты следом за мальчишкой. Тот встал под окном и завопил:

— Морррр-р-р-р-е-е-е-е!!!!! — и толкнул локтём Ленку, чтобы та поддерживала.

Ленка набралась смелости и зарычала в одно из бабушкиных окон:

— Крррррррымммммм!!!

А потом они крикнули вместе:

— Спасайся кто может!!! — и побежали прочь, потому что одна из бабушек появилась на пороге, похожая на борца сумо.

Они неслись босиком по улицам, и дорожная пыль была мягкой, и тогда Ленка открыто и беззаботно рассмеялась. И в этот момент мальчишка остановился и внимательно посмотрел на Ленку.

— Теперь я про тебя знаю всё, — почему-то сказал мальчишка.

Ленка тоже взглянула на него и сказала:

— А я даже не знаю, как тебя зовут.

— Мы полезем в горы, — решил мальчишка. — Там я скажу тебе.

Ленка хотела что-то возразить, но мальчишка уже тащил её за руку, и они бежали — вдоль побережья, оббегая встречных людей, как препятствия. Ленка вскользь успела заметить, как они пронеслись мимо надписи про заповедник, и что билет сколько-то там стоит. Кассир только приподнялся из-за стола и погрозил кулаком.

— Нельзя же! — испугалась Ленка.

— Можно! — крикнул мальчишка и побежал по тропинке. — Ещё как можно!

Тропинка шла по побережью, и поднималась вверх, а море оказывалось всё ниже, под каменистыми уступами. Сначала тропинка была красивой и облагороженной, с плетёным ограждением, но дальше она дичала, и превращалась из тропинки в пространство между камнями. Вверху высилась гора, и сновали птицы, живущие в ущельях. У подножья горы было большими буквами написано: «Осторожно! Обвалы!»

У Ленки ёкнуло в груди, и она только показала на надпись.

— Ну и что? — удивился мальчишка. — И как ты будешь осторожной?

Ленка пожала плечами. Действительно, как? Предостережение показалось ей настолько глупым, что она смело двинулась дальше за мальчишкой. Тот забрался на высокий камень и подал Ленке руку. Они вместе заглянули вниз. Море было низко, и отсюда, с высоты, оно казалось настоящим. Нет, оно и раньше было настоящим, но здесь… Из прозрачно-голубого превратилось в сочно-изумрудное, пенистое, цельное. Если бы Ленке когда-нибудь понадобилось описать это словами, то она бы только вздохнула и не говорила ничего, потому что её слов для такого большого моря было бы мало…

Ленка крепко сжала мальчишкину ладонь, которую она, оказалось, и не отпускала.

— Я Дима, — сказал мальчишка. — Обычное имя. Ничего интересного, правда?

Море внизу зашумело, Ленка осмелела и поцеловала Димку в щёку. Тот смутился и сказал:

— Ещё тут полынь пахучая…

Димка присел и отломал ветку полыни, которая каким-то образом росла прямо из камня. Он помял полынь в ладони и дал понюхать Ленке. Ленка взяла его ладонь в свои ладони и вдохнула дурманящий запах, от которого почему-то щемило сердце. Так они и стояли, замерев, а море шумело внизу, и оно было всё таким же необъятным и изумрудным.

Домой Ленка вернулась, когда уже стемнело, и бабушки в ряд выстроились у стенки дома. Они были во всеоружии, и к приёму Ленки были всегда готовы.

— Как мы волновались! — начала одна из бабушек.

— Всё обыскали!

— Всех расспрашивали!

— Мы завтра же отправим тебя домой! — сказала та из бабушек, которая была настоящей Ленкиной бабушкой.

Странно, но Ленка даже не робела от бабушкиных причитаний.

— Отстаньте, бабушки, — устало сказала она. — Я пойду спать.

Бабушки, может быть, и рады были бы отстать, но так делать они не привыкли. Хотя Ленкино поведение их смущало — это была вовсе не та боязливая и тихая девчонка, которая ехала с ними в поезде и вздрагивала от каждого их безобидного смешка.

— Мало ли что с тобой могло случиться! — попыталась настоять на своём одна из бабушек.

— Осторожно, — зевая, сказала Ленка. — Обвалы… — свалилась на кровать и тут же уснула.

— Обвалы, — хмыкнула одна из бабушек. — Неужели курс доллара снова обвалится? Надо срочно всё менять.

Среди бабушек она была единственная экономически подкованная, потому две оставшиеся покрутили пальцами у виска и отправились ужинать. Надо было подкрепиться перед тем, как идти смотреть на ночное море и, любуясь им, болтать неприсущую случаю ерунду.

Димка постучал в окно часов в шесть утра. Ленка тут же подскочила, а бабушка даже не шелохнулась, только всхрапнула слегка.

— Эх, соня, — зашептал Димка, как только Ленка приоткрыла двери. — Всё море проспишь…

— Всё не просплю, — пообещала Ленка. — Чуть-чуть останется.

Димка был в коротких шортах, лёгкой футболке и бейсболке. Стараясь не разбудить бабушку, Ленка вырядилась так же, наскоро написала бабушкам записку, чтобы те не волновались, её не искали, ходили себе спокойно на море и… «И больше движений», — дописала Ленка. Когда она вышла, Димка растормашивал сонных котят, свалившихся у порога, и те, потягиваясь, лениво переворачивались на спины.

Ленке было радостно смотреть на Димку. Что он пришёл, что он тормошит бедных котят, что он посматривает на неё и улыбается. Она никогда раньше никому так не была рада.

И Димка, похоже, был рад. Он поднялся и протянул Ленке руку. Потревоженный котёнок протяжно зевнул, потянулся и, мельком взглянув на Ленку с Димкой, свернулся калачиком, продолжая посматривать на них одним глазом. Ленка погрозила котёнку пальцем и взяла Димку за руку.

Уже через минуту они неслись по пустой улице морского города вниз, к морю. Димка затормозил у рынка, подошёл к стойке с пышками и сказал:

— Шесть пышек и два кофе с молоком.

Ленка попыталась что-то возразить насчёт кофе (мама не разрешала ей пить кофе, потому что считала Ленку маленькой для этого), но Димка только посмеялся. Они сидели на бордюре, смотрели на проходящих мимо людей — кто-то шёл на море, кто-то возвращался домой, дули на дымящийся и густо пахнущий напиток и перемазывались в сахарной пудре, которой были щедро посыпаны пышки. А после этого окунулись в море, и оно будто просканировало их насквозь, такое море было бодрящее и солёное.

— Сейчас обсохнем, — говорил Димка, стуча зубами и прижавшись плечом к ленкиному плечу, — и двинем на автобус.

— А дальше? — спросила Ленка.

— А дальше недалеко, — пообещал Димка.

Уехали они действительно недалеко — в соседний посёлок. Там был прогревающийся солнцем парк, пахнущий можжевельником, и снова море. Ленка не могла понять, почему море, которое должно быть одинаковым, такое разное, стоит чуть отдалиться…

Домой они вернулись часам к двум и, когда Димка провожал Ленку, она осмелилась спросить:

— Дим, а ты с кем приехал? И где живёшь? Или ты местный?

Димка переменился в лице, сказал:

— Ладно, я побегу, вечером буду, — и помчался прочь, изредка оглядываясь на Ленку.

Ленка пожала плечами и пошла к своим бабушкам. Те были во всеоружии. Одна из низ держала в руках хозяйскую сковородку и опасливо ею помахивала.

— Девочка ты наша, — вкрадчиво начала одна из бабушек.

Вторая сделала шаг вперёд, но первая остановила её, и вторая бабушка так и замерла в грузном полушаге.

— Девочка ты наша, — повторила бабушка. — Скажи, пожалуйста…

— Пожалуйста, — спокойно сказала Ленка и сделала реверанс.

— Я вот думаю, — внезапно сказала третья бабушка, покачивая сковородкой, — что, если её раскормить и принять в нашу шайку?

Бабушки громыхнули, и третья бабушка смеялась так заливисто, что Ленка опасалась, не свалится ли сковородка на бабушкину ногу. Ленка вовремя перехватила сковородку за ручку, потому что бабушка, не обратив на это внимания, полезла утирать насмеянные слёзы.

— Раз уж ты схватилась за сковородку, — отсмеявшись, сказала одна из бабушек, — то пожарь нам яичницу с помидорами. Сало слева, рапаны справа, одно, второе, потом помидоры, соль, в конце десяток яиц.

Так Ленка получила свободу за яичницу.

А Димка вечером не пришёл. Ленка поплелась на море с бабушками, кисло перебирала обтёсанные морем камни, с головой ныряла в воду. И слушала переговоры бабушек с бесконечными продавцами, вкусное это у них или не очень, и можно ли попробовать, и что они не распробовали… Подзывая, бабушки на всех кричали «Сынок!», даже по инерции на девушек. Всё это было скучно, и без Димки не имело никакого значения. Даже совсем лёгкий шторм, хотя шторм-то был неплох…

Зря она спросила, конечно. Хотя что такого? Димка про неё знает всё…

Он же не какой-нибудь секретный агент.

Теперь, наверное, Димка не придёт, подумала Ленка и вздохнула. Воздух был так пропитан морским запахом, что нужно было быть здесь дальше, без Димки. Раз уж так получилось. У Ленки защипало в носу, и она стала смотреть через плечо на море.

А утром проснулась в шесть и растормошила бабушек:

— Просыпайтесь, сони. Всё море проспите.

И тут же в окне появилась Димкина голова. Ленке захотелось подпрыгнуть до потолка — туда, где сидели сытые комары, но она только сурово глянула в димкину сторону. Он поманил Ленку пальцем и сказал на улице:

— Бабок-то зачем будила?

Из кармана широких и длинных до колен димкиных шорт выглядывал котёнок, пытался выбраться, но Димка ждал Ленкиного ответа и придерживал котёнка пальцем.

— Мои бабки, хочу и бужу, — хмуро сказала Ленка.

Тут по всем правилам приличия Димка должен был бы извиниться, но он только сказал:

— Я бы не стал будить.

Бабушки одна за другой вышли из комнат и величественно прошагали мимо Димки.

— Здравствуй, мальчик, — важно сказала одна из бабушек и потрепала Димку по шевелюре. Димка сморщился и присел. Ленка засмеялась, но Димка обиженно спросил:

— Чего ты? — а потом снисходительно добавил. — Собирайся. Поедем дальше.

Когда Ленка с Димкой выходили из калитки, Ленка помахала рукой бабушкам, и те помахали ей в ответ. Димка удивлённо посмотрел на это, но промолчал. А потом они ехали на автобусе в другой приморский город. Ехали целых два часа — и Ленка успела, держа Димку за руку, заснуть на его плече, и Димка от этого смущённо и довольно шмыгал. И всё смотрел на Ленку, хотя обычно в автобусах смотрел в окно. Сквозняк раздувал светлую чёлку, и Димка осторожно прикоснулся губами ко лбу девчонки. Не то, чтобы поцеловал, нет. Просто проверил, вдруг у неё температура, вдруг на неё плохо действует море, вдруг она замёрзла от сквозняка… Ленка в ответ крепко сжала димкину ладонь.

Наверное, именно с этого момента дни растянулись до бесконечности. Они проходили быстро, но никогда не заканчивались. Ленка понемногу бронзовела, Димка научился вежливо здороваться с бабушками, и бабушки, которым вместе скучно не было, благосклонно дарили Димке с Ленкой всё крымское побережье. Конечно, им стоило больше переживать за Ленку, но они об этом забывали, как только окунались в море.

Ленка у Димки больше ничего не спрашивала, и Димка не рассказывал ничего. Раз он так хочет, пусть так будет. Они сидели на прогретом солнцем камне дикого пляжа, и тогда Ленка тихо сказала:

— Мы завтра уезжаем.

— Мг, — неясно пробурчал Димка и посмотрел в сторону.

— В десять утра, — сказала Ленка, и Димка снова что-то промычал.

Ленка смотрела на море. Когда оно рядом, бояться ничего нельзя.

Ни бабушек. Ни ос. Ни уколов, ни контрольных, ни расставаний.

А море теперь будет рядом всегда.

— И всё, — сказала Ленка.

— Пш-пш, — прошипел Димка, как спустивший воздушный шарик. А потом добавил несмело: — Пойдём купаться?

И Ленка весело сказала:

— Пойдём!

Она прощалась с морем и с Димкой.

Потому что Димка, конечно, не пришёл провожать её наутро. Ленка долго выглядывала из окна автобуса — не идёт ли он, не опоздал ли, вдруг бежит?

Но нет, Ленку провожали горы, Ленке махало волнами море, появляющееся и исчезающее за окнами, с Ленкой рядом были довольные бабушки, которые ей о чём-то, кажется, рассказывали в подробностях.

Когда они приехали на вокзал, Ленка почти успокоилась. Асфальт перрона сотрясался, как при землетрясении, от бабушкиных неподъёмных сумок с фруктами, сувенирами и всем тем, что они брали с собой на море. Ленка шагала за вереницей бабушек и покрикивала им:

— Ровнее шаг! Ровнее шаг, бабушки! — и бабушки делали ровнее шаг.

Но тут одна из них остановилась и показала куда-то пальцем. Бабушки сплотились в букет, и Ленка еле протиснулась, чтобы посмотреть, что там.

А там по перрону шёл Димка.

Он не искал Ленку. Димка был тихий, тоненький, испуганный и непохожий сам на себя. Не смотрел вокруг, а глазел под ноги. Димка шёл в конце вереницы из трёх дедушек.

Дедушки были большие.

Дедушки были огромные.

Димка боялся дедушек. Ему казалось, если он посмотрит по сторонам, то все будут тыкать в него пальцами.

Дедушки хохотали, тащили многокилометровые сумки, и над дедушками гремел салют.

Бабушки приосанились и двинулись навстречу.

Политический зал

Диктатики

Максимка Первый, девяти лет отроду, был реформатором.

— Мебель, — командовал он. — Двигаем!

— Кресло, — говорил он. — Не туда! Ложки с вилками поменять местами! Картины перевернуть вверх ногами! Пианино разукрасить! А меня…

Максимку тут же хватали и несли.

— Нет! Меня поставьте на место! Меня поставьте на место! Отпустите меня!!!

Но никто не стал отменять реформу в ходе её выполнения.

Катя Вторая восседала на подушках.

— Принесите мне кашу, — повелевала она.

— Позовите-ка мне сюда бабушку, — требовала Катя.

— Мячик! Кладите рядом. Теперь шапку.

К вечеру в комнате собирались: каша, борщ, пельмени, бабушка, дедушка, одноклассник Максим-реформатор, шапка, настольная игра «Достань пирата», колесо от грузовика, штора, три кактуса и лошадь.

Лошадь еле помещалась.

Виталька-разбойник был революционером.

Он запирался в ванной и оттуда в щель под дверью кричал:

— Свергнем диктатуру мамы! Всю власть кому-то там! Долой угнетение масс! Отменим домашние задания!

Когда он ползком пробирался из ванной в свою комнату, его хватала грозная рука правительства и отправляла в закуток для неверных.

Виталька-разбойник стоял в углу, думал о судьбах мира и жевал припасённый на случай тюрьмы сахарок.

Александр Девятый был девятым ребёнком в семье.

— Я наследный принц, — врал он всем. — Никого нет кроме меня. Слышишь, ты, старший брат! Я наследный принц. Никого нет кроме меня. Ясно, папа? Я наследный принц, никого нет кроме меня!

Так происходило до тех пор, пока дедушка не отменил монархию и не ввёл республиканское правление.

Стёпка был придворным шутом.

— Тра-ля-ля! Тра-ля-ля! — плясал он в классе. — Тра-ля-ля! Тра-ля-ля!

Было очень смешно.

Максимка Первый, Катя Вторая, Виталька-разбойник и Александр Девятый тоже пускались в пляс.

Олег Полуторный был завоевателем.

— Соседи! — стучал он в двери. — Сдавайтесь. Вы же знаете.

Но соседи не сдавались.

Тогда Олег полуторный звонил в звонок.

— Соседи! — требовал он. — Сдавайтесь немедленно! Ваша судьба предрешена!

Но соседи молчали.

Олег полуторный колотил в дверь кулаками.

— Я сильнее вас! — кричал он. — Моё войско на подходе! Победа будет за мной!

Тут дверь открывалась, и соседи сдавались в плен.

Только за прошлую неделю Олег Полуторный захватил семь квартир и два коридора.

Вероника Великая боролась с невежеством.

— Всю жизнь вас вводили в заблуждение! — пропагандировала она. — Теперь запомните! Конфеты — это полезно! Умываться по утрам нельзя. В школу ходить не обязательно!

Как и всякие правители, Вероника Великая кривила душой.

Когда никто не видел, она умывалась. Перебегая от дерева к дереву, тайком пробиралась в школу. Рассовывала по карманам одноклассников конфеты.

Последнее ошибочно считалось частью правительственной пропаганды.

У Кирилла Одинакового был брат-близнец. Править им приходилось вдвоём.

Когда Кирилл Одинаковый говорил:

— Туда.

Брат-близнец говорил:

— Сюда.

Если Кирилл Одинаковый требовал:

— Принесите.

Брат-близнец повелевал:

— Отнесите.

Таким образом всё их правление сводилось к нулю.

Дима Седьмой был либералом.

— Тебе супчик или картошечку? — спрашивала мама.

— Мне всё равно, — говорил Дима Седьмой.

— Давай заведём собаку! — предлагал папа.

— Делайте что хотите, — махал рукой Дима Седьмой.

— Как ты думаешь, как лучше поступить? — спрашивали его.

— Решайте сами, — вздыхал Дима Седьмой.

Это были смутные времена.

Зато правительство было очень легко водить к стоматологу.

Ванечка Единственный был любим всеми.

— Ванечка то, Ванечка сё, — ласково рассказывала мама.

— Ванечка самый лучший, — радовался папа. — Ванечка самый хороший.

День рождения Ванечки Единственного праздновал весь дом.

На улицах Ванечке Единственному жали руки благодарные старики.

Ванечка Единственный улыбался, помогал маме, папе, всем людям.

Единственной мечтой Ванечки Единственного было уйти на покой и думать о вечном.

Мишка Щербатый был пиратом.

Он захватывал плавучие судна — крейсеры, парусники, одинокие лодки. Грабил их и присваивал себе богатство.

Для этого он на уроках постоянно шептал «Жэ-один! Ве-шесть!», а дома, втайне от мамы, сканировал её книжки и выкладывал в сеть.

Правительством это очень сильно порицалось.

Гена был придворным поваром-экспериментатором.

Он жарил яичницу с кленовыми листьями, вымачивал огурцы в молоке, посыпал пирожные молотым острым перцем.

Обычно все отказывались есть Геной модифицированные продукты.

Сенька был избран электорально.

Его кандидатуру предложили все, однако он отнекивался.

Но с мнением народа не поспоришь.

И вот, в понедельник, в 18 часов вечера новоизбранный выносильщик мусора пошёл исполнять свои обязанности.

Юрка Недовольный решил выйти из состава государства.

Он взял рюкзак, положил туда сухарей, сгущёнку, тушёнку, пшёнку и вышел из дома.

Не успел он пройти и двух кварталов, как навстречу ему — папа.

— Ты это куда? — спросил папа.

— Домой, — сказал Юрка.

— А почему с рюкзаком и в другую сторону?

— Случайно.

Дома Юрка не оставил своих намерений тут же провозгласил независимость своей комнаты. Очень скоро у Юрки Недовольного возникли сложности при пересечении границы для проникновения в ванную и на кухню.

Пришлось прибегнуть к автономиям.

Во всех автономных республиках Юркиного государства процветал туризм.

Маша Безразличная готовила все уроки при помощи мамы и папы.

Папа делал математику.

Мама писала сочинения.

За это Маша Безразличная требовала конфет и мороженого, а в конце каждого месяца — большой торт.

Рабовладельческий строй всегда очень загадочный.

Федя Летучий был великим космическим захватчиком.

Он выходил на улицу, тыкал пальцем в небо и говорил:

— Луна моя! Марс мой! Юпитер мой! Сириус мой!

Захваченные небесные объекты Федя бросал на произвол судьбы, поэтому космос медленно, но верно хирел.

Революционеры, младший состав

Мы с Димкой сегодня от школы ничего уже необычного не ждали. На первом уроке Степцов уронил бутерброд на пол майонезом вверх, а потом переронял, чтобы тот упал правильно. На втором у меня из портфеля хомяк вылез, и мы все его искали. На третьем Димку к доске вызвали, и я ему подсказывал хомяком. А потом меня вызвали за то, что я ему подсказывал. И хомяка, получается, тоже вызвали. Пока я отвечал, он бегал по подставке для мелков — туда-сюда, и вниз опасливо посматривал.

На четвёртом уроке, в самом начале, никого в классе не было, потому что мы с Димкой случайно захлопнули двери в столовую со всеми в столовой внутри. А потом ключ долго искали. Не мы уже искали, а все в школе. И те, кто в столовой сидел, тоже искали. А мы сидели под дверьми и грустили, потому что голодные остались. Оказалось, это очень большая редкость — ключ от столовой. Но мы и правда были не виноваты! Нас все простили, и отделались мы только замечаниями в дневник. Замечания — это что, ерунда, к ним все уже привыкли! Ещё бы, если каждый день замечания носить домой, то любой привыкнет — и бабушки с дедушками, не то, что родители. К ним даже дворник в нашем доме привык, потому что я по натуре хвастливый, и ему каждый день хвастаюсь.

Пятый урок на сегодня был последним! Ничего особенного — русский язык. Никто не падал, не прыгал — скучный получался урок. Хомяк в моём пенале уснул. Ещё пятнадцать минут — и мы свободны. Почти за всеми второклассниками родители приходят, а мы с Димкой самостоятельные, сами домой пойдём. Потому что нам доверяют, и потому что мы «хороший народ», как сказал папа. Конечно, мы хороший народ! Я стал считать минуты до звонка (когда проходила минута, рисовал палку в тетради), а Димка вместо меня слушал, что там рассказывают. И тут он меня локтём как толкнёт в бок! Я сразу учительницу стал слушать — он всегда так делает, чтобы я слушал. А учительница:

— … до завтрашнего дня написать это сочинение. Обязательно! Я понимаю, что тема сложная, но вы можете попросить помочь своих родителей. Все работы будут проверяться местным отделом образования.

— Какая тема-то? — зашептал я Димке в ухо.

— Специально для Гены Итова повторяю тему, — сказала учительница (я сразу покраснел — слишком громко шептал, наверное). — Тема «В надежде славы и добра». Ребята, мы пишем сочинения в рамках региональной программы «Патриотизм в школе» при поддержке одной из политических партий… — учительница выдохнула. — Всем всё ясно?

Мы сказали, что нам всем всё ясно, но не было ясно ничего. Все хотели задать вопросы, но ни у кого не придумывалось, какой вопрос можно задать. Мы ведь во втором классе учимся. Можно сказать, писать совсем недавно научились, а им сочинение сразу подавай! Честно говоря, несколько раз нам уже приходилось сочинять, но один раз — про свою семью, другой — «Мой любимый день в году». Я тогда и написал: «Мой любимый день в году — воскресенье».

А тут — звучит-то как! Мне хотелось по отдельности выкрикивать слова: «В надежде! Славы! И добра!». И снова: «В надежде!»…

— Слушай, Димка, — снова зашептал я, пока учительница что-то там ещё растолковывала. — А что такое этот патриотизм?

— Это, Генка, очень просто, — с готовностью стал объяснять Димка. — Это мне папа объяснял. Он говорит, что «патриотизм — это когда я беру ремень, то ты радуешься тому, что за ремень хватаюсь именно я, а не какой-то незнакомый дядька с улицы».

— Постой, Димка, — говорю я. — Тебя что, лупят?

— Нет, не лупят, — замотал головой Димка. — Просто папа это для примера привёл. Для наглядности, понимаешь? Вот ты же сразу понял, что такое патриотизм?

— Понял, — согласился я. — Это когда у мамы картошка пригорела, и мы радуемся, что она пригорела у мамы, а не в каком-то там кафе, когда мы за неё деньги заплатили.

— Точно, — сказал Димка. — Ты, Генка, молодец, всё сразу на ходу схватываешь.

— А эти партии? — спросил я. — Что за партии?

Димка сказал:

— Ну, тут совсем просто. Вроде как в домино или в шахматы, или в футбол.

— А, — кивнул я, и тут же звонок прозвенел.

Домой мы как-то молча шли, всё думали, думали. Наша Вероника Петровна сказала, что сочинение должно быть большим, страницы на три, это же три часа одной писанины только! А ведь надо ещё придумать!

— Надежда, — задумчиво сказал Димка. — Это дело хорошее. Это когда её ждёшь, ждёшь, а она всё не приходит.

— Что же тут хорошего? — удивился я.

— Не знаю, — сказал Димка. — Я не пробовал. Может, что-то в этом хорошего и есть. Это пробовать надо.

Какое-то время мы шли вперёд и только изредка подпрыгивали, поправляя рюкзаки. И тут Димка сказал:

— А давай так. Я буду сидеть и надеяться. А ты будешь славой и добром. Прячься давай. Потом, когда решишь, что пора — придёшь.

Димка сел на пенёк и колени поджал. И взгляд у него грустный такой сделался. Но он выпятил подбородок и смотрел вверх, как будто оттуда должны на него слава и добро свалиться. Я растерялся, а Димка, не опуская подбородок, говорит:

— Прячься скорее. А то как я могу надеяться, что ты придёшь, если ты тут торчишь?

Я спросил:

— А долго прятаться? Сколько вообще надеяться-то надо?

Но Димка загадочно сказал:

— Тебе виднее.

И я спрятался и сделал вид, как будто нет меня на свете — ни славы, ни добра. И подсматривал, как Димка ожидает. Он хорошо ожидал, если не считать, что коленку постоянно расчёсывал и чихал иногда. Это потому он чихал, что на солнце смотрел. Когда надеешься, наверное, всегда надо смотреть на солнце, особенно на его последний луч.

Чтобы мне было проще не приходить, я сначала книжку достал. Я её вовремя достал — потому что хомяк мой проголодался и грызть её начал. Хомяку я подсунул яблоко, а книжку погладил, будто хомяка, и читать стал. Сколько там всего было! Кто-то за кем-то гнался, кто-то кого-то догонял и снова убегал, а потом то прилетал, то не прилетал, в общем, столько всего, пересказать сложно! Я листал страницу за страницей, пока не услышал жалостливое:

— О, слава! О, добро! Почему же вы не приходите? Но я не теряю надежды! Я всё ещё надеюсь! Я всё ещё верю, что вы придёте!

Это Димка кричал. Я понял, что его надежда иссякает, и мне пора появляться. Я выскочил, расставив руки в стороны, и кричу:

— А вот и я! Я добро! Я слава! Я пришёл!

— Ну наконец-то, — вздохнул Димка. — А то я, Генка, думал, что совсем помру — два часа на этом пне сидеть. Кушать уже хочется, какие там слава и добро.

Я тогда его сразу же к нам домой позвал на обед. Мы в одном дворе живём, так что Димке до своего дома совсем бежать недалеко. А то и на балкон может выйти и помахать руками, показывая — мол, мама, я здесь, не волнуйся, меня кормят! И, махая, он всегда ладоши маме показывает, что он их помыл хорошо. Я всегда удивляюсь, какая у него всё-таки зоркая мама.

А пока моя мама нам суп разогревала, я спросил Димку:

— Вот ты, Димка, сейчас на что надеешься?

— Победить тебя, — говорит Димка. — Давай на руках бороться.

Мы отодвинули подальше хлеб и пустые тарелки и стали бороться. Я сначала пытался надеяться на то же, что и Димка — чтобы он выиграл. Но так я отвлекался и не мог его победить. Тогда я перестал надеяться, и три раза подряд выиграл. Один раз с такой силой рукой димкиной по столу стукнул, что подвинутые тарелки чуть не свалились. Мама моя сказала тогда:

— Вы сегодня какие-то не по-доброму буйные.

Я ей сказал:

— Это потому что нам сочинение назавтра писать надо. Большое. Обязательное.

Мы лопали суп, а мама нам телевизор включила. Это такой маленький телевизор, он у нас прямо на столе стоит. Если мой хомяк прямо перед ним усядется, то будет пол-экрана закрывать. Но сейчас хомяк был в клетке, а по телевизору какие-то новости передавали. Мама хотела нам дальше, на мультики переключить, но мы замахали на неё руками.

Мама пожала плечами и ушла в зал. А мы прямо прилипли к экрану, потому что там все, все до одного надеялись на эти славу и добро! И даже ведущая, у которой на шее зачем-то был повязан бант, тоже надеялась! И все люди, про которых рассказывали! Сначала показали какую-то тётеньку, и как у неё потолок в квартире протекает. И она надеялась сначала на славу, а потом на добро. А потом показали рабочих из других стран (их называли очень сложным словом), как их пытались прогнать домой. Так вот, рабочие надеялись на добро, а те, кто их прогонял — на славу. А потом, в самом конце, показали про какой-то театр, и там все уже надеялись и на славу, и на добро, и ещё на что-то.

А потом был прогноз погоды, и даже в этом прогнозе погоды тоже надеялись!

— Понял, Димка?! — закричал я. — Вот где все надеются! И оно ни разу не пришло, ни слава, ни добро! Вот про что нам сочинение задали!

— Точно, Генка! — воскликнул Димка. — А то сразу я как-то не понял, про что.

Я возмутился:

— Да могли бы объяснить по-человечески! А то — пишите, пишите! Сами толком ничего не знают!

Мы сбегали в комнату и взяли у мамы интервью, как будто она хочет заселиться в новый дом, а её туда не пускают. Димка был оператором, мы ему дали нашу камеру. А я был корреспондентом. Мы потом прошлись по квартире и показали, в каких ужасных условиях живёт герой нашего сюжета. Особенно красиво получилось, когда мы из-под дивана выудили запыленный носок, и я помахал им перед объективом.

— На что вы надеетесь? — спросили мы маму напоследок.

И она ответила, как мы и учили:

— На славу и добро.

Она молодец, чуть не расплакалась. Мы очень обрадовались всему этому и снова на кухню поскакали.

— Давай ещё новости! — кричал Димка.

И я стал переключать каналы и искать ещё новости. И нашёл!

Там показывали очень интересное. В далёкой-далёкой стране перед каким-то зданием была огромная толпа людей, и они все вместе, хором надеялись на славу и добро! Они махали руками, плакатами, прыгали и надеялись! Я ещё никогда не видел, чтобы столько людей вместе надеялись!

— Надо же, Димка! — закричал я, тыча пальцем в экран. — Как им не тяжело-то так сильно надеяться?!

— Точно, Генка! — сказал Димка. — Вот бы им кто-то помог!

Но им никто не помог. Они хотели, чтобы из этого здания ушли те, кто там находится. Но они остались сидеть на местах. А всех людей домой отправили. Чтобы они дома надеялись. Они разбредались по домам — такие грустные, что мне даже смотреть на это было печально. Димка тоже приуныл и сказал:

— Я, Генка, домой пойду. У меня ботинки не мытые.

Я сказал:

— Делов-то. Вон, иди в ванную и мой себе.

— Нет, Генка, — сказал Димка. — Я у тебя не могу. Они у меня грязные, я тебе раковину заляпаю.

Когда Димка всерьёз задумывается, он постоянно странные отговорки придумывает. В прошлый раз, когда я его кроссворд попросил разгадать, а он последнего слова не мог вспомнить, то сказал, что у него кот охромел, и ему пора. Хотя у него нет ни кота, ни даже собаки. И слонёнка нет, а Димка очень хочет завести слонёнка. А ещё раз он наплёл про инопланетян. Что им срочно требуется посадка. И поэтому ему идти надо. И чем он этим инопланетянам мог помочь?

Димка ушёл, а я вырвал двойной листочек из середины тетради, красиво подписал его (сочинения нам сдавать придётся не в тетрадках, а навсегда), занёс ручку и задумался. Я думал всё про тех людей, которые хотели, чтобы другие люди ушли из большого дома. Они ведь сильно хотели! Зачем их прогнали? А тем, кто в доме сидел — им что, трудно было уйти?

Я и сам не заметил, как нарисовал это всё — и много людей, и как их прогоняют, и зачем-то себя рядом с ними. И ещё нарисовал, как один человек стоит с плакатом, а на плакате написано «В надежде славы и добра». Когда опомнился, то сразу Димке позвонил, и спросил, написал ли он сочинение. Он сказал, что не написал, потому что ему думается про то же, что и мне. Всё-таки мы лучшие друзья и думаем почти всегда одинаково. И сочинения мы решили не писать. А раз мы вместе решили, то тут никакие родители не заставят нас передумать.

Но у меня сегодня никто ничего и не спрашивал, а вечером папа пришёл рассказать мне на ночь сказку. Он всегда мне на ночь сказки рассказывает, про какие-то приключения. Но сегодня я ему сам стал рассказывать. Про то, что такое патриотизм. И как все, оказывается, надеются на славу и добро, и как сложно на это надеяться, если ты два часа подряд на пне сидишь. И про тех людей рассказал, в далёкой стране, у здания.

Папа почесал затылок и рассказал мне сказку с приключениями про парламент, государственный переворот, и ещё многое другое. Было так интересно, и я слушал так внимательно, что уснул. Сквозь сон я почувствовал, как папа поправил мне одеяло, легонько похлопал меня по спине и вышел на цыпочках из комнаты.

На следующий день я проснулся очень рано. Потому что в дверь звонили. Очень часто и беспокойно звонили. И это Димка звонил в дверь. У него на плечах вещмешок висел. И связка бубликов, как будто пояс с боеприпасами.

— Генка, ты готов? — спросил он меня с порога.

А я зевнул, потянулся и сказал:

— Ты чего, Димка? Ещё так рано, даже не рассвело.

— А то, — сказал Димка, — что раз они сами не справляются, то им помочь надо.

Я был ещё спросонья, поэтому не сразу понял, и спросил:

— Это кому?

— Ну тем, у здания, которые больше всех надеются!

— У парламента, — со знанием дела сказал я.

— У парламента, — согласился Димка. — Пойдём и поможем.

— Их же всех домой отправили?

— А мы всё равно поможем! — не унимался Димка. — Так даже лучше, если никто не ждёт. Мы поможем неожиданно!

И тут я подумал — какой же Димка молодец! Как я сам до такой простой вещи не додумался? Конечно, надо помогать! Я Димку завёл к себе в комнату и стал одеваться как попало. То ноги у меня попадали в одну штанину, то свитер шиворот-навыворот одевал. Торопился я. Димка тогда сказал:

— Ты не торопись, Генка.

И я перестал торопиться, и стал собираться медленно. Тогда Димка сказал:

— Но и не медли сильно.

И я сказал:

— Только мы, Димка, сначала в школу пойдём. Надо же сказать, что мы сочинения не написали.

— Это надо, — согласился Димка. — Только рано ещё. Давай тогда подождём немного.

Мы сели на кровать и стали ждать. И сами не заметили, как уснули снова. Прямо в одежде и с вещами. А как только мой будильник прозвонил, тут же скорее в школу побежали!

В классе все разглядывали на наш боевой наряд, но мы с Димкой насупились и на всех грозно смотрели. Нам бы только учительницы дождаться и уйти — причина у нас сегодня уважительная.

Прозвенел звонок, и Вероника Петровна, конечно же, с сочинений начала. Мы с Димкой руки сразу подняли:

— Мы не написали!

— Как это не написали? — удивилась учительница.

— Не смогли! — сказали мы.

Тут все тоже стали руки тянуть и говорить, что не написали. Оказывается, весь класс сочинения не принёс! Хотя, по-моему, Рома Меньшиков написал, только он руку со всеми тянул, потому что он компанейский. Кому-то родители даже не разрешили писать такое сочинение. Кто-то, как и мы, не смог.

Вероника Петровна смотрела на нас, как будто на музейные экспонаты.

— Вы что? — спросила она. — В могилу меня свести хотите?

— Нет, — сказал я. — Там, Вероника Петровна, делать нечего.

А потом поднялся, сумку на плечо закинул и сказал:

— Мы пошли. Дела у нас.

— Какие это дела? — спросила Вероника Петровна.

Я подумал, что нехорошо от одноклассников секреты держать. Поэтому всё им рассказал. Про тех людей в другой стране, про парламент и про то, что они больше всех надеются, а им не разрешают. И все в нашем классе стали кричать:

— И я! И я с вами!

Мы с Димкой посовещались, и подумали, что так даже лучше будет — класс у нас дружный, и вместе мы быстрее справимся.

— Значит, так, — сказал я. — Я буду всех в эту страну поодиночке переправлять. Я в новостях видел — там сбоку площади небольшой парк, вот там все и собирайтесь. И не разбегаться никуда! Ясно?

Все сказали, что ясно. Первым я Рому Меньшикова отправил, потому что он дисциплинированный и сможет всё как следует организовать. А когда осталась одна учительница, я спросил её:

— Вы с нами?

А она сказала:

— Уж лучше в эту неизвестную страну, чем в районный отдел образования без сочинений.

Я и её переправил, а потом сам переправился. Такая у меня особенность — на большие расстояния могу людей отправлять по одному человеку за один раз (и себя тоже, конечно), а на маленькие — по городу, например, не умею.

Вышел я на площадь этой незнакомой мне страны, и смотрю, что там всё новое. Новая площадь, новые камни на мостовой, новый воздух. Я помахал одноклассникам — все, мол, идите сюда!

И в небольшом парке рассказал им, что мы будем делать.

— Нам, — говорю я, — надо всех людей из этого здания, — и показал на парламент, — вывести. Чтобы все оттуда вышли, а мы туда зашли.

— Точно, — помогал мне Димка.

— Вы их приводите сюда поодиночке, а я буду их к нам в класс переправлять.

— Ясно? — спросил Димка.

— Нужно всячески отвлекать парламент, — деловито сказал я.

— Отвлекать парламент всячески, — повторил Димка.

Тут в их парламенте как раз перерыв на обед случился. И все стали выходить подышать свежим воздухом и подымить на него же. Тут первая Нина побежала к какому-то дяденьке.

— Дяденька! — говорит. — Дяденька! Там у меня собачка потерялась, дяденька, помогите!

И давай реветь. Ничего себе! И ко мне этого дяденьку ведёт. Я его раз — и переправил в школу нашу, за парту. А тут уже Димка ведёт какую-то тётеньку серьёзную. У него котёнок потерялся. Это они правильно. Дяденькам надо про собак, тётенькам — про котят. Если бы я всех парламентариев сюда завлекал, я бы сказал, что у меня хомяк потерялся. Что мне ещё говорить-то?

Одноклассники быстро справились. Всех ко мне привели из парламента. Когда кто-то отказывался помогать, тогда мои одноклассники хватали у них какую-нибудь папку и бежали ко мне. Людям из парламента очень нравилось догонять своих одноклассников. И президенту понравилось. А учительница стояла рядом и смотрела. А Димка подбегал и кричал иногда:

— Молодец, Генка! Давай, Генка!

Когда во всём здании не осталось ни единого человека, мы, выстроившись парами, вошли в парламент. Быстро отыскали там зал заседаний. Ромку Меньшикова назначили президентом, потому что он дисциплинированный. Меня почему-то — министром здравоохранения. Димку, раз он всё затеял — министром славы и добра. И всем остальным раздали должности.

Я вышел к трибуне и сказал в микрофон:

— Уважаемые мои одноклассники! Вот мы и захватили власть. Как-то быстро захватили.

А Димка с места закричал:

— Это правильно! Власть всегда быстро захватывают!

Все зашумели и закричали: «Ура!».

А я сказал:

— Ну, тогда я передам слово… — я посмотрел на одноклассников, но те пригнули головы. — Кому-то ещё.

Я пошёл к Димке, сел рядом, а к трибуне никто не выходил и не выходил. Все возились на местах, дёргали микрофоны и нажимали на кнопки. На экране высветились цифры — что «за» 57, а «против» — чуть поменьше. Все почему-то захихикали. Тогда к трибуне вышла учительница и сказала:

— Ребята, сейчас ровно одиннадцать. Урок математики, — тут учительница достала из сумки колокольчик и позвонила в него. — Все достали учебники и раскрыли его на странице восемьдесят.

Наши одноклассники радостно завозились и зашуршали книжками. Учительница стала рассказывать новую тему и проверять домашние задания, а мы с Димкой сползли под сиденья и сидели там, в темноте.

— Вот, Димка, — сказал я чуть печально. — Слава и добро настали. Ты это чувствуешь?

— Чувствую, — тихо согласился Димка.

— И нам снова есть, на что надеяться, — сказал я. — Сколько там до конца урока?

Димка показал пальцами «четыре», а потом «десять». Значит, сорок минут.

Мы сидели под трибунами, слушали, как гудит класс, хрустели бубликами и ждали, когда же прозвенит звонок на перемену.

Вокруг нас было здание заседаний, а вокруг него — незнакомый город, а дальше — страна, а потом — целая планета. И каждый на ней, как и мы с Димкой, чего-то ждал.

Зал имени Боярского

* * *

Однажды в шляпе Боярского поселился котёнок. Боярский проснулся с утра, тапочки разношенные надел, в шляпу по обыкновению заглядывает, а оттуда котёнок две лапы протягивает, мявкает беззвучно, а потом о полы шляпы начинает когти чесать.

— Чёрт-те что! — рявкает Боярский.

А котёнок просто мяучит.

— Кто поселил его сюда? — вопрошает Боярский, а котёнок грызёт края шляпы.

Жена подходит к Боярскому и гладит его по плечу.

— Он посягнул на мою шляпу! — возмущается Боярский и показывает на котёнка своими широкими ладонями. — Эта малость своими лапищами…

— Миша, — ласково говорит жена. — Кот сидит в коробке…

— Моя шляпа — коробка?! — возмущается Боярский.

Кот сворачивается клубочком и засыпает. Боярский поднимает шляпу и подносит жене к носу.

— Моя шляпа — коробка?! — повторяет Боярский.

— Ой, и точно шляпа, — говорит жена. — А я и не заметила.

Поговаривают, что Боярский смирился с котёнком и даже носит его под шляпой постоянно. А когда котёнок разбушуется и начинает бегать по голове, Боярский громко окрикивает котёнка по имени:

— Каналья!!!

* * *

К нам в детский сад приходил Боярский в шляпе и пел.

Лёвочка подкрался сзади, стянул с него шляпу, и Боярский замолчал.

Потом Лёвочка опять надел шляпу, и Боярский запел.

Снял — замолчал.

Мы очень этому обрадовались.

А Лёвочка сам надел на себя шляпу и запел голосом Боярского.

А Боярский ушёл.

Кашу манную есть.

Там в Лёвочкиной тарелке ещё много оставалось.

Спортзал

Пятый в команде

Было 8.22 утра — время, когда за окном пролетали пингвины. Спортивные, поджарые, стройные. Мистер Эдвардс покачнулся на кресле-качалке и встряхнул газету. Вид у него был такой, будто бы ему дела нет до пролетающих пингвинов. Он втянул носом воздух. Пахло завтраком, приготовленным горничной. Яичница с ветчиной, кофе. Гренки. Мистер Эдвардс очень любил гренки и по выходным обильно натирал их чесноком. Нужно было удержаться и не отправиться в столовую прямо сейчас. На чтение газеты мистер Эдвардс тратил ровно 8 минут. В 8.30 утра он с удовольствием прислушался, как хлопает входная форточка, и пингвины один за другим влетают в дом. Только после этого он, сжав газету в кулаке, с кряхтением встал с кресла и отправился прочь из комнаты, ведомый запахом.

Пингвины выстроились у стола, все четверо — Рони, Смит, Гектор и Энди. Они казались взволнованными и нетерпеливо дёргали крыльями. Мистер Эдвардс не обратил на это внимания, прошёл к столу и, положив газету рядом с завтраком, любовно разгладил её. Пингвины переглянулись, Гектор свистнул. Мистер Эдвардс скосил взгляд. Пингвины смотрели на него во все глаза, будто ждали чего-то. Но было время завтрака. Мистер Эдвардс взмахнул полотенцем, затолкал его за воротник и взял в руки вилку с ножом. Чёрно-белая четвёрка один за другим вспрыгнула на стулья. Смит придвинул к себе тарелку так близко, что его клюв касался яичницы. Пока остальные устраивались, он нетерпеливо откусывал и, поворачиваясь к чашке, нюхал кофе. В столовой повисло напряжение, но мистер Эдвардс блаженствовал. Он ещё раз перечитал статью о городской суете и улыбнулся. Посмотрел на пингвинов и удивился тому, что в тарелках (кроме тарелки Смита) еда осталась нетронутой.

Рони нервно икнул и спросил:

— Что пишут?

Мистер Эдвардс довольно потряс газетой:

— Жалуются, что пингвины летают.

Энди запрыгнул на стол, взглянул на газету и схохмил:

— А в наших жалуются, что люди ходят.

— Вы не выпускаете газет, — сказал мистер Эдвардс.

— Скоро будем, — пообещал Энди, на что мистер Эдвардс ему ответил только:

— Энди, милый, слезь со стола, это некрасиво.

Вообще-то Энди на столе смотрелся грациозно, но должны же быть какие-то правила приличия, считал мистер Эдвардс. Энди послушно спрыгнул на стул, и Рони выпалил:

— Завтра соревнования.

— Отлично, — искренне обрадовался мистер Эдвардс и взял с тарелки ещё одну гренку.

— Командная эстафета, — добавил Рони.

— Хорошо, — сказал мистер Эдвардс, натирая гренку чесноком.

— Участвуют команды из пяти спортсменов, — сказал Рони, и все пингвины впились взглядами в мистера Эдвардса. И только Смит при этом отщёлкивал клювом кусок гренки.

Мистер Эдвардс, жуя, что-то промычал, наверняка одобряя завтрашнее мероприятие. И тогда Смит, оставив гренку в покое, проговорил:

— У нас не хва-та-ет.

— Четверо, — подтвердил Энди.

— Не хватает, — сказал Рони.

Гектор свистнул.

— Мне безумно жаль! — воскликнул мистер Эдвард и подтянул к себе миску с гренками поближе. — Это непоправимое обстоятельство. Бедняги!

— Вообще-то нет, — с присвистом поправил его Гектор.

— Поправимое, — сказал Энди.

— Выход есть, — подтвердил Рони.

И Смит таинственно произнёс:

— Пятым в команде может быть представитель любого вида.

— Любого вида, — сказал Энди.

— Любого, — кивнул Рони.

А Гектор только пристально смотрел на мистера Эдвардса, пятого в команде пингвинов. Мистер Эдвардс перевернул газету, достал из кармана ручку и стал яростно разгадывать кроссворд.

Было 8.22 утра — время, когда за окном пролетали пингвины. Мистер Эдвардс в солидном костюме, при галстуке, стоял на беговой дорожке и представлял, как был бы он счастлив дома, в кресле-качалке, овеваемый запахом кофе и гренок. Его сегодняшний этап был самым сложным для пингвинов. Сначала полёт, затем плаванье, после — коньки, снова полёт и, наконец, бег. Пингвины были не сильны в беге. Их бег даже спортивной ходьбой было сложно назвать. Мистер Эдвардс про себя называл это шлёпаньем. Пингвины были сильны в шлёпаньи, но слабы в беге. И он, пятый в команде, должен был завершить дистанцию, пробежав сотню метров — почти непреодолимое расстояние для пингвинов. Мистер Эдвардс почувствовал прилив гордости за свой вид и решил величаво оглядеться — чтобы увидеть несчастных, готовящихся к бегу пингвинов из других команд. И только сейчас заметил, что на соседней беговой дорожке стоит женщина в прекрасном светло-синем платье и печально смотрит в небо.

— Простите! — воскликнул мистер Эдвардс.

— Мисс Люсия, — представилась женщина и, всхлипнув, высморкалась в платочек.

— Мисс Люсия! — почти закричал мистер Эдвардс. — Посмотрите, какое солнце! Взгляните, какие деревья вокруг! Прекрасная беговая дорожка! Чем вы так расстроены?

— Вами… — сказала мисс Люсия и замялась.

— Мистер Эдвардс, — представился мужчина.

— Вами, мистер Эдвардс! — сказала мисс Люсия.

Мистера Эдвардса больно кольнула её фраза. Он — всего лишь пятый в команде, он мог бы сидеть дома, раскачиваться в кресле, перечитывать утреннюю газету, гладить кота — он беззаветно находится здесь, на беговой дорожке и полностью отдан судьбе… И вдруг им — недовольны!

— Понимаете… — печально сказала мисс Люсия. — Я очень люблю своих пингвинов. Я желаю им победы. А они очень расстроятся, если проиграют. А вместе с ними расстроюсь и я. Я, пятая в команде, должна была мчаться вперёд, к победе! И вдруг вы, мистер Эдвардс — спортивный, поджарый, стройный…

Мистер Эдвардс взглянул на свой животик и улыбнулся про себя.

— Конечно, вы примчитесь первым, — продолжила мисс Люсия. — А мои пингвины… Они… они… — и снова стала всхлипывать.

— Это мы ещё посмотрим, — заволновались пингвины на других беговых дорожках.

Мистер Эдвардс, как мог, успокаивал мисс Люсию. Он знал, что сделает — даст ей пробежать первой, а потом подойдёт к ней и скажет:

— Мисс Люсия, вы так прекрасны! Выходите за меня! Пусть ваши пингвины станут моими пингвинами, а мои пингвины — вашими пингвинами…

Он размечтался и не заметил, что Рони тычет ему в бок эстафетной палочкой.

— Пора, — нетерпеливо говорил Рони и переступал с лапы на лапу, — пора.

— Да-да, конечно, — сказал мистер Эдвардс и перенял эстафету.

Он взглянул на мисс Люсию — её пингвин мчался на передачу эстафетной палочки, и мисс Люсия вот-вот ринется к победе.

— Ну? — нетерпеливо сказал Рони.

— Сейчас-сейчас, — сказал мистер Эдвардс, наблюдая, как на дистанцию выходит мисс Люсия.

Он стал пятиться и говорить:

— Вперёд! Смелее!

Мисс Люсия была плохим бегуном. То ли она редко выходила из дому, то ли так прикипела к своим пингвинам, но её бег даже ходьбой нельзя было назвать, а так — шлёпанье…

— Ещё немного! Вперёд! — подбадривал её мистер Эдвардс и пятился, пятился, повторяя про себя: «Пусть ваши пингвины станут моими пингвинами. Пусть мои пингвины…»

Мистер Эдвардс чуть не упал от внезапного препятствия. Оборванная им финишная лента полетела на пол, а зрители — пингвины и люди — закричали со всех сторон:

— Поздравляем! Поздравляем! Победа!

Мистера Эдвардса осыпали цветами. Мистера Эдварса несли на руках. Оттуда, сверху, он увидел плачущую мисс Люсию, и пробормотал:

— Пусть мои пингвины…

— Слышать ничего не хочу про ваших пингвинов! — злобно крикнула мисс Люсия и величаво прошла мимо, роняя на беговую дорожку слёзы.

На мистере Эдварсе уже была медаль — он даже не заметил, когда она появилась. Рони тащил тяжеленный кубок, Энди радостно прижмуривался, Смит гордо выпячивал клюв, Гектор насвистывал песню.

Пингвины неслись по небу, и, удерживаемый ими, летел мистер Эдвардс — пятый в эстафетной команде.

Пингвины не могли понять, чем он так расстроен, но точно знали, что это пройдёт завтрашнему дню, ровно к 8.30 утра.

Зал с красивой инсталляцией в центре

Про доброту людскую

Устроился я на полу между туалетом и ванной милостыню просить. Шляпу перед собой положил — внушительную такую, широкополую, лицо жалостливое состроил и давай ныть:

— Люди добрые, мама и папа! Помогите чем можете, не дайте пропасть родному человеку!

Никто не откликнулся. Это потому, что папа с мамой в комнате, а я неправильное место выбрал. Я пересаживаться не стал, но завопил:

— Люди добрые! Соседи, горожане, сограждане! Помогите чем можете! Улица Народная, дом пятнадцать, квартира…

Тут папа выглянул ко мне:

— Что вопишь, как резаный? Чего тебе?

— Милостыню, — говорю я. — Подайте, дяденька.

Папа рассердился:

— Какой я тебе дяденька?

Я посмотрел на него и сказал:

— В штанах-трениках.

— О-о-о! — взвыл папа и побежал за мамой.

Я состроил жалостливую рожу и давай у противоположной стены милостыню просить. Пришла мама, а я ей сходу:

— Тётенька, шапка пустая уже третий день! Подайте, не будьте как вон тот дяденька! — я показал на папу дрожащей рукой.

Мама скрестила руки на груди и сказала:

— Ты бы хоть спел или сплясал. Что мне за просто так милостыню давать?

Я ей объяснил:

— А я потому что несчастный.

Мама настаивала:

— Несчастные тоже могут петь и плясать.

— Ай, люли, люли, — спел я.

— Не ве-рю! — сказала мама. Она всегда не верит по Станиславскому, хотя сама по себе верит.

— А как же шляпа? — жалостно спросил я и стал бить шляпой по полу. — Ай, подайте, умоляю ваши мозги и органы чувств…

Папа с мамой переглянулись и зашушукались. Я прислушался, даже пополз к ним, держа шляпу в одной руке, и приподнялся на коленях.

— Достал, — бурчал папа маме на ухо. — Получит двойку и давай зубы заговаривать.

— Точно, — сказала мама. — Промолчал бы — никто и не заметил.

Папа предложил:

— Пойдём уже дневник смотреть, а не эту комедию.

Они развернулись, я выпустил шляпу из рук, захватил папу за правую ногу, а маму за левую. Они волочили меня по полу в мою комнату, я отчаянно кричал:

— Подайте! — и смотрел назад, как по скручивающейся коридорной дорожке спешит за мной пустая широкополая шляпа.

Инсталляция

— Ребята, перед вами картина «Мальчик в мячике». Опишите её.

Кузнецов завозился и заоглядывался. Все сидели так тихо, что было хорошо слышно, как возится и оглядывается Кузнецов.

— Кузнецов! — сказала учительница.

Кузнецов поднялся и почесал затылок.

— Чё делать-то?

Учительница глубоко вздохнула и показала на доску. К ней кнопками была прикреплена бумажная репродукция. Учительница постучала по репродукции и сказала:

— Опиши.

— Легко вам говорить, — покачал головой Кузнецов. В классе захихикали.

— Кузнецо-ов, — протянула учительница и снова постучала по картине. — Я жду.

— Я не могу, — улыбнулся Кузнецов, — я не готовился.

— К чему тут готовиться, Кузнецов? — спросила учительница. — Вот искусство. Вот ты. Можно сказать, онлайн. Расскажи, что видишь.

Кузнецов растерянно огляделся, несильно пнул парту и предложил:

— Пусть Сафронова расскажет. Она про искусство лучше знает.

Катя Сафронова уже возвысилась над партой, когда учительница покачала головой:

— Сафронова, конечно, расскажет. Но мне надо, чтобы ты рассказал, Кузнецов. Мне надо, чтобы работала твоя голова, а не Сафроновой.

Сафронова села за парту и заметно обиделась. Кузнецов вышел к доске и первый раз взглянул на картину.

— Чё? — сказал он и отступил на пару шагов.

— «Мальчик в мячике»! — торжественно сказала учительница. — Наконец-то искусство поразило тебя, Кузнецов. И ты спасовал перед ним, Кузнецов. Эх, Кузнецов, Кузнецов.

— Кто нарисовал-то? — с любопытством спросил Кузнецов.

— Это Виноградарский! — гордо сказала учительница и снисходительно похлопала Кузнецова по шевелюре. — Надо знать такие вещи! Что тебе показывает эта картина, Кузнецов?

— Кружок какой-то… — пожал плечами Кузнецов.

— Это мячик! — забеспокоилась учительница.

— А почему плоский?

— Потому что искусство!

— А… — сказал Кузнецов и ощупал картину. — А мальчик где?

— В мячике! — крикнула учительница.

— В смысле, кружке?

— В смысле, в мячике! — сказала учительница. — Давай без смыслов, Кузнецов! Говори по делу! Расскажи про мальчика! Какой он? Кто он? Чего хочет? О чём мечтает?

— Вы мне сначала мальчика дорисуйте, — попросил Кузнецов. — А то мне рассказывать не о ком. Что, раз искусство, то можно мальчиков не дорисовывать, а мне про них рассказывай?

По рядам пошёл шум, Петя Новиков потянул руку вверх:

— Можно, я скажу?

— Не можно! — огрызнулась учительница. — Вы ему всю жизнь подсказывать будете? Если он в двенадцать лет мальчика в мячике разглядеть не может, то что с ним будет дальше?

Рыжий мальчик с третьей парты звонко крикнул:

— То дальше он мячика в мальчике не сможет разглядеть!

Учительница бросила классный журнал на стол и крикнула:

— Разглядывай уже! Рассказывай! — и грустно добавила. — Говори что-нибудь…

— Про кружок? — уточнил Кузнецов.

— Про картину, — вздохнула учительница.

— И почему этот кружок — и вдруг картина? — с вызовом спросил Кузнецов.

— Потому что в раме, — вздохнула учительница. — Два. Садись на место, Кузнецов.

Шёл урок. Сафронова стояла у репродукции и что-то рассказывала об образе детства, как оно прячется за чем-то утраченным и незримым, как оно поглощает нас и скрывается навсегда. Кузнецов рвал бумажки, комкал их в мячики и бросался одноклассников. Он стоял на подоконнике и прислонялся спиной к стеклу. Вокруг него была оконная рама, а потому Кузнецов стал искусством, и ему сегодня было можно всё.

Cиний или красный

В младенчестве Бри был таким тихим, что его мама надевала слуховой аппарат на ночь, чтобы услышать, если Бри вдруг заплачет. С каждым годом он становился громче на пол-октавы. И было ясно, что, доживи он до пятисот лет, смог бы заглушить рёв реактивного двигателя.

Впрочем, к пяти годам Бри и вправду полагал, что бессмертен, а его мама считала, что нет. Потому она ему постоянно говорила:

— Не лезь.

— Не ходи.

— Бри, малыш, будь умницей.

Но Бри лез, ходил, не был умницей, а нёсся вперёд и спасал всё на своём пути. Если Бри попадалась под руку какая-то несправедливость, он тут же делал её справедливостью. В народе так и говорили:

— Опять Бри справедливостей наделал.

Люди не любили идеальный мир.

Хотя мама за самого Бри не очень-то переживала. Больше она переживала за его волосы. Маленькому Бри приходилось часто терпеть всякие маски, споласкивания головы отваром лопухового корня и прочую ерунду.

— Это, Бри, чтобы к старости у тебя не было лысины, — приговаривала мама. — Старики с лысиной ужасны.

— Мама-мама-мама, — только и мог сказать Бри.

Он не мог бороться с несправедливостью в лице самого близкого человека. Сам он считал, что, как только появится лысина, он сразу обреется наголо, и станет круче всех дурацких стариков. Если надо, их он тоже спасёт. Можно ведь в доме престарелых ночью прокрасться в палаты и обрить всех наголо. Когда у людей нет выбора, они тоже счастливы.

Бри так думал и был счастлив.

Но вскоре он перестал быть счастливым ребёнком.

Началась школа.

Бри достался самый тупой класс, где не было ни одного умного взгляда. По утрам толкал дверь класса ногой, брезгливо говорил:

— Дебилы… — и только тогда заходил в кабинет.

Класс свистел, бросался бумажками, гоготал. Тогда Бри становился на первую парту, разводил руки в стороны и кричал:

— Будет бедствие — будете сами спасаться! Я вас спасать не буду! Вы недостойны!

— Га-га-га! — гоготал класс. — Бри сожрали упыри!

Единственное, что умел его класс — это рифмовать.

— Я не понимаю стихов! — говорил им иногда Бри. — Не надо мне их читать! Говорите словами, идиоты!

— Га-га-га! — отвечал класс. — Бри, ещё раз повтори!

— Я же говорю вам! — говорил Бри. — Я не понимаю стихов! Не надо больше!

Класс дружно хохотал.

— А тебя, — кричал Бри самому пухлому и самому тупому однокласснику. — Тебя я особенно спасать не буду! Больше всех тебя не буду спасать!

Пухлый одноклассник жевал гамбургер, а по щекам его катились слёзы. Обидно, когда тебя отказываются спасать.

Впрочем, считал Бри, если на его школу свалится какая-то опасность, он всё равно всех спасёт, не раздумывая. И только потому, что он не будет думать в этот момент, потому всем и повезёт. Задумайся он хоть на секунду — и всё, все погибли и пропали.

Однажды на город полетел метеорит. Мама вынесла Бри на балкон проветривать, и он смотрит — метеорит приближается.

— Мы скоро все умрём, мама, — сообщил Бри.

— Да ты что, сынок, — безразлично сказала мама.

— Метеорит, — сказал Бри.

— Метеорит — в атмосфере сгорит, — пробормотала мама, размешивая тесто для печенья.

Бри рвал на себе волосы и с грустью наблюдал, как в воздухе догорал последний метеорит. С тех пор он решил бороться с поэзией во всех её проявлениях, но через час на город напал гигантский зверь. Бри подошёл к зверю вплотную и сказал ему:

— Ты угрожаешь нашему городу. Ты угрожаешь мне. Ты угрожаешь маме.

— Гррррррррррр! — взревел зверь.

— Ты угрожаешь мистеру президенту и всем-всем-всем.

Зверь прорычал что-то неразборчивое, и Бри проорал:

— Что-что ты сказал?

Зверь сперва чуть не слопал Бри, но потом прорычал ещё раз. Бри показалось, что он сказал:

— Грррррррррыыы, я вылез из норррыыы!

Перед Бри предстала поэзия во всех её проявлениях, и Бри спокойно с ней расквитался. Больше никто никогда ему не говорил стихами. Даже когда он читал стихи из учебника литературы, они были прозой.

— Я памятник себе воздвиг, — читал Бри. — Это получился нерукотворный памятник. К нему никто не мог зарасти. Народная тропа тоже. У моего памятника есть голова, и она никому не покоряется, потому что я никому не покоряюсь, я крут!!!

Учителя пугались и ставили Бри пятёрки.

Однажды Бри спас сам себя, когда сам на себя напал. Больше он никогда сам на себя не нападал.

Любимой игрой Бри была «синий или красный». Бри держал перед мамой два проводка и спрашивал:

— Синий или красный?! Синий или красный?!

Или перед пухлым одноклассником держал два проводка и орал:

— Синий или красный?! Синий или красный?!

Одноклассник очень плакал, потому что было страшно, и ещё он не различал цвета. Бри тоже не различал цвета, но в спасении мира ему это никогда не мешало! Когда он выбирал какой-то проводок, то просто говорил:

— Этот, — и никогда не ошибался.

В пятом классе Бри спас целую страну, в шестом — весь мир. Один раз было даже две всемирные угрозы сразу, и Бри никак не мог разобраться, с какой бы из них разобраться в первую очередь. Поэтому он создал третью угрозу, которая уничтожила первые две, и все они уничтожили друг дружку. К седьмому классу Бри спас в общей сложности двадцать миллиардов человек (если плюсовать людей, спасённых при каждой всемирной угрозе). Но всё это была ерунда. Тем более что уже надвигалась вселенская угроза, она возвышалась надо всем существующим, кочующим по воздуху, нависала над людьми, планетами, чёрными дырами, злыми и добрыми монстрами и громыхала:

— Бри! Уиллис! Брюс! Слышишь?! Уиллис?! Опять размечтался на уроке?! А ну марш к доске! Я тебя ещё раз спрашиваю — ты выучил стихотворение?!

Content

Наталья Дубина
ИНСТАЛЛЯЦИЯ

Короткий зал

Тихая история

Дедов Морозов не бывает

Полезное свойство

Смешной зал

Не люблю!

Один дома

Вопросы ударения

Упрямая единица

Скажите, пожалуйста…

Послушный папа

Наконец-то!

Ночная прогулка

Маленький великий человек

В гости

Зал мистики

Закрытые двери

Тяжёлый урок

Вагон

Зал с ПВА

Открытие века

ПВА

Жилой зал

В углу

Тихий ход

Пять минут до…

Разъяснения

Внизу

Всю жизнь

Красивый зал

Конечная история

Страшный зал

Про запас

Новое расписание

Тихий ужас

Исторический факт

Страшное дело

Новогодний зал

Заблудился

Сансевьера

Зал фантастики

Всего две недели

Двойное похищение

Знаешь?

Космический объект карманного объёма

…И животноводство!

Практика вероятностей. Вероятность I

Viva Алёнка

Практика вероятностей. Вероятность II

Ведомые Ивкой

Данькой Ведомые

Летят

Свободная зона

День выдачи заказов

Зал с античными скульптурами

Три грации

Политический зал

Диктатики

Революционеры, младший состав

Зал имени Боярского

Спортзал

Пятый в команде

Зал с красивой инсталляцией в центре

Про доброту людскую

Инсталляция

Cиний или красный