Николай Назаркин

Три майские битвы на золотом поле

Небольшое вступление и объяснение

В этой книге рассказывается о сражениях и битвах. Поэтому и называется она так — «Три майские битвы на золотом поле». Именно о трех битвах, о трех замечательных (каждое — по своему) сражениях я и расскажу. «Майские» они потому, что начались, как нетрудно догадаться, в мае месяце. Закончились, правда, кто когда, одна аж в сентябре. Но все равно пусть будет майской. Так красивее. А почему на золотом поле? Дело в том, что я буду говорить о Золотом Веке Нидерландов, той далекой эпохе, когда казалось, что маленькая страна правит миром.

Великий, блистательный и шумный семнадцатый век. Мушкетеры, пираты, коварные герцоги и прекрасные королевы — это все он, «галантный век». Ну а на маленьком клочке земли в северо-западном углу Европы, в стране, которую мы сейчас называем Нидерландами, а в то время именовали на пышный и блестящий тогдашний манер «Республикой Семи Соединенных Провинций», идет свой век — Золотой. Этот Золотой Век в самом разгаре — и начался давно и кончится еще не скоро. Достаточно сказать, что уже три поколения нидерландцев так жили, и другого представить им было сложно.

Книга разделена на четыре вполне самостоятельные части, для удобства. Читать можно, в принципе, в любом порядке. Можно что-то и пропустить, если все и так понятно или не интересно.

В первой части я немножко расскажу о самом Золотом Веке, откуда он взялся и почему так называется. Битв и сражений тут не будет, а будут корабли, дубы и мельницы, так что если очень хочется сразу про войну — смело переходите ко второй части. Там про драконов. А эту часть можно потом дочитать, если нужно будет что прояснить, скажем. Впрочем, в конце первой части будет еще немножко пиратов, сокровищ и абордажей, так что я вас предупредил.

Вторая часть будет посвящена побежде… побежда… победе над драконом, в общем. Тут рассказывается, что на всякую природную бяку найдется своя управа, сколько стоит стране котелок солдатской каши, и как брать крепости с помощью мельниц. Опять мельницы, да, ничего не поделаешь — это Нидерланды.

В третьей части будет «странная война». Тут вы узнаете о том, что могут короли, о мире без правил и войне без причины, и о том, что у страха глаза велики. Опять будут грохотать пушки, готовиться абордажные команды, вертеться мельницы. Ну да, мельницы.

Последняя, четвертая часть, рассказывает о самой долгой битве в истории войн на море и о вредности излишних знаний. Именно так. Тут будет ну очень, очень много пушек — больше, чем в первых трех частях вместе взятых! — а также будет рассказано, какое наказание предусмотрено за обгон линкора с адмиралом на борту, о том, как геометрия и в драке помогает, как воевать на яхтах… ну и про мельницы, конечно.

А начну я с золота…

Часть первая. Золотое поле

Итак, во всем мире идет век семнадцатый, а в Нидерландах — свой собственный, Золотой. Почему век «Золотой» понятно — в стране очень, очень, ну очень много денег. А откуда деньги, кстати?

Представьте себе дерево. Лучше дуб. Шведский дуб. Вот вырос он в Швеции и тут… И тут приехали голландцы на голландском корабле, купили тот дуб прямо на корню, сами же спилили и тут же погрузили его на борт. Привезли дуб в город Заандам, а там прямо с корабля перегрузили на специальную ветряную мельницу, которая обдирает с дерева кору. Потом, всего через несколько шагов, другая мельница уже распиливает бревно на доски, третья мельница в ряду те доски обрезает по размеру, потом доски сушат… Наконец готовые ровные аккуратные доски пакуют (опять с помощью ветряных мельниц!) и отправляют голландским же кораблем во Францию, скажем, для постройки корабля французского. Собственные французские дубы на корабли не годились. Вот мебель из них получалась очень красивая. Но на комоде же плавать не будешь, потому и приходилось французам платить монополистам из Республики.

Такая вот самая настоящая почти конвейерная линия. Поточное производство. А знаете, сколько денег зарабатывали на этом дубе?

Посчитайте: десяток бревен в Швеции стоил около гульдена, а обработанную древесину продавали французским корабелам уже по полтора гульдена за доску. За одну! А ведь досок из дуба выходит не одна, не две. Даже со всеми транспортными и производственными расходами дуб получается мало что не золотой! Золотому Веку — золотые дубы.

Или вот хлебная торговля. С хлебом еще проще — купить в Новгороде по копейке пуд, продать на Сицилии тот пуд в четыреста раз дороже. В четыреста раз!

Все это, разумеется, не само собой возникло. Те же ветряные мельницы. Огромное число мельниц осталось после больших (многовековых!) проектов осушения страны. Тогда ветер крутил архимедовы винты, откачивая воду цепочкой по каналам, а нынче мельницы сменили специализацию — стали пилить доски, молоть краску, прессовать бумагу и штамповать солдатские панцири. Но самое главное — эти мельницы, активное использование ветряного движителя (ведь до паровой машины еще сто лет, почти все во всех других странах делается вручную или, в крайнем случае, ослика или лошадку можно запрячь!), позволили быстро-быстро настроить много-много всего. Много-много новых мельниц, домов, складов… Но главное, в первую очередь — много-много кораблей.

Ведь Республика Семи Соединенных Провинций — самая могучая морская держава мира. Флот Республики превосходит по размеру флоты всех остальных европейских держав вместе взятых. То есть вот могущественная Франция, Испания, которая все еще владеет половиной мира, Португалия, чьи колонии раскинулись от Мадагаскара до Японии и от Бразилии до Анголы, не говоря уже про Англию — они все вместе не наскребут столько кораблей, сколько имеют маленькая Голландия и ее «сестры»!

«Сестры-провинции», кстати, так именовались официально. И было их действительно семь соединенных. Голландия, Зеландия, Фрисландия, Утрехт, Гельдерн, Оверэйзел и еще одна, носившая любопытное название «Город и Земли», которую, впрочем, чаще просто именовали по названию того самого «Города» — Грониген. Сестры-провинции, как и сестры обычные, человеческие, различались сильно. Одним досталось больше, другим меньше, одни ухитрились свое богатство и влияние приумножить, другие все растеряли. «Счастливиц» в семье Республики пока было трое — Голландия, Зеландия и Фрисландия. Именно тут выстроились тысячи и десятки тысяч ветряных мельниц, верфи, мануфактуры и пушечные мастерские. Остальные же сестры стали… ну, скажем так, «младшими». Каждая провинция, или, как ее еще называли, каждые «нидерланды» (что означает просто «земли в нижнем течении Рейна», отсюда и другое название страны — «Семь Соединенных Нидерландов») формально независимы и объединены только различными договорами и союзами. Даже столицы официальной общей нет, хотя имеются общие Генеральные Штаты (нечто среднее между правительством и парламентом: для парламента там слишком мало людей, а для правительства — слишком много) из представителей всех провинций, а также формально выборный, но по сути принадлежащий дому принцев Оранских титул «штатгальтера», «управителя страны». Все держится больше на обычае, чем на конкретных законах. В повседневной жизни это роли не играет, а в вот в политике всякая мелочь рано или поздно пригодится… но про это я еще упомяну.

«Ну ладно», скажет кто-то, «хорошо, мельницы пригодились для распилки дубов или постройки кораблей. Но почему хлеб-то так выгодно продавали и почему именно голландцы? Тут-то в чем секрет?!» А это как раз из-за тех самых кораблей.

Ведь хлеб везли на Сицилию по морю. А море — штука опасная. И не только штормами да водоворотами. Вот, например, именно в это время — конец шестнадцатого — начало семнадцатого века — западное Средиземноморье контролировали берберские пираты. Мимо не проплывешь. У пиратов были базы в Алжире и покровительство турецкого султана, так что и они грабили всех, кого могли. А могли тоже всех. Почти. Единственное исключение — ага, флот Республики. Нет, удачные налеты и тут случались. Но большей частью голландские и зеландские корабли шли конвоями, с сильным охранением, и такой орешек был пиратским капитанам не по зубам. И подобное могла позволить себе только Республика — кораблей больше, чем у всех остальных вместе взятых, помните?

А что мы имеем внутри страны? Очень много промышленных мощностей, очень много денег, очень много искусства… Всего много. Причем все это впервые в мире — поточные линии лесопилок, скажем, или такие же «конвейерные» линии по производству бумаги — вся Европа писала на голландской бумаге. И все это автоматизированно — ну, в понятиях семнадцатого века, конечно. И деньги лежат не под матрасом, а в банках да на биржах, где продают все, что продается… и что не очень продается (ну зачем нормальному покупателю луковицы тюльпанов за цену хорошего дома?!) — тоже продают. Опыт итальянских банковских корпораций («главное — оборот!») расцветает и колосится на новой почве.

Ко всему этому приложились неожиданные «подарки» со стороны соседей. Так в конце прошлого, шестнадцатого века, в соседней Франции прошли религиозные войны и прочие неприятности, известные нам по Варфоломеевской ночи. Протестанты-гугеноты бежали куда глаза глядят, а на такую же протестантскую Голландию и Зеландию глаза глядели у многих. Так что Республике повезло — туда пролился целый поток высокообразованных и умелых эмигрантов-гугенотов из соседней Франции. Когда в трехмиллионную страну приезжают почти двести тысяч хороших ткачей, стеклодувов и профессоров университетов — это заметно.

Но куда заметнее всех стеклодувов и профессоров оказалась еще одна гугенотка, графиня Луиза де Колиньи. Нидерландцы запомнили ее под невеселым титулом «Невеста в трауре». Судьбу этой сильной и волевой женщины действительно вряд ли назовешь веселой. Дочь адмирала Франции, едва-едва выйдя замуж в семнадцать лет, она была вынуждена бежать через всю страну в Швейцарию. Ее муж и отец были убиты в Варфоломеевскую ночь. Перебравшись затем из Швейцарии в Голландию, она знакомится, а потом выходит замуж за самого Вильгельма Молчаливого, принца Оранского. У них рождается сын, Фредерик-Генрих, будущий герой второй части этой книги. Казалось, что что жизнь улыбнулась Луизе. И тут Вильгельма убивают практически на руках у жены. Дважды вдова снова надевает траур. Что, впрочем, не помешало ей воспитать своего сына и дочерей Вильгельма от предыдущего брака, выгодно, очень выгодно и для них самих, и для судьбы Республики выдать их замуж, а в свободное время — еще и учить нидерландский язык в придачу к тем семи, что она уже знала, и даже писать на нем любовные и шутливые песенки, ушедшие «в народ». Сюжет для настоящего романа, не правда ли?

Вообще же с соседями отношения… Ну, как с соседями. Францию не любят (сказываются и претензии Франции на гегемонию в Европе и мнения новых жителей страны — гугенотов), Испанию по традиции ненавидят… да и война, к слову, ведь все еще продолжается. С Англией интересно — так называемый «естественный союз». Это когда объединяются не за что-то, а против кого-то. Самая крепкая форма единения, пока этот ужасный кто-то — «король двора». А Испания, против которой дружат Нидерланды с Англией, свой Золотой Век уже прошла, стремительно теряя и силы, и позиции.

Забавно, но и закономерно, что чем дальше — тем больше Англия походила в своем развитии на свою подругу-соседку. И тем сильнее становилась взаимное напряжение. Двум королевам на одном море не ужиться, особенно если они похожи как… ну, не родные, так двоюродные сестры точно. Но пока кузина с островов была еще слишком молода и неопытна. Ее время еще придет.

И еще очень важное обстоятельство: в Республике все еще идет война. Война за независимость от испанской короны. В Нидерландах эту войну именуют Восьмидесятилетней, и это чистая правда. Восемьдесят лет войны и такой рассвет!

Война, конечно, не ведется все восемьдесят лет как на Курской дуге. Ну, чтобы каждую минуту — бой. Так в те времена не делалось. Но это война, все-таки, не каникулы.

К первой половине семнадцатого века, к которой относится начало этой книги, обе стороны уже смирились с тем, что окончательно им не победить. Испания слишком сильна, а Республика… Республика тоже сильна, но у нее банально народа не хватит, если всерьез и до смерти воевать.

Теперь все уже готовятся к неизбежному миру, но для достижения приемлемых в том мире условий надо бы заработать очки. Контроль над важнейшими крепостями и торговыми путями, гаванями и городами — все это увеличивает или уменьшает шансы сторон на выгодный мир. Никто уже не стремится освободить или захватить все-все-все. Но вот получить еще немножко…

Война же, как все войны того времени, формально продолжаясь без остановки, выглядит как отдельные операции или, как в то время говорили, «кампании», проводимые раз в год или даже раз в два года, в которых стороны пытаются «укусить» друг друга побольнее. Кампании затеваются, обычно, весной, происходят летом, а на зиму все расходятся по домам. Потому что воевать холодно и все деньги потрачены.

Так и в этой, Восьмидесятилетней войне.

Прошлая кампания, кампания тысяча шестьсот двадцать восьмого года, была затеяна испанцами. Они организовали блокаду зеландских и голландских портов с помощью нанятых во всей Европе пиратов, а также собрали с подвластной им территории обеих Америк огромный «Серебряный флот» — десятки мощных кораблей, галеонов, везущих умопомрачительное количество ценностей: золота, какао, сахара и, конечно, серебра. Все это должно было, по задумке испанского двора, порядком пошатнуть экономику Республики.

Кампания испанцев тысяча шестьсот двадцать восьмого года провалилась.

Нанятые испанцами французские, шведские, датские каперы, то есть пираты, действующие на основании государственного разрешения на грабеж «всех, кто не с нами», не смогли блокировать порты. У Республики было слишком много кораблей. Да, это были большей частью легкие кораблики с едва ли десятком маленьких пушечек на борту и экипажем в полсотни человек против испанских и французских сорока-пятидесяти пушечных фрегатов с тремя сотнями человек команды… но если таких «охотничьих псов» с десяток, они разорвут огромного, но одинокого «медведя» в клочки. Пусть и у самих половина пойдет на дно. Не страшно. Верфи Заандама могут выдать таких корабликов по десятку в месяц.

А вот пираты, то есть прошу прощения, каперы самой Республики, были куда удачливее. Огромный, защищенный, вооруженный до зубов и отправляемый в страшной тайне «Серебряный флот» был обнаружен голландскими шпионами (в любом деле найдется человек, которому десяток золотых монет в своем кармане важнее, чем десяток тонн золота в казне далекой родины), выслежен в бескрайних тропических водах Карибского моря, атакован и взят на абордаж! Голландские и зеландские пираты, бывшие совсем не так давно «морскими гезами», выполнили приказ своего покровителя, штатгальтера и капитан-адмирала (именно таков был тогда высший морской чин Нидерландов) Республики Семи Соединенных Провинций Фридриха Генрих Оранского.

Ход переходил к голландцам. Республика начала кампанию тысяча шестьсот двадцать девятого года. Началась охота на дракона.

Часть вторая. Побеждающий дракона сам становится…

«Бум! Бум! Бум!» С юго-востока, со стороны самых больших городских ворот, доносился нескончаемый грохот артиллерийской канонады. Осадные пушки стреляли часто и глухо, со стороны прикрывающего ворота форта им отвечали куда реже и тише. Испанский часовой, стоящий на стене, зябко поежился. И дело было вовсе не в осенней прохладе.

Осень года нынешнего, одна тысяча шестьсот двадцать девятого, выдалась теплой и сухой. В этих сырых болотистых краях такое нечасто случается. Болото, сплошное болото… Город, стоявший среди этих болот, носил красивое имя Герцогенбош. В переводе — «Герцогский лес». Только вот никаких лесов вокруг уже давно не было и в помине. Лесов не было, а город был. Важный город, богатый город.

Города богатеют по разному. Одни оттого, что приглашают и всячески привечают мастеров или купцов, как Утрехт или Харлем. Другие строятся в удобных гаванях или на полноводных реках, как Амстердам. А иные — просто стоят на перекрестке путей, да так, что ни объехать ни пройти, и «отщипывают» себе потихонечку налоги от каждого провезенного медяка. Вот так вот и Герцогенбош разбогател. Еще бы!

Стоит он аж на трех речках сразу, да еще одну — полноводный Маас, главную водную дорогу всего юга страны — полностью контролирует огнем орудий своих фортов и сторожевыми кораблями. Не проскочишь, не заплатив. Ну и все сухопутные дороги, само собой, тоже проходят исключительно через огромные городские ворота Герцогского Леса.

Ворота действительно огромны — это вам не калитка в заборе какая, а целые ряды арок, под которыми вполне разъедутся и два современных грузовика, не говоря уже о телегах с каретами. Такие ворота, конечно, опасно иметь: они как будто сами приглашают возможного врага «давай, заходи!». Ну действительно, не на пятиметровую же стену лезть. Поэтому каждые ворота прикрывают слаженным огнем так называемые «бастионы»: целая система фортов и редутов, этакие крепости в миниатюре. Впрочем, гарнизону в тысячу солдат и двум-трем десяткам пушек, которые размещены в каждой такой «миниатюрной» крепости, позавидуют многие крепости «настоящие».

Герцогенбош себе такое позволить может. Его укрепления новые, перестроены в полном соответствии с правилами современной военной науки на начало просвещенного семнадцатого века, пусть попробуют жалкие мятежники их взять! Денег у города хватает.

Соседи такие города, обычно, не любят и называют всяческими обидными прозвищами. Вроде «паука».

Было прозвище и у Герцогенбоша. Выдуманное как обидное, оно, вероятно из чувства противоречия, горожанам понравилось. И не только горожанам: этим неофициальным именем стал пользоваться даже Антоний Схец, граф Годенброк, губернатор провинции Брабант, чьим главным город и был Герцогенбош. Еще бы, город именовался «Драконом»! И не простым, а «Болотным драконом». Он и есть дракон. Могучий, богатый, готовый встретить героя, посягнувшего на драконье золото, жарким огнем многочисленных орудий. Важный город.

Очень важный, очень. Все дороги с юга, из испанского еще Брабанта, на север, в независимые уже Утрехт и Голландию, ведут через Герцогенбош. Кто владеет городом — тот держит своего противника… ну, не за горло, а за шиворот, так скажем. Вроде не смертельно, а сделать ничего особо не получается. Невозможно голландцам ни на западе, во Фландрии, наступать, ни на востоке, в Лимбурге — всегда есть опасность, что испанские войска через Брабант в спину ударят. С другой стороны, сам Брабант Республике нужен до зарезу: там железо, там ткацкие мастерские, там лен, и много-много плодородной земли и людей, на ней проживающей. Почти двести тысяч народу. Юг, все-таки.

И испанцам отдавать Герцогенбош нет, понятно, никакого резона. Лишившись Брабанта, они окончательно распрощаются с мечтой выиграть, все-таки, такую долгую войну. Не то, чтобы они всерьез уже надеялись сокрушить Республику Семи Соединенных Провинций окончательно, но вот подорвать ее могущество, перевести в разряд бесчисленных мелких германских стран — вполне могло бы получиться, почему нет.

Понятно, почему гремят осадные пушки и ежится на стене испанский солдат. Войска Республики ведут осаду Герцогенбоша. «Ничего, — успокаивает себя часовой. — Не в первый раз же!» И действительно. Осада далеко не первая. Взять город пытался еще Вильгельм Оранский, Молчаливый, вождь нидерландской Революции, приведший ее, Революцию, к победе. А вот с Герцогенбошем ему не повезло.

Принц Мориц Оранский, Великий Мориц, сын и наследник Вильгельма Молчаливого, три раза осаждал заветный город. Три раза! Величайший полководец эпохи, создатель армии нового типа, армии, которая била всех и вся… А вот Герцогенбош взять не смогла.

Понятно почему. Век семнадцатый — век крепостей. Это потом, через почти сто лет граф Борис Петрович Шереметьев, один из главных военачальников Петра Первого, первый фельдмаршал русской армии, осторожный до боязливости человек, скажет: «Противник, на стены надеющийся, улитке подобен — раздавишь каблуком раковину, и бери его за мягкое брюхо». Но это будет потом, через сто лет, в век мощных мортир, математических расчетов для многодневных бомбардировок, век гренадеров, ручных гранат и фашинной тактики. А у нас на дворе только тысяча шестьсот двадцать девятый год, у сидящего в крепости, согласно воззрениям военной науки, все преимущества. В самом деле. Тепло, удобно, пушки стоят на своих местах и их не надо перетаскивать по грязи на руках, еда готовится в нормальных кухнях, а не собирается где попало, солдаты спят на грубых, но на кроватях под крышей, а не завернувшись в дерюгу у потухшего костра…

«Еда собирается где попало? Спят, завернувшись в дерюгу? Это про армию или про шайку оборванцев?», — спросит наверняка кто-то. Да, про армию. Про самую типичную армию семнадцатого века. Ведь даже сам принцип построения армии был тогда другой.

Армия в представлении того времени получалась так. Сначала глава государства (пусть будет король) объявлял войну. И тут же, недели за две-три, назначал какого-нибудь вельможу рангом повыше (принца, маркиза, графа) главнокомандующим. Тот собирал, в меру своего разумения, себе штаб (в штаб в обязательном порядке входили друзья и собутыльники важной особы, а иногда и полководцы попадали) и получал от короля… нет, не пушки, танки, винтовки. Ну ладно, танков и винтовок не было. Но ружей, лошадей, походных пайков новосозданная «армия» тоже не получала. Только деньги.

Далее предполагалось, что на эти деньги все необходимое закупается частью сразу, частью уже там, на месте. Конечно, вместо тысячи нужных телег в наличии почти всегда оказывалась сотня — значит поход откладывался, пока доделают телеги. А потом пушки. И ружья в арсенале тоже, почему-то, испортились. Странно, их только лет пять тому назад смазывали…

Впрочем, телеги, лошади и даже пушки для армии, все-таки, не главное. А солдаты-то, их как, тоже предполагалась покупать? Да, именно! Не на рабском рынке, конечно (много бы они навоевали), а на специальной бирже, где предлагали свои услуги капитаны наемных отрядов.

Отряды были разные, от двух-трех десятков человек до пяти-шести сотен. Нанимались они «как есть» с выплатой аванса командиру такого отряда, а дальше уже он сам делил между своими. Командир такого наемного формирования назывался «капитаном», но к капитану армейскому современному отношение имеет весьма далекое — тоже переходный чин от старших офицеров к младшим, да и все. Скорее, уж на морского капитана похоже — главный над собственной командой.

Естественно, что заботиться от таких «мелочах», как пропитание или починка дырявых сапог солдата, никому маршалу и в голову не приходило. Выдали тебе жалованье — и крутись как хочешь. А кроме жалования у тебя же и ружье есть — так что солдат всегда был готов «сэкономить» денежки при добычи пропитания у местного населения. Как местное население такую армию любило — не передать. Ну а если в данной конкретной местности таких же бедолаг еще тысяч двадцать и они уже объели все, что можно — ну… Не повезло! Одна надежда на скорый штурм, чтобы у врага чего раздобыть.

Понятно, что с такой армии в крепости сидеть гораздо легче, чем те крепости брать.

Но одним сидением войну не выиграть, нужно наступать самим. Вот голландцы именно сейчас это и делают, наступают. Герцогенбош в осаде. Глухо рокочут пушки, медленно, но неотвратимо стирая с лица земли мощные и хорошо укрепленные форты «Бастиона Вюгт»: «Изабеллу» и «Святого Андрея». Ответный огонь совсем слабый. Голландцы осмелели настолько, что подтащили пушки почти вплотную к стенам. Ежится теплым сентябрьским деньком испанский часовой. Неуютно ему.

Какая-то неправильная это осада! В самом деле. Вокруг Герцогенбоша сплошные болота, сам он стоит на трех реках. Четыре раза уже пытались голландцы взять проклятый город, но как?! Как его возьмешь, если его ни окружить нельзя нормально — в болоте же не воюют! — ни прекратить подвоз пороха, ядер и еды по рекам… Так, постояли на сухом, постреляли друг в друга — да и разошлись до следующей кампании.

А тут… В голову испанского солдата начинают залезать нехорошие мысли. Могут ведь и взять, еретики проклятые!

Пятая осада Герцогенбоша началась совсем не так, как предыдущие.

Был май. Войска Республики под командованием самого штатгальтера капитан-генерала (таков был высший воинский чин Республики) Фредерика-Генриха Оранского, младшего сына Вильгельма Молчаливого и младшего брата Морица Оранского, к самому городу подходить вообще не стали. Войска были не так, чтобы очень уж и велики — всего-то двадцать четыре тысячи пехоты и четыре тысячи кавалерии. В городе только гарнизон девять тысяч насчитывал, а ведь есть еще и ополчение. Да и по рекам всегда могут подмогу подвезти, до испанских гарнизонов в Антверпене и Маастрихте не так уж далеко. На что надеются эти мятежники?!

А республиканские солдаты сняли свои мундиры, вооружились… лопатами и начали копать. Господин губернатор Герцогенбоша сам вышел на стену поглядеть. Копают. Далеко, даже из пушки не достать. Но видно прекрасно.

Копают. И — смотри-ка! — что-то строят.

— Что это они возводят там? — удивился господин губернатор.

— Какие-то башни… — свита тоже в недоумении.

Но какие еще башни?! Осадные? В самом деле, для осадных башен — далеко, да и какие осадные башни в век торжества артиллерии?! Их десять раз на куски разнесут, пока успеют подтащить.

— Разрешите доложить, — рапортует начальник гарнизона, уже успевший с утра пораньше отправить разведку. — Они строят мельницы!

— Что?! — багровеет от гнева губернатор. Он сам был храбрым солдатом и неплохим полководцем, но… но мельницы! Мельницы в качестве осадных орудий! Это уже кажется ему издевательством.

— Проклятые еретики! — кричит господин губернатор Антоний Схец, граф Годенброк. — Они и в аду построят свои чертовы мельницы!

А солдаты Республики дисциплинированно и неустанно копали. И копали. И строили мельницы. Испанским солдатам такое видеть было чудно. Действительно, что же это за армия такая, что — смотри, смотри! — копают с утра до вечера, а еда все равно вечером есть, добывать не надо! И палатки расставлены. И оружие те, что копают, с собой в грязи не таскают, а хранят где-то там. И не боятся ведь, что украдут. А охранение наоборот — всегда при ружьях и опять-таки, всегда на посту. Странная армия, они, небось, и приказы офицеров, даже не своих капитанов, слушают.

Армия принца Фредерика-Генриха была в самом деле необычна. Начало такой армии положил его старший брат, Мориц. Вообще говоря, реформы Морица и продолжение их Фредериком-Генрихом хотя и сделали армию Республики самой боеспособной и страшной силой в мире, так что термины «оранская пехота» и «Армия Принца» вошли в историю, но никаких тайных секретов и новинок они не изобретали. Кроме одного, пожалуй — они свели воедино нужды армии и нужды страны.

Конечно, многим умным людям в самых разных странах старая армейская система не нравилась. Были многочисленные попытки создания регулярных частей, в которых солдат не не нужно было бы в случае внезапной войны отлавливать по полям, лесам и кабакам, а ружей всегда было бы столько, сколько требуется, да и были бы они хотя бы прошлого, а не позапрошлого века производства. Но такие решения, даже принимаемые на самом высоком, королевском уровне, всегда оказывались половинчатыми, незавершенными. Вот д’Артаньяна помните? Он приезжает в Париж и поступает в мушкетерский королевский полк. Элитное, регулярное формирование. А что он делает там в первую очередь (не в смысле ухаживаний за Констанцией, а по службе)? За собственные деньги, в счет будущего жалования, заказывает сшить себе форму! И оружие, кроме положенного, но тяжелого и неудобного мушкета, ему надо покупать себе самому. (Кстати, к нашей истории это уже совсем не относится, но в реальной, а не книжной жизни, именно д’Артаньян, в бытность свою лейтенантом, превратил подчиненную ему первую роту королевских мушкетеров в настоящее регулярное боевое формирование!)

А почему? А потому что желание-то что-то с армией сделать у умных государственных людей есть, а возможностей нету. Денег нету, проще говоря. Ведь регулярная, снабженная запасами армия — очень разорительное для казны удовольствие.

Армия Морица и Фредерика-Генриха была очень похожа на все идеи умных людей из самых разных стран. Во-первых, она была регулярной. То есть существовала всегда, а не только на время войны. В военное время, то есть на время очередной кампании, набирались только рекруты, причем рекрутами «разбавляли» части ветеранов-регуляров, таким образом новички учились быстрее, а у ветеранов было потерь меньше.

Во-вторых, впервые была отделена от боевых частей служба тыла. Отряды по прежнему получали деньги на питание и тому подобное, но вот гоняться каждому солдату за крестьянином в надежде, что у того еще уцелела хоть коза, хоть цыпленок… да хоть кошка на продажу, было уже не нужно — продукты закупались на привале у маркитантов. Которым, само собой, осуществлять оптовые закупки заранее было куда легче. Такая система просуществовала аж целых двести лет!

Вот в самом последнем, в оптовых закупках, и крылось главное «ноу-хау» двух братьев-принцев. Они же были не только полководцами, но и штатгальтерами, фактически главами государства. Отсюда и родилась идея «государственного заказа», когда казна гарантированно, сразу за полновесное золото и серебро, закупает сто тысяч ружей, пятьдесят тысяч лошадей, а также — и вот это уж точно было впервые в мире — сто тысяч мундиров, сапог, шляп, ремней, медных котелков… всего. Вплоть до госзаказа на очки: впервые оптика была поставлена на поток, так что потом понявшие выгоду мастерские могли предлагать и обычным покупателям очки быстро и дешево — у них уже был запас разных стекол и проволоки, отшлифовать, померить — и готово! Все, как сейчас в магазинах. Ведь принц Мориц был немного близорук и заботился о своих офицерах, страдающих тем же.

Таким образом армия из разорительной обузы внезапно оборачивалась для местного гражданского населения очень выгодным делом! Ну а казна получала возросший налог и доходы от собственно войны. Неужели умные люди из других стран не видели такой возможности? Видели, конечно. Только… расходы-то миллионные — они сейчас, а доходы — они только после окончания кампании, а то и вообще в следующем году. А к тому времени, если такое дело затеешь, то кто его знает, как оно будет. В самом мягком случае главнокомандующий маркиз со штабными собутыльниками все себе заберут, а тебе медаль дадут. Медную. Ненадежное это дело, инвестиции.

А вот в Республике Соединенных Нидерландов, где на биржах сахара «на втором корню» (то есть даже не этого, а будущего урожая, который бы надо еще посадить, вырастить, собрать и привезти аж из Южной Америки!) продавали больше, чем его, сахара, вообще ели в Англии и Франции вместе взятых, такая политика себя оправдала. Тут привыкли к рискованным инвестициям, что возвращаются сторицей. Так, например, чтобы добыть средства на осаду Герцогенбоша принц Фредерик-Генрих не только потратил все, что причиталось государству от огромного богатства захваченного «Серебряного флота», но и сам, лично, залез в долги. Зато теперь почти тридцать тысяч человек неустанно воплощают в жизнь его грандиозный замысел.

Замысел победы над «Болотным драконом» и впрямь был грандиозен. Солдаты рыли и строили через болота, поля, перелески… Да что там болота — даже через все три реки! Через все вот это протянулись новые земляные стены. Герцогенбош окружили сразу два пояса укреплений. Внутренняя земляная насыпь, обращенная к городу, служила для защиты от вылазок испанцев. А вот внешняя, за полтора километра от городских стен, стала самой большой на тот момент — длина сорок пять километров, высота почти два метра — дамбой в истории. Дамбой, потому что реки — три реки сразу! — тоже были перекрыты. Вот это был размах — заставить сами реки течь по-другому! Город враз остался без подвоза продовольствия и боеприпасов.

А затем вступили в работу мельницы. Они откачивали воду из подходивших под самые стены болот. И вместо болот к стенам неотвратимо подходили пушки. Все, судьба Герцогенбоша была решена. Привыкший надеяться на регулярный подвоз, гарнизон пал духом. Нет, испанцы сражались храбро, но храбростью не заменишь ни пороха, ни ядер, ни пива с колбасой.

Двадцать девятого мая тысяча шестьсот двадцать девятого года был сделан первый выстрел по Герцогенбошу в кампанию принца Фредерика-Генриха. А четырнадцатого сентября «Болотный дракон» пал.

А что испанский часовой, с которого начался рассказ? Ему повезло. Он находился на западной стене, которая практически не пострадала. К счастью для жителей, господин губернатор Герцогенбоша Антоний Схец, граф Годенброк, не был упрямым солдафоном. При виде нескольких уже уничтоженных солдатами Республики бастионов и огромного пролома в самой стене города, он отдал приказ о капитуляции.

Умер господин граф в собственном поместье еще через двенадцать лет после памятной осады. Интересно, узнал ли он перед смертью, что новые республиканские власти переименовали самый новый и лично им выстроенный бастион из «Бастиона Годенброка» в «Мельничный бастион»? Никакой связи с теми самыми мельницами, так раздражавшими господина губернатора, конечно, не было, просто дорога через этот бастион вела на масляничные мельницы… Но история любит такие шутки.

«Болотный дракон» пал. Это была одна из самых выдающихся побед Республики Семи Соединенных Провинций в войне. Побед, одержанных в куда большей степени благодаря лопатам, централизованному подвозу зерна да избыткам строго стандартного пороха, чем благодаря какой-нибудь особенной храбрости или подвигам. Говорят, что некий видный французский полководец того времени так отозвался о победе и методах ее достижения: «Армия крестьян перемолола армию воинов так же, как эти их мельницы перемалывают некогда роскошные наряды на грубую бумагу для стряпчих. Я нахожу это отвратительным и сожалею, если таково будущее военной науки!»

Я, по правде сказать, не знаю, говорил ли важный француз эти слова или они были выдуманы бойким пером нидерландского историка для пущего прославления национальной победы. Не важно. А звучит правильно.

Принц же Фредерик-Генрих по возвращении в Гаагу был «волею Бога, народа Соединенных Нидерландов и Генеральных Штатов Провинций» именован титулом «Болотный дракон».

И именно тогда он, наверное, уже всерьез задумался над тем, что быть принцем и штатгальтером — это очень хорошо, а вот быть королем… Королем быть еще лучше.

Но это уже совсем другая история.

Часть третья. «Извинения слишком медленны!»

Хмурое, ветреное весеннее утро двадцать девятого мая тысяча шестьсот пятьдесят второго года. Недавно прошел большой шторм. Громады парусов огромных, причудливо изукрашенных кораблей, потому свернуты больше, чем на половину. Полощутся по ветру широкие трехцветные флаги, играют длинные вымпелы. Эскадра господина лейтенант-адмирала (это было одним из высших званий в военно-морских силах Республики) Мартина Тромпа неторопливо проплывает через Ла-Манш. Далеко на севере в дымке видны скалы Дувра, французский берег пролива скрыт за горизонтом. Шторм вынудил голландцев подняться так высоко к северу, теперь они неторопливо спускаются на юг.

Тихая, мирная, спокойная картина. Не верится, что всего через час прозвучит первый залп «странной войны».

Прошло больше двадцати лет со времен блистательной победы под Герцогенбошем. Многое изменилось в мире за такой срок. Вот посмотреть хотя бы на корабли господина лейтенант-адмирала. Давно прошли те времена, когда основой флота Республики были легкие кораблики с, в основном, косыми парусами, да десятком скромных пушечек на борту, бравшие верх за счет количества и изворотливости. Ну и отчаянности моряков, разумеется. Ныне вдоль английских берегов проходят уже и огромные семидесяти пушечные линейные корабли, вроде флагмана самого Тромпа «Бредероде». Правда, «мелочи» все же больше: из всех семидесяти голландских кораблей только двенадцать имеют более сорока пушек на борту. Впрочем, для задачи, стоящей перед господином лейтенант-адмиралом это даже лучше — он послан сюда гонять обнаглевших пиратов. Для такого дела скорость и маневренность важнее веса залпа.

И — вот уж невероятно! — но Республика за эти двадцать лет так и осталась «хозяйкою морей». Кораблей, даже вот таких вот тяжеловооруженных громадин, у нее все еще больше, чем у всех остальных вместе взятых. Больше, чем у Франции, Испании, Англии… Кто может бросить вызов такой силе?!

На самом деле, конечно, все не так просто. Кораблей много, очень много… но и торговые маршруты растянуты по всему миру. Ведь Республика теперь одна из главных колониальных держав Европы. Маленькие Нидерланды уже владеют Индонезией и островами в Карибском море, землями в Индии и в Австралии, в Северной и в Южной Америке… Даже в Японии есть торговая фактория: Нидерланды — единственная страна, имеющая такое право из всех европейцев. А значит, что все европейское серебро и порох, идущие на японские острова, весь японский фарфор и шелк, требуемые в Европе — все это оседало прибылью в карманы голландских купцов. Ну а колонии и торговые суда надо беспрерывно охранять. Так что собственно у родных берегов флот Республики хоть и велик, но сопоставим с флотом французским или испанским. И даже по количеству кораблей слегка уступает английскому.

Не то, чтобы такое «отставание» особенно нравилось верхушке Республики. Только на протяжении сороковых годов несколько раз поднимался вопрос о том, что защиту родных берегов надо бы усилить. Надо бы, кто же спорит! Вот отзовем корабли из Индонезии… Как из Индонезии?! А наши чайные плантации?! Да и кто на нас нападать-то будет, право слово, все этим адмиралам враги кругом мерещатся!

Нападать на Республику охотников действительно, вроде бы, не было. Во всем мире еще гремела слава «Армии Принца», как именовали первого и главного реформатора и полководца страны принца Морица, и «Болотного Дракона». Война с Испанией была уже далеко в прошлом. Сама Испания сейчас переживала далеко не лучшие времена, пытаясь воевать сразу на несколько фронтов и сохранить хоть что-то от былого могущества. Франция, конечно, очень сильна. Король-Солнце Людовик XIV на троне, как-никак. Но умные министра светлейшего из королей задевать Республику опасаются. Победить-то, конечно, можно… Но воевать с такой страной — это как льва подстричь: шерсть-то, конечно, красивая… но можно и самому без головы остаться. Овчинка не стоит выделки. Или это уже «львинкой» надо называть? Ну, не важно, важно, что опасно.

Тем более, что сам оранжевый лев, клыкастый и когтистый зверь с герба Республики, сейчас притихший, торговлишкой занят, воевать не хочет. Вот пару лет тому назад…

А вот всего пару лет тому назад, в тысяча шестьсот пятидесятом году, Европа стояла буквально на пороге новой грандиозной войны. Оранжевый лев скалил зубы и готовился нападать. На кого же? На «извечного» врага — Испанию? На Францию? Может быть он решил отхватить земель за счет бесчисленных немецких королей и корольков? Нет. Лев готовился прыгнуть через море. На Англию.

Но с чего бы вдруг? В предыдущей части моего рассказа Нидерланды и Англия были, пожалуй, самыми близкими друг другу странами. Естественный союз. И вдруг за десять лет… Надо разобраться.

Вернемся в год тысяча шестьсот двадцать девятый. Все шло своим чередом. Принц Оранский Фредерик-Генрих, штатгальтер Соединенных Нидерландов и «Болотный Дракон», празднует победу. Он на вершине славы. Он получил все, что только возможно… Кроме одного. Он — принц. Он — штатгальтер. Но не король. Его власть формально ограничена Генеральными Штатами. Сейчас, конечно, они забились под скамьи своих штатов и робко ему аплодируют оттуда. Но случись что — радостно покажут зубы, разорвут, растерзают. И тронуть их нельзя. Нет, увы, никак нельзя. Одного-двух еще может быть, а вот всех…

Республика Семи Соединенных Провинций была не простой республикой, а аристократической. Это значит, что выбирать всякого уровня советы да штаты мог не любой человек, а только имеющий определенный доход. Такая штука называется имущественный ценз, ну, это вы, наверное, знаете. Кроме этого, в выборах не могли участвовать католики. Потому что «паписты проклятые» и поддерживают испанцев. Второе утверждение было, мягко говоря, не совсем верным, но кто ж будет разбираться. Что занимательно, других ограничений не было, и будь ты хоть женщиной, хоть негром преклонных годов, а имеешь достаточно гульденов годового дохода — пожалуйста, выбирай и выбирайся. Такая вот интересная система в Европе семнадцатого века, где работорговля была вполне пристойным бизнесом, жену могли продать за долги мужа, а уж о правах людей вообще лучше помолчать.

Естественно, что самый верх властной пирамиды занимали самые богатые и влиятельные семьи. Было их не так уж много, понятное дело: сколько бы денег не было в стране, а на всех все равно не хватит. Эти аристократы сформировали… нет, не политические партии. Торговая республика, так уж насквозь торговая — страна по сути управлялась несколькими огромными компаниями, финансовыми и торговыми империями. Про две из них вы наверняка слышали — это голландская Ост-Индийская компания и зеландская Вест-Индийская компании. Третьей по размаху была фрисландская Арктическая компания, ну и парочка монстров пониже рангом. Такой вот неприкрытый «Наш дом — Газпром», то есть, конечно, Ост-Индийская компания.

И самый-разсамый «Болотный Дракон» со всей своей победоносной армией ничего сделать тут не мог. Во-первых, потому что сам являлся акционером Ост-Индийской компании и действовать против собственных интересов не стал бы. Но главное — его боевые генералы и адмиралы тоже входили в число акционеров и «уважаемых людей» разных компаний, так что еще неизвестно, кто кого арестовал бы.

Был ли выход из этого тупика, в котором видел себя Фредерик-Генрих? Был. Возложить на себя королевскую корону.

А зачем? Дело в том, что это сейчас «король» стало разменным словом, мы именуем королями всех, от «королей поп-музыки» до «королев красоты». А в семнадцатом веке королевская корона давала весьма весомые права прежде всего в народном сознании. Иными словами, королю можно было разгонять парламент или вешать не угодивших ему аристократов. Это было правильно, привычно и понятно. А вот сделай такое «простой» принц и штатгальтер — и никакой народ, никакая армия и пальцем не шевельнет в его защиту. Будь он хоть трижды герой. Тут уже будет не гнев господина, а спор равных. Совсем другие шансы получаются.

Ну так, собственно, в чем дело-то? Взял бы, да объявил бы себя королем, нет?

А вот не так-то просто, оказывается, это было сделать! Впрочем, вернемся на минутку на двадцать лет вперед и посмотрим, как там дела у нидерландского флота…

С севера, от близких меловых скал Острова, навстречу флоту Республики также неторопливо двигался другой флот. Английский, разумеется. Англичанами командовал Роберт Блейк, носивший экзотическое для нашего уха звание «генерал моря». Это было не случайно, конечно. Потому как господин флотоводец всего три года назад впервые на палубу корабля вступил. А до этого командовал кавалерийским полком. Но приказ есть приказ — Роберт Блейк встал на адмиральский мостик. Да как встал! Сразу же несколько громких побед: от Ирландии до Малаги. Ну а нынче господин генерал моря патрулирует воды Английского канала.

Две эскадры медленно сближались. Господин генерал моря разглядывал голландцев в подзорную трубу. «Ну, давай же!», наверняка шептал он про себя. Ему было, конечно, немного страшно. Но и азарт заставлял храброго флотоводца дрожать с ног до головы. В его руках была судьба мира. Только бы этот Тромп, проклятый сыроед (личный вымпел лейтенант-адмирала был прекрасно различим), не вздумал уступить! Пусть уж проявит себя как мужчина, а не как трус!

Вообще-то, желание господина генерала моря попахивало изменой. Английский парламент послал его патрулировать воды Ла-Манша… то есть, конечно, Английского канала, с целью контроля за выполнением нового, только что принятого закона. Закон был принят самим же английским парламентом и объявлял воды пролива английской собственностью. В связи с этим при встрече в проливе английского и иностранного кораблей, первым должен был салютовать флагами, «здороваться», гость. Англичане же могли вежливо «кивнуть» в ответ.

Французы, конечно, могли бы оспорить такой закон, но кого интересует мнение людей, которые питаются лягушками? Мнение же людей, употребляющих пиво и сыр (какой кошмар!) вместо пристойных нормальному человеку эля и баранины, англичан интересовало куда больше. Собственно, исключительно с целью «насолить» сыроедам этот закон и был принят. Пусть попробуют не подчиниться! У нас уже давно кулаки чешутся показать, кто на море хозяин.

Так что формально изменнические, мысли генера моря Блейка были фактически отражением настроя всей Англии. Только бы этот Тромп не струсил! Только бы дал повод к войне!

— Кажется, этот голландец думает, что закон ему не писан! — громко произносит Роберт Блейк, обращаясь к своим офицерам. Пусть все видят, что он пытался сохранить мир сколько мог, небеса свидетельствуют! — Готовьте пушки к предупредительному залпу!

Флаг корабля — символ страны. Первым приспускает флаг более слабый. В чужих водах гость всегда слабее, это в порядке вещей. А если посреди синего моря, которое еще вчера было ничейным? Признать право другого устанавливать свои законы где хочется? Или…

Флаги флагманского корабля Тромпа дрогнули…

Ну, а что там с королями? Почему нельзя себя королем назначить? Дело в том, что я уже говорил, насколько король — «особая» фигура в понятиях того времени. Должно пройти еще полторы сотни лет, прежде чем Великая Французская революция поставит под сомнение идею «боговдохновленности» венценосной особы. И то, даже тогда, даже великий Наполеон посмел короновать себя императорской короной только после того, как занял парочку «настоящих» королевств в Италии. Он туда, в Италию, затем и полез — за легитимацией, за подтверждением легальности своего нового статуса. Императорской короной, кстати, не королевской. Императором может любой стать, кому пара-другая королей подчиняются. А вот просто королем — нет, нельзя. Потому что короли все подсчитаны и учтены, новых быть не может!

Должно будет пройти еще двадцать наполеоновских лет, перекроивших всю Европу, прежде чем на Венском конгрессе тысяча восемьсот пятнадцатого года державы-победительницы — Россия, Англия, Пруссия и Австрия — осмелятся «стукнуть кулаком весом в миллион серо-зеленых шинелей» по «европейскому столу» и грозно рыкнуть «цыц! теперь мы решаем, кто тут где король!». Наступит время иной дипломатии, дипломатии нового времени, дипломатии «сверхдержав». Но до той поры еще двести лет, так долго Фредерик-Генрих ждать не может.

Итак, просто так корону надеть нельзя. А как можно? Можно кого-нибудь коронного завоевать, присоединить к себе и взять его корону. Вполне нормальный подход. Будет какой-нибудь «король Чегототама и штатгальтер Соединенных Нидерландов». Уже не важно, что штатгальтер, главное, что король.

Так, кто у нас есть… Испания — ну, не серьезно. Франция… Хм, в принципе армия «Болотного Дракона» вполне в состоянии промаршировать по Франции и взять Париж, пока французы будут не спеша потягиваться, искать ружья в кладовках и собирать рекрутов по деревням. А дальше что? А дальше как в анекдоте про охотника и медведя. Поймать-то поймал, да привести не может — медведь не идет, и самому не уйти — медведь не пускает. Нет, с Францией связываться не стоит. Атаковать какую-нибудь Данию или Италию тоже бессмысленно — что потом, разорваться, что ли? Ага! Германские земли же под боком! И вот там куча маленьких королевств с гарнизоном в полтора инвалида! Тут даже напрягаться не придется!

Но и тут Фридриху-Генриху не повезло! Восточную границу Нидерландов занимала любопытная держава — Епископство Мюнстер. Да, самое натуральное епископство, с епископом во главе. Ничего особенного этот Мюнстер из себя не представлял, войска Республики могли бы промаршировать его насквозь и не заметить… Но увы! Мюнстер был не сам по себе, а являлся, фактически, французской колонией. И вся его политика диктовалась из Версаля. Даже деньги поступали из Версаля, в самом Мюнстере не хватало. Так что война с Мюнстером опять превращалась в войну с Францией, чего совсем-совсем не хотелось.

Делать было нечего. Воевать было нельзя. Надо было получать корону по другому. Что у нас есть сравнимого с войной по последствиям для всего мироздания? Женитьба у нас есть. На пристойной короне можно жениться!

Сам Фредерик-Генрих был уже к тому времени давно женат. Но необязательно же думать только о себе, это эгоизм получается! Можно подумать еще о детях. О своих детях, конечно. А у «Болотного Дракона» как раз был подходящий сын! А у короля Англии Карла Первого как раз была подходящая дочь!

Очень скоро все было решено и вот второго мая тысяча шестьсот сорок первого года единственный сын принца Фредерика-Генриха, Вильгельм, берет в жены принцессу Марию Генриетту Стюарт, дочь английского короля Карла I. Настоящую принцессу, Princess Royal, а не что-нибудь там! На момент свадьбы жениху было пятнадцать лет, а невесте — десять. Корона казалась уже делом совершенно решенным, она уже сияла вдалеке своим золотым блеском.

И тут случилась большая неприятность. Неприятность случилась с папенькой новоявленной принцессы Оранской, Марии — с английским королем Карлом I. У них там в Англии как-то вот произошла революция и Карлу отрубили голову.

Ух, как был зол Фредерик-Генрих! Корона, его корона, корона его сына сверкнула издевательски и пропала. В Англии теперь тоже республика, во главе с лордом-протектором Оливером Кромвелем. Слова «протектор» и «штатгальтер» означают одно и тоже. В английском и немецком языках (Фредерик-Генрих был голландцем, но русском языке принято немецкое написание носимого им титула, вместо нидерландского «статхаудер» — издержки переводческой традиции девятнадцатого века, ничего не поделаешь!). Слово «республика» вообще одно единственное. Страны стали похожи, как близнецы-сестры. И мало кого так ненавидел штатгальтер «старой» Республики, как протектора Республики «новой».

Ненависть к «выскочке, укравшем у него корону» была у принца Оранского настолько сильна, что войска получили приказ готовиться к десанту в Британию, а флот был приведен в боевую готовность. Могло ли получиться у «Болотного дракона» вторжение в Англию? Да, и довольно с весомыми шансами на успех. В условиях гражданской войны, когда республиканцы бьются с роялистами (так именовались сторонники восстановления монархии) на западе, севере, юге и востоке, появление приблизительно тридцати-тридцати пятитысячного прекрасно обученного и прекрасно снабжаемого войска да еще при поддержке стволов корабельной артиллерии, решало очень многое. Собственно, это даже не чистой воды домыслы — через еще полвека все так и получилось. Но вот это уже совсем-совсем другой рассказ.

Ну а пока идет год тысяча шестьсот сорок второй и голландская армия готовится к десанту в Англию. Все испортил сын и наследник Карла Первого, Карл II. Он ринулся просить убежища у короля Франции, каковое ему с радостью и предоставили. И теперь получалось, что возьми даже Фредерик-Генрих Лондон штурмом, а все плюшки достанутся французам. Ну уж нетушки, на такой расклад «Болотный дракон» был не согласен.

Но главное было сделано. Англия стала стремительно превращаться из друга во врага. И чем больше она походила на свою «старшую кузину» с Континента, на Республику, тем отчетливее была вражда.

Ведь приязнь или неприязнь отдельных людей, даже если они именуются «штатгальтерами» и «протекторами», значит, на самом деле, мало. Куда важнее в новый век, наступивший век капитализма, дела торговые да денежные. А тут английские интересы были прямо противоположны интересам голландских, зеландских да фрисландских компаний. Иными словами, англичанам тоже хотелось снимать все сливки со всей торговли мира.

И теперь у них были веские основания. В первой части этой книжки я описывал технический прогресс, который привел Нидерланды в Золотой век. Прогресс этот никуда не делся, но стал играть и дурные шутки. Скажем, голландские да зеландские корабли. Они строились сотнями, тысячами. А это значит, что неизбежен был брак, грубые просчеты конструкций, просто неумение и нежелание пользоваться такой странной и умозрительной штукой, как «математика» для вполне реального кораблестроения. Корабль перевернулся сразу при спуске на воду? Ну так судьба, значит. Легче еще десяток построить, чем разобраться, сколько именно пушек можно засунуть на верхнюю палубу. И так сойдет, обороты, главное, не уменьшать. А то со всякими этими вашими расчетами, подсчетами сколько времени потеряешь! Да еще и производство, небось, останавливать на переделку придется. Чего тут думать, прыгать нужно!

А в Англии десятков тысяч мельниц просто не было… зато были эксперименты с моделями корабликов в корыте и в озерце, где впервые поддавались учету и расчету такие сложные понятия, как «остойчивость» и «полезная нагрузка». Так что английские корабли получались куда как лучше… правда, сильно-сильно дороже и в куда как меньшем количестве.

Могли ли голландцы перенять островной опыт? Да им сами изобретатели и математики все приносили на блюдечке с голубой каемочкой! Но… но господ акционеров интересовала прибыль сейчас, а не смутные закорючки в формулах, обещавшие что-то там потом. Что там доказывать, если кораблей у Республики все равно больше всех, а надо — еще настроим! Жареный петух… то есть, молодой и голодный британский лев еще не укусил своего зажиревшего оранжевого собрата за то место, откуда хвост растет. Шевелиться люди начинают только когда другого выхода уже нету, а так — ну, может оно и обойдется. Как-нибудь.

Но обходиться как-нибудь не торопилось. Наоборот. Становилось только хуже. Голландцам запретили торговать в Англии порохом. Зерном. Шерстью. Железом. Запретили свободный проход кораблей Республики севернее Острова, между Шотландией и Фарерскими островами. А ведь это основной путь в Исландию и Канаду, а также основной маршрут китобоев. И, как вершина, знаменитый Навигационный акт, запретивший иноземцам торговлю с английскими колониями. Этот акт еще аукнется Американской революцией, но до нее еще сто пятьдесят лет, не будем забегать вперед.

Республике стало плохо. Бизнес начало лихорадить. Это были уже не личные мечты какого-нибудь принца, это было уже серьезно. Все это случилось, конечно не сразу. Это от любви до ненависти один шаг, а в делах серьезных, денежных, торопиться не нужно.

Пять лет спустя после неудавшейся попытки достичь желаемого королевского звания, в тысяча шестьсот сорок седьмом году, умирает принц Фредерик-Генрих. Его сын Вильгельм принимает титул штатгальтера под именем Вильгельма Второго. Ему двадцать один год, он молод, силен, решителен, он вполне готов к драке за английскую корону. За свою корону. Войну он желал бы начать хоть завтра… да вот не получается.

Но пока юный штатгальтер и капитан-генерал принимает дела в государстве. В качестве первой задачи он проводит новую реформу армии, вводя целый новый род войск — морскую пехоту. Она еще сыграет большую роль в предстоящих событиях.

А вообще-то дела обстояли… Ну, Вильгельм II был очередным королем-реформатором, который постиг самую главную армейскую тайну: какая бы ни была бы непобедимая и легендарная армия при отце и деде, а свои же собственные боевые генералы и прапорщики доведут ее до ручки в два счета, только волю дай. В случае Нидерландов в связи с условностью земли и наличием моря вместо генералов шуровали адмиралы.

Флот Республики был болен системной болячкой всех торговых республик всех времен — постоянной путаницей своих интересов с государственными. Умельцы в независимых адмиралтействах Соединенных Республик ловко пользовались особым положением военного флота. Проверка тысяча шестьсот сорок восьмого года показала, что из списочного состава в семьдесят девять больших кораблей, почти половина — тридцать пять! — были адмиралтействами… попросту проданы, а еще треть числилась кораблями только на бумаге — плавать они не могли.

Да и плавающие линкоры и фрегаты выглядели… интересно. Так, если на флагмане флота вероятного противника, Англии, значит, «Sovereign of the Seas» насчитывалась сотня орудий, то на сильнейшем нидерландском корабле, «Бредероде», только пятьдесят четыре. Несмотря на практические одинаковые размеры. Почему? Половина пушек голландского флагмана была… ага, продана! А пушечная палуба использовалась как грузовая. Флагман флота ходил с грузовыми рейсами. Коммерция-с, рынок, знаете ли, чего без дела стоять.

И так во всем. Республика лила самые лучшие в мире бронзовые пушки… и продавала их в Швецию, Данию и ту же Англию. А на собственные корабли ставили что попроще да подешевле — чугунные. Система госзаказов для армии, знаменитое нововведение дяди и отца юного Вильгельма, тоже оказалась не без изъяну. Наше русское слово «откат» переводится на нидерландский таким же емким и коротким словечком, прекрасно известным уже в те времена.

Вильгельм II взялся за дело крутенько. Некоторые весьма уважаемые люди поменяли скамьи в Генеральных Штатах на скамейки в тюремном замке Лувенштай. Республика встряхнулась и принялась за работу. Война с Англией становится все ближе, все явственнее.

Пользуясь наследным, опять же, титулом капитан-генерала (то есть командующего сухопутными силами Республики) и адмирал-генерала (то есть, командующего силами, понятно, морскими) Вильгельм II решительно ведет перевооружение армии и флота, имея ввиду скорую и неизбежную войну. К войне все готово, каперы обеих сторон уже вовсю ведут настоящие боевые действия, целые сражения с использованием десятков кораблей в Карибском и Средиземном морях, у Мадагаскара, Канарских островов, в Яванском море и у берегов Индии.

Вильгельм II весь в делах и замыслах. Он начинает массированную пропагандистскую компанию против Англии (нужно же и простой народ убедить, что по ту сторону пролива засели враги рода человеческого!), перевооружает флот, назначает адмиралами опытных или просто искусных капитанов, верфи Заандама трудятся без перерыва, увеличивая число пригодных к бою кораблей.

Оранжевый лев скалит зубы и готовится к прыжку на своего островного собрата.

Европа, по горло занятая своими собственными бесконечными войнами, все-таки внимательно следила за двумя соперницами. Решался вопрос, кто будет собирать самое вкусненькое, а проще говоря — грабить всех подряд, на законных основаниях хозяйки морей. Ничто уже, казалось, не могло помешать схватке хищниц, но…

В конце октября тысяча шестьсот пятидесятого года по пути в свой родовой дворец принц Оранский Вильгельм II почувствовал легкий жар. Через неделю, шестого ноября, он умер от оспы. Ему было двадцать четыре года.

Принц умер. Лев замер, не успев прыгнуть. Он был уже готов, мускулы уже напряжены, кисточка на хвосте дрожит от нетерпения. И на противоположной стороне моря лев британский уже присел в ожидании схватки, уже готов вцепиться в горло слишком много о себе возомнившего оранжевого хищника.

Но прыжка нет! Вот уже два года абсолютно готовые к войне страны стоят друг против друга, крепко сжимая оружие, но не решаясь его применить. Впрочем, применяют… но исподтишка, делая вид, что ничего такого нет.

Странный мир. Ведь и эскадра господина лейтенант-адмирала Тромпа защищает в водах Ла-Манша голландские и зеландские корабли не от неких абстрактных пиратов. От вполне нормальных, английских. Которые приводят захваченные нидерландские суда в английские порты и пропивают нидерландские денежки по английским кабакам. И сам Тромп, чего уж там, совсем не против захватить какого ротозея с Острова в качестве дополнительного заработка.

Странный мир. Эскадры Тромпа и Блейка встретились утром двадцать девятого мая. Они вполне могли не встречаться тогда, а встретиться полу годом ранее или позже — большой роли это уже не играло.

Генерал моря Роберт Блейк готовит пушки к предупредительному залпу. Флаги на мачтах лейтенант-адмирала Тромпа дрогнули и медленно поползли вниз, выполняя все-таки сумасбродный закон английского парламента. Нехотя, но исполняя.

— Извинения слишком медленны! — произнес тогда Блейк свою знаменитую фразу и английские орудия открыли стрельбу, выпустив три снаряда. Уж очень хотелось повоевать!

В чем там было дело — сейчас сказать невозможно. Историки про-английские уверяют, что была допущена простая ошибка. Историки анти-английские настаивают на злом умысле «Черного Блейка», как его именовали в кругах роялистов. Но так или иначе, а одно из британских ядер угодило в корабль Тромпа и убило сигнальщика. Лейтенант-адмирал немедленно приказал открыть ответный огонь изо всех орудий.

Странный мир закончился. Странная война началась. И началась она со странной битвы.

Обе эскадры, английская и нидерландская, словно заскучавшие в покое пацаны, рванули друг на друга без всякого порядка или соблюдения хотя бы видимости строя. Корабли лезли вперед, толкались бортами, не уступая друг другу дорогу, яростно разряжали орудия кто куда. Доходило до того, что отстрелявшись из пушек одного борта, флагманам не хватало места для разворота на другой борт, и они сходились вплотную, обстреливая друг друга из мушкетов и пистолетов! На корабле почти сотня орудий, а они из пистолетов стреляют, кто бы такое представил. Ей-ей, еще чуть-чуть — и англичане с голландцами полезли бы друг на друга с кулаками. Заждались, что называется…

Но почему, почему замер в прыжке нидерландский лев? Чего ждала Республика эти два года?

А Республика наконец увидела шанс остаться республикой. Наполеоновские планы Фредерика-Генриха и Вильгельма II (хотя сами они, конечно, Наполеона не знали и представить себе не могли, это еще будет сто лет тому вперед) сильно напугали те самые богатые и влиятельные круги, что заседали в Генеральных Штатах. Это был для аристократов враг опаснее сотен англий.

Но вот, Вильгельм II умер. Умер принц, обещавший стать одним из самых сильных правителей страны. Умер принц, обещавший стать королем.

Принц Оранский умер — да здравствует принц Оранский! Через восемь (или девять по другим источникам) дней после смерти отца родился новый Вильгельм, Вильгельм III. Он был немедленно объявлен носителем титула принца. Тут все в порядке. А вот дальше…

Штатгальтер умер — да здравствует… э-э-э… да здравствует… да здра… да… Да-а, тут надо подумать.

Да здравствует Первая Бесштатгальтерная Пауза, вот!

Да, впервые в истории Республики Семи Соединенных Провинций шесть провинций решили обойтись без штатгальтера. Пост штатгальтера ведь был хоть и формально, но не наследуемым, а выборным. И хотя Вильгельм II и его отец об этом почти забыли, теперь сей неприятный факт напомнили вдовствующей принцессе Оранской (а заодно и английской) Марии Генриетте, маме малыша-принца.

Именно шесть провинций решили обойтись безо всяких там, возомнивших себя королями, потому как в седьмой провинции, провинции Фрисландия, этот пост еще со времен Фредерика-Генриха занимает представитель боковой ветви графов Оранских-Нассау — Нассау-Дитц. Это мы еще потом вспомним. А пока стоит сказать, что Фрисландия, активно поддерживавшая Вильгельма II в его планах, после его смерти отдаляется от остальных провинций и уже до самого вторжения Наполеона сохраняет практически независимость, слегка припудренную мелкими уступками. Нечто подобное тому было в положении Финляндии в Российской Империи.

Но пока Фрисландия в сущности ничего не значит: на сцене Соединенных Нидерландов правит бал Голландия, самая сильная, самая коммерческая, самая населенная часть Республики. Самая, самая, самая… Зеландия покорно тащится в хвосте голландской политики, а мнение какого-нибудь там Утрехта или Гронигена если кого и интересует, то только для раздела курьезов в свежей прессе.

Итак, принц умер.

Вообще говоря, эту жизнь и смерть надо в учебники истории вставлять, как кристаллизованный идеал отдельно взятого мироустройства — монархии. Государства с сильным и практически неограниченным правителем во главе. Потому как при жизни он показал наиболее привлекательную и выигрышную сторону монархического устройства: решительность в кризисных ситуациях, стратегическое планирование с учетом очень долгих перспектив, возможность направлять на выделенные цели почти всю мощь страны.

Но вот он умер. И его смерть так же моментально показала самую слабую сторону монархии: вообще никакой реакции и решительности без правителя или с правителем слабым. После смерти лидера партия сильной власти, «партия принца», неформальная еще, совершенно растерялась.

Зато партия противников монархии воспрянула духом. Республиканцы быстро протаскивают через обленившиеся за время единоличного командования Вильгельма II Генеральные Штаты ряд законов, которые наверняка заставили того вертеться в гробу.

Во-первых, сами Генеральные Штаты снова разбиваются на части и из единого парламента страны, превращаются, как это было давным-давно, при Вильгельме I, Молчаливом, в объединение парламентов отдельных республик-провинций. Зачем это было надо? Дело в том, что эта партия, партия противников единоличной власти, была сама по себе объединением разных и политических, и, самое главное, финансовых интересов. И если в Голландии закон о торговле шелком был первостепенной проблемой, то в том же Гельдерне (при всей его незначительности в политическом и военном плане, совсем сбрасывать со счетов эту провинцию было бы глупо) гораздо острее стоял вопрос угля и границ по Маасу. И все эти вопросы ну совершенно не волновали Фрисландию, которой важен был рынок китового уса.

Во-вторых, теперь уже отдельные парламенты шести провинций голосуют за не предоставление новорожденному принцу титула штатгальтера. Голосует, собственно, только Голландия, остальные пожимают плечами и решают, что раз та большая — ей и видней. Забавный момент: против этого закона в Голландии голосует только один город (парламент провинции состоял из представителей городов) — Лейден. Ему потом это припомнили изощренным способом.

Кроме того, на всякий случай, серьезно урезаются полномочия самого поста штатгальтера, дабы ни у кого, кто может этот пост занять, даже в мыслях не было бы повторить затеи Вильгельма II. Отныне штатгальтер не может быть капитан-генералом и адмирал-генералом, то есть армия выводится из-под его непосредственного подчинения. Он также не может более вмешиваться в дела казначейства и весовой палаты, то есть и деньги ему не подконтрольны. Суд и юстиция тоже теперь не подчинены штатгальтеру… Короче, пост этот стремительно превращается во «власть английской королевы» века XX-го, только что та хоть на монетах собой полюбоваться может.

Чтобы подсластить пилюлю, вдовствующей принцессе Марии Генриетте, ее свекрови, бабушке малолетнего принца, вдове «Болотного Дракона» Амалии ван Солмс, которая сыграет большую роль в воспитании будущего Вильгельма III, и, конечно, самому крошке-принцу были созданы ну просто райские условия для жизни. Забавно, но именно этот принц, которому были, казалось, накрепко заказаны все возможности стать королем, был первым из принцев Оранских, который жил как… ну как принц! С его семейства не брались налоги, дворцы и даже слуги содержались за счет государства (слуги, конечно, подрабатывали на это самое государство и ценились им не только за быструю смену полотенец, но и за острый глаз и тонкий слух, ну это такое дело… привычное)…

Сам принц с малолетства получал чуть ли не все, чего желал: от огромного фрегата в качестве личного кораблика для покатушек на озере, до степени бакалавра в Лейденском университете без посещения нудных лекций и экзаменов. Так вот тонко унизили снобствующую лейденскую профессуру, отомстив за сопротивление интересам «уважаемых людей».

Но все это дела внутренние. А что у нас с Англией-то?

С Англией немедленно заключается «вечный мир» заодно с его, мира, разделом, как водится. Сначала о разделе.

Еще в конце штатгальтерства Фредерика-Генриха и все «почти царствование» Вильгельма II в самих Нидерландах шла отчаянная и яростная война. Война коммерческая, но оттого не менее упорная. Между собой дрались два хищника, запустивших зубы чуть ли не в половину мира, две огромнейшие финансовые империи: голландская Ост-Индийская компания и зеландская Вест-Индийская компания. Первой принадлежала Индонезия, куски современных Бирмы, Таиланда, Вьетнама, Филиппин и даже Австралии. Вторая владела огромными территориями в Бразилии (откуда вышибла португальцев), островами в Карибском море, на севере Южной Америки и на Атлантическом побережье Америки Северной. Война шла не на жизнь, а на смерть, эти два гиганта ворочали такими деньгами, что даже не снились большей половине дворов Европы, исключая разве что Францию и Испанию.

Но постепенно, год за годом, Вест-Индийская компания начала сдавать свои позиции. Тут сказалось много чего — и возвращение множества купцов из Зеландии обратно в родную Фландрию, где испанцы вроде как поуспокоились и не мешали жить, и жестокая конкурентная борьба на американских рынках с Англией и той же Испанией… Даже география с геологией сказались: построенные в мелководных гаванях Зеландии корабли обладали меньшей мореходностью, чем голландские и английские. Плавали медленнее, тонули чаще… В итоге уже к концу тысяча шестьсот пятидесятого года Бразилия была потеряна, Новый Амстердам стал Манхеттеном, а Новый Харлем — Гарлемом. Звезда Вест-Индийской Компании почти закатилась. Потом она еще переживет новый рассвет, в девятнадцатом веке, но это будет потом.

Да, так о разделе. Разделить договорились сразу весь мир, как было принято. Чего мелочиться-то? Поскольку от имени всех Соединенных Нидерландов выступала Голландия, то голландцы с легкостью отдали в руки англичан весь Новый Свет — пусть добивают Вест-Индийскую Компанию, не жалко. Нидерландам же, а вернее — Ост-Индийской компании, досталась Юго-Восточная и (на будущее) восточная Азия, даже Японию за собой закрепили — ну, так… под помидоры. Индию и Африку решили делить потом, как руки дойдут. Крайний Север остался открытым для всех — на этом настояла Фрисландия, грозившая иначе обидеться совсем и уйти к Франции. Голландцы рассудили, что на севере кроме снега ничего полезного нет, а вот англичане хотели бы, конечно, под себя подмять торговлю с Архангельском и Исландией, но сил еще и на это уже просто не было.

В вопросе же «вечного мира» дела складывались не столь обоюдовыгодно. То есть нет, мир был выгоден обеим сторонам, чего уж там. Война хороша для растущих и рисковых предприятий… ну, или когда она за океаном при налаженном транспортном сообщении. Для дел же обстоятельных, на долгую перспективу, война уже не так выгодна. Войны не хотелось ни Англии, ни Нидерландам.

С другой стороны, обе стороны понимали, что война необходима. Даже не так: обе стороны понимали, что соперники «наглеют» и что крайне надо «поставить их на место». Представление о месте были, понятно, у каждого свои. Также адмиралы и генералы с обеих сторон были весьма решительно настроены подраться. А надо учесть, что были они не просто солдатиками на службе, но весьма важными людьми, с деньгами, связями и положением в обществе. Так что просто отмахнуться у властей возможности не было. Да очень часто адмиралы в эту власть и входили. Нужна была маленькая победоносная война, исключительно для того, чтобы все помнили, кто же на море хозяйка. Желательно бы еще и без отрыва от торговли… Но даже самые глупые купцы понимали, что это уже совсем фантастика.

Тем не менее, договор о «вечном мире» подписан. Обеим странам очень, ну очень не хочется воевать. У обеих — сложное политическое внутреннее положение, у обеих — коммерческие дела на первом месте, обеим, наконец, просто страшно. Очень страшно. В Европе еще гремит слава «Армии Принца» и «Болотного Дракона» — это страшит Англию. Но сами-то Нидерланды знают, что положение в армии не смотря на все реформы Вильгельма II мягко говоря… плохое и что, самое главное, улучшать это положение нельзя — тогда получится, что принц-штатгальтер-«почти-король» был прав, а он не может быть прав, потому что не может быть прав, узурпатор несчастный! А в Англии активно строится флот, английские чертежи точнее голландских, английские верфи, не располагая столь безбрежными ресурсами, активнее применяют технические новинки…

Но и в Англии все совсем не так хорошо. Даже совсем не хорошо. Продолжает тлеть гражданская война, оппозиция все чаще заявляет, что лорд-протектор совсем уж зарвался в собственных амбициях… Наконец, просто-напросто не хватает денег! Денег в казне нет от слова «совсем», тот же Роберт Блейк, новоназначенный генерал моря, гонялся по миру за пиратами вовсе не из чувства справедливости, а чтобы разжиться золотишком, рабами да кораблями — родная страна своим морякам уже давным-давно ничего не платит.

Договор о мире заключен, это верно. Но… Любой договор заключается до тех пор, пока одна из сторон не осмеливается его нарушить. «Вечный мир», как договор равных или почти равных по силе, нарушается еще быстрее — для сильных игроков достаточно и малого перевеса. Если же договор заключают два сильных труса…

Да, лев умер не успев прыгнуть. Но мускулы страны, то есть флот и армия, уже напряжены, и прыгать надо, иначе судорогой сведет.

На том берегу пролива английский лев присел, ощетинясь, в боевой позе, готовый встретить своего нидерландского собрата. Так тоже долго не простоишь.

А тем временем каперы, которым, к слову, никто приказа еще трехлетней давности не отменял, вовсю мутузили и друг друга, и попадающихся под руку купцов.

Май тысяча шестьсот пятьдесят второго года. Все нидерландские эскадры, равно как и их английские коллеги вышли в море. Официально — для обуздания распоясавшихся пиратов. Мускулы напряжены до предела.

Война, странная война, в которой никто не хотел участвовать и от которой никак нельзя было отказаться, стояла на пороге.

И она началась. Началась, разумеется, также бессмысленно и странно, как до того соблюдался «вечный мир».

Если начинаешь читать материалы про Дуврское сражение, как именуется эта майская битва эскадр Тромпа и Блейка, то в глаза сразу лезут несуразности.

Вот несуразность первая: число участвовавших кораблей. Семьдесят у нидерландцев, двадцать пять у англичан. С такими силами голландцы должны были просто размазать противника по родным тому меловым скалам Дувра! А между тем, бой начали англичане. Что-то тут не так.

Конечно не так. Разгадка в слове «корабль». Ибо в английском флоте такого названия удостаивался только настоящий, большой корабль с минимум сорока пушками на борту. Их делили на «фрегаты» и собственно «корабли», часто именуемые уже «линейными кораблями» или «линкорами». Остальные именовались «кечами», «бригами» и прочими «корветами». Вспомогательные силы, короче. А во флоте Республики кораблем именовалась любая посудина, могущая хоть как-то плавать и стрелять хоть из десятка пушечек. Посмотрев же на поименный список нидерландских кораблей в эскадре Тромпа, можно легко увидеть, что собственно «настоящих» кораблей там набиралось чуть больше десятка, остальное — мелочь на подхвате. Тут уже решительность британцев становится понятна. С таким соотношением можно и повоевать.

Несуразность вторая: за время битвы, а продолжалась она с утра до самого вечера, у голландцев было несколько отличных возможностей победить. Прижать Блейка к берегу, лишить ветра, а значит — обездвижить (вспомогательных дизельных моторов на корабли тогда, почему-то, не ставили) — и спокойно расстрелять. Но нет, Тромп раз за разом оттягивается на юг, мористее. В чем дело?

Разгадка опять проста. Война, не смотря на всю ожидаемость, началась неожиданно. Ну так всегда бывает: думаешь, что успеешь еще до завтрака разочек пробежать в «героев», а тут уже как-то неожиданно обедать пора. Так и Тромп, выходя в море воевать, воевать вот именно сейчас никак не собирался. Он ждал большой торговый караван из Зеландии, который должен был охранять до Ирландского моря. Потому и забирал постоянно на юг, чтобы не пропустить караван. Связаться-то и предупредить о начавшейся войне он не мог — радио еще не изобрели. Ведь война-войною, а если в его зоне ответственности тот караван пострадает, то господина лейтенант-адмирала не спасут никакие победы, пусть он хоть Лондон штурмом возьмет в оправдание. Свои же засудят и штраф в пару сотен тысяч гульденов припаяют, за всю жизнь не расплатишься.

И у Блейка тоже свои проблемы были — он хоть и считался главным по английской эскадре, а своих собственных кораблей у него только четырнадцать насчитывалось. Остальные десять — дуврская эскадра, командир которой Блейку подчинялся… когда тот на него впрямую орал. А так норовил все больше в стороне отсидеться и посмотреть, как «большие парни» дерутся. У него свои резоны — Блейк победит, так награду получит, а если корабль из дуврской эскадры пострадает, так чинить его за чей счет? Генерал моря и пенса не даст, это точно.

Все хорошее когда-нибудь кончается, все остальное кончается тоже. Битва при Дувре после приблизительно восьмичасовой безобразной свалки завершилась формальной ничьей. Тромп лишился двух малых двадцати пушечных кораблей, один из которых сначала пытался еще выплыть, но чуть позже затонул совсем, а второй попал в плен. Блейк едва-едва смог довести до близкого порта свой флагман, где и стал на трехмесячный ремонт — так тот был избит.

Тромп все-таки встретил свой караван и провел его куда положено, оставив снующих вокруг пиратов щелкать в бессилии зубами. Блейк на вырученные за продажу пленного «голландца» деньги смог заплатить своим людям жалование и даже отпустить их прогулять те денежки, не боясь, что матросы разбегутся, как оно частенько тогда бывало.

Интересно, что по возвращению на родину оба боевых адмирала были вынуждены под давлением собственных парламентов принести друг другу извинения. Воевать все-таки очень не хотелось ни Англии, ни Нидерландам. И только десятого июня, почти через две недели после битвы при Дувре, английский парламент посылает своим нидерландским коллегам формальное объявление войны. Ответ голландцев был краток: «Давайте, чего уж там!»

Так началась странная война, названная потом историками Первой Англо-Голландской, началась со странной битвы, которая была даже не первой. А нулевой.

К счастью, отнюдь не все битвы были столь бестолковы. Об одной из самых интересных и «правильных» битв (хотя курьезов и там хватало) я расскажу в следующей части.

Часть четвертая. Меньше знаешь — крепче спишь

И опять май. А точнее — последняя майская ночь. Завтра уже наступит лето. Над водою лежит туман, в котором проглядывают стоящие на якорях туши огромных кораблей. Ночь на первое июня тысяча шестьсот шестьдесят шестого года. Опять Ла-Манш, всего несколько километров к востоку от места Дуврской битвы. Но сейчас все по-другому. Теперь уже нет той странной ситуации «и хочется и колется», как это было во времена Роберта Блейка и Мартина Тромпа. Теперь оба флота — и английский, и голландский — мало того, что несравнимы по силе с эскадрами пятнадцатилетней давности (еще бы, в каждом по сотне «настоящих» кораблей и еще штук по пятьдесят вспомогательных бригов да кечей всяких!) — так и пришли сюда они именно драться.

Сомнениям места нет. Идет Вторая Англо-Голландская война, все уже все решили сами для себя, будет большая драка! Очень большая. Такая, которую назовут самой длинной морской битвой в истории.

Ведь та странная война, что называлась Первой Англо-Голландской, странно началась и странно протекала. И закончилась странно, что и привело сейчас, пятнадцать лет спустя, чудовищные по силе флоты, чтобы все-таки разрешить все вопросы, что не смогли выяснить тогда.

А Первая война была поистине странной. Вот вы когда-нибудь дрались? Глупый вопрос. Тем не менее, если было в вашей жизни более двух… нет, пожалуй, более трех сражений, то одно наверняка развивалось по следующему сценарию.

Особых причин для драки вроде как и нет, но «а чо он?!». Вначале и драться-то не дерется как-то, так, пихаете друг друга, да грудь погордее выставляете. Пусть видит, с кем связался! Но вот в какой-то момент локоть противника уж очень больно попадает по ребрам. «Ах так?!» — и в нос ему кулаком. «Ах вот ты как?!» — и он уже в полную силу вам в живот. В конце, вдоволь накатавшись по земле, когда силы на исходе (противники-то равны, в сущности), вы с трудом расцепляетесь. Дико вращая глазами, тяжело дыша и пытаясь понять, когда это штанину-то оторвать ухитрились. Самое примечательное, что несмотря на все ожесточение схватки, подлинное ожесточение, никакой собственно ненависти вы друг к дружке не испытываете, и все мотивы ограничиваются знакомым: «А чо он ваще?!»

Можно удивляться, можно не очень, но именно так развивались события в Первой Нидерландско-Английской войне.

Сначала, несмотря на реальный грохот пушек, все казалось не более, чем простым пиханием. Первый бой, тот самый бой, начавшийся из-за недоразумения, между эскадрами Тромпа и Блэйка, как мы видели, даже нормальным боем назвать сложно. Скорее это была перестрелка, активная, но без какого-либо плана сражения.

Но вот война официально объявлена. «Ну и ладно!», решают в Амстердаме и все эскадры нидерландского флота устремляются на врага.

В нескольких сражениях успех полностью сопутствует голландцам. Уже скоро английский флот в Северном море оказывается заперт в собственных гаванях, а английская эскадра в море Средиземном вообще чуть не потоплена. Противник опрокинут и прижат к полу. Угу, а дальше чего?

Никаких планов по завоеванию Англии у Нидерландов, разумеется, не было. Никто не предполагал штурмовать Тауэр и оккупировать Оксфорд с Манчестером. Флот показал свою силу, и… И? Дальше-то что? Вроде как можно и переговоры начинать, да англичане уже обиделись. Сильно обиделись.

Нидерланды сидели на опрокинутой Великобритании, заломив той руки. А подлые англичане начали драться ногами. Немного поясню метафору.

Артиллерийский бой кораблей в семнадцатом веке хоть и стал признанным видом сражения, но воспринимался многими еще как нечто вспомогательное. Вот абордаж — другое дело! Там все просто и понятно. Пушки же служили тому абордажу подспорьем. Основным артиллерийским боевым приемом флотов был обстрел специальными «цепными» ядрами (это когда два ядра помещаются в пушку вместе, связанные прочной цепочкой) такелажа: парусов, рей, вант и прочих мачт. Задачей было лишить противника подвижности, чтобы не уплыл. Ну а затем — на абордаж! Еще бы, корабль-то захваченный потом можно отремонтировать и продать, деньжищи-то какие!

Эта война стала переломной в тактике артиллерийского боя. Инициатором нововведений выступил все тот же неугомонный Роберт Блэйк, «злой дух Семи Провинций». Он указал британскому Адмиралтейству, что все нидерландские корабли страдают одной важной болячкой: их строили побыстрее и подешевле, плюс никто не занимался такой ерундой, как тщательные расчеты, в результате корпуса были довольно хрупкими. Новая тактика заключалась в следующем: стрелять теперь надо было прямо по кораблю противника, с целью не обезвредить, но просто потопить его.

Потопить! Корабль! Который столько денег стоит! Голландцы не верили своим глазам и отказывались воевать по новому. Что и стоило им многого: маятник качнулся и теперь уже англичане, разгромив и утопив (ай, сколько денег, сколько денег на дно ушло!) блокадный нидерландский флот, сами блокировали побережье Республики Семи Соединенных Провинций.

Блокировали. «Э-э, постойте-ка! — удивились нидерландские купцы. — Как это блокировали?! А наши товары?! А наши торговые поставки?! Ах они та-а-ак!» Впервые за все время войны экономика действительно поднапряглась для военных задач: до того воевали «чем есть», чего людей от прибылей отвлекать. В считанные недели верфи Заандама, Амстердама, Хорна, Гааги выставили новый военный флот. Этот флот страдал теми же недостатками, что и старый, зато его было в два с половиной раза больше.

Этого хватило. В паре ожесточеннейших битв новые «блокировщики» были разгромлены, причем теперь и голландцы применили тактику врага: корабли топили выстрелами в корпус. Не помогало и первое примитивное еще «бронирование» англичан, то есть попросту увеличение толщины стенок. До броневых поясов и прочих секретов дойдут, но уже потом.

Противники стояли друг против друга, размазывая по щекам кровь из разбитых носов и не зная, что делать дальше.

Дальше надо было договариваться о мире, понятно. И мир был подписан в Вестминстерском аббатстве в тысяча шестьсот пятьдесят четвертом году. Мир этот был весьма странный для того, да и для нашего времени. Обе стороны… приносили друг другу извинения и заклинания в вечной дружбе. И более ничего! Ни тебе дележа Африки в придачу, ни единой монетки контрибуции, ни единого упоминания о делах торговых (а из-за чего все завертелось-то!), ни даже ни к чему не обязывающих официальных символов — ну, там, вроде права захода кораблей в порты.

Мир был странный, и, как всякий странный мир, он лишь казался таковым читающим только официальную хронику. В те времена уже были, конечно, известны такие вещи, как тайные дополнения и протоколы к официальным, громким и пустым договорам. Такой протокол, называемый «Договор об исключении», был подписан и тут. Но за триста лет все тайное становится явным и «Договор об исключении» тут тоже не исключение. Так что мы можем прочитать, о чем же могли договориться люди после двух лет войны и что надо было так тщательно прятать даже от собственных сограждан.

Чего же исключали стороны? Всемогущий диктатор Кромвель, до глубины души ненавидящий Оранский дом за попытку еще Фредерика-Генриха восстановить на троне Карла I, настоял на удивительном соглашении: в договоре был только один пункт.

О чем?

Вильгельм III, принц Оранский, сын «Нидерландского Льва», как именовали Вильгельма II, и внук «Болотного Дракона», никогда, ни при каких условиях не должен был даже приблизиться к трону! Исключено! Даже пост штатгальтера был запрещен для него!

«Республиканская партия», все еще правившая бал в Семи Провинциях (прошу прощения, в Шести, Фрисландия не в счет!), с радостью согласилась на такое необычное требование, не спросив вообще ничего взамен. Тайный договор, состоящий из единственного пункта, был подписан и скрыт от посторонних глаз. Йохан де Вит, первое лицо в Республике, знал, что такого ему не простят даже его соратники в Генеральных Штатах. Но страх перед короной был сильнее.

А основной мирный договор… Ну что, все понимали, что это не мир. Это перемирие. И оно взорвалось десять лет спустя Второй Англо-Голландской войной. «Этим зазнавшимся надо показать!» — такой лозунг могли бы написать на боевых знаменах обе стороны. И показательные выступления состоялись.

А последняя майская ночь, туманная и сырая у белых дуврских скал, сменилась таким же туманным утром. Корабли нидерландского флота все также стояли на якорях — куда плыть-то, если не видно ничего. Главнокомандующий самого большого флота в истории страны, не верил, что англичане решатся сегодня на бой. Море было неспокойным, по нему гуляли холодные волны. В такой обстановке нельзя было даже открыть порты нижней пушечной палубы без риска зачерпнуть пару тонн забортной водички. Остальные же матросы, офицеры и адмиралы своему командующему верили. Еще бы, нынче на адмиральском мостике главной эскадры флота стоял сам Михаель де Райтер, самый прославленный, самый интересный, и, это было для его подчиненных наиболее важно — самый удачливый из множества героев-адмиралов нидерландского флота.

Вообще прославленных флотоводцев у Республики Семи Соединенных Провинций хватало. Но де Райтер выделялся даже на их фоне. И удачливостью в том числе. Хотя это еще большой вопрос, следует ли считать простой удачей выигрываемые бравым адмиралом сражения, если в основе их лежат такие не слишком привычные вольному морскому духу семнадцатого века понятия, как дисциплина, предварительный расчет и даже — подумать только! — упражнения с игрушечными корабликами на карте. А ведь взрослый человек, заняться ему, что ли, нечем? Ну а на робкие намеки, что вот это вот несерьезное дело и помогает побеждать, ответ был один: «Ему везет!»

Де Райтеру, конечно, везло. Отрицать глупо. Не повезет ему уже потом, через сотни лет после смерти. Не повезет в переводе его имени на русский язык. Каких только написаний не встретишь в литературе, посвященной везучему адмиралу! Тут тебе и «Микаэль де Рюитер» и «Мишель де Ритер», и «Рейтаром» он был, и «Раттером»… Вот такое сложное имечко. Я выбрал для этой книжки вариант «Михаель де Райтер». Вообще-то, наиболее фонетически точно с голландского будет что-то вроде «Миххиель де Райютер», а по правилам современной нидерландско-русской транскрипции так вообще «Михил де Рёйтер», но так выглядит не слишком красиво.

И вот теперь адмирал, награжденный разозленным противником прозвищем «Оранжевый кот» (а он и правда походил на кота круглым лицом и задорно торчащими кверху острыми кончиками усов, а также манерой сражаться исключительно в выгодных для себя условиях, загоняя противника в угол), отдал приказ своим кораблям оставаться на месте. В английскую атаку сегодня по утру он не верил. Сам бы он, во всяком случае, атаковать при таких высоких волнах не стал бы.

Постепенно поднимался ветер. Он быстро разогнал туман и еще более усилил волнение. Каково же было удивление голландцев, когда за клочьями тумана они увидели идущий на них в атаку английский флот!

Командующие англичан — да, на адмиральском мостике у англичан было нынче сразу два командующих, весьма необычное явление! — сочли, что попутный ветер — куда более весомый аргумент, чем невозможность стрелять изо всех орудий. Ведь и у голландцев такой возможности нет, но у них и ветра нет! Значит, англичане в более выгодном положении.

Английский флот шел в атаку. У флота Республики уже не осталось времени вытаскивать якоря, капитаны приказали рубить якорные канаты, чтобы занять место в строю, предусмотренное вчерашними приказами де Райтера. Спешили они не зря. Круглолицый адмирал не прощал ошибок. Впрочем, если бы только одним адмиральским гневом дело бы ограничилось! Бравые капитаны страшились совсем другого.

Капитан на корабле — «первый после Бога». Его власть практически ничем не ограничена, а уж в те времена — и подавно. Ну что ты будешь делать, если самая быстрая связь — флажками помахать, да фонариком посигналить? Ну нарушит какой капитан адмиральский приказ, ну наорет после боя на него адмирал, а по прибытии в порт может даже в тюрьму посадить. Это так. Только все же понимают, что если в атаку не пошел, струсил — это одно, и арест такого труса боеспособности флота не уменьшит. А если вместо того, чтобы в резерве стоять капитан вылез неприятельский фрегат захватывать? Ну и что, что из-за этого половина флота стрелять не могла, боясь в своего попасть — это уже адмиральская забота, обо всем флоте-то.

Или вот еще отличный пример, того проще. Поворот. Корабли в море поворачивают по очереди, это не гоночные мотоциклы, все же, надо тщательно следить, чтобы громада парусов одного не закрыла ветер для другого. Потому как без ветра корабль становится дрейфующим неуправляемым сараем, очень большим сараем, который в открытом море и остановить-то нечем, если длинны якорей не хватает. И этот огромный и прочный сарай запросто помнет снующие вокруг шлюпки, проломит борт соседу или просто потеряет ход, а значит — время. А уж такой сложнейший маневр, как поворот «все вдруг», когда идущие в колонне корабли разом поворачивают на новый галс, требует такой согласованности и расчетов, что был признан «особо опасным маневром» даже в английском флоте времен не Первой Англо-Нидерландской, а Первой Мировой! Фрегаты и марселя уже давно сменились дредноутами и турбинами, а поворот все равно опасен.

И вот производит эскадра поворот, а такой шустрый капитан «по обочине» объехал и ветер у другого забрал. Ну и что, «а мне же надо, а ты сам не зевай, лох!» Уж как только не боролись с такими шустряками адмиралтейства разных стран! Но в тюрьму сажать — разорительно для флота, капитан же того времени — товар штучный, лицо важное, дворянин, опять-таки, это тебе не провинившегося матроса до смерти запороть. Оружием грозить — просто так опять же нельзя, адмирал-то не король, казнить благородного джентльмена права не имеет. На дуэль разве что вызвать, так что же теперь, адмиралу с каждым дуэли устраивать? Адмиралы кончатся быстрее.

А вот у де Райтера нынче утром не флот, а подготовительная группа мальчиков-зайчиков. Капитаны, наверное, ругаются на мостиках всякими нехорошими морскими словами, а порядок соблюдают. Что же проняло «морских волков»? Он что, их расстреливать обещал? Нет, все куда хуже!

Для начала новоназначенный командующий собрал господ капитанов и объявил им, что коль уж волею Бога, народа Республики и Генеральных Штатов Соединенных Провинций его поставили во главе флота, то флот он будет считать своим личным предприятием. Тут возражений не было, это было привычно и понятно. Все ведь были немножко купцами. Ну а раз так, добавил де Райтер, то держите приказы. Приказы были разные, в том числе о порядке поворота. Капитаны покивали головой. Ну приказы, ну так… море, оно большое. Кто его знает, что там будет. Плавали, знаем. А де Райтер заставил всех расписаться. Это было уже необычно, роспись — дело серьезное, деловое. Ну и в завершении адмирал объявил, что за нарушение приказа будет… штрафовать. Капитанов и офицеров. На первый раз — двадцать пять гульденов, на второй — пятьдесят, потом сто и так далее. Капитаны лишись дара речи. Подлый «кот» ударил по самому дорогому для каждого нидерландца — по кошельку!

Но делать было нечего. Справедливость признали все. Подписали же. И теперь, после нескольких показательных штрафов, даже самые отчаянные не рисковали. А если не хочешь быть оштрафованным, то и место, определенное тебе в строю везучим адмиралом, надо соблюдать.

А англичане приближались…

Вторая Нидерландско-Английская была, по сути, продолжением первой, но началась все-таки не на совершенно пустом месте. Республике не повезло. Только только вроде бы столковались с Кромвелем, нашли общий язык, как в Англии происходит Реставрация и трон занимает Карл II. Это пугает Республику Семи Соединенных Провинций, тем более, что Карл начинает вмешиваться и во внутренние дела Нидерландов. Формальный повод у него был: в тысяча шестьсот шестидесятом году, через десять лет после смерти мужа и в десятилетие сына умирает мать Вильгельма, принцесса Мария Генриетта. Карл II, как один из ближайших родственников, иначе говоря — родной дядя, претендует на опекунство.

Такого, конечно, позволить никто не мог и тогда же маленький Вильгельм получает еще один, не слишком веселый титул: «Ребенок Государства». Прямо таки сын полка. Нечего, мол, всяким опекунам тут ловить, нечего! Маленький принц Оранский опять оказывается в сердце раздоров могущественных держав, сам еще совершенно о том не подозревая.

А поскольку государство — оно само-то как-то не очень в состоянии за десятилетним ребенком уследить, то государство наняло на пост уследителя специального человека, выплачивая ему, специальному человек, специальное государственное вознаграждение. Этим специальным человеком была бабушка юного принца, Амалия ван Солмс. Она, собственно, и раньше в основном занималась воспитанием Вильгельма, потому как Мария Генриетта последние годы очень сильно болела. Ну а теперь она обязана заниматься этим не как какая-нибудь там обыкновенная бабушка, а как Государственный Опекун.

Болезненным, надо сказать, был и юный принц. Одна астма чего стоит. Тем не менее он рос, взрослел и… Вот интересный момент: если наследник так мешал «республиканцам», почему они просто его не… ну… м-м-м… не устроили ему несчастный случай? А он не только мешал, он еще и помогал. Живое напоминание об опасности монархии было на руку «первому человеку страны» Йохану де Виту и всей его многочисленной и важной родне. А то, глядишь, соратники задумаются, а чего это он сам, де Вит, единолично все решает. А тут перед глазами живое напоминание, что семья де Вит жизни не жалеет, о государстве радеет, о республиканском строе.

Карл II Английский влезает в дела Нидерландов тоже отнюдь не из-за родственных чувств. В его собственной стране раздрай и шатание, в то время как Республика Семи Соединенных Провинций кажется монолитной и грозной. Отсюда и замысел Карла, в противоположность кромвельскому: попытаться возродить и усилить монархическую «оранжевую» партию, а то и посадить племянника на трон. Желательно — с гражданской войной в придачу.

Вообще говоря, историю этого принца, Вильгельма III Оранского-Нассау, можно приводить как прекрасную иллюстрацию поговорки «Бойтесь своих желаний — они могут исполниться!» Сначала Кромвель, яростно желавший не допустить наследника Оранского дома к нидерландскому престолу. Потом Карл II, желавший вроде бы наоборот: посадить племянника на трон. Вроде бы наоборот, вроде бы…

Ну а пока Карл тратит огромные средства на поддержку оппозиции в Нидерландах.

Этим немедленно пользуется единственный оставшийся штатгальтер в Республике — штатгальтер Фрисландии Фредерик-Генрих Нассау-Дитц, верный сторонник еще Вильгельма II, а теперь желающий власти для Вильгельма III. Благодаря его влиянию (а влияние усилилось потому как фрисландский флот в Первой Англо-Голландской войне не участвовал, а активно грабил всех подряд, благо что сторонам было не до него) и английским деньгам «оранжисты» восстают из пепла и очень скоро становятся реальной силой в четырех из семи провинций. Только Голландия, Зеландия и Утрехт остаются совершенно республиканскими, ну так это семьдесят процентов денег, мощи и населения страны. Не то, что гражданской войны, даже серьезных разговоров вести пока лень.

Итак, принц рос.

Росла интрига вокруг него внутри страны.

Росли выплаты про-английским силам и просто английским шпионам. Шпионов, надо сказать, было просто огромное количество. Не знаю, почему Карл II так полюбил это дело, но шпионаж, по крайней мере в Нидерландах, у англичан был поставлен просто на поток. В шпионах ходили не то, что члены парламента или городские власти — в числе шпионов попадались епископы, члены правления Ост-Индийской и Вест-Индийской компаний, не говоря уже о предприятиях поменьше, и адмиралы с генералами. Шпионами, надо сказать, становились как за банальные деньги, так и по идейным соображениям. Отличить первых от вторых было, тем не менее, трудно: идейные соображения были идеями зарождавшегося капитализма, а значит звучали «тоже за деньги, но за очень большие деньги… ну, или за акции».

Шпионили качественно, снабжая первоклассной информацией. Иногда отчеты о пребывающих, допустим, кораблях из колоний сначала отправлялись в Лондон и только затем — акционерам в Гаагу и Амстердам. Тоже с числом пушек, с назначениями в штабах, с… Да со всем. Карл II мог бы, пожалуй, похвастаться, что знает про Нидерланды больше, чем любой из правителей Нидерландов. Мог бы, ага.

Шпионаж этот еще сыграет свою роль — довольно забавную роль, если смотреть через триста пятьдесят лет, хотя англичанам было, наверное не до смеха. Но сыграет чуть позже. А пока сеть шпионов росла.

Росли заодно и колониальные владения обеих соперниц — Нидерландов и Англии, росли их сила, мощь, число кораблей военного и коммерческого флотов (которые различались, зачастую, лишь флагами на мачтах да мундирами командующих, а не числом всегда готовых к бою пушек или штыков морской пехоты на борту). Росли аппетиты. Росло желание «врезать этим» и «показать, кто на море хозяин».

Республика, как это ни странно, сделала из Первой Нидерландско-Английской Войны правильные выводы: флот обновлялся со всей возможной скоростью. В Адмиралтействе даже возобладала точка зрения, что хорошие пушки есть выгодное капиталовложение и что на самих себе экономить не нужно. Корабли строились десятками, в том числе и огромные (для тех времен) монстры с более, чем семьюдесятью орудиями на борту.

Первая война завершилась ничем, паузой. Пауза взорвалась спустя одиннадцать лет, в тысяча шестьсот шестьдесят пятом году новой войной, Второй Нидерландско-Английской. И нынче, год спустя после начала войны, предстоит ее главная битва, практически — генеральное сражение, даже если принять во внимание, что на море генеральных сражений не устраивают.

Англичане приближались. Голландцы спешно пытались выстроить оборону, проще говоря — построиться в линию. Это получалось плохо, почти сто кораблей, все-таки, пытались судорожно развернуться на неспокойной воде. А у англичан, согласно данным разведки, было даже больше сотни кораблей.

Сто кораблей — это очень много. Даже сейчас, когда на кораблях установлены стандартные моторы, есть радио для быстрой связи и радары, показывающие соседей, все равно, выстроить сто кораблей в одну линию — это очень сложно. Что уж говорить о парусниках семнадцатого века! А зачем выстраивать корабли в линию?

Дело в том, что я уже говорил, что тогда моряки умели воевать двумя способами. Способ первый, наверняка опробованный еще где-нибудь в Древнем Египте — подойти к чужому кораблю поближе и перебраться на него всей командой, чтобы набить морду команде противника. Называется «абордаж» и использовался этот способ вполне себе регулярно. Но с тех пор, как на кораблях появились пушки, подходить близко стало опасно. Пока соберешься морду бить — а у тебя уже дырки в корпусе. Близко опасно, а далеко — бессмысленно. Пушки-то появились, но ни пользоваться ими пока еще люди не придумали толком как, и всяческих приспособлений, вроде прицелов и поворотных башен, тоже еще нет. Прицеливание строго «куда-то вон туда!» Да и урон… Что в принципе может сделать огромному деревянному кораблю одно трехкилограммовое чугунное ядро? Ведь даже бомб, которые взрываются там, у цели, еще, по сути, нету — те, что есть, взрываются чуть сильнее детской хлопушки. А ядро — ну дырку сделает… которую тут же и заткнуть можно.

Пушки по-мощнее не сделать, технология не позволяет. Зато на один корабль можно поставить сразу много пушек. Но на самые удобные места, вроде носа или кормы, все не влезают. Влезают с боков. Так что стрелять корабль может, по-настоящему если, только развернувшись к противнику бортом. Хоть половина, да попадет, а тридцать дырок — это уже весомо.

Поэтому и родились тогда термины «линейный бой» и «линейный корабль», или «линкор», то есть «корабль линейного боя». Этакий очень большой — пушек надо много утащить, очень тяжелый — надо выдержать ответный огонь таких же монстров. И бой происходил в идеале по следующей схеме: все эти исполины выстраивались в линию и дубасили друг друга ядрами до посинения. «До посинения» следует понимать буквально, то есть пока синие воды моря не сомкнутся над неудачником. Разумеется, идеальных боев не бывает. Хотя некоторые сражения следующего века, восемнадцатого, и даже начала девятнадцатого очень этот идеал напоминали. Бывало, что корабли даже на якоря становились, чтобы ветром, течением и отдачей от собственных залпов не сносило. И — дубасили. Вот как в знаменитом Наваринском сражении тысяча восемьсот двадцать восьмого года.

Но сейчас еще век семнадцатый идет, самые большие корабли еще умеют лучше плавать, чем стрелять, так что на якорях воевать никому не охота. Однако же, будь на корабле пятьдесят пушек или двести (а будут и такие исполины!), но стрелять ему надо бортом, для чего придется разворачиваться. И если не хочешь оказаться в окружении, то разворачиваться надо не одному, а всей эскадрой. А значит — здравствуй, линия!

Но сто кораблей в линию не выстроить, это сумасшествие. Да и не было на самом деле сейчас у англичан ста кораблей. То есть были, формально, но в это ветреное и зябкое утро первого июня в атаку шло около сорока всего лишь. Остальные просто-напросто отстали или были во второй английской эскадре, которой командовал лорд Руперт, и которая крейсировала западнее. У флота Республики, как и предполагал де Райтер, была прекрасная возможность разбить врага по частям.

Голландцы поспешно разворачивались к противнику. По замыслу де Райтера воевать флот Республики должен был тремя отдельными группами: авангард, основные силы, которые также являлись и резервом, и арьергард. Основные силы отличались от прочих лишь числом кораблей. По идее господина лейтенант-адмирала (это был традиционный чин командующего флотом, де Райтер получил его, кстати, вне очереди), он должен был с основными силами немного отстать от «крыльев» в виде авангарда и арьергарда, и бить туда, где требовалась помощь. Сами же группы тоже состояли из трех линий каждая. С господами адмиралами, командующими авангардом и арьергардом, равно как и с капитанами, были проведены многочисленные разъяснения. Раз за разом долбил де Райтер, как полезно держаться своего места в строю и давать стрелять соседу, а не кидаться на первый подбитый корабль противника, с целью захапать себе «приз» («призами» официально назывались захваченные корабли противника, после сражения капитану и команде, захватившим такой «приз», выплачивались неплохие деньги — до половины стоимости корабля!). Но гладко, как известно, бывает на бумаге…

Как это ни покажется странным, но Англия пришла ко второй войне куда слабее, чем к первой. Несмотря на то, что население ее было более чем в четверо многочисленнее, чем население Нидерландов, но в городах жило все еще куда меньше народу. Плохо обстояли дела в финансовой сфере. На шпионов уходила такая прорва золота, что стало элементарно не хватать, и уже в середине войны многие высокопоставленные шпионы так обиделись на «задержку зарплаты», что перешли «обратно», на сторону Республики. Финансовая система Англии, надо сказать, была еще столь несовершенной, что единственным по настоящему серьезным источником доходов королевской казны в войне были… трофеи. То есть теперь англичане гонялись за каждым голландским кораблем и упаси Боже его утопить, а не захватить — без денег на порох с ядрами в следующий раз останешься.

Не хватало и людей: сверхбыстрая колониальная экспансия — а Англия, в отличии от Нидерландов, уже развивала «настоящие», постоянно населенные переселенцами из метрополии, колонии в Северной Америке — «вымывала» и так немногочисленное активное население.

Объективными причинами войны было желание защитить свои торговые пути и привилегии, формальным поводом — скандал с «английскими деньгами» для подкупа важных лиц в Гельдерне, Утрехте и Оверэйзеле. «Ах они такие-сякие взяточники, предатели Родины!» — заодно с Голландией возмутился и сам набравший полные карманы английского золота Фредерик-Генрих, штатгальтер Фрисландии, и широким жестом оплатил этим самым золотом участие в войне еще почти тридцати фризских кораблей. Против Англии же, разумеется.

Это стало для англичан и Карла II лично очень неприятным сюрпризом. «Мы ценим вашу заботу о будущем юного Вильгельма и вообще мы друзья, но… — значило поведение Фрисландии. — Но… Но запрет на торговлю с Ирландией и Северной Америкой мы вам не простим!»

Война началась в тысяча шестьсот шестьдесят пятом году, и началась, не смотря на все, что я выше сказал, с победы англичан. В том первом крупном сражении был к несчастью для родных и близких (зато к счастью для страны!) убит и командующий флотом Республики, адмирал Якоб ван Вассенар Обдам. К счастью, потому как именно после его кончины флот возглавил самый удачливый и знаменитый голландский флотоводец — Михаель де Райтер.

Но это все лирика, а пока положение Республики — хуже некуда. И дело даже не в победе англичан, дело в том, что испуганные перспективой блокады акционеры требуют немедленных результатов. А флот расстроен, командиры сами не знают, что делать.

Де Райтер начинает командование с того, что мобилизует почти две сотни — две сотни! — каперских кораблей и вдребезги по кусочкам разбивает… угу, разбивает торговые маршруты англичан. Только за первый, тысяча шестьсот шестьдесят пятый год в руки голландцев попадают почти четыре сотни английских «купцов».

Теперь можно и военным флотом заняться. Опять вертелись мельницы Заандама, превращая шведский лес и шведскую руду, русскую пеньку и русский лен в голландские корабли. Кто будет на правах «хозяйки морей» покупать все это за копейки, и превращать в полновесные серебряные гульдены и фунты стерлингов, решалось сейчас там, в водах пролива и на просторах Северного моря. Стучали молотки на верфях, крутились крылья мельниц.

Надо сказать, что производственные мощности обеих стран были самыми высокими в Европе, а значит и мире. Страны были мощными. Но — далеко не равными. Для сравнения, Нидерланды построили за три военных года семьдесят шесть кораблей, из которых девятнадцать — тяжелые. За это же время Англия смогла построить только двенадцать, из них два — тяжелых. Двенадцать кораблей — это много, очень много, это только сниться могло большинству стран… Но двенадцать против семидесяти шести — это все-таки мало.

Первый и единственный на много лет русский корабль «Орел», кстати, строился в эти же три года и был спущен на воду в тысяча шестьсот шестьдесят восьмом.

Конечно, просто сравнивать число кораблей довольно глупо. Корабли разные, даже если и называются одинаковыми словами «линейный», допустим, или «фрегат». Корабли англичан были прочнее, тяжелее, мореходнее, несли больше пушек и сами пушки были больше калибром. «Голландцы» же были маневреннее, быстрее, легче набирали скорость и гасили ее. Этому есть объяснение: море-то в той же Голландии везде. Ну, везде в пределах получаса ходьбы. Прошел полчасика — и вот оно, море. Зашел в море, идешь, идешь, идешь… можешь еще полчаса идти, а тебе все максимум по грудь. Мелкое море, очень мелкое. Нельзя здесь такие корабли, как у англичан, пускать — они плавать будут по трем фарватерам на все побережье.

Но год тысяча шестьсот шестьдесят пятый прошел, начался год тысяча шестьсот шестьдесят шестой. Всю весну (а зимы тогда в Европе были холоднее, чем сейчас, снег лежал до середины марта, особо не повоюешь) стороны копили силы, не размениваясь на мелкие стычки. И вот, наконец, первый день самого длинного сражения в истории войн на море. Все, что можно было — было уже учтено и продумано. Но сколько не продумывай, а всего не придумаешь…

«Героем» первого (да и второго тоже) дня сражения оказался адмирал с уже знакомой фамилией. Господин лейтенант-адмирал Тромп. Но это был не тот Тромп из второй части. Это был его сын. Средний. Господи лейтенант-адмирал Корнелис Тромп. Я в кавычках героя написал, хотя можно и без. Храбрости Корнелису Тромпу было не занимать. А вот дисциплины мог бы и занять чуток…

Точной картины, что там произошло в тот первый день лета над волнами пролива, ни у кого нет. Ну, то есть «что» было — понятно, а вот «почему»? А было дело так. Едва англичане приблизились настолько, что стало возможным разглядеть их вымпелы, как авангард нидерландского флота в составе двадцати пяти кораблей, вышедший, как и полагалось по плану, первым, вместо того, чтобы отойти подальше и дожидаться разворота основных своих сил, взял еще круче к ветру и сам кинулся в атаку. Почему? А кто его знает. Как бы то ни было, а вместо «нормального» линейного сражения грозила повториться безобразная свалка. Впрочем, это было простительно: первый действительно считающийся «настоящим» линейным бой и состоялся-то всего год назад, а до того корабли, конечно, вставали в линию, но кто куда и в меру своего разумения. Что произошло и здесь.

Корнелис Тромп на двадцати пяти кораблях уже вовсю сражался с тридцатью пятью английскими кораблями адмирала Монка, тогда как самому де Райтеру надо было еще подтягивать силы. Стоит ли говорить, что это сражение едва не началось с победы англичан? Невероятными усилиями де Райтер сумел догнать свой безрассудный арьергард (ведь корабли вовсе не стояли на месте, а довольно бодро двигались к западу) и спасти положение. К счастью, близость мелей заставила англичан повернуть и подставиться под пушки основных нидерландских сил.

Пушек, кстати, у сторон было вовсе не равное количество. Так английский флагман нес их аж сто! И еще парочка сто пушечных монстров поддерживала его, дополняемая восьмидесяти, семидесяти и пятидесяти пушечными кораблями. Флагман же голландцев имел только восемьдесят орудий, несколько кораблей были семидесяти пушечными, а основная масса несла по сорок-пятьдесят пушек. Да и просто тяжелых кораблей у англичан было больше — сто девять против ста одного нидерландского.

Первый день между тем уже подходил к концу, а ничего так и не было решено. Больше того, основная масса кораблей обоих флотов не сделала ни единого выстрела! Они просто друг до друга еще не добрались. Голландцы потеряли два корабля из авангарда Тромпа, зато ухитрились сами потопить тоже два, а три английских захватить. Захват, кстати, обеспечивала морская пехота, то самое детище Вильгельма II. Это незначительное на первый взгляд обстоятельство очень поможет Нидерландам потом, на протяжении этой и будущих войн. Ведь сберегутся моряки, которых выучить сложнее и дороже. Не стоит забывать, что Республика хоть правит морями, но в ней живет всего-то четыре миллиона человек. В Англии — шестнадцать миллионов, во Франции — почти тридцать…

Первый день сражения закончился, но сама битва только начиналась. Ночью флоты не ушли далеко друг от друга, наскоро ремонтируясь и отсылая совсем уж поврежденные корабли домой, чтобы в случае чего они не мешались под ногами. Надо ли говорить, что такой подбитый исполин был лакомой целью? Вокруг флотов рыскали кораблики поменьше, полегче, по-маневреннее, чтобы во время «укусить» беспечного неприятеля или предупредить своих о попытке запуска тогдашних «торпед», то есть брандеров — маленьких суденышек, набитых смолой и порохом, чьей задачей было прицепиться к настоящему кораблю и сгореть вместе с ним.

У англичан такие охотники именовались «кечами», а у голландцев — «яхтами». Да, тогда это слово обозначала небольшой скромно вооруженный вспомогательный боевой корабль. В задачи яхт входило сопровождение собственных подбитых «больших кораблей» в родной порт, охрана на стоянке и ночью, посыльные функции… да мало ли работы маленькому кораблику! Ну а имя происходит от голландского «яхт» — «охота» и обозначает, всего лишь, охотничью собаку. Задача та же — обнаружить, загнать, помочь завалить сто пушечного «медведя».

День второй и третий этой битвы ничего особенного не представляли. Англичане так же методично атаковали, а затем оттягивались к западу. Голландцы так же послушно наступали раз за разом на те же грабли, позволяя втягивать себя в бой по частям, и каждый раз самому де Райтеру приходилось с помощью «ядра» флота — нескольких мощных кораблей, куда он поставил капитанами людей, все-таки выполняющих даже странные на их взгляд приказы — ломиться на помощь, и спасать окружаемых и растерянных соотечественников. Разве что на третий день флоту Республики здорово повезло: они захватили в плен целого английского адмирала, адмирала Эскью. Захватили прямо вместе с его флагманским кораблем. Это был первый и последний такой случай в истории английского флота. Нидерландцам помогло, конечно, то, что корабль на мель сел. А вот не нужно было пытаться такую тяжелую посудину провести там, где для нее места нету! Даже если очень хочешь выиграть время и добраться до второй своей эскадры, проложив курс через мелководье. И вот сто пушечному «Prince Royal» не удалось проскочить коварный песчаный нанос. Корабль был немедленно атакован, захвачен и сожжен.

Но долго так продолжаться не могло. Наступал день четвертый.

Да, а почему, собственно, так получилось? Почему силы англичан были разделены и только безалаберность и недисциплинированность голландцев позволила им вновь встретиться? А все дело в хорошо налаженном шпионаже.

В жизни все бывает, и вот перед нами пример, что слишком хорошо — тоже не хорошо. Дело в том, что многочисленная и разветвленная шпионская сеть помогла англичанам эту войну… проиграть. Ага, проиграть — забегу уж немножко вперед.

Англия знала о Нидерландах все. Сколько кораблей, куда, где, какой состав экипажей, какие слабые и сильные стороны капитанов и адмиралов… Шпионы исправно снабжали начальство информацией. И не то, чтобы шпионы оказались ленивыми или нелюбопытными, врали бы там или двойную игру бы затеяли… Нет, информация была абсолютно честной, правильной и ее было много. Кто знает, не будь столь много — может англичанам больше бы повезло?

Для примера приведу ту же Францию. В ту пору — сильнейшая держава на континенте, Король-Солнце, как-никак, на троне. Английские шпионы раскопали секретный договор аж от тысяча шестьсот тридцать седьмого года между Францией и Нидерландами о возможном союзе против Англии же. Значительная часть английских сил отныне сторожила Францию. И вот, накануне битвы в Лондоне получили шокирующее известие: французский флот покинул свою главную базу в Тулоне, на Средиземном море, и направляется к Гибралтару!

«Все! — решили англичане. — Это по нашу душу!» И — как результат — мало того, что очень много кораблей просто не участвовали в в первые три дня в боевых действиях против голландцев, так еще и оба командующих английской эскадрой непрерывно оглядывали горизонт в поисках французских вымпелов. Вот почему болтался на западе Руперт со своей эскадрой, вот почему отходил на запад Монк.

А забавность заключается в том, что ни Нидерланды, ни Франция про тот договор вообще не вспомнили! И французский флот шел всего лишь чуть развеяться в гостеприимном Лиссабоне…

А вот когда полу годом позже Франция вступила в войну по-настоящему, то этой новой информации Карл II просто не поверил. За что, конечно, и поплатился.

Но пока наступает четвертый, решающий день битвы. Это сражение так, кстати, и назовут — «Четырехдневная битва». В ночь перед днем четвертым де Райтер в очередной раз собрал господ адмиралов. Положение было сложным. Англичан изначально было больше, но была надежда разбить их по частям. А тут едва не разбили по частям самих голландцев. Я не знаю, что там говорил господин лейтенант-адмирал Михаель де Райтер своим адмиралам, «допрыгались, мол, господа адмиралы!», наверное, но эффект это возымело.

Четвертый день сражения показал, наконец, уже настоящий линейный бой, как он будет описываться потом в учебниках по морскому делу.

Забавно, но мы до сих пор точно не знаем, как именно происходил тот главный бой. Специальных корреспондентов с фотографами на кораблях, понятно, не было, так что картина составляется из рапортов участников своим адмиралтействам, написанных по возвращении. А в таких рапортах «наши» всегда молодцы, «ихние» — подлецы, обстоятельства против, но мы все преодолели, ура, дайте нам медаль побольше. Так и тут, согласно рапортам англичан, флот Республики выиграл исключительно дьявольским попущением и если бы лично Сатана не помогал де Райтеру, то мы бы ужо ему дали! А по рапортам голландским выходит все наоборот: мол, дьявольские козни англичанам не помогли, потому что за нами Бог и Правда.

Ясно однако, что голландцы проявили в этом бою просто чудеса дисциплины и даже — случай невероятный в те времена на море! — капитаны бросали на полпути захват очередного британского «приза» только для того, чтобы помочь товарищу, дела которого не столь хороши. Тактика де Райтера была проста. Пользуясь преимуществом в числе малых, а значит скоростных кораблей, он отрезал «кусочки» от флота Руперта и Монка, прижимал их к своему «ядру» из нескольких самых тяжелых линкоров, совместным огнем которых и превращал красавцы-фрегаты в чадящие и горящие деревянные обломки.

Битва была проиграна англичанами вчистую. Голландцы за все четыре дня потеряли шесть кораблей, в основном — небольших, а англичане лишись более двадцати, в том числе на дно и в голландские порты в качестве «призов» отправились все флагманы английского флота. Это был разгром.

Но война — война еще продолжалась полтора года.

Английские шпионы все так же помогают победе Республики, сами, конечно, того не желая. Они, например, в одной из следующих битв узнали о подкреплении, посланном де Райтеру, раньше самого де Райтера, в результате англичане бегут с поля боя, когда дожми еще чуток — и подкрепление могло бы и не успеть.

Но и это не все. Карл так привык, что он знает все-все-все, что неожиданное появление того же де Райтера не то, что в английских водах, а в лондонских доках, стало причиной массовой паники и бегства населения из Лондона: все решили, что сейчас будет оккупация. Я говорю про знаменитый «Рейд на Чатем». А просто-напросто посыльный шлюп, который де Райтер отправил с сообщением в Адмиралтейство о своих намерениях, сел на мель и прибыл к шпионам в Адмиралтействе, когда голландцы уже бомбардировали верфи противника.

Война закончилась безусловной победой Республики Семи Соединенных Провинций: нидерландским купцам разрешили напрямую торговать с английскими землями, британцы оставляли занятые ими было голландские колонии в Южной Америке, а в ответ получали Новый Амстердам, который тут же мстительно переименовали в Нью-Йорк. Можно было просто заплатить и не отдавать Манхеттен и окрестности, но голландцам денег было жалко.

Денег голландцам было жалко и это уже скоро станет чуть ли не главной причиной их краха, но пока Золотой Век еще продолжается и в Амстердаме да Гааге принимают решения, меняющие судьбы половины мира. Но это уже совсем, совсем другая история.

Несколько слов о прошлом и будущем

В этой книжке я рассказал о трех замечательных, даже показательных битвах. Ну а дальше, что же случилось дальше? Золотому Веку Нидерландов оставалось недолго. И хотя Петр Первый, приехав в страну, все еще восхищался «парадайзом», но это были последние отблески уходящего золота. Слишком много врагов накопила Республика, и внешних и внутренних.

Но как бы то ни было, а Республика пережила еще и взлеты, и падения, и «тихие годы» века следующего, восемнадцатого, меняла и имена, и форму правления. Пока на упоминавшемся уже в этой книге Венском конгрессе тысяча восемьсот пятнадцатого года Россия и Англия, кривившиеся от слова «республика», как от лимона без чая, не договорились превратить, наконец, Нидерланды в королевство. И так уж получилось, что королем назначили работать дальнего потомка того самого хитрого фризского штатгальтера, Фредерика-Генриха, который взошел на нидерландский престол тоже под именем Вильгельма. Короля Вильгельма I. А потом были и король Вильгельм II, и король Вильгельм III, так что в истории королевского дома Оранских всегда присутствовала небольшая путаница.

А тогда, в веке семнадцатом, юный принц Оранский Вильгельм III, кстати, проявил себе вежливым человеком и выполнил заветные желания и лорда-протектора Кромвеля и короля Карла II. Кромвель, как вы помните, желал, чтобы Вильгельм никогда не смог бы сесть на нидерландский трон. Ну а Карл II хотел наоборот, чтобы Вильгельм все-таки стал носить корону. Вильгельм угодил обоим желаниям: он стал королем, но королем… английским. В самом деле, бойтесь своих желаний — они могут исполниться! Но это уже совсем другая история.

И еще одно, очень важное. Эта книга — не учебник. Я старался, конечно, показать все как можно точнее и не врать, но все-таки не собирался писать строго научную монографию по предмету. Так что все факты, приведенные тут, истинны, но в истории было гораздо, гораздо больше интересных подробностей. И если вам интересно, что такое «ослиная мобилизация» при осаде Герцогенбоша, как Мартин Тромп бежал с турецких галер, или почему на кораблях голландцев в разгар битвы пахло блинчиками и квасом — то все это вы можете найти уже сами, в других книгах или историях. А моя книга закончена.

Удачи в поисках!

Content

Николай Назаркин
Три майские битвы на золотом поле

Небольшое вступление и объяснение

Часть первая. Золотое поле

Часть вторая. Побеждающий дракона сам становится…

Часть третья. «Извинения слишком медленны!»

Часть четвертая. Меньше знаешь — крепче спишь

Несколько слов о прошлом и будущем