Валерий Роньшин

Семь историй о сэре Исааке Ньютоне

История первая, рассказанная старой глиняной кружкой

Должна сказать сразу: я чуть не треснула от гордости, когда узнала, какая честь мне оказана. Мне, старой глиняной кружке с отбитой ручкой, поручено рассказать о рождении великого Ньютона! С другой стороны, кто сделает это лучше меня? Ведь я уже целую вечность живу в Манор-хаузе — доме, где родился Ньютон. Его дед, йомен Роберт Ньютон, купил этот дом вместе со мной. Я, старая кружка, сильно привязалась к Манор-хаузу и его обитателям.

Я ясно помню ту ненастную зимнюю рождественскую ночь. Жители нашей деревушки Вулсторп уже мирно спали. Я тоже задремала, стоя на своем обычном месте — на полке, по соседству с оловянными тарелками. Меня разбудил шум. Он доносился из коридора, куда выходили двери комнат второго этажа. Послышались взволнованные женские голоса, скрип открывающихся дверей. По коридору кто-то торопливо пробежал. Вдруг дверь широко распахнулась, и в комнату вошли две женщины. Их я хорошо знала. Одна из них была матерью моей хозяйки. Ее звали миссис Эйскоу. Второй была служанка Дороти.

— Боже мой, боже мой, — причитала миссис Эйскоу. — Бедная моя доченька, бедная Анна! Всего несколько месяцев назад она потеряла мужа. Неужели она потеряет еще и ребенка?

— Бедный малыш! — вторила ей Дороти. — Он даже не закричал, когда родился.

— И не говори, Дороти, — махнула рукой мисисс Эйскоу. — Даже думать боюсь о том, что может случиться. Но хватит болтать. Возьми большой таз и ковш и отнеси их в комнату Анны. Надо выкупать малыша. А я принесу пеленки.

Она выбежала в коридор, а Дороти заметалась по комнате. Она поставила на стол большой таз и стала искать ковш, высоко поднимая над собой свечу. Ковша нигде не было.

— Куда же он запропастился? — сердилась Дороти, переставляя одной рукой посуду на полках.

Она взяла меня за ручку, которая тогда была еще при мне, и хотела уже передвинуть, как вдруг ей в голову пришла замечательная идея.

— Возьму-ка я эту большую кружку вместо ковша, — решительно сказала она и, сняв меня с полки, поставила в таз.

Так я вместе с Дороти и тазом оказалась в комнате хозяйки.

Госпожа Анна лежала в постели. Ее длинные темно-каштановые волосы рассыпались по подушке, а лицо было белее соли. Я даже испугалась за нее. Миссис Эйскоу стояла рядом с хозяйкой, держа в руках маленький сверток.

Вдруг сверток слабо зашевелился и издал слабый писк.

Дороти зачерпнула мною теплой воды из ведра и вылила ее в таз. Мисисс Эйскоу развернула младенца. Тут-то мне и стало понятно, о чем они говорили, когда разбудили меня. Ребенок был совсем крохотный! Помню, у нашей рябой курицы вылупились цыплята. Все были крепенькие, а один — настоящий заморыш. У ребеночка госпожи Анны была точь-в-точь такая грудка, как у того цыпленка.

— Да его и в руки-то взять страшно! Шейка как соломинка! — опять запричитала Дороти, испуганно глядя на малыша. — Он такой маленький, что его можно искупать в этой кружке, — и она показала на меня пальцем.

Услышав это, госпожа Анна заплакала. А мисисс Эйскоу решительно сказала:

— Не говори глупостей, Дороти. После того, как мы выкупаем моего внука, ты немедленно отправишься к леди Пакинхем. Она подскажет, чем можно помочь малышу. А чтобы тебе не было страшно на темной дороге, возьми с собой Марту.

Вскоре я вместе с тазом и Дороти оказалась на кухне. У очага сидела толстая кухарка Марта.

— Собирайся, Марта. Хозяйка хочет, чтобы мы рассказали все леди Пакинхем, — сообщила подруге Дороти.

Они стали собираться в дорогу. Дом, в котором жила эта леди, находился довольно далеко. Марта и Дороти надели теплые чулки, башмаки и закутались в толстые плащи.

— О-хо-хо, — ворчала Марта, — и какой смысл тащиться в такую даль, да еще ночью! Всякому понятно, что не жилец этот ребенок на белом свете. Ведь он должен был родиться только весной!

— В первую минуту мне даже показалось, что он не дышит, — шепотом сказала Дороти.

— А ведь считается, что ребенок, родившийся на свет после смерти своего отца, обладает особенной силой, — покачала головой Марта. — Боюсь, что этот малютка не доживет даже до нашего возвращения.

— Да, да, — поддакивала Дороти. — Пойдем потихоньку, Марта. Торопиться нам некуда.

Они вышли из дома, по пути поставив нас с тазом на место. А когда они вернулись, уже наступило утро. Марта и Дороти на цыпочках вошли в притихший дом. Им нечего было сказать госпоже Анне. Опытная леди Пакинхем, выслушав рассказ двух женщин, пришла к выводу, что она ничем не сможет помочь новорожденному. Марта и Дороти были уверены, что не застанут младенца в живых, когда вернутся.

Но они ошиблись. Сынок госпожи Анны остался жив и стал расти, как и все дети, которых я повидала на своем веку. И я, старая кружка, была этому очень рада. Тем более, что этот мальчишка, в отличие от многих других, которые вечно шарят по всем углам и бьют посуду, был тихим и смирным. Наверное, потому, что шалить ему мешал корсет. Корсетом все называли такую штуку, похожую на валик, которую пришлось закрепить вокруг его шеи. Шея была слишком тонкая, и корсет помогал ей держать голову.

Госпожа Анна назвала сына в честь его отца — Исааком. Ребенка крестили в Колстервортской церкви. О крестинах ничего рассказать не могу — сами понимаете, меня, старую кружку, в церковь не пригласили.

Года через три госпожа Анна снова вышла замуж. Ее нового мужа звали Барнаба Смит. Он был пастором и жил неподалеку от Вулсторпа. Не очень-то мне нравился этот человек. Хотя бы потому, что маленький Исаак не поехал с матерью в ее новый дом, а остался вместе с бабушкой в Манор-хаузе. Я подозреваю, что так захотел Барнаба Смит.

В Манор-хаузе часто гостили родственники хозяев со своими детьми. В такие дни мне хотелось стоять в самом темном углу самого глубокого шкафа. И вы бы меня поняли, если бы были сделаны из глины. Целая ватага детей носилась по всему дому с криками и воплями. Они скатывались по лестнице, врывались в комнаты и переворачивали стулья. И не могу не отметить: маленький Исаак выглядел самым умным среди них Он не носился вместе с ними и не вопил, а сидел где-нибудь тихонько в уголке, листая книжку, или гулял в саду за домом.

Однажды миссис Эйскоу, пытаясь утихомирить шумную компанию, достала из дубового шкафа коробку с шашками. Это были замечательные шашки. Белые были выточены из слоновой кости, а черные — из эбенового дерева. Маленький Исаак сел играть — и обыграл всех. Повторяю еще раз: всех! По очереди, конечно.

Мне кажется, ребенок сильно скучал по матери. Помню, как-то вечером он подошел к окну и посмотрел на далекую колокольню церкви Нового Уитэма, рядом с которой теперь жила госпожа Анна. Прижавшись лбом к стеклу, маленький Исаак вдруг погрозил кулаком своему невидимому врагу.

— О, как мне хочется поджечь дом Барнабы Смита! — воскликнул он.

— Что ты, что ты, милый, разве можно думать о таких вещах?! — перепугалась миссис Эйскоу и прижала его к себе. — Не расстраивай свою бедную бабушку. Хватит с меня и того, что случилось вчера. Когда я увидела у ворот отряд «круглоголовых», я чуть от страха не умерла. Что бы было с нами, если бы они увидели в твоей комнате на стене портрет короля Карла?!

Кружки плохо разбираются в политике. При мне люди часто произносили имена короля Карла и генерала Кромвеля, которые воевали друг с другом. Короля защищали богатые и знатные кавалеры. Они носили дорогую одежду, украшенную кружевами и лентами, и обувь с тупыми носами. За Кромвеля сражались пуритане. Они носили темную простую одежду, туфли с острыми носами и круглые головные уборы. Пуритан часто называли «круглоголовыми». Когда солдаты Кромвеля появлялись в окрестностях Манор-хауза, миссис Эйскоу начинала бояться, что они разграбят наш дом.

— Не бойся, бабушка, — успокоил ее Исаак. — Я спрятал портрет короля в самый темный чулан. И я никогда не подожгу дом Барнабы Смита. Ведь там живет моя мама.

Вот так. Что-то разболталась я, старая глупая кружка. Старость — не радость. Сломанная ручка покоя не дает. Кто ее отбил — расскажу как-нибудь в следующий раз. А сейчас подремлю немного, уж не обижайтесь. Устала я что-то…

История вторая, рассказанная маленьким перочинным ножиком

Уж вы мне поверьте на слово: нет на свете мальчишки, который не носил бы в кармане перочинный ножик. И это не удивительно. Ведь без нас, перочинных ножиков, — как без рук. Мы на все годимся. Когда-то, давным-давно, нас придумали специально для того, чтобы затачивать нами гусиные перья, и назвали перо-чин-ными. Но с тех пор мы очень многому научились. Конечно, все зависит от того, в чьих руках ты находишься. С удовольствием вспоминаю те годы, когда моим хозяином был мальчик по имени Исаак Ньютон. Но расскажу обо всем по порядку.

Хозяину меня подарил его школьный приятель, которого звали Ричард Хрихлое. Это был, пожалуй, единственный мальчишка в Грэнтэме, который хорошо относился к Ньютону. Однажды утром мы с Ричардом бежали в школу по главной улице Грэнтэма. Мы уже были у самой школы, когда заметили двух спорящих о чем-то мальчишек — Артура Сторера и Исаака Ньютона. Артур был рослым и широкоплечим, а Исаак — худым и тщедушным.

— Это ты стащил бутерброд из моей сумки! — вопил Артур и размахивал кулаками перед лицом Исаака. — Ну, я сейчас покажу тебе, как надсмехаться надо мной!

Он вдруг разбежался и врезался головой прямо в живот Ньютона. Удар был настолько сильным, что Исаак отлетел в сторону, упал и остался лежать на земле. Артур повертел головой и, довольный собой, скрылся за дверью школы. Ричард испуганно наклонился к лежащему без движения Ньютону.

— Исаак, Исаак, вставай же. Тебе очень больно?

Ньютон с трудом приходил в себя.

— Ричард, это ты? Почему я лежу? Ах, да, вспомнил. Опять Артур…

Исаак, которого мать отправила учиться в Грэнтэм, поселился в доме аптекаря Кларка. Артур и его брат Эдуард были приемными сыновьями аптекаря. Поэтому Ньютону доставалось от них и в школе, и дома.

Хрихлое помог Ньютону встать, и мы отправились на занятия. А после занятий началось самое интересное. Ньютон вызвал Артура Сторера на церковный двор. Именно там всегда выясняли отношения все мальчишки. И началась драка. Ну, это было и зрелище! Никогда бы не подумал, что слабак и тихоня Ньютон окажется таким азартным бойцом! Он бил и бил верзилу Артура, пока тот не заревел, как девчонка, и не закричал, что больше не может драться. Это была полная победа!

Вот тогда Хрихлое и подарил меня Ньютону. Я ничего не имел против и ни разу не пожалел об этом. Ньютон был хозяин что надо! У него были искусные руки и умная голова. Каждый перочинный нож просто мечтает о таком хозяине. Как ловко он нацарапал моим острым носом свое имя «Исаак Ньютон» на каменном подоконнике школьного окна — любо-дорого было посмотреть!

На удивление всем грэнтэмцам мы смастерили ветряную мельницу. Эта игрушка была копией настоящей большой мельницы, стоявшей на окраине Грэнтэма. Мой хозяин установил ее на крыше дома аптекаря Кларка. Она была даже лучше настоящей. Большая мельница работала только тогда, когда дул ветер. А нашу мельницу в безветренные дни крутил «мельник» — мышка, которую поймал хозяин. Когда ему нужно было, чтобы она бежала быстрее, он подвешивал кусочек сала перед ее мордочкой. Если было необходимо, чтобы «мельник» остановился, хозяин тянул за нитку, привязанную к мышиному хвостику.

Лично мне больше всего нравилось делать воздушных змеев. Сколько мы их сделали — и не сосчитать! И учтите, хозяин не просто забавлялся. Он наблюдал змеев в полете и постоянно менял конструкцию. Ему хотелось понять, почему один змей летает лучше, а другой хуже.

Если мы запускали змеев после захода солнца, хозяин закреплял в них маленькие светильнички, которые тоже мастерил сам. Как красиво мерцали и переливались эти огоньки в темном небе! А вскоре жители городка стали рассказывать друг другу о таинственных кометах, летающих по небу. То-то смеху было!

А какую замечательную тележку мы смастерили! Она была так устроена, что седок мог приводить ее в движение специальной рукояткой. На тележке очень любила кататься девочка, с которой дружил хозяин. Постойте, как же ее звали? Мэри или Кэтрин? А может быть, Сьюзи?.. Нет, не помню. Ведь мы, перочинные ножи, стараемся с девчонками не общаться — еще палец порежут, слез потом не оберешься. Эта девочка была сестрой Артура и Эдуарда, что не мешало ей дружить с моим хозяином. По-моему, она сделала правильный выбор, и поэтому я буду называть ее не просто девочкой, а мисс Сторер — она это заслужила.

— Исаак, сделай мне, пожалуйста, посуду для куклы, — просила мисс Сторер.

И мы с хозяином делали. И посуду для кукол, и игрушечную мебель, и шкатулки для девчоночьих украшений. Хозяин мог смастерить и настоящую мебель, например, книжные полки. Не буду врать, делал он все это не только с моей помощью. У него был целый набор настоящих взрослых инструментов, от которых не отказался бы любой мастер. Но без меня он не справился бы в другом деле. Не забывайте, что я перо-чин-ный ножик. Кто бы затачивал хозяину перья для письменных работ — молоток или, может быть, топор? То-то и оно! А перьев ему нужно было ого-го как много. Ведь мой хозяин и в школе был самым лучшим учеником. Правда, стал он им не сразу. А случилось это так.

Победив Артура Сторера в драке, Исаак Ньютон решил победить его в учебе. Но стоило ему как следует взяться за книги — и он легко победил не только Артура, но и всех остальных мальчишек. Он стал первым учеником в классе.

— Ах, Ньютон, Ньютон, — частенько говорил ему учитель Стокс, качая головой, — если бы ты не тратил столько времени на всякие бесполезные игрушки, ты мог бы стать лучшим учеником школы.

И что вы думаете?! Мой хозяин вскоре стал им! Но вовсе не потому что ему надоели игрушки. А потому что он увлекся наукой. Не мне, перочинному ножу, рассуждать о науке. Но зато я могу рассказать о моем хозяине.

К нему постоянно обращались соседи с одним и тем же вопросом:

— Сколько сейчас времени?

И мой хозяин отвечал им, называя время с точностью до четверти часа. Потому что умел строить модели солнечных часов. Из стен дома аптекаря торчало множество колышков. Между колышками были натянуты веревочки — для измерения длины теней колышков в разные дни и разное время. Когда не было солнца, хозяин пользовался водяными часами, которые тоже сделал сам. К деревянной коробке он прикрепил шкалу времени и стрелку. Стрелку присоединил к деревяшке. Деревяшку поместил в сосуд с водой, в котором проделал отверстие. Вода по капле вытекала из сосуда. Деревяшка опускалась все ниже, поворачивая стрелку. Вот и вся хитрость, а поробуйте-ка сделайте сами!

Помню, над Грэнтэмом разразилась буря. Все жители в страхе забились под крыши своих домов. Но мы с хозяином были не из робкого десятка! Мы смело вышли навстречу буре.

— Исаак, ты сошел с ума! Вернись сейчас же! — кричал нам аптекарь.

— Исаак, будь осторожен! — кричала нам мисс Сторер.

Но хозяин их не слышал. Выбежав на улицу, он сделал отметки на мокром песке и стал прыгать по ветру и против него. Потом он измерил длину прыжков и стал прыгать снова и снова.

— По ветру я прыгаю в несколько раз дальше, чем против ветра, — бормотал он про себя, возвращаясь домой.

Вода стекала с хозяина ручьями, но для него это не имело никакого значения. Ведь это был научный эксперимент для определения скорости ветра — так он объяснил мисс Сторер.

Хозяин любил помогать аптекарю Кларку в его работе. И я его понимаю. Даже мне, перочинному ножику, это было интересно! На аптечных полках стояли склянки, банки и коробочки с таинственными веществами, которые, смешиваясь, меняли цвет, пузырились, взрывались или выпускали в воздух вонючий газ.

Аптекарь был человеком ученым. Он собрал большую библиотеку. Мы с хозяином проводили там много часов. Хозяин читал толстые книги и говорил мисс Сторер, что хочет изучать все науки: ботанику, анатомию, математику, астрономию.

Я, конечно, не так хорошо разбираюсь в искусстве, как какая-нибудь кисточка. Но мне кажется, у хозяина был талант художника. Он много рисовал, и у него это здорово получалось. Если бы вы видели, какие красивые рисунки он делал углем на стенах и красками на бумаге. Он изображал людей и птиц, деревья и корабли. Лично мне больше всего нравился портрет учителя Стокса.

Учитель Стокс сыграл большую роль в нашей с хозяином судьбе. Он считал, что Исаак Ньютон должен обязательно поступить в университет. Учитель обещал подготовить его к университету и сдержал свое слово. Мой хозяин вскоре стал студентом Тринити-колледжа Кембриджского университета. Любой перочинный нож гордился бы, если б его хозяин поступил в такой знаменитый университет, и помогал бы ему во всех его университетских делах по мере своих перочинных сил.

Но, увы, хозяин не взял меня с собой, а подарил на прощание своему младшему брату Бенджамену. Скрывать не стану, сначала я был этим огорчен. Но потом понял, что хозяин прав: такой перочинный ножик, как я, должен лежать в кармане у мальчишки.

Так началась у хозяина и у меня новая жизнь.

История третья, рассказанная упавшим яблоком

Трудно встретить на Земле грамотного человека, который не знал бы мою потрясающую историю. Она приводится в десятках тысяч толстых и тонких книжек. Ее рассказывают учителя на уроках во всех школах мира. О ней помнят ученые всех национальностей, когда совершают свои открытия. Моя история так и называется: «Легенда о яблоке». Это обо мне, обо мне! Сейчас я расскажу вам, как было дело.

Началось все с того, что я висело на дереве. Точнее, на яблоне. Еще точнее — на ее самой верхней ветке. Ах, как жаль, что вы не можете хотя бы на секундочку стать яблоками и повисеть там, высоко-высоко, в зеленой листве, грея румяные щечки под лучами доброго теплого солнышка. Вокруг расстилаются необозримые дали родного Линкольншира. Зеленеют сочные луга, белеют стада овец, поблескивают излучины Уитэма, заросшего по берегам осокой. Вокруг шелестят листвой родные сестры моей матери-яблони. Их ветки усыпаны крупными спелыми яблоками. Прошу обратить на это особое внимание: яблок очень много, и все они спелые. Но об этом немного позже.

Итак, я, как обычно, висело и глазело по сторонам. С моей ветки был хорошо виден Манор-хауз — старый двухэтажный дом под черепичной крышей. Над крышей поднимались две высокие трубы. Я, как и все другие яблоки, знало, что это дом владельцев нашего сада. Главной среди них была госпожа Анна. Она жила в доме вместе со своими детьми и слугами. Не так давно из Кембриджа приехал ее старший сын Исаак. Не он один покинул университет. Занятия были прекращены из-за страшной эпидемии чумы, захватившей чуть ли не половину Англии.

Яблокам чума не страшна. А для людей это хуже, чем топор для яблони. Люди бегут от чумы без оглядки, стараясь спрятаться в тихих безопасных местах вдали от городов. Бежал и сын госпожи Анны. Синицы подслушали, как он рассказывал о своем путешествии. На дорогах стояли военные кордоны, чтобы не пропускать беженцев — ведь они могли быть уже больны чумой и заразили бы других людей. Сыну госпожи Анны пришлось пробираться верхом по лесной дороге, стараясь не попасться на глаза солдатам. Когда он добрался до Манор-хауза, его мать прокалила его вещи и одежду над огнем, чтобы никто в доме не заболел.

Те же синицы, которые везде суют свои любопытные клювы, доложили нам, что сын госпожи Анны ведет себя очень странно. Он привез с собой кучу самых загадочных вещей: каких-то прозрачных стеклышек разной формы, блестящих металлических зеркалец, непонятных приборов. Целыми днями он читает книги, возится со своими стеклышками или что-то чертит, двигая по бумаге тяжелые медные линейки. Частенько поздним вечером синицам надоедает наблюдать за ним через окно, и они отправляются спать. Когда же утром они опять прилетают на знакомый подоконник, то застают его в том же положении — сидящим в кресле у стола, рядом с подсвечником, из которого торчат два крохотных оплывших свечных огарка.

В тот знаменательный день, о котором я хочу рассказать, стояла чудная погода. По голубому небу бежали легкие облачка. Их подгонял веселый теплый ветерок. Против такого ветерка мы, яблоки, ничего против не имеем. Мы боимся только сильного ветра. Он колошматит наши ветки, и мы наставляем друг дружке синяки. А это очень вредит яблочному здоровью.

Но, впрочем, я, кажется, слегка отвлеклось. Как я уже сказало, я висело и наслаждалось прекрасной погодой, как вдруг двери дома распахнулись и на пороге показались владелица сада и ее старший сын. Они вышли из дома и медленно зашагали по узкой дорожке по направлению к нам.

Наш сад располагался позади дома. Он был очень большой и всегда давал богатый урожай нас, яблок. В хорошую погоду люди любили гулять среди деревьев и отдыхать на деревянной скамье, сделанной из ствола старой засохшей яблони. Скамья стояла как раз рядом с моим родным деревом. Ужасно интересно было подслушивать разговоры, которые вели жители Манор-хауза, сидящие на нашей скамье. Это вам не сплетни глупых синиц! Информация, так сказать, из первых рук! Как я и надеялось, госпожа Анна и ее сын присели на скамью.

Каждый раз, когда я видело их вместе, я не могло не удивляться: они были похожи друг на друга как два яблока! И у матери, и у сына были густые темные волосы и темные глаза. Только… как бы вам объяснить… эти глаза смотрели на наш мир совсем по-разному. Госпожа Анна смотрела вокруг себя. А ее сын смотрел не только вокруг, но еще и в себя самого. Так яблоко могло бы смотреть на свои семечки. Ведь в них заключено будущее. А семечками господина Исаака были его мысли.

— Я прошу тебя, Исаак, побереги себя, — говорила госпожа Анна. — Отдохни немного! В своем университете ты уже испортил себе зрение. И продолжаешь портить его в Вулсторпе. Ты так много занимался последние несколько лет, что можешь позволить себе хоть некоторое время ничего не делать.

— Матушка! Для меня отдых, о котором вы говорите, это просто безделье. Вы же помните: когда я поступил в Тринити-колледж, я был жалким сабсайзэром на побегушках. Вы знаете, что я многого достиг за эти годы учебы. Меня уже произвели в бакалавры. Но мне этого мало. Я должен стать магистром и членом колледжа. Я мечтаю остаться в Кембридже навсегда… А вы хотите, чтобы я ничего не делал. Да мне дорога каждая минута! — объяснял госпоже Анне ее сын.

— А как же мисс Сторер? — вздохнула госпожа Анна и взяла сына за руку. — Я так мечтала, что вы поженитесь, у тебя будет любящая жена, дети.

— Вы же знаете, матушка, — сказал господин Исаак и прижал ее руку к своей щеке, — члены колледжа принимают обет безбрачия. Но я ни о чем не жалею. Я решил посвятить свою жизнь науке!

Они замолчали. Госпожа Анна гладила сына по голове и задумчиво смотрела вдаль. Наверное, пыталась представить его жизнь в университете — среди таких же, как он, одиноких ученых.

— Твоим учителем останется преподобный Исаак Барроу?

— Конечно, матушка! Ведь только он занимается моими любимыми науками: геометрией, астрономией и оптикой. Он переводит с греческого на латынь труды Эвклида, Архимеда и Аполлония. А сколько часов мы провели вместе в лаборатории, шлифуя призмы, зеркала, увеличительные и уменьшительные стекла! Что может быть интереснее опытов по оптике? Неизвестно, сколько продлится эпидемия чумы. Я должен продолжать свою научную работу и здесь, в Манор-хаузе.

— Ну хорошо, — неохотно согласилась госпожа Анна. — Не буду с тобой спорить. Но не забывай хотя бы, что на свете существуют завтрак, обед и ужин. Дороти сказала мне, что опять убрала с твоего стола полную тарелку остывшей овсянки и яйца, которые ты забыл съесть.

Она поднялась со скамьи и строго сказала:

— Я сейчас попрошу Дороти, чтобы она принесла тебе пирожков и мармеладу.

— С удовольствием, матушка! Вы даже не представляете, сколько ваших денег я потратил во время учебы в Тринити на кексы, мармелад и сладкий крем. Но ничто не может сравниться с пирожками нашей доброй Марты. Я просто умираю от голода! Пусть Дороти летит сюда, как на крыльях, со своим подносом!

Госпожа Анна рассмеялась, поцеловала сына в лоб и пошла к дому.

Господин Исаак остался сидеть на скамье, о чем-то глубоко задумавшись. Потом он поднял прутик, валявшийся в траве, и начал что-то чертить на земле у своих ног. Интересно, что же это он чертит, а? Я изо всех сил вытянуло свой черенок в его сторону — и тут случилось ЭТО! Сначала я почувствовало, как меня в бочок толкнул порыв невесть откуда взявшегося ветра, а потом я… сорвалось с родной ветки и понеслось вниз! Ну и скорость же у меня была, доложу я вам! Никак не меньше, чем у той кометы, которая как-то раз промелькнула в ночном небе над нашим садом. Пока я летело, я вспомнило всю свою коротенькую яблочную жизнь. Если бы я только знало, какое значение для науки будет иметь мой полет, я бы постаралось упасть как-нибудь поэффектнее. А так я просто долетело до земли и — бум-с! — ударилось о нее. К счастью для меня, я угодило прямо на кустик травы, иначе не собрать бы мне было своих яблочных косточек.

— Почему яблоко, сорвавшись с ветки, не улетает в сторону, а падает отвесно вниз, словно что-то притягивает его?! — услышало я над собой взволнованный голос господина Исаака и почувствовало, как меня обхватывают его сильные пальцы.

Он поднял меня и торопливо забормотал:

— Если предположить, что его притягивает Земля, то почему не предположить, что Земля точно так же притягивает любой другой предмет, независимо от его размеров — например, Луну? Но тогда становится ясно, что яблоко и Луна тоже притягивают Землю. Сила притяжения должна зависеть от величины тела…

Господин Исаак, не выпуская меня из рук, сел на скамью и, раскачиваясь, как ветка в ветреный день, стал тереть свой лоб руками.

— Мне кажется, я понял сейчас что-то очень важное! Эта сила действует во всей Вселенной… Где бумага и перо?

Он сорвался со скамьи, как сумасшедший, и помчался по дорожке к дому. Влетев в дверь, он чуть не сбил с ног Дороти, которая шла к выходу, торжественно неся перед собой поднос. Поднос выпал у нее из рук, пирожки разлетелись в разные стороны, как синицы, а мармелад тяжело шмякнулся на каменный пол.

— Ах! — испуганно ахнула служанка.

Но господин Исаак ее не слышал. Он уже был в своей комнате и лихорадочно шарил по столу в поисках листка бумаги. В следующую секунду он, схватив какой-то листок, исписанный с одной стороны, уже покрывал его какими-то непонятными для меня, яблока, значками, быстро макая перо в склянку с почти черной густой жидкостью.

А на столе перед ним лежало я! Я!

С этого дня я стало знаменитостью. Ведь с ветки свалилось именно я, хотя яблок на яблонях было множество и все они достаточно созрели, чтобы упасть в любую секунду. Конечно, ходят такие разговоры, что если бы упало не я, а любое другое яблоко — результат был бы тот же. Но факт остается фактом: упало я. А значит, именно благодаря мне господин Исаак Ньютон открыл закон всемирного тяготения. И не смейте спорить!

История четвертая, рассказанная отражательным телескопом

Считается, что я первый отражательный телескоп. Но я просто обязан вам сказать, что я не первый, а второй. Мой старший брат был совсем крохотным — шесть дюймов в длину. Но он получился не совсем удачным. Поэтому о нем почти никто не знает.

Я, как и мой старший брат, родился в лаборатории Тринити-колледжа знаменитого Кембриджского университета. Наш с братом создатель, магистр искусств и член колледжа Исаак Ньютон, был необыкновенным человеком. Про себя я почтительно называл его мастером.

Приятно вспомнить старое доброе время. Мы жили все вместе в одной из жилых комнат Тринити-колледжа, выходившей окнами в тенистый сад. Мы — это сам мастер, его добрый друг и помощник Джон Викинс, его верный пес Даймонд и я, ваш покорный слуга — отражательный телескоп.

Жизнь мы вели очень скромную и тихую. Мастер занимался научными исследованиями. Джон Викинс помогал ему по мере своих сил и возможностей. Даймонд преданно встречал и провожал хозяина, заботился о его здоровье, выводя его два раза в день на прогулки, и клал голову на колени, когда чувствовал, что ему грустно. А я… я стоял на столе в своем кожаном футляре и ждал своего часа.

Дело в том, что мастер обладал очень странным характером. Он не любил рассказывать о своих научных открытиях и достижениях. В университете его считали чудаком. Мало кто подозревал, какой это замечательный ученый.

Когда друг и учитель мастера Исаак Барроу покинул Тринити-колледж и переехал в Лондон, он оставил ему, как своему лучшему ученику, кафедру математики. Сделавшись профессором, мастер стал читать студентам лекции по геометрии, астрономии, географии, оптике и другим математическим наукам.

Однажды утром он осторожно захлопнул надо мной крышку футляра и взял футляр под мышку. Это было что-то новенькое. Неужели он меня кому-нибудь покажет? Вскоре оказалось, что мастер хочет продемонстрировать меня студентам во время своей лекции. Я был уверен, что нас встретит переполненный зал. Но нас ожидало всего-навсего два человека. Я был безмерно удивлен. Как, лекцию такого замечательного мастера хотят послушать всего два школяра?! Но когда мастер начал читать, мне все стало ясно. Его негромкий монотонный скучный голос совершенно терялся под сводчатым потолком. Он читал, уткнувшись носом в свои записи, не обращая никакого внимания на двух бедняг, сидевших перед ним на скамье. Один из них вскоре тихонько удрал, а второй попросту заснул. Мастер не обратил на это никакого внимания. Ну а меня, как вы понимаете, демонстрировать было просто некому.

Наши дни текли однообразно. Мастер регулярно ходил читать лекции, чинно шествуя в своей мантии и квадратной шапочке по одной и той же дорожке мимо капеллы. Все свободное время он проводил в лаборатории, ставя химические опыты, шлифуя стеклянные линзы на специальном станке или полируя металлические зеркала. Волосы мастера стали совсем белыми, но не от возраста — ведь ему еще не исполнилось тридцати лет. Их обесцветили пары ядовитых веществ. Он трудился целыми днями, а часто — и целыми ночами напролет. И по-прежнему мало кто знал, чем он занимается.

Я уж думал, что так и пройдет в нашей комнате вся моя жизнь. Как вдруг однажды услышал над собой жизнерадостный голос Исаака Барроу. Он вошел в комнату в сопровождении мастера и Джона Викинса. Позади них, высунув язык, бежал довольный Даймонд.

— Вы неисправимы, мой дорогой друг! — горячо говорил мастеру Барроу. — Вы же знаете, с каким нетерпением ждут в Лондоне ваш телескоп. Почему вы не сообщили сразу, что он готов? Завтра же я увезу его в Лондон. И не смейте возражать! Вашим телескопом будет любоваться сам король, не будь я королевский капеллан!

Так значит речь идет обо мне? — радостно подумал я. — Неужели я наконец-то совершу настоящее путешествие?

— Пришлось повозиться с зеркалом, — объяснял тем временем мастер. — И я до сих пор не уверен, что сделал все возможное.

— Ну-ка, ну-ка, расскажите поподробнее, — с любопытством стал расспрашивать капеллан Барроу.

— Состав сплава вам хорошо известен: сначала я расплавил медь, потом добавил мышьяк, затем олово. Опять расплавил, перемешал и быстро вылил… Но это было только начало. Полировка зеркал — процесс гораздо более сложный, чем шлифовка линз…

Пока они разговаривали, Джон Викинс придвинул к камину овальный стол, три кресла, принес кувшин воды и круглый хлеб.

— Больше ничего нет, — виновато развел руками Джон, приглашая к столу гостя. — На ужин будут вареные овощи. Профессор Ньютон считает, что хорошее питание мешает умственной деятельности.

— Я с ним абсолютно согласен, — серьезно подтвердил капеллан и тут же весело подмигнул Даймонду.

— Голод улучшает память и обостряет внимание. Великие научные открытия совершаются только на пустой желудок, — тоном, не терпящим возражений, заявил мастер.

Джон Викинс с Даймондом только вздохнули в ответ.

А на следующий день меня уложили в футляр, закутали в старую мантию и осторожно поставили на сиденье кареты, окружив подушками. Исаак Барроу сел рядом и положил на меня свою руку — наверное, для того, чтобы я не свалился, если карету тряхнет на ухабе. Это было предусмотрительно, ведь мы, оптические приборы — созданья хрупкие.

Не буду долго рассказывать о путешествии. Я мало что видел из своего футляра. Оказалось, что самое интересное ждет меня в Лондоне. Из скромной комнаты профессора Кембриджа я попал в королевский дворец!

В первый же вечер после нашего прибытия в Лондон Исаак Барроу осторожно протер мой окуляр мягкой суконной тряпоч- кой, и мы отправились в королевские покои. Король принял нас в роскошной гостиной. Он был окружен целой толпой придворных дам и кавалеров.

— Как сильно увеличивает предметы прибор столь малых размеров? — с любопытством поинтересовался король, увидев меня.

— Почти в сорок раз, ваше величество, — ответил Исаак Барроу. — В этом он подобен обычному телескопу с шестифутовой трубой.

Со всех сторон раздались возгласы восхищения.

— Но это не единственное его преимущество, — таинственно добавил капеллан.

Меня установили перед открытым окном. Барроу, почтительно поклонившись, стал объяснять королю, как я устроен:

— Если вы помните, ваше величество, знаменитый телескоп Галилея был оснащен стеклянной линзой. Это было гениальное изобретение. Но главным недостатком такого телескопа является искажение изображения. Причина этого — неравномерная толщина линзы. Профессор Исаак Ньютон решил заменить линзу тщательно отполированным металлическим вогнутым зеркалом.

— Но, дорогой мой капеллан, — удивился король, — как же можно увидеть небесные светила сквозь непрозрачное зеркало?

— Дело в том, ваше величество, что телескоп, находящийся перед вами, является отражательным. Лучи света попадают в трубу и достигают вогнутого зеркала, — Барроу показал направление хода лучей, — а оно отражает их на плоское зеркало.

— А-а, так внутри телескопа есть еще одно зеркало?

— Да, ваше величество, только оно совсем маленькое и установлено под углом сорок пять градусов к оси трубки. А теперь извольте посмотреть вот сюда, — и Барроу указал на мой окуляр. — Именно через это боковое отверстие, в которое вставлено плоско-выгнутое стеклышко, наблюдатель может увидеть кусочек небесного свода, отразившийся на маленьком зеркале без всяких искажений.

Король с любопытством наклонился и приник глазом к окуляру.

— О, — с восхищением произнес он, — трудно поверить, что перед тобою не небо, каким создал его Господь Бог, а всего лишь отражение этого неба на зеркале!

И в моем окуляре замелькали глаза — голубые, зеленые, карие… Это были глаза придворных, которые до последней минуты изнывали от нетерпения за плечом короля. Сначала я даже растерялся. До этого дня только глаза трех человек заглядывали в мой окуляр: мастера, Джона Викинса и Исаака Барроу. Но к славе и поклонению быстро привыкаешь. Я стоял в окружении людей, которые восхищались мною и мастером. Я торжествовал. Вот он, мой звездный час!

Но я ошибся. Мой звездный час был впереди. Очень скоро Исаак Барроу привез меня в Лондонское Королевское научное общество. Там я понял, что значит настоящий триумф! Мне, конечно, было приятно восхищение короля и его придворных. Но ведь я появился на свет не для того, чтобы мною восхищались, а для того, чтобы помочь ученым совершать научные открытия. И я увидел вокруг себя настоящих ученых, о которых до той минуты только слышал от мастера. Меня рассматривали и с интересом изучали секретарь общества сэр Генри Ольденбург, куратор экспериментов мистер Роберт Гук, архитектор и профессор сэр Кристофер Рен и многие другие. Исаак Барроу отвечал на вопросы, которые сыпались на него градом. Особый интерес вызвал способ полировки моего вогнутого зеркала.

— О, это был очень сложный процесс, — охотно рассказывал Исаак Барроу. — Профессору Ньютону удалось отполировать зеркало с помощью двух одинаковых по размеру круглых медных пластин — выпуклой и вогнутой. Он использовал при этом расплавленную смолу и золу, тщательно отмытую от крупных частиц.

— Прибор, несомненно, представляет большой интерес, однако идея не нова, — послышался вдруг скрипучий голос мистера Роберта Гука. — Астроном Джеймс Грегори еще несколько лет назад предлагал использовать в телескопах зеркало. Да и я сам сделал однажды крохотную трубку длиной в дюйм, которая действовала как огромный телескоп.

Гук вызывающе выпятил нижнюю губу и попытался выпрямить сгорбленную спину.

— Уважаемый господин Гук, — отвесил в его сторону поклон вежливый капеллан, — очень жаль, что вы так и не ознакомили нас со своим замечательным изобретением. Что же касается несчастного Грегори, то мы все прекрасно знаем, что он ослеп от наблюдений и умер, не успев построить свой телескоп. Кроме того, конструкция, предложенная профессором Ньютоном, совершенно не похожа на конструкцию Грегори.

Это был только первый залп сражения между Гуком и мастером, длившегося много лет. Гуку постоянно казалось, что мастер хочет отнять у него славу первооткрывателя. Сражение проходило на моих глазах — вернее, на моем единственном глазе-окуляре. Но в тот день Гук больше не возражал.

Мой уважаемый мастер был единогласно принят в члены Лондонского Королевского общества. А меня поместили в библиотеку общества, чтобы каждый желающий мог ознакомиться с моим устройством. Надпись подо мною гласит: «Первый отражательный телескоп, изобретенный сэром Исааком Ньютоном и сделанный его собственными руками».

История пятая, рассказанная рамой окна зала заседаний Палаты общин английского Парламента

Я, право, смущена! Боюсь, моя история вас несколько озадачит. Сначала я даже хотела отказаться от роли рассказчика. На это были целых две причины. Во-первых, я нахожусь на государственной службе и не привыкла болтать о том, что вижу и слышу. Во-вторых, я мало что могу рассказать о господине Ньютоне. Если не ошибаюсь, он был депутатом Парламента во времена «Славной революции» и в последний год царствования короля Вильгельма III. Обычно он садился на краешек самой верхней скамьи. Его самого я прекрасно помню, а вот его выступлений — хоть растопите мною камин! — не припоминаю. Кроме одного единственного.

Все депутаты поначалу, как и я, с любопытством поглядывали в сторону известного ученого. Все слышали о его знаменитой книге по математике. О чем же он будет вести речь на заседаниях? Но на каждом очередном заседании Палаты общин ученый тихонько занимал свое обычное место и молча слушал других. Постепенно все к этому привыкли. И вот однажды во время выступления очередного депутата Исаак Ньютон вдруг попросил дать ему слово.

Его голос прозвучал как гром среди ясного неба! Депутаты замерли, зрители на галерее вытянули шеи. А потом по залу прошелестел восторженный шепоток: «Будет говорить Ньютон! Неужели?! Тише… Дайте слово Ньютону!» И в наступившей почтительной тишине прозвучал голос Ньютона: «Закройте окно — дует!» Служитель поспешно метнулся в мою сторону, и меня громко захлопнули — хлоп! Вот и вся история!

История шестая, рассказанная серебряным шиллингом 1697 года выпуска

Не буду зря хвастаться, скажу сразу: я ничем не примечательная монета. Не крона, но и не мелочь какая-нибудь, вроде пенса. Таких, как я — тысячи. И мы все были отчеканены в лондонском Тауэре. Почему в Тауэре? Да потому что там находился государственный Монетный двор — Минт.

Если бы вы попали в Тауэр в те годы, когда шла Большая перечеканка, вам бы не пришлось долго искать Минт. Далеко вокруг разносился грохот его работающих станков, от его плавильных печей поднимался в небо черный дым. Минт располагался в узком проходе между внутренней и наружной крепостными стенами, протянувшимися от Колокольной башни до Соляной.

Впервые я осознал себя в тот момент, когда мощный удар пуансона выбил на мне рисунок. Я упал в большую корзину на груду таких же, как я, блестящих новеньких шиллингов. В ту же секунду чья-то рука захватила из корзины горсть монет, и я оказался на ладони человека с сумрачным лицом и сурово сдвинутыми бровями.

— Смотри внимательно, Джон, — произнес он. — Вот результат моих трудов. Полновесные монеты. С четким рисунком с обеих сторон и с рифлением по ободку.

Молодой человек, которого назвали Джоном, послушно стал нас рассматривать, но тут послышался чей-то голос:

— Господин смотритель!

Человек, держащий нас на ладони, быстро повернулся, и тут произошла маленькая случайность, которая и привела к тому, что именно я рассказываю вам эту историю. Рука человека, которого назвали смотрителем, дернулась, и я, не удержавшись на его ладони, свалился на рукав его камзола, а потом соскользнул вниз и застрял за широким отворотом рукава. Никто моего исчезновения не заметил. Смотритель ссыпал остальные шилинги обратно в корзину и вдвоем с Джоном подошел к окликнувшему его человеку.

— Хочу представить вам, Холл, моего родственника Джона Ньютона, — сказал он. — С завтрашнего дня он будет работать в Минте писцом. Джон, это Томас Холл, мой главный помощник.

— Рад познакомиться, мистер Ньютон, — улыбнулся Холл молодому человеку. — А скажите-ка, вы уже получили наказ, который наш уважаемый смотритель дает каждому новому работнику Минта?

Джон серьезно кивнул и с выражением произнес:

— «Не доверяй ничьим расчетам, кроме собственных, не доверяй ничьим глазам, кроме собственных!»

— Пойдемте с нами, Холл, — предложил смотритель. — Я показываю Джону Минт.

И они (а с ними, как вы понимаете, и я) зашагали по улочке, вымощенной булыжником. Джон с изумлением смотрел по сторонам. Справа и слева над улочкой нависали старые двухэтажные деревянные здания, прилепившиеся прямо к каменным стенам крепости: мастерские, конюшни, цеха, каретные сараи, жилые дома. Повсюду мелькали фигуры рабочих в кожаных фартуках. Вокруг стоял страшный шум, в котором с трудом можно было различить крики людей, ржание лошадей и грохот машин. Вскоре они оказались на площадке, занятой плавильными печами. Джон глотнул дыма и закашлялся.

— Видишь, — показал ему смотритель, — сюда из казначейства привозят слитки золота и серебра, в которые уже переплавлены старые монеты.

В углу площадки стояли повозки, с которых рабочие сгружали слитки.

— В Минте слитки снова идут в переплавку. Золото плавят в тиглях из обожженной глины, серебро — в железных котлах, вмазанных в печи, — объяснял Холл.

И уж поверьте мне, я смотрел на все это сквозь крохотную дырочку суконного отворота с интересом не меньшим, чем Джон. Так вот с чего я начинался!

Мастера зачерпывали ковшами на длинных ручках расплавленный металл и выливали его в формы. Когда металл застывал, получались полосы.

Мы перешли к машинам с валками. Их приводили в движение лошади, беспрерывно ходившие по кругу. Вот бедняги! Лучше уж быть шилингом, чем лошадью в Минте.

— Посмотри, Джон. Полосы прокатывают между стальными валками несколько раз, доводя их до нужной толщины, а следующая машина вырезает из полос круглые заготовки монет. Потом каждую кругляшку взвешивают. Вес монеты строго определен.

— А если вес окажется неправильным? — поинтересовался Джон.

— Лишний металл спиливают, — пояснял Холл, — а слишком легкие заготовки отправляют обратно в переплавку.

— А теперь спускаемся в святая святых Минта, — предупредил смотритель. — Сейчас ты увидишь, как монеты получают защиту от фальшивомонетчиков.

Мы прошли в специальное помещение, у входа в которое стояла охрана. За работающим станком сидел мастер.

— Мастер прокатывает монеты ребром по стальным полоскам с гравировками: это или простое рифление или рифление с надписями, — показывал Холл. — Фальшивомонетчикам очень трудно подделать такие монеты! Кроме того, у такой монеты нельзя отрезать края, как это часто делали со старыми монетами, не имевшими рифления по ребру.

Мы вновь оказались на улице.

— С прессом для чеканки ты уже знаком, — подвел итог Холл. — Значит, все секреты Минта видел.

— И учти, — заметил смотритель, — Работа тебе предстоит сложная. Минт работает по двадцать часов в сутки. Сейчас от Минта, а значит, и от нас, зависит будущее Англии. Мы должны как можно быстрее закончить перечеканку всей монеты.

— Вам повезло, Джон, — сказал Холл. — В Минте никогда еще не было такого смотрителя, как ваш покровитель Исаак Ньютон. Никто не разбирается в делах Минта лучше него.

После того, как мы расстались с Холлом, смотритель сказал Джону:

— Первое время можешь пожить здесь, в Минте, в доме смотрителя. Он пустует. Я снял дом неподалеку от Тауэра, на Джермен-стрит. После тихого Кембриджа Минт мне показался адом. А сейчас едем ко мне.

Пройдя мимо башни и нырнув под арку ворот, мы вскоре оказались за пределами Тауэра и сели в экипаж. Кучер взмахнул кнутом, лошади рванулись вперед, и через несколько минут мы уже входили в дом, в котором жил смотритель.

За тяжелой дверью оказалась лестница с резными перилами, ведущая наверх. Тут же выбежала служанка в чепце и переднике. Она взяла плащи у смотрителя и Джона. На лестнице послышались легкие шаги, и перед нами появилась молодая девушка. Не мне судить о женской красоте, но, по-моему, она была настоящей красавицей.

— Кэтрин! — воскликнул Джон. — Кэтрин Бартон!

— Джон! — девушка от радости захлопала в ладоши. — Я сто лет тебя не видела. Дядюшка, дорогой, вот это сюрприз!

Смотритель посмотрел на девушку. Суровое выражение его лица смягчилось. Складки на лбу разгладились.

— Когда Кэтрин закончила школу, я предложил ей перебраться в Лондон, — объяснил он Джону. — Ты ведь знаешь: ни ее бабушки, ни ее матери уже нет в живых.

— Ах, дядюшка, простите, — спохватилась Кэтрин, — я бежала, чтобы отдать вам письмо, которое доставлено час назад. Оно от господина Бернулли.

Смотритель взял письмо и снова нахмурился.

— Прими гостя, племянница. А я должен немного отдохнуть. Я очень устал сегодня.

Кэтрин радостно потащила Джона в гостиную. А мы со смотрителем оказались в небольшой комнате с малиновыми шторами и жарко пылавшим камином.

Усевшись в кресло у стола, смотритель сломал сургучную печать и стал читать письмо.

— Вот как! Да это вызов! — вдруг воскликнул он и даже пристукнул кулаком по столу. — Ну что ж, я принимаю его.

В комнату заглянула Кэтрин.

— Дядюшка, пора обедать.

— Кэтрин, послушай только! — смотритель потряс письмом. — Бернулли еще летом опубликовал математическую задачу и предложил всем желающим попробовать решить ее: какой вид будет иметь кривая, которую опишет тело, брошенное горизонтально поверхности земли? Задача о брахистохроне!

— Но, дядюшка, вы же знаете, я мало что понимаю в математике! — взмолилась Кэтрин. — Пойдемте лучше обедать. Джон расскажет линкольнширские новости.

— Бернулли утверждает, что за прошедшие полгода задачу решили трое: Лейбниц и два его ученика, — не слушая племянницу, продолжал говорить смотритель. — Я приступаю к решению этой задачи сегодня, в четыре часа дня. Ты будешь моим свидетелем, Кэтрин.

Эх, жаль, — подумал я, — что шиллинги не могут быть свидетелями. Ведь я присутствую при интереснейшем событии!

Кэтрин и Джон так и не дождались дядюшку к обеду. И к ужину тоже. Он работал всю ночь. И закончил в четыре часа утра.

— Готово! — воскликнул он. — Я решил ее! Поделом иностранцам отвлекать меня от службы королю!

Столкнув со стола кучу исписанных листов, он подошел к окну и распахнул его. Не обращая внимания на холод, ворвавшийся в комнату, он жадно вдохнул утренний воздух и с наслаждением потянулся, вскинув над собой руки… О, нет, только не это! — только и успел подумать я. И тут же выпал из-за отворота рукава. Лететь, правда, долго не пришлось. Я звонко щелкнул ребром о камень, которым была вымощена садовая дорожка, срикошетил в сторону решетки сада, лихо пролетел между ее прутьями и приземлился на мерзлую землю.

Еще не хватало затеряться где-нибудь в грязи! И это после такого блестящего начала! Но я напрасно беспокоился. Новенькая серебряная монета долго без хозяина не останется, вы же понимаете. Прошло совсем немного времени, и меня подобрал какой-то мальчишка.

— Шиллинг! Новенький! — с восторгом завопил он, схватил меня и помчался… Куда? О, это уже совсем другая история.

Content

Валерий Роньшин
Семь историй о сэре Исааке Ньютоне

История первая, рассказанная старой глиняной кружкой

История вторая, рассказанная маленьким перочинным ножиком

История третья, рассказанная упавшим яблоком

История четвертая, рассказанная отражательным телескопом

История пятая, рассказанная рамой окна зала заседаний Палаты общин английского Парламента

История шестая, рассказанная серебряным шиллингом 1697 года выпуска