Нина Дашевская

Скрипка неизвестного мастера

моему папе

I. Тигр

— Выключи! — резко сказал Кешка.

Грубо вышло, конечно. Как-то по-хамски даже. Но они тоже хороши — знают ведь, что Кешка музыку терпеть не может! Ненавидит. Кому это вообще нужно — концерты их, симфонии… Только тишину нарушают, и больше ничего. Никаких таких Бахов-Бетховенов Кешка не потерпит. Потому что музыке он объявил войну. Непримиримую и беспощадную.

Оркестр за стенкой захлебнулся вступлением и тут же сменился яростными криками болельщиков — мама переключила телевизор на какой-то спорт.

Только не подумайте, что Кешка лупит тех, кто в музыкальную школу бегает. С папочкой под мышкой. Нет, эти-то как раз не виноваты, их жалко даже. Это их родителям напели: — «Ах, у вашего мальчика слух, способности!» Вот они и попались, глупые уклейки… А потом — всё, на крючке. Попробуй, соскочи, сразу начнётся: — «А ты знаешь, за сколько мы тебе пианино купили?» Ну или ещё какая-нибудь глупость в этом роде. А уж если окажется, что талант — то всё. Труба!

Кешка тоже чуть не попался. Тогда он ещё в детский сад ходил — и к ним пришли эти самые способности проверять. У него слух какой-то там обнаружили особенный… Только это всё ерунда, чушь в клеточку! И слуха у него никакого нет, ясно!?

Тогда ещё у Кешки был друг. Настоящий.

А теперь — нет.

Папа, смеясь, называл их «сиамскими близнецами». Почему-то везде они оказывались вместе — ещё с детского сада. Кешка даже иногда думал про себя не «я», а «мы». Мы с Тигром. Нет, это не прозвище. Такое имя — Тигр.

Вообще в Кешкином дворе подобралась приличная компания: братья Мельники, Егорка Чижов, Прохор, мушкетёр Арсений… то есть это Кешка его так называл про себя, чем-то он был похож на мушкетёра. Но ни у кого не было такого друга, как Тигр. Все знали: если футбол, или в шпионов, или ещё во что — Кешка с Тигром в одной команде. Близнецы Мельники могут в разных, а эти — нет. «Нечётное, на два не делится» — шутил про них Арсений.

Кешка валялся на диване, ногами на спинке — и вспоминал: как, например, он болел, а Тигр запускал ему в форточку самолётики. То есть сначала все пускали, но потом надоело — шутка ли, попасть в форточку на втором этаже! А Тигр остался. И вечером самолётик, белый в клеточку, всё-таки опустился на Кешкин стол.

А ещё как-то Кешке к зубному надо было, и он не мог к Арсению на день рожденья пойти. И Тигр тогда тоже не пошёл! Сидел в этой дурацкой поликлинике, ждал Кешку. И потом они отправились к мушкетёру Арсению вместе, и Кешке нельзя было ничего есть, и Тигр тоже не ел. Даже торт!

А ещё… А ещё Тигр сказал, что Арсению нужно подарить мушкетёра. Ну, это раньше было — когда ему подарок выбирали на день рожденья.

— Давай знаешь чего? Мушкетёра ему такого купим, а?

Кешка засмеялся.

— Кеныч, ты что?! Ну, чего смешного? Я в книжном видел. Нормальный такой мушкетёр — я б такого хотел.

А Кешка просто никогда не говорил Тигру, что Арсений на мушкетёра похож. У папы такой рисунок на столе стоит — он сам рисовал, папа. В детстве. Мушкетёра этого. Вылитый Арсений! А Тигр-то откуда знает?!

В общем, они дружили уже лет сто. А потом Тигр пошел в музыкальную школу.

Сначала как будто ничего не случилось. Ну, занят человек — Кешка тоже был занят — шахматы по пятницам, и плавание дважды в неделю. Это понятно, это у всех так. Тигр перестал играть вечерами в футбол — и ладно, всё равно играл так себе. Тоже понятно — надо заниматься. Хотя не очень ясно, зачем еще заниматься, если и так торчишь в этой музыкальной школе с утра до вечера…

Тигр по-прежнему был другом. Хорошим другом. Иногда даже давал носить виолончель…

А потом солнечным апрельским днём случилась эта история с пушкарями.

II. Пушкари

Кешка тогда после шахмат пошёл не домой, а в парк, на дерево. Дерево было примечательное — Кешка почему-то считал, что это вяз. Садишься на толстый сук — спиной к стволу, лучше всякого кресла. И для сумки сучок, как вешалка. Будто нарочно. Мечта, а не место. А внизу, прямо под Кешкой, тропинка. По ней люди идут — прямо под его подошвами. И никому из них в голову не приходит вверх посмотреть. Так что Кешку никто ни разу не заметил.

Там можно было сидеть вдвоём, Кешка с Тигром нередко этим пользовались. Но в тот солнечный день Кешка был один. С книжкой. О, это была особенная книжка — с папиной полки. Дома была одна такая полка, с любимыми книжками папиного детства. Эти книжки строго-настрого запрещалось выносить из дома — после того, как «Таинственный остров» пропал неизвестно куда. Кешка здесь ни при чём, он тогда ещё маленький был. Но вот жирные пятна на «Карлсоне» — да, это Кешкиных рук дело. Ну и влетело же ему тогда! «И вообще — что за привычка дурацкая, за столом читать!» Хотя Кешка прекрасно видел, что папа и сам так читает — «вприкуску», как он говорит. Да ещё ночью! С бутербродами… вечно взрослым можно всякие прекрасные вещи, а детей почему-то гонят спать. Так вот, после пятна на «Карлсоне» папа запретил Кешке брать любые книги с этой полки. «Без моего письменного разрешения». А попробуй-ка получи это разрешение — тебе рано, говорит! Почему ещё рано?! Папа странный, конечно. Жалко ему, что ли? В общем, папина полка была очень высоко, под самым потолком. Кешка ставил пластмассовый ящик из под игрушек на табуретку и доставал. Потом другие книжки распределял, чтобы щели не оставалось. А то как зуб выбитый. Ну и потом добытую книгу в какую-нибудь суперобложку заворачивал. Получалось — он как будто читает про драконов там всяких, про динозавров… И ни разу ещё папа не поймал его! Правда, однажды ящик из-под игрушек предательски разъехался под ним и Кешка разбил губу. Но сейчас он нормально достаёт до полки, безо всякого ящика. Почти всю полку уже прочитал.

Так вот, на этот раз Кешка сидел на этом вязе с Жюлем Верном и бутербродом. Он раскрыл книгу и откусил кусок побольше. Впереди ожидались чудесные полчаса.

— Эй, слазь давай!

Этого только не хватало — пушкари! Они жили за школой, на улице Пушкина, и Кешкина компания вела с ними довольно вялую войну. Даже не дрались толком ни разу — так, кричали друг другу всякие гадости, писали ерунду на стенах. Вообще Кешка пушкарей не боялся. Он лениво перевернул страницу, даже не посмотрел вниз.

— Слезай! Это наше дерево!

А вот это уже неприятно — среди пушкарей оказался Герцель. Длинный нескладный парень, он немного косил на один глаз. Кешка никогда не мог понять, куда он смотрит. Лёшка Мельник говорил, что Герцель этот немного не в себе, псих.

Кешка захлопнул книгу.

— Чего вам надо, а? Я же первый пришёл, давайте, катитесь отсюда колбаской!

— Ты, что ли, не понял?! Слазь, а то за ноги стащим!

Опять Герцель. Действительно, псих — такой и вправду может за ноги…

— Нечестно — пятеро на одного, — засопел Кешка, упихивая книгу в сумку.

— Потому что наше дерево, — упрямо сказал какой-то малыш из пушкарей.

— А вот и всё равно наше, — пробормотал Кешка и спрыгнул вниз. Нечестно. Пушкари — так, мелкота, но вот Герцель… Этот оказался на голову выше, да и глаза какие-то сумасшедшие. Неожиданно он схватил Кешку за воротник и заорал прямо в ухо:

— Самый честный, типа, да? Значит, по-честному хочешь?! Ну-ну. Давай, приводи своих дурачков. Решим, чьё дерево. Давно пора, — одним глазом он смотрел как-то мимо Кешки, от этого было жутко. — Придёшь? Или слабо?

У Кешки вспыхнули уши.

— Ещё чего… Больно страшные, от горшка два вершка, — он старался не глядеть на Герцеля. — Давай через час, на этом же месте.

— Идёт, — сказал Герцель. — Скажи спасибо, что я такой сговорчивый.

И Кешка помчался. Страха не было. Он никогда ещё не дрался по-настоящему, так, только возился со своими же… Как это, интересно — по-настоящему!? Папа рассказывал — вот они дрались… «Нежное поколение», говорил он про Кешку. Ну-ну. Сейчас собрать всех — Тигра, обоих Мельников, здоровенного Прохора, мушкетёра Арсения, Егорку — ну, они им покажут! Они у них попляшут — эти пушкари недобитые…

Кешка с пылающими ушами влетел во двор. Пусто… Нет, не может быть! — он сначала даже не поверил. Помчался за дом, в соседний двор — пусто! В футбольной коробке — тишина… Куда же они делись, умерли, что ли, все?!

Кешка помчался по квартирам, собирать людей. Но где-то в животе уже шевелилось холодным червяком нехорошее предчувствие.

Так всё и оказалось — братья Мельники укатили к бабушке. Прохора дома заперли, наказали (сумасшедшая мамаша Прохорова — разве можно живого человека в доме запирать, а вдруг пожар?!). Арсений тоже выступил — они с классом пошли в цирк. Это же надо, в цирк!

К Егорке Кешка уже не пошёл. Толку от него, щуплого маленького очкарика… Он, конечно, отчаянный, только побьют его, да и всё. Кешка понял — к пушкарям пойдут они с Тигром. Вдвоём.

Только бы Тигр оказался дома…

А, так вот же он сам — выходит из подъезда!

Кешка бросился к нему:

— Ох, Тигр! А я уж испугался, что тебя нет… Никого нет! Как хорошо, что ты…Ты мне нужен ужасно! Пойдем! Знаешь…

Но Тигр перебил его:

— Я, Кеныч, не могу сейчас. У меня сольфеджио. Давай потом, ладно? Ты чего такой — случилось что?

Земля, всегда такая надежная, вдруг поплыла под Кешкиными ногами.

— Да нет, ничего не случилось… Ты иди на свое сольфеджио … Иди-иди!

— Кешка, ты чего?!

— А ничего! Ты иди, раз тебе так надо… Раз у тебя это, сольфеджио…

И Тигр обиделся. Развернулся и ушел со своей зеленой папочкой.

Если бы Кешка только объяснил ему… Но… Друг, называется! Он даже не стал ничего спрашивать! Он же сразу — сольфеджио! Ух, слово-то какое мерзкое. Что можно объяснить человеку, у которого — сольфеджио?!

А ведь должен был сразу понять, что да — случилось, что нужен, что… Ведь он раньше угадывал, всегда!! А тут — не понял. Ничего он не понял.

И как же раньше Кешка не замечал! Ведь это уже давно — Тигр-то уже как бы и не с ним! Всё из-за этой музыки своей. «Мне, Кеш, заниматься надо». Вечно ему — заниматься. Тоже, великий музыкант нашёлся. И даже на уроках — он не слышит Кешку, не замечает! Всё о музыке своей, наверно, думает. Не видит, что у них с Кешкой ответы не совпадают. Не совпадают!!

Весь вечер Кешка провёл на дереве, с Лёвкой Герцем. Он оказался очень даже ничего, этот Герцель — тоже растерял всех своих бойцов, пришёл один. Малышей разогнал по домам. Непонятное «Герцель» оказалось просто от фамилии, от Герца. Выпросил у Кешки «Капитана Немо» — книжки Лёвка любил, а мама ему не разрешала читать, из-за глаз. Ещё Лёвка рассказал, что у него отец — профессор, почему-то уехал в Голландию и там преподаёт математику. Но уж это он загнул, конечно. Лёшка Мельник говорил, что у Герцеля и отца-то никакого вообще нет.

Всё равно хороший парень оказался этот Лёвка Герц, хотя и сочиняет много. Здорово, что они подружились.

Только никто и никогда не заменит Кешке Тигра. Уж лучше бы Кешку сегодня побили…

Он шел к музыкальной школе. Уроки давно закончились. Огромные пустые окна, гулкая тишина. Кешка поднял с земли гладкий, ловкий булыжник.

Зазвенело, брызнуло фонтаном стекло. Кешка ждал — прибежит сторож, или завоет сигнализация, поднимется шум. Нет, ничего не случилось — в маленьком скверике рядом со школой ни души. В свете фонаря смотрела на Кешку из аккуратного черного треугольника тишина.

Легче не стало. Возле самого дома Кешка аккуратно наступил в лужу еще сухим левым ботинком, и, хлюпая, зашёл в подъезд.

III. Дедушка

А через неделю у Кешки был день рождения. Он так его ждал, так хотелось праздника! Но день почему-то оказался не праздничный, а самый обыкновенный, и Кешка ходил хмурый и злился непонятно на что.

Заскочил Тигр, подарил «Таинственный остров» в дурацкой обложке. Кешка рассказывал ему, конечно, эту историю с пропавшей папиной книгой. Выходит, Тигр запомнил! Кешка кивнул, подержал подарок в руках и равнодушно поставил на полку. Тигр всё понял и довольно быстро ушёл.

Были и другие ребята, Арсений всё пытался Кешку растормошить. Но Кешка засел в углу с Егоркой за шахматами, и даже с каким-то удовольствием впервые в жизни ему проиграл. Разошлись рано.

— Не заболел? Чего ты скучный такой? — спросила мама.

Кешка помотал головой — мол, и сам не знаю, праздник, а грустно.

— Взрослеешь, — вздохнул папа и потрепал Кешку по макушке.

А мама как-то странно посмотрела на него и вдруг спросила:

— Кешка, а ты помнишь дедушку Иннокентия Михалыча?

Помнит ли он! Да разве забудешь такого деда!!

Кешка родился, когда деду исполнилось шестьдесят — день в день. И тогда дедушка стал Иннокентием Михалычем-старшим, а Кешка — младшим, у них даже отчество совпало. Он был не родной Кешкин дед, какой-то мамин дядя. Но мама его очень любила, и Кешка тоже. Хотя они виделись очень давно, Кешка еще маленький был. Помнил, как дедушка учил его играть в шахматы. Особенные, дедушкины — вырезанные из какого-то необыкновенного дерева, и у каждой фигурки своё личико, даже у пешек. Кешке-маленькому очень нравилось складывать их специальным способом, чтобы ящичек закрывался. Дедушка показал один раз — и Кеша сразу запомнил, как надо. Ему тогда лет пять было… А потом Инокентий Михалыч уехал в Америку.

Кешка почти совсем не помнил его лица, только круглые очки и маленькую бороду, тоже круглую. Он ждал, что дед когда-нибудь вернётся. Что они познакомятся поближе. Но не дождался — Иннокентий Михалыч умер в Америке два года назад.

Неудивительно, что мама про него вспомнила. Ведь у него тоже сегодня день рождения!

Но почему же она так волнуется, и папа тоже?

— Так вот, Кеша, дедушка оставил тебе наследство. Ты знаешь, у него много было родственников. Но эту вещь он завещал именно тебе — Иннокентию Михайловичу-младшему, когда ему исполнится десять лет. Это большая ценность, ты её береги. Ну, вот — теперь она твоя!

Вот это да! Наследство из Америки… Ну и дедушка! Что же это могло бы быть? Неужели шахматы, волшебные живые шахматы?! Конечно! И они будут его, Кешкины, насовсем?! Вот это дед! Умница, догадался!

А папа уже раскрывал старый, потертый футляр очень странной формы… Кешка оторопел. Он даже не понял сначала, что это. «Это не шахматы, не шахматы» — тупо стучало у него в голове. А папа уже как-то неловко разворачивал из теплого шерстяного платка скрипку…

Кешка замер. Пересохло горло, руки и ноги сделались чужими, деревянными. Да этого просто быть не могло! Завернутый в одеяло уродец — ни ручек, ни ножек, — щурил на него щелочки-глазки: «Ага, попался!»

— Это очень дорогая вещь, сынок. Береги… Не знаю, почему дед выбрал именно тебя — может, потому, что вы с ним так похожи… Он сам играл на скрипке с десяти лет. А хочешь, научим и тебя? Пойдешь в музыкальную школу, вместе с Тигром, — как-то неуверенно предложила мама.

И тут Кешку снесло, прорвало, закрутило:

— Нет, нет, нет, нет! Нет! Нет! Не-е-е-ет! Никогда, никогда!

Он молнией вылетел из комнаты, заперся в ванной. И долго-долго глядел на воду, утекающую в чёрную пустоту. «Дедушка, дедушка, милый Иннокентий Михалыч-старший, и ты тоже! Как же ты мог?!»

* * *

Ни мама, ни папа о скрипке больше не заговаривали. Старинный футляр был сослан пылиться на шкаф, подальше от глаз.

С Тигром Кешка по-прежнему сидел за одной партой. Хотя они почти не разговаривали друг с другом. Как-то не о чём было говорить…

Однажды Тигр выступал на каком-то концерте, пригласил и Кешку. Пришлось соврать — голова болит, не пошёл. Тигр всё понял и на концерты больше не звал.

Зелёная итальянская тетрадь

1. Подарок старого мастера

— Вы звали меня, Учитель?

— Да, Винченцо, я рад тебе — садись.

Винченцо присел на край табурета, сложив на коленях свои большие руки — казалось, даже слишком большие для его скромного роста. В мастерской пахло смолой, рыбным клеем, и — самый лучший, волшебный запах! — деревом.

— Моё время приходит, Винченцо, — старый Мастер говорил тяжело, как человек, не привыкший к пустым разговорам. — Руки ещё служат, но зрение постепенно покидает меня. Этот инструмент, — он кивнул на кусок дерева, в котором лишь посвящённый мог разглядеть очертания будущей скрипки, — этот инструмент будет последним.

— Что вы, Учитель! — Винченцо вскочил было с места, но старый мастер жестом остановил его.

— Мне не нужна ни твоя учтивость, ни твоё сочувствие. Я говорю то, что знаю наверняка. Скоро налетят наследнички и растащат мастерскую до последней щепки. Что ж, они, пожалуй, не будут жить подаянием, — мастер усмехнулся. — Только ни один из моих сыновей не станет настоящим мастером. Джакомо, единственный, у кого есть руки — бездельник; а остальные так и не научились толком работать с деревом, разве что топором махать… Лучший мой ученик — ты, Винченцо, и я хотел бы подарить тебе кое-что.

— Мне не нужно подарков, Учитель! Я и так в неоплатном долгу перед вами…

— Не спеши отказываться. Узнай сперва, о чём речь. У меня осталось дерево — прекрасное, славное дерево, — старый мастер достал с верхней полки ладные еловые дощечки. Резонансная ель — тот редкий, единственный сорт, что идёт на верхнюю деку скрипки. Мастер щёлкнул по дереву — раздался лёгкий, звонкий стук.

— Хор ангелов! То, что нужно, — мастер удовлетворённо кивнул. — Отличное дерево, только сырое. Его нужно выдержать. Так что меня оно вряд ли дождётся. А жаль — выйдет отличный инструмент…

— Вы сделаете его, Учитель!

— Не горячись, Винченцо. Пусть это дерево будет моим свадебным подарком.

— Откуда вы знаете?!

— Я многое знаю, мой мальчик. И твоя скорая женитьба не секрет для меня. Что ж, я одобряю твой выбор… Только работай, работай как можно больше! Работай с умом и терпением, главное — не спеши. У тебя отличные руки, слух — великолепный, голова на месте… И ещё — никогда не жалей себя. Не береги — вкладывай в каждый инструмент своё сердце. …

Когда Винченцо возвращался домой, на небе уже зажглись первые звёзды. Прямо над его головой — созвездие Близнецов, две звезды: Кастор и Поллукс. Винченцо жадно вдохнул свежий, чуть морозный воздух и погладил под мешковиной драгоценный подарок — резонансную ель, особое скрипичное дерево. Жаль было старого мастера; но он прожил большую, славную жизнь. А у него, Винченцо, всё впереди! У него есть ремесло, которое прокормит его. А может быть, даже принесёт славу и богатство. Но главное — всего через неделю прекрасная Бьянка станет его женой! … Дерево, который он нёс домой, казался ему лёгким-лёгким, почти невесомым.

IV. Таня

В Кешкином классе появилась Таня Соловьёва. Просто Таня. Она вместе с Тигром училась в музыкальной школе, их и посадили за одну парту. И Кешке от Тигра осталось только утреннее «Привет!»

Тигр теперь всегда был с Таней. Нет, он не таскал за ней портфель и не провожал домой, но у них образовалось как будто тайное общество — они без конца болтали о какой-то своей ерунде. О какой-то страшной Бемолихе, о таинственном девятнадцатом классе. О том, в конце концов, как они ездили на фестиваль в Новгород. То ли в Нижний, то ли в простой, Кешка не разобрался. Одни, без родителей! И ещё поедут, летом. Ну и пусть себе едут! Больно надо. Кешка вон тоже, может, поедет. На олимпиаду какую-нибудь, по математике. Бывают же такие олимпиады, чтобы ехать куда-нибудь!

Он остался совсем один со своими книжками. Давно забросил и плавание, и шахматы. Валялся целыми днями на диване и читал, читал… Или, когда мама выгоняла на улицу, просто шатался по городу. Конечно, он по-прежнему дружил с братьями Мельниками, Арсением, Прохором и Егоркой. Но всё равно Кешка предпочитал болтаться по улицам в одиночестве. И на переменах сидеть на подоконнике одному. И поглядывать на «общество двух «Т», как он их про себя называл. И жалеть, что в этом обществе нет места для него, для Кешки!

И дело было не только в Тигре. Таня… Да нет, Таня как Таня. Просто она была хороший парень, Таня, это Кешка сразу понял.

А с Лёвкой Герцем Кешка почти перестал видеться. Герцель перешёл в другую школу. Между прочим, не просто так. Что-то он не поладил с одним учителем, говорили — Лёвка даже ударил его. Кешка сначала думал, что это ерунда — Герцель хотя и псих, но не до такой же степени! …Это Кешка так думал, пока этот самый учитель не начал вести у них математику.

Прозвище у него было так себе — Шуруп. Математику Кешка любил, а вот Шурупа этого… Шуруп, между прочим, тоже любил свой предмет, но, по собственному признанию, не выносил человеческую тупость. И под его тяжёлым взглядом многие даже толковые ребята терялись, переставали соображать. Тогда уж Шуруп не знал жалости…

Говорили, что Герцель ушёл именно из-за него. Что будто бы Шуруп его довёл до бешенства, и Герцель не сдержался — ткнул математика кулаком в подбородок. Вот и пришлось другую школу искать. Кешка поначалу не очень-то в это верил, а сам Герцель отмалчивался. Но после первых же уроков Кешка подумал, что он и сам бы ему заехал этому Шурупу. Причём с удовольствием. «Инквизитор какой-то», говорил про него Егорка Чижов.

Кстати, маленький Егорка был совсем не дурак. Он на олимпиаде по английскому третье место занял, на городской. Бабочек собирал, знал, как они по латыни называются. И с математикой у него было неплохо… До тех пор, пока не появился Шуруп. При одном его взгляде Егорка стекленел. Он полностью терял способность говорить, да и соображать, кажется, тоже.

В очередное октябрьское утро Шуруп вновь вызвал Егорку Чижова к доске. Егор, белый как крыло бабочки капустницы, на негнущихся ногах пошёл к доске. Шуруп рявкнул на него, и Егор начал писать какую-то полнейшую околесицу. Кешка даже за голову схватился. Как же он может такое — Егорка, умница, как же он не видит — знаки перепутал… А он, Кешка, сидит здесь, и ничего — совсем ничего не может сделать!

— Уникальная тупость! — наседал Шуруп, как бы ввинчивая свой длинный корявый палец в несчастного Егорку (Этому жесту Шуруп и был обязан своим прозвищем). — Ты же плюс от минуса отличить не можешь!

Егорка бросил писать. Сжал губы и крошил белыми пальцами мел. Очки у него запотели. А Шуруп не отставал:

— Запущенная форма кретинизма… Да таким, как ты, вообще не место в нормальной школе!

И тут Кешка не выдержал:

— Это вам не место в нашей школе!

Шуруп осёкся и уставился рыбьими глазами на класс:

— Кто…Кто сказал? — хрипло прорычал он.

Отступать было некуда.

— Я, — сказал Кешка громче и уверенней.

— Повтори!

Кешка посмотрел на трясущегося Егорку — и повторил внятно, отчётливо:

— Я сказал, что вам не место в нашей школе!

— Та-а-ак, приехали… — как-то прорычал Шуруп. Кешке сразу вдруг стало как-то холодно в животе. — Уж от кого не ожидал… Вон из класса, и без родителей чтобы я тебя больше не видел!

В звенящей тишине Кешка молча собрал свои вещи и пошёл к выходу. Чего теперь будет-то, а? Неужели выгонят из школы, как Герца? И вдруг он услышал негромкий голос Тигра:

— Я, наверное, тоже выйду. Потому что я с Кешкой полностью согласен!

За дверь они вышли вместе. «Тоже мне, герой! Примазывается…» — подумал было Кешка, и тут же понял, что Тигр, пожалуй, и вправду герой. Кешкиным родителям все можно объяснить, они поймут, а вот у Тигра… И никто не будет ни в чём разбираться. Нахамили учителю!

Да-а-а, а Тигру-то ведь достанется. Ему еще и трояк по математике светит в четверти… А он молодец! Не тюфяк какой-нибудь.

Они молчали, не глядя друг на друга. И тут из класса вылетела Таня!

— А ты-то чего, сумасшедшая?! — напустился на неё Тигр, но было видно, что он рад. — Ты же новенькая…

— Ну и пускай новенькая! А Вы чего скисли? Пойдём к директору!

— К-куда?! — не понял Кешка. — Это ты, наверное, ещё не знаешь нашего директора…

— Тем более! Вы хотите, чтобы Шуруп первым туда пришёл?! Вы чего, как в воду опущенные, вы же правильно всё сделали!

Кешка никогда ещё не был в кабинете Веры Леонтьевны. Братья Мельники когда-то загремели туда по серьёзному поводу — вылезли в окно по пожарной лестнице на крышу. Лёшка ещё ничего, а вот Петька с тех пор боялся Веры Леонтьевны, как огня.

Кешка трусил порядочно. Что они скажут, да и кто их станет слушать?!

Но говорить не пришлось, всё сказала Таня Соловьёва. И как сказала! «Унижает человеческое достоинство учеников; лексика, которую он использует…» — Тигр с Кешкой переглянулись: ну, Таня! Ничего себе — «лексика»!

Вера Леонтьевна сняла очки. И Кешка вдруг впервые подумал, что у неё, кажется, есть внук; и для него она не директор, а просто бабушка Вера…

— Да, молодые люди… Что же вы мне теперь предлагаете — просто взять и выгнать человека? И потом, думаете, так легко найти учителя?..

— Лучше вообще никакого учителя, чем такой, — неожиданно для самого себя брякнул Кешка. Тигр наступил ему на ногу и тут же заступился:

— А вот Кеша Марков у нас по математике самый лучший…

— Да знаю я вашего Кешу, — отмахнулась Вера Леонтьевна.

Неужели и правда знает?! Кешка поспешил добавить:

— Понимаете, у меня это любимый предмет. Мне же просто за математику обидно!

— А не слишком вы строги к нему, ребята? Он же замечательный специалист, у него даже научные труды опубликованы!

И тут Тигр опять угадал — сказал то, о чём Кешка давно думал:

— Он, понимаете, свою математику любит, а нас — терпеть не может!

— А Егора Чижова Вы тоже знаете? — спросила вдруг Таня.

— Конечно, — кивнула Вера Леонтьевна, — олимпиада по английскому языку, и ещё двери разбил в столовую!

Вот это да! Действительно — всё про всех знает! Правда, двери — это не он, это скорее им разбили.

— Так вот, он нашего Егора кретином обозвал! При всех! — вдруг выпалил Тигр.

Тут дверь скрипнула, и в кабинет ввалился сам Шуруп. Лицо у него было в красных пятнах. Но как только он увидел ребят, пятна вдруг перекрасились в белые, прямо как в мультиках.

— Значит, так? — сказал он каким-то не своим голосом.

— Выходит, так, — ответила Вера Леонтьевна, и попросила ребят подождать за дверью.

В коридоре Тигр вдруг прошептал:

— Получается, наябедничали?

— Да ты что, ты Егорку вспомни! А как он на Прохора вчера орал?! Правильно всё! — ответила Таня.

А Кешке вдруг стало как-то не по себе… Действительно, выходит — наябедничали…

Завершилась эта история вот как: Шуруп подал заявление об уходе. На ребят смотрели, как на героев. Вроде бы, победа! Только почему же у Кешки осталось такое чувство, будто съел гадость? И никак, никак не можешь избавиться от этого привкуса, чем не запивай… Шуруп, конечно, порядочная свинья и сам виноват. Но…

— Знаешь, — сказал как-то Тигр, — ведь ему тоже было плохо. Он ведь в школе… ну, не на своём месте был. Так что… Может, он теперь наукой займётся. Может, ему так лучше, ты как думаешь, Кеныч, а?

Выходит, он тоже переживает. И Кешка почувствовал, как между ними как будто протянулась тоненькая ниточка… И он не дышал, боялся слово лишнее сказать — только бы не порвалась!

Вечером после этого разговора Кешка достал, наконец, с полки «Таинственный остров» — подарок Тигра. Открыл посмотреть — и заглотил сразу же полкниги! Пока папа не выключил свет. А потом папа ещё посмотрел на обложку, покачал головой и вывинтил Кешкину лампочку. «Извини, брат, не доверяю — а ночью молодому организму хорошо бы спать!»

Кешка лежал в темноте и думал о Тигре. «Интересно, а он сейчас думает обо мне?»

V. Первый снег

Наступила зима. Наступила очень быстро, в один день. И день этот, первый зимний, оказался для Кешки особенным. Можно сказать, перетряхнул, перелопатил всю его предыдущую жизнь.

А он ведь с самого утра почувствовал — что-то произойдёт! Что-то очень важное, и, наверное, хорошее. Потому что выпал первый снег! И не просто выпал, а шёл, шёл, ещё и ещё, всё утро, до самого четвёртого урока! И было как-то удивительно тихо и хорошо, и светло. И все смотрели, смотрели в окно на белые пушистые хлопья — даже учителя. Всё вокруг становилось чистым и радостным. И Кешка чувствовал в себе эту тихую радость, и как будто ждал чуда. А радость была в животе, в голове, в ногах и всё росла и росла, и когда он шёл домой — она уже не помещалась внутри, рвалась наружу! И так хотелось сделать чего-нибудь этакое! Ну, хотя бы через скамейку перепрыгнуть…

И тут он увидел трубу. То есть сначала увидел просто огромную яму вместо дороги — опять что-то ремонтировали. И через яму — она, труба. Утром он торопился и не обратил на неё внимания — просто обошёл яму по проложенным в обход доскам. А сейчас заметил трубу — такую широкую, надёжную! То, что нужно!

И Кешка, весело размахивая портфелем, прыгнул на трубу и пошёл вперёд. Широкая, как спина бегемота. Абсолютно надёжная, если бы только … Если бы только не первый снег — предательски подтаивающий первый снег!

Кешка так и не понял, как соскользнула нога и на круглой, гладкой трубе оказалось не за что зацепиться. Он рухнул вниз, в липкую глину. Почти не ушибся — да и было неглубоко. Тонкая корочка льда проломилась, и Кешка был в луже — полные ботинки хлюпающей жижи…

«Вот тебе и чудо! Получи, пожалуйста» — мрачно подумал Кешка. Понесла же его нелёгкая на эту трубу дурацкую! Тоже мне, канатоходец Тибул… Ладно, теперь надо как-то выбираться отсюда наверх. Хорошо еще, никто не видел!

— Кеш, это ты? Ну ты даёшь!

Этого еще не хватало! Наверху стояла Таня и смотрела на него хохочущими глазами.

— Очень смешно, да?

— Очень! — Таня засмеялась, и протянула руку. — Давай, выбирайся скорее!

— Красиво я летел, да?

— Как в кино! Ладно, хватит дурака валять — руку давай!

— Не надо, испачкаешься, — смутился Кешка.

— Давай-давай, потом отмою. Ты зачем же сюда лез, канатоходец Тибул, а?

Кешка вздрогнул. Этого… Этого просто не могло быть! Вот тебе и Таня… Канатоходец Тибул. Раньше так угадывал только Тигр.

— Ну, вылезай скорее! Да у тебя же все ноги мокрые — как ты домой пойдёшь, заболеешь ведь!

— Н-не заболею, — сказал Кешка, и почувствовал, как начинает стучать зубами.

— Вот что: пойдём ко мне! — вдруг решительно сказала Таня.

— К-как к тебе? Это в т-таком-то виде?!

— Пойдём скорее, я живу здесь, прямо в этом доме, — и Таня потащила его к своему подъезду. — Вот, уже наше парадное!

Кешка с удивлением стал вспоминать, где он мог слышать такое — «парадное» вместо подъезда. Ведь никто так не говорит! Кажется, читал где-то… Или слышал от дедушки. Ну конечно, от дедушки, Иннокентия Михалыча.

А подъезд и вправду оказался парадным. Дом — старый, с высоченными потолками. Просторная лестница с чугунными перилами, на окнах — витые решётки.

— Только знаешь, у меня папа строгий очень. Ты с ним поздоровайся обязательно, не забудь! — И Танин голос эхом прокатился по пролётам лестницы.

— Что ты, в самом деле… За дурачка меня какого-то принимаешь. Слушай, а может, не надо? Я почти согрелся уже!

— Это ты моего папу испугался, да? — и Таня, не дав ему опомниться, нажала кнопку звонка.

Дверь открылась. И Кешка действительно забыл поздороваться. Он вообще обо всём на свете забыл.

VI. Профессор

Потому что на пороге перед ним стоял дедушка. Самый настоящий дедушка Инокентий Михалыч. Живой и здоровый. Небольшого роста, в круглых очках. И взгляд, кажется, такой же. Только борода не седая, а черно-рыжая…

— Папа, это Кеша Марков, — сказала Таня, и довольно ощутимо пихнула Кешку в бок.

— О! Кеша! — дедушка — недедушка покачал головой. — Я сражён и очарован вашим внешним видом, юноша! Как вам это удалось?!

А чумазый Кешка всё стоял, как истукан, и не мог вымолвить ни слова.

— Ну что ты, пап, честное слово, — заступилась за Кешку Таня, — вот, упал человек… Между прочим, папа, Кеша — друг Тиграна Каспаряна.

И она выразительно посмотрела на Кешку. Но он не заметил её взгляда. У него вдруг что-то тихонько запело внутри от Таниных слов. Как будто тронули серебряную струну. Откуда Таня могла узнать, что он — друг Тиграна?! Получается, Тигр сам ей сказал, что они — друзья?!

— Ну что же, проходи, друг Тиграна Каспаряна. А меня зовут Михаил Соломонович, — и Танин папа протянул ему руку. Такую как будто знакомую руку!

— Здравствуйте, — опомнился, наконец, Кешка и вытер свою грязную ладонь о штаны. И она от этого, кажется, стала еще грязнее…

Михаил Соломонович ещё раз усмехнулся и покачал головой. Но руку Кешкину пожал.

— А Вы… Вы откуда Тигра знаете?

— Тигран — фигура заметная. Интересный молодой виолончелист.

«Ого! А Тигр-то, оказывается…» — подумал Кешка. И ещё подумал, что «молодым виолончелистом» гораздо приятнее быть, чем просто «молодым человеком».

— Давай-ка, герой, скорее в ванную, и сушиться. Танюша, чаю сообразишь сама, отогревай своего гостя. Только учтите: ко мне сейчас студент придёт, и чтобы я вас не видел и не слышал!

Кешка умылся и теперь растерянно стоял в коридоре. Он чувствовал себя нелепо, глупо. В своих чудесных штанах, с которых кусками начала отваливаться грязь, он просто не мог зайти в комнату!

А в Таниной комнате стояло пианино. Ну да, ведь она занимается музыкой… И вообще — в этом доме с парадным подъездом, таинственными лестницами и лепниной на потолке обязательно должно быть пианино. А Кешки в грязных штанах здесь быть не должно! Что же ему, так и стоять здесь, в прихожей?

Помощь неожиданно пришла от Михаила Соломоновича. Он протянул Кешке чистые джинсы, рубашку и даже носки.

— Держи, страдалец! Должно подойти. От Петьки моего осталось…

Кешка никогда в жизни не надевал чужих вещей. Разве что старую мамину куртку на даче, но чтобы рубашку… Он переоделся в ванной, и с удивлением обнаружил, что ему даже приятно влезть в одежду неизвестного Петьки — видимо, Таниного брата. Вещи были основательно поношенные, но чистые, глаженые — видимо, давно уже лежали в каком-то шкафу.

Из чайника уютно поднимался пар. Таня отнесла его в комнату.

— А этот Петька — он твой брат? — спросил Кешка на всякий случай, просто чтобы не молчать.

— Нет, не брат. Это ученик папин такой… был… Он у нас жил, долго, лет пять, наверное…

— Как это — был? — испугался Кешка.

— Да он и сейчас есть, — успокоила его Таня. — Просто уехал. Уехал дальше учиться, в Америку.

«Далась им эта Америка», — подумал Кешка, вспомнив дедушку. И тут же представил, как они могли бы там встретиться — дедушка Иннокентий Михалыч и этот Петька… Интересно, а какой же это такой учитель — студенты к нему домой ходят, даже живут у него! Почему-то вспомнились восточные единоборства: ушу, каратэ, Учитель… Именно Учитель, с большой буквы! …Только вот Михаил Соломонович меньше всего похож на каратиста…

Тут Кешка услышал звонок в дверь, и затем весёлый мужской голос: «Здравствуйте, профессор!»

Кешка поперхнулся чаем:

— Ого, профессор!

— Да нет, — засмеялась Таня, — просто это Сашка пришёл, он так всегда шутит.

Ничего себе — Сашка! По голосу — взрослый дядька. Значит, студент. Наверное, Михаил Соломоныч всё-таки в университете преподаёт. И Кешка не выдержал, спросил, наконец, у Тани:

— А твой папа — он учитель чего? Чему он учит?

Таня опять засмеялась.

— А это сейчас узнаешь!

Вот ещё загадки! Почему сразу нельзя сказать?

Всё это было таинственно и ни на что не похоже. Волшебный дом, Таня Соловьёва, пианино, Петька, который здесь жил непонятно почему… Таня взрослого человека называет «Сашка». И главное — этот удивительный Михаил Соломонович, профессор непонятно чего, который совсем-совсем почти дедушка Иннокентий Михалыч! И даже говорит так же! И почему Таня сразу не сказала…

Тут и раздался этот звук. Первый звук…

Кешка вздрогнул. Он пока ещё не понял, что это — но почему-то отчётливо вспомнил, с каким звоном лопнуло стекло тогда, в музыкальной школе.

Второй звук, третий, и, наконец, четвёртый.

Кешка замер и закрыл глаза.

Ему показалось, что вся его жизнь — с того самого разбитого окна до сегодняшнего дня, со всей его дурацкой войной против музыки и глупой обидой на Тигра — вся его, Кешкина, жизнь с таким же звоном посыпалась, разлетелась на тысячи осколков… Вся его защита от музыки, которую он так старательно возводил кирпичик к кирпичику — вся она рухнула от одного прикосновения к струне…

А ведь это была ещё не музыка. Это просто настраивали скрипку.

Кешка даже не удивился. Всё правильно: дедушка — учитель скрипки…

— Кеш, ты чего, а, Кеша? — он на секунду опомнился и увидел Танины испуганные глаза. — Тебе не плохо?

Кешка мотнул головой, мол, всё в порядке — что-то в горле мешало говорить, голос не слушался.

— Ты садись лучше сюда, — и Таня заботливо усадила его на диван, — здесь лучше слышно. Я всё время здесь слушаю — вот так, сюда ухом!

Он послушно прислонился головой к стене.

— Грейся, — улыбнулась Таня, набросила на него зелёный плед и сунула в руки горячую чашку.

На чашке был рыцарь в доспехах, а в чае медленно кружилось лимонное солнышко.

И тут началась музыка.

…Это было даже нечестно, вот так, без предупреждения… Он был не готов — не успел выставить копьё, опустить забрало! Лишь успел удивиться, что никогда прежде не видел своего врага в лицо — вернее, никогда не слышал.

Ведь оказалось, что концерты по телевизору и неприветливые портреты композиторов в школьном кабинете музыки — это всё не то. Вернее, это вообще ничего!

Выходит, он никогда раньше и не слышал музыки. Чтобы вот так, просто скрипка — и просто за стенкой. И чтобы просто дедушка…

Это потом он понял, что играл на скрипке совсем не Михаил Соломонович, а смешной его студент Сашка Волков. А тогда Кешка об этом не думал. Он вообще ни о чём не думал — как будто кто-то подошёл к нему, взял за руку и повёл за собой. И Кешка пошёл. Пошёл без оглядки, не думая — на край света, в огонь и воду! И идти ему было хорошо.

Кешка очнулся, когда за студентом Сашкой хлопнула дверь. Он увидел у себя в руках остывшую чашку. Таня сидела за столом, грызла ручку и, кажется, не обращая на него никакого внимания.

Кешка громко отхлебнул остывший чай. Таня подняла голову:

— Ну что, согрелся?

Кешка кивнул и сказал, разглядывая чашку:

— Тевтонский рыцарь восемнадцатого века…

— Ух ты, а я не знала никогда…

Кешка испугался, что Таня сейчас заговорит о музыке. Спросит что-нибудь вроде этого: — «Ну что, понравилось?»

Но она не спросила.

Пора было собираться домой.

Пока Кешка в прихожей натягивал куртку, опять вышел Михаил Соломонович:

— А обувь твоя, брат, не высохла ещё. Могу только свои предложить — я тебе и носки шерстяные дам, доковыляешь как-нибудь, всё лучше, чем в мокрых!

Он протянул Кешке кроссовки размера этак сорок третьего. И Кешка поразился — как этот человек, скрипач, Учитель — может думать о каких-то Кешкиных мокрых ботинках!

Таня вышла его проводить на лестницу.

— Кеш… А это, значит, неправда? Мне Тигр говорил про тебя… Говорил — ты музыку не любишь….

— Это правда, — упрямо ответил Кешка, и добавил не очень твёрдо: — Музыку я не люблю.

И помчался вниз по лестнице, не дожидаясь лифта, чтобы не думать — зачем он так сказал?

На улице уже стемнело. Снег растаял. Кешка, загребая носками огромных кроссовок, шёл домой и думал — как бы ему хотелось вернуться в этот дом, подняться по этой лестнице! Увидеть этого человека. И услышать это…

Яростно заскрежетали тормоза. Кешку ослепили фары небольшого грузовичка — в каком-то полуметре от его, Кешкиного, носа.

— Жить надоело?! — заорал на него шофёр, открыв дверцу машины. — Думаешь, мама ещё раз родит такого?!

Кешка вжал голову в плечи и поспешно перебежал на другую сторону улицы. Вдруг он поймал у себя на лице улыбку. Довольно глупую, кстати, улыбку.

Нет, жить не надоело. Как раз наоборот — именно сейчас ему очень хотелось жить!

Зелёная итальянская тетрадь

2. В мастерской

В собственной мастерской Винченцо царил всё тот же запах: смолы, рыбьего клея, льняного масла, и — самый лучший, любимейший из запахов! — свежего дерева. Под потолком на струне висели инструменты, какие-то — в разобранном виде, другие — полностью готовы. Винченцо постучал по будущей деке — скрипкиному животу, наклонился ухом. Эту скрипку Винченцо делает для Джованни, сына аптекаря. Мальчишке всего тринадцать, но из него, пожалуй, выйдет толк!

Сегодня Винченцо исполнилось сорок лет. Доволен ли он своей жизнью? Пожалуй, что да. У него есть ремесло; и он всегда делал свою работу на совесть. Большого богатства он не нажил — но, по крайней мере, не приходится ночевать на улице и думать о куске хлеба. Вот сейчас за окном — дождь и ветер, а он, Винченцо, сидит у тёплого очага. И ждёт его сегодня добрый ужин. Пожалуй, он заслужил сегодня и стаканчик вина за своё здоровье.

Да, Винченцо встретит свой день рождения в одиночестве. Есть ли у него друзья? Нет — он один; хотя, разве что, Джироламо… Да, органист из церкви святого Фомы — он, пожалуй, может считаться другом.

Джироламо — вот кто не страдает от одиночества! У него большая, шумная семья — от неё музыкант изредка сбегает к Винченцо: посидеть в тишине. Он моложе на десяток лет, но с годами разница в возрасте почти стёрлась. В юности Джироламо мечтал о карьере скрипичного мастера. Винченцо не учил его — просто позволял сидеть в мастерской и смотреть, иногда помогать по мелочам. Руки у парня были на редкость неловкие, неуклюжие — сколько раз он резал себе пальцы! Но как только в эти руки попадал готовый музыкальный инструмент — тут-то Джироламо словно преображался. Он был словно создан для музыки: мастерски владел всеми струнными инструментами, а так же гобоем; но лучше всего, пожалуй, играл на органе. И как только ему досталось место в церкви, он, по совету Винченцо, не стал бегать от судьбы. Он служил органистом вот уже одиннадцать лет; обзавёлся семьёй, которая всё растёт с каждым годом. Не так уж и часто он забегал к Винченцо: они обменивались парой фраз, иногда пропускали стаканчик вина. Джироламо пробовал новые инструменты. Но чаще всего он молча наблюдал, как Винченцо работает. Совсем как прежде. Да, пожалуй, он единственный, кого Винченцо мог бы назвать другом…

Что-то он отвлёкся от работы. Винченцо постучал по деке ещё раз и улыбнулся про себя. «Уже начинает быть на что-то похоже…»

Для обычного человека этот стук ничего не значит. Да что обычный человек — даже господин капельмейстер не услышит никакого тона, не отличит «соль» от «фа-диез»! Винченцо тоже не сразу научился слышать дерево. Простукивал столы, табуретки, лодки на пристани… Постепенно слух его развился: он различал ноты даже в стуке каблуков.

Но скрипка — не деревянный башмак. И для Винченцо звук этот — не просто «соль» или «фа», это голос ангела! И он, Винченцо, должен выстроить ангельский хор. Гибким лезвием — циклей — мастер снимает слой дерева, не толще крыла бабочки. Цвик, цик — поёт цикля. Тук, тук — чуть изменилась толщина дерева, изменился и звук. В разных частях деки — разные голоса; звук должен отличаться. Цик, цвик — чтобы каждый ангел занял своё место. Когда зазвенит струна — он ответит ей, и скрипка запоёт!

Винченцо погладил деку. Она уже совсем почти как настоящая скрипка, только белая, без лака. Единственно верной, удивительно совершенной формы. По бокам — узкие резонаторные отверстия в виде буквы «f». Они так и называются — эфы. Мастер простучал деку ещё раз — да, все ангелы заняли свои места; завтра он проверит её ещё раз, на свежее ухо. И уже можно собирать скрипку: соединить нижнюю деку — дно, обечайки — бока, и вот эту деку, верхнюю. Шейка и головка уже готовы. Винченцо взял их в руки. Надо же, сколько красоты заключено в математической точности! Завиток головки — абсолютная логарифмическая спираль; форма корпуса скрипки подчинена законам акустики.

Винченцо отложил работу, перевёл взгляд к окну. Он никогда не экспериментировал с формой инструмента; работал по лекалам старого мастера. Если есть форма, проверенная временем — к чему эти новшества? Лишь выскочка Страдивари пытался найти свою, лучшую форму скрипки. Что ж, он выиграл — его инструменты великолепны. Но Антонио — гений; такие, как он, рождаются раз в сто лет. А может, и никогда…

Да, Винченцо не достиг славы Антонио Страдивари или Николо Амати. Или Гварнери, великого мастера Гварнери по прозвищу Дель Джезу. Эти трое — самые-самые. Амати, Страдивари, Гварнери.

А вот ещё — господин капельмейстер принёс свою скрипку в ремонт. Это она, красавица, висит на струне под потолком. Работы Франческо Руджери, знаменитого ученика Амати. Да, вот это настоящая скрипка! Винченцо снял её со струны и неловко провёл смычком по струнам. Жаль, что он так и не научился играть как следует. Завтра забежит аптекарский Джованни, надо будет попросить его. Винченцо измерил Руджери со всех сторон, осмотрел до мелочей — отличная работа. Но как будто кроме точного расчёта и виртуозного исполнения в ней есть что-то ещё… Что? Наверное, прав был старый учитель — нужно в каждую скрипку вкладывать всё своё сердце. А он, Винченцо? Отдаёт ли он сердце? Да есть ли оно у него?

Или он похоронил его тогда, девятнадцать лет назад, вместе с женой своей — прекрасной Бьянкой? В страшной лихорадке сгорела она спустя лишь два месяца после свадьбы. Сам Винченцо провёл в жару, без памяти, долгие дни. Но молодой организм всё же справился с болезнью. Долго не мог понять он — как ему жить теперь, да и зачем? Но тут подвернулся заказ на ремонт инструмента; затем другой — и Винченцо с головой ушёл в работу. С головой, но не сердцем…Со временем боль не то чтобы утихла, просто заледенела — и маленький остроугольный кусочек льда поселился в его груди…

Что-то он совсем раскис сегодня. Ни к чему эта болтовня о сердце, о душе — он делает свою работу; и ему не стыдно за неё. Его инструменты — крепкие, звучные, здоровые скрипки, альты, виолончели. Violino, viola, violoncello. Точный глаз и верная рука никогда не подводили его. Сердце? Что такое — вложить сердце? Руджери — он вкладывал сердце? Ведь не вырвал же он, на самом деле, своё сердце из груди, да и сколько бы понадобилось ему сердец! Чем же отличаются инструменты его, Винченцо, от скрипок великих мастеров? И так ли уж велико это отличие?

Признаться, в молодости он позволил себе одну шутку; не так чтобы очень безобидную. Свой инструмент он подписал фамилией «Гварнери». Не того самого, великого — Дель Джезу, но всё же — мастера из семьи Гварнери. Покупатель быстро нашёлся; и уплатил положенную сумму, не моргнув глазом! Больше таких фокусов Винченцо не повторял — те деньги помогли ему окончательно встать на ноги, да и самолюбие его было удовлетворено.

Мастер отвернулся к окну. В стекло барабанил дождь и билась ветка маслины. Потом он резко обернулся и как бы невзначай бросил взгляд на стену с инструментами. И всё же: почему из десятка других глаз безошибочно выбирает Руджери? Сделать бы такую скрипку! Хотя бы одну за всю жизнь…

В окно постучали. Винченцо выглянул на улицу и различил в тумане дождевых капель две незнакомые фигуры.

VII. Итальянец

Дверной звонок неуверенно звякнул и замолк. Михаил Соломонович поспешил открыть и удивился, увидев вчерашнего смешного мальчишку.

— Здравствуйте, молодой человек! А вот Тани сейчас нет, она в школе… Стоп — а ведь вы там должны быть, если я не ошибаюсь?

Кешка помотал головой.

— Я не к Тане, Михаил Соломоныч, — почему-то голос плохо слушался, — я к вам.

И только сейчас Михаил Соломонович увидел у него в руках потрёпанный футляр.

— У тебя, никак, скрипка? Заходи-заходи, конечно… А откуда у тебя?..

— Это мне в наследство досталась, от дедушки. А я даже не знаю — она хорошая или так… Вы не посмотрите, а?

— Ну что ж, наследный принц, раздевайся, проходи — посмотрим, конечно. Так-та-ак, интересно…

По его лицу Кешке показалось, что не так-то ему и интересно.

Но когда Танин папа раскрыл футляр и развернул шерстяной платок, то он как-то изменился в лице. Кешка даже испугался. Он тоже заглянул в футляр — лопнувшая струна дрожала пружинкой, какая-то дощечка валялась рядом… Кешка побледнел.

— А это можно починить?

— Что починить? — поднял голову Михаил Соломонович и посмотрел на него так, будто впервые увидел. — А, это… Это ерунда — струны сейчас поставим, это мелочи, инструмент в отличном состоянии, — и он зачем-то постучал по скрипке сгибом указательного пальца. Прислушался и постучал ещё, в другом месте. Снял очки.

— Откуда, говоришь, у тебя этот инструмент?

— От дедушки, в наследство…

— А-а, ну да, да. Наследный принц… Похоже, итальянец.

— Дедушка-то? Да нет, он в Америку уехал, но он наш, русский!

Михаил Соломоныч улыбнулся.

— Я не про дедушку, я про скрипку. Так говорят — не «итальянская скрипка», а итальянец: значит, инструмент сделал итальянский мастер. Ну, они как живые, понимаешь? У меня вот француз, тоже очень хороший, ещё немец — этот попроще, — он кивнул в сторону шкафа, там на верхней полке лежал футляр, такой же, как у Кешки. — А итальянцы — что говорить, аристократия. Голубая кровь. Кремонская школа… Слышал, наверное — Страдивари, Гварнери, Амати?

Кешка кивнул — кажется, читал что-то такое.

— Вот, — продолжал рассказывать Михаил Соломоныч, — у тебя, конечно, не Страдивари, но всё равно очень, очень хороший инструмент. — Он встал, взял фонарик и зачем-то посветил внутрь скрипки. — Ничего… Здесь обычно мастера ставят клеймо, а у тебя пусто. Но хороший эксперт может определить мастера и без подписи. Безусловно, инструмент настоящий. Я даже и не думал, что у нас в городе бывает такое… А кто, говоришь, у тебя дедушка?

— Иннокентий Михалыч, — Кешка совсем растерялся.

— Ах, это от него тебе имя такое досталось красивое? Иннокентий… Не помню, не помню такого… Он скрипач?

— Я даже не знаю. Я его видел всего несколько раз… Он, говорят, играл на скрипке, но работа у него другая была, кажется…

— Вот что я тебе скажу, братец. Ты кому попало скрипку не продавай — обязательно к мастеру нужно обратиться, к скрипичному. Лучше в Москве. Я тебе дам адрес, позвоню сам — как бы не надули тебя… И не торопись. И лучше бы даже я с тобой вместе съездил, что ли…

— Михаил Соломоныч, — Кешка почему-то смущался попросить. — А вы можете… ну, поиграть на ней. Сейчас прямо, а?

— Если позволишь — сочту за честь, — Михаил Соломонович улыбнулся. — Где-то у меня был комплект струн…

Кешка почувствовал, что внутри у него тоже как будто струны — и они натягиваются всё сильней.

Михаил Соломонович, как фокусник, ловко вставил струну в специальную дырочку, стал крутить чёрные винты в головке скрипки — колки. Ущипнул большим пальцем струну — звук был смешной, какой-то ползущий. Прислушался, покрутил ещё. И ещё немного — а вот теперь, кажется, доволен — скрипка настроена, порядок. Неторопливо натёр канифолью смычок. Кешка ждал. Даже, кажется, перестал дышать.

На этот раз музыка поразила его не так, как впервые. Может быть, потому, что он готовился, ждал чего-то особенного… Чуда. Но всё равно было очень, очень красиво. Михаил Соломонович играл, отвернувшись к окну — он, казалось, и забыл про него, про Кешку…

В его музыке была какая-то особая красота, и строгость. И сила. Кешка и не подозревал, что в таком хрупком инструменте может жить такой сильный звук!

И сразу же — тонкость и нежность. И — тепло. Кешке вдруг стало обидно, что он не может понимать музыку так, как, например, Тигр или Таня. Ведь там, наверное, что-то такое, такое…

Вот человек — водит смычком по струнам, и пальцами ещё что-то там нажимает. И всё. И это — всю жизнь! Всю свою жизнь человек водит смычком по струнам. И ничего ему больше не нужно! Неужели можно так жить — одной красотой? Особенной, невысказанной красотой? И нежностью, и силой. Словами не скажешь, а вот так — можно…

Кешка вдруг понял, что музыка сейчас кончится. И он уйдёт домой. И никогда не вернётся. Как же так? Неужели он больше никогда такого не услышит?..

Михаил Соломонович опустил смычок.

— Ну, держи, наследный принц… Спасибо. Действительно, чудо какое… Береги.

Хороший, хороший инструмент. Настоящий, — он вздохнул. — У меня тоже был итальянец. Удивительный инструмент работы мастера Руджери. Хотя твой, по-моему, не хуже. Что-то общее у них есть. Да, очень похожие инструменты, дерево такое же, и лак…Только мой Руджери звонче был, очень яркий, сольный. У тебя инструмент чуть поменьше, и звук, мягче, матовый, — и он с явным сожалением стал укладывать скрипку обратно в футляр. — Камерный инструмент, для небольших залов. Но очень, очень — исключительно хороший!

— А где он сейчас, ваш Руджери? — спросил Кешка.

Михаил Соломонович улыбнулся, вздохнул:

— Улетел от меня в далёкие края. Большому кораблю — большое плаванье… Мне, знаешь, не так уж он сейчас и нужен. Играю мало. Мне и француза моего вполне хватает. Он у меня умница, — Михаил Соломонович засмеялся. — А скрипку свою береги. Продавать не торопись, а если будет нужда — обращайся, помогу… Я бы сам купил, да, боюсь, не по карману, — он развёл руками и смущённо улыбнулся.

Что же это он — всё продавать и продавать?.. Как будто Кешка за деньгами пришёл.

Надо было уходить, Кешка уже надел пальто… и, наконец, решился — словно нырнул головой в воду.

— Я, Михаил Соломоныч, не хочу ничего продавать. Михаил Соломоныч! А вы могли бы … вы могли бы меня научить? Ну, играть…

Михаил Соломонович очень внимательно посмотрел на Кешку. Ответил не сразу.

— Ах, вот ты о чём… А я решил — раз наследство, значит, вопрос финансовый. Извини, брат, не разобрался. Так-та-ак… Что ж, можно, конечно, начать учиться. Поздновато, конечно, ну да ничего. Только я ведь не занимаюсь с маленькими… — он виновато посмотрел на Кешку — Я, конечно, не в том смысле, что ты маленький. У меня же училище, все студенты закончили музыкальную школу. Один, правда, Петька такой был — с одиннадцати лет. Но он уже очень много чего умел… Я, понимаешь, не учу с самого начала. Просто не умею. Мы, пожалуй, вот как можем поступить: я позвоню одной своей знакомой. Она в музыкальной школе преподаёт, — тут он заметил, как Кешка сжался, — ты, наверное, в школу не очень хочешь? Можешь у неё дома заниматься, она здесь живёт неподалёку. Человек прекрасный, и учит очень хорошо, — а там, чем чёрт не шутит, будут успехи — может, и пойдёшь дальше, в училище — тут уж, конечно, я тебя к себе в класс возьму с удовольствием…

Кешка уже не слушал.

— Спасибо, Михаил Соломоныч, не надо. Это я так ляпнул, не подумав, мне не нужно. Не нужно! Я… В общем, спасибо, до свиданья!

Кешка летел по лестнице через две ступеньки. А чего он хотел?! Чтобы ему сказали — пожалуйста, Кешенька, только приходи, родной — я тебя жду-не дождусь?! Да кто он ему такой?! Просто Танин одноклассник — такой же, как Егорка или толстый Прохоров. Вот Тигр — нет, Тигр — другое дело: «талантливый молодой виолончелист». А Кешка… с чего он взял, что кому-то есть какое-то дело до того, что происходит в его бестолковой башке и дурацком глупом сердце?!

Перед дверью на улицу Кешка остановился отдышаться. И почувствовал, что сейчас заплачет. Нет, не заплачет! Не дождётесь! Он поднял голову повыше, чтобы не дать слезам выкатиться из глаз.

Сверху кто-то бегом нёсся по лестнице, наверное, какой-то мальчишка — легко скакал через ступеньки, гулять бежит, наверное… Кешка спрятался под лестницу.

К двери вдруг выскочил Михаил Соломонович. Потерял тапочку и смешно запрыгал на одной ноге. Оглянулся растерянно и заметил Кешку. Тот не успел придумать, что сказать и как справиться со своим лицом, только хлюпнул носом.

А Михаил Соломонович вдруг шагнул к нему, посмотрел прямо в глаза и сказал:

— Кеша, слушай, ты прости меня. Я же поначалу не понял ничего.

Кешка совсем растерялся. Как-то странно — взрослый человек, извиняется — а сам вроде бы ни в чём и не виноват…

— Ты, знаешь, тоже хорош, — добавил он. — Сказал бы сразу, как есть — а то «наследство, дедушка»… Поди разберись. Знаешь, Кеша, я подумал — по вторникам я в общем-то бываю свободен. Ближе к вечеру, после пяти. Так что приходи, попробуем…Подойдёт?

Вот тут Кешка не сдержался — слёзы выкатились наружу.

— Ну что ты, в самом деле… Пойдём наверх, поговорим — а то у меня дверь нараспашку.

Кешка летел домой, как на крыльях. Они договорились заниматься каждый вторник, раз в неделю. Он заранее представлял, как Михаил Соломонович удивится — какой он, Кешка, способный. И умный. И трудолюбивый. Куда там этому его Петьке!

И Кешка будет играть на скрипке. Будет, музыкантом, как Тигр. И Таня… И Таня, конечно, тоже.

Вдруг Кешка вспомнил, что Тигра не было в школе уже третий день. У него, кажется, ухо болит. А это ведь, наверное, не здорово — больные уши. Дома сидит, один… Кешка вдруг неожиданно понял, что нужно делать.

Прибежал домой, откусил горбушку батона, запил кефиром прямо из пакета. Потом, жуя, выдрал из старой тетради лист и сложил самолётик. И, накинув пальто на одно плечо, без шапки выскочил на улицу.

Тигр жил на третьем этаже. Форточка открыта — отлично, всё сходится. Кешка взобрался на спинку скамейки, одной рукой держась за дерево. Конечно, третий этаж… Дохлый номер — но хотя бы попробовать! Кешка вспомнил, как папа учил его бросать мяч в баскетбольную корзину — нужно закрыть глаза и представить: вот ты бросаешь мяч, вот он летит — и попадает!

Он закрыл глаза и представил, как самолётик влетает в форточку.

Потом поднял руку и очень мягко, несильно запустил его. Белый самолёт взмыл вверх, почему-то очень высоко, даже слишком. И над самым окном вдруг резко зарылся носом.

И чисто нырнул прямо в самую форточку, даже не задев раму.

Зелёная итальянская тетрадь

3. Два брата

В окно постучали. Винченцо выглянул на улицу — под дождём стояли два каких-то оборванца. В другое время он, наверное, бросил бы им монету да и захлопнул окно. Но то ли его размышления о душе и сердце, то ли ненастье тому причиной, но мастер решил пустить бродяг в дом — хотя бы на пару минут!

— Чего нужно? — грубо спросил он, пытаясь своей суровостью сгладить неожиданный приступ великодушия.

— Простите, синьор — нам сказали, вы можете помочь, — откликнулся старший из бродяг, тот, что был с небольшой рыжей бородой. Винченцо успел заметить, что он сильно хромает. — У нас несчастье — мы попали под копыта лошади…

— Сожалею, — пожал плечами Винченцо, — но вы ошиблись: я не лекарь!

— Вы — лекарь, — вымолвил вдруг второй, младший. Винченцо вздрогнул — так странно звенел его голос, будто стеклянный. Он был очень молод — совсем мальчишка; смотрел прямо и дерзко. Винченцо не понравился этот взгляд — в своём ли уме этот парень?

— Простите, синьор, — вставил старший, Винченцо назвал его про себя «Бородой». — Мы сами не пострадали, то есть… не слишком. Но наши скрипки… Мы с братом музыканты, — спохватившись, объяснил он. — Понимаете, наши скрипки! Мы попали под лошадь, — снова повторил он. — Нам сказали, вы — мастер…

Этого ещё не хватало! Уличные музыканты. Неужели они думают, что он возьмётся чинить их жалкие деревяшки?!

— Не подумайте, у нас есть деньги, — Борода совсем согнулся. Винченцо уж начинал жалеть, что впустил их. Какие у них могут быть деньги!

— Ладно, покажите скрипки — что у вас там…

Когда гости зашли в мастерскую, Винченцо на секунду засомневался — уж не жулики ли они, не стащат ли чего? Борода такими жадными глазами смотрел на инструменты! Зато младший словно каждый день бывал в мастерской — взгляд его был ленив и равнодушен. За этим, пожалуй, глаз да глаз!

Но Борода уже разворачивал инструменты. Бог ты мой! Безусловно, это не просто корыто со струнами — это была скрипка. Только вот именно что была, раньше. Казалось, её просто топтали ногами! Ну да — ведь они попали под лошадь… Вторая скрипка была в чуть лучшем виде, но всё же, всё же…

— Прошу меня извинить, синьоры, — покачал головой мастер. — Доктор может вылечить больного при одном условии: если тот ещё жив. В других же случаях боюсь, что… Я не маг и не волшебник.

Но тут подал свой странный стеклянный голос младший:

— Синьор Винченцо, нам сказали — вы лучший. Может быть, вы попробуете сделать чудо?

Всё-таки псих. Да полно, музыканты ли они! Подобрали обломки на улице или стащили у кого, лишь бы проникнуть в мастерскую!

— А ну, извольте-ка! — и Винченцо снял со стены одну из скрипок, ту, что была совсем готова после ремонта.

Младший даже не пошевелился, зато Борода с почтительным поклоном принял инструмент и тут же устроил его на левом плече. Подтянул колки — быстро и очень точно. И Винченцо сразу понял: скрипач, и с неплохим слухом!

Борода тронул струны смычком, сперва робко, но потом всё смелее. Его фигура как будто ещё больше скрючилась, но руки двигались удивительно легко и естественно. Да он недурной скрипач! Не Бог весть какой виртуоз, конечно, но звук его чист и ясен. А мелодия проста и напевна. Он, видно, сам сочинил её. Главное — он не стремился показать своё умение, как это делают сейчас многие скрипачи и особенно певцы. Он просто наслаждался скрипкой, музыкой, — а заодно и теплом очага. «Смотри-ка, а он неплохой парень», — неожиданно для себя подумал Винченцо.

Вскоре Борода с сожалением опустил инструмент.

— Спасибо, синьор мастер! Эта скрипка очень… очень хорошая, — он пытался подобрать другое слово, но не сумел. — Раньше не приходилось играть на такой.

— Моя работа, — не сдержавшись, похвастался Винченцо. — А ну, попробуй другую!

Он перебирал скрипки — все подряд, а Борода играл. Играл с удовольствием. И Винченцо решился, наконец, доверить ему Руджери. Интересно, сможет ли уличный музыкант распознать среди знати короля?

— Вот, попробуй ещё. Не Бог весть что, конечно, — он попытался скрыть волнение за напускной небрежностью.

— Красивая, — отозвался Борода. Он принялся подстраивать скрипку и слегка ущипнул пальцем басовую струну. «Соль», — тихонько отозвался ангел внутри скрипки.

— Дай мне эту! — тут же негромко сказал мальчишка и протянул руку. Это был тихий приказ. И Борода тут же безропотно отдал ему драгоценного Руджери. Винченцо и глазом не успел моргнуть!

И тут мастер понял, почему этот юноша показался ему таким странным. Понял по тому жесту, каким он протянул руку за скрипкой. Он не видел её; он вообще ничего не видел. Мальчишка был слепым.

Тем временем он удобно устроил скрипку на левом плече и начал играть. Игра его была странной: он словно пробовал звуки на вкус. Какой из них ниже, какой — выше. Вот так — тише, а так — громче. Медленно тянется нота — и вдруг рассыпается мелкими каплями, сияющим дождём. Владеет инструментом мальчишка, конечно, потрясающе. Но что он играет, чёрт возьми?! Это что — музыка? Какие-то дикие гармонии, рваные клочки мелодии…

Дерзкий мальчишка, надо бы отобрать у него инструмент!

Но почему же не хочется — да что не хочется, просто страшно прервать его? Почему словно очаровала его эта непонятная лавина звуков? Словно новый чужеземный плод, острый и тёрпкий на вкус — он обжигает язык, но хочется пробовать его ещё и ещё…

И Винченцо с удивлением обнаружил, что этот хаос звуков становится всё более стройным, вернее — это стройность была и раньше, только он не понял сначала — другая стройность, непривычная уху. Будто картину большого мастера разодрали в клочки, а потом склеили как попало. Но в том, как склеили, вдруг тоже обнаружилась какая-то новая, дерзкая красота..

И тут среди этих чужих звуков Винченцо услышал три повторяющиеся ноты — ещё не мелодия, но зерно её. И оно прорастало всё выше, выше — и… И мелодия понеслась, как на крыльях, словно диковинная птица из далёкой страны. И Винченцо услышал тёплый ветер с моря и шелест листьев. Он закрыл глаза — и увидел следы на песке, и услышал голос… Чей?!

Что за дурацкий романтизм, он никогда в жизни не был столь сентиментален! Да что с его глазами?! За последние девятнадцать лет на них появлялись слёзы лишь от крепкого табака да от резкого ветра! Или это острая ледышка тает у него в груди?!

А птица неслась, мчалась по небу, а тёплый ветер нёс её бережно, нежно.

Винченцо и не заметил, когда вступил старший, Борода. Как он подхватил другую скрипку, и повёл свою мелодию — нежно, деликатно, только бы не спугнуть! Он нёс волшебную птицу словно в тёплых ладонях. Эх, а Винченцо поначалу недооценил его, Борода тоже удивительный, чуткий музыкант! Будто серебряная оправа для драгоценного камня…

Хотя нет, младший не похож на бриллиант — он, скорее, метеор, сияющая комета из чужой галактики. А старший… Нет, старший — здешний, земной. Он — как зимнее солнце в дымке. Не бьёт в глаза, но светит…

Слепой музыкант вдруг резко опустил скрипку. Мелодия оборвалась на полуслове. И старший растерялся — попытался что-то договорить, закончить — но тоже бросил и опустил смычок.

Винченцо молчал. Мальчишка протянул скрипку в пространство — возьмите, и мастер бережно забрал её у него.

— Сколько ж тебе лет? — спросил вдруг Винченцо.

— Осемнадцать, — ответил слепой своим стеклянным голосом, и Винченцо словно ошпарили: надо же, у меня мог бы быть такой сын!

Слишком долго длилось молчание, и старший брат шумно вздохнул и стал собирать свои обломки.

— Спасибо Вам, мастер. Мы и так оторвали Вас от работы… Нам пора.

— Стойте! — Винченцо вдруг испугался, что они вот так просто возьмут и исчезнут навсегда. — Сегодня у меня не простой день. Останьтесь — будете моими гостями.

За славным ужином — жареная рыба, помидоры с сыром да бутылка доброго вина — Винченцо узнал своих гостей поближе. И всё большей симпатией проникся к ним — особенно к старшему, Марко. Они рано остались без родителей; но Марко не отдал больного брата в приют, хотя и сам был совсем ещё ребёнком. Он выучил младшего играть на скрипке.

— Знаете, синьор мастер, Пьетро удивительно способный к этому оказался. Ловкий, как обезьянка — что ни покажешь, всё повторит в точности! К девяти годам уж играл, как взрослый. Мы большой успех тогда имели… Сейчас — не то, вырос слишком…

— И что ж, неужели на площади ты играл то, что я слышал сегодня?!

Братья засмеялись.

— Нет, за такое, пожалуй, и поколотить могут крепко…

— Удивительная музыка, — продолжил Винченцо, — никогда не слыхал такой.

— Я тоже, — неожиданно признался Марко, — он никогда раньше и не играл ничего такого…

— Это скрипка, — объяснил Пьетро. — Она как будто вела меня… Скажите, синьор, а ведь это и есть знаменитый Страдивари?

— Нет, юноша. Но скрипка работы большого мастера — Руджери. Великий мастер… Но скажи, когда ты понял? Как ты узнал, что этот инструмент — особенный? Неужели — только от звука одной струны?!

— Я слышу то, что другие не видят, — усмехнулся Пьетро. — Когда ты сказал: «не Бог весть что», я сразу понял — это лучшая у тебя. Ну и потом — струна запела… Никогда не держал в руках ничего такого. Как родная мне оказалась…

Фамильярность мальчишки почему-то не смутила и не рассердила Винченцо. Неожиданно дикая мысль пришла ему в голову: а что, если?.. Плюнуть на всё — отдать мальчишке Руджери. Он достоин её даже больше, чем сам господин капельмейстер. И будь, что будет. Придумать всё, что угодно: воры, пожар, наводнение — знать не знаю никакой скрипки!

Нет, это, конечно, пустое. Найдут, отнимут, обвинят в краже… Добра братьям это не принесёт. Придётся клеить те щепки, которые они принесли.

Когда за неожиданными гостями закрылась дверь, Винченцо уселся в кресле и долго смотрел на мерцающее пламя свечи. Он думал, что теперь долго не сможет уснуть. Сделал несколько глотков, поставил пустую бутылку на пол — и тут же провалился в глубокий тяжёлый сон.

VIII. Герцель

Сырым февральским вечером Кешка пробирался между гаражами. Он возвращался от Михаила Соломоновича, с урока. Вот уже четыре месяца он каждый вторник ходит к нему заниматься, но это секрет. Настоящий секрет! Даже мама с папой ничего не знали об этих занятиях. Раньше Кешка переживал, что они целыми днями на работе, а теперь это оказалось очень кстати. Старался все уроки сделать ещё в школе, на подоконнике — чтобы не упускать то время, пока он дома один. Занимался, как мог — только бы Михаил Соломонович не подумал, что это так, несерьёзно. Кешка покажет, какой он малыш!

Поначалу руки уставали страшно, и плечи, и спина, а потом — ничего, привык. Иногда получалось — часа три в день. И потом — скрипку наверх, на антресоли! Чтобы никто не узнал, не раскрыл его тайну раньше времени. А какого такого времени, Кешка и сам не знал.

И Таня молодчина — Тигру ни слова! Она, кстати, сама занималась с Кешкой сольфеджио, папа сказал — для обоих польза. Поначалу, услышав страшное слово «сольфеджио», Кешка чуть не сбежал. Но Михаил Соломонович объяснил, что это необходимая вещь — как музыкальная грамота. Оказалось — на самом деле ничего страшного, сплошная математика. Ну, ещё слух. С математикой — понятно; а вот слух у Кешки действительно особенный — не ошиблись тогда проверяющие в детском саду! Стоило ему узнать ноты — и он слышал их везде: в звонках телефона, в гудках машин и звоне чайной ложечки. Кешка, конечно, лез из кожи вон, чтобы Таня не подумала, что он тупой валенок. И она не могла нахвалиться, до того быстро Кешка перескакивал из учебника второго класса в третий, тут же — в четвёртый…

А вот Михаил Соломонович никогда его не хвалил. Правда, и не ругал тоже. Спокойно объяснял, что и как нужно сделать. Он часто занимался дома и с другими учениками, и Кешка сидел на этих уроках, слушал студентов. И заметил такую странную вещь: если Михаил Соломонович говорит «хорошо, молодец» — и больше ничего, то, значит, совсем плохи дела. Так плохо, что ему и заниматься не хочется. Если же вскакивал со стула, начинал петь, хватал скрипку, показывал, значит — интересно, хорошо!

А ругал — по настоящему ругал — одного-единственного студента, Сашу Волкова. И Сашка этот был лучше всех. Кешке даже бывало обидно, когда на самом красивом месте Михаил Соломонович вдруг обрывал его:

— Куда ж ты несёшься, курица!!

Сашка смеялся, Михаил Соломонович вскакивал — и весь урок уже был на ногах. Пел, размахивал руками — а Сашка начинал с ним спорить, даже злился и специально как будто играл хуже… Михаил Соломонович ругал его уже по-настоящему — Кеша, заткни уши! А потом вдруг молча возвращался в кресло и закуривал. Ни с кем другим он не позволял себе курить во время урока! А Сашка отворачивался к окну, и долго стоял так, молча.

Потом брал скрипку и играл просто-просто, как будто разговаривал. А Кешка вспоминал, как услышал этого Сашку впервые. Тогда, когда свалился с этой дурацкой трубы…

А Михаил Соломоныч говорил:

— Ну, знаешь, это даже на что-то похоже…

— Дослужился, наконец, — улыбался Сашка Волков.

… Потом Михаил Соломоныч говорил про него Кешке:

— Вот человек — дарования исключительного! — и добавлял не очень понятно: — всю шелуху бы с него снять, и будет чистой воды… Только ведь оболтус, каких свет не видывал! Второй Петька на мою седую голову…

Кешка шёл с урока и вспоминал про Сашку Волкова. Потому что сегодня и он «дослужился» тоже, получил своё «начинает быть на что-то похоже»… Именно так, «начинает быть», он запомнил специально! Значит, всё не зря, значит — получается!! Выходит, не зря он бегает здесь, между гаражами и старыми сараями, чтобы не нарваться со скрипичным футляром на знакомых… Он ещё всем покажет! Не хуже Тигра сможет…

Вдруг перед ним неожиданно выросли три мрачные фигуры. Кешка попытался обойти их, но они стояли стеной. У Кешки сразу как-то ослабли ноги, и в животе как будто всё сжалось в острый неудобный комок. И только сейчас понял, какая это глупость — бегать с драгоценной скрипкой по тёмным дворам!

— Это что у тебя — музыка? Давай, сбацай нам чё-нидь, — сказал один, длинный.

Кешка помотал головой и молча вцепился в скрипку.

Тогда они, хохоча и дыша сигаретным дымом в лицо, потащили его куда-то.

— А то у нас шеф образованный, музыку любит, — сказал всё тот же длинный, и вся компания радостно загоготала.

«Во влип, — лихорадочно думал Кешка. — Идиот! Тайны ему захотелось, видите ли, книжек начитался… Ходил бы по дороге, как все люди — всё равно темно, никто бы не заметил… Что же теперь делать? Делать-то что?!»

На отшибе стоял старый проржавевший гараж — Кешку втолкнули в него и захлопнули дверь.

Внутри воняло чем-то горелым. Тускло горела лампочка; в углу сооружено что-то вроде столика из ящиков и железного листа.

За столом сидел «шеф» — лохматый парень в тёмных очках, чуть постарше Кешки. «Зачем ему очки в такой-то темноте?» — подумал Кешка. Он заметил на столике раскрытую вверх переплётом книжку. Успел прочесть на обложке — «А. и Б. Стругацкие».

Кешку сразу как-то отпустило — кажется, нормальный парень, договорятся.

«Шеф» провернул голову и сказал хриплым голосом:

— А ну брысь отсюда! Давайте, давайте, придурки!

Троицу как ветром сдуло. Кешка поёжился.

«Щеф» снял очки и посмотрел на него одним глазом. Другой, как всегда — в сторону. Герцель!

— Ну, здорово, Иннокентий. Извини, напугали тебя мои гоблины. Они — не смотри, не то что прям бандиты. Им просто это… интеллекта не хватает. Не обращай внимания.

Кешка, наконец, выдохнул и сел на какой-то ящик. Спросил:

— А ты как здесь?

— Да уж так вышло. Да, за Шурупа тебе спасибо, молодец!

— Да это не я… Ну, не только я…

— Мне сказали — ты, — твёрдо сказал Герцель. — Ты начал. Молодец, чего. Так и надо было. Не то, что я, придурок.

— Ты что — на самом деле его двинул?!

— Ещё как! До крови! — Герцель улыбнулся, и Кешке стало не по себе. — Он, скотина такая, про отца моего начал… Что, вроде как, он учит там голландцев, а здесь — родной сын такой. Дебил дебилом. Я потом папе в Амстердам звонил. Ну, и он говорит, правильно я ему вмазал. Они, прикинь, с папой вообще давно знакомы. Работали вместе в университете. Ну, в нашем. А потом папу выгнали оттуда ни за что. Вообще. И он уехал в Голландию. Небось, этот Шуруп и постарался, чтобы выгнали!

Ух ты! Выходит — Лёвкин отец действительно профессор математики?! Значит — правильно Лёвка двинул этого Шурупа. Если бы про Кешкиного папу кто-то что-то ляпнул бы, Кешка бы тоже ему заехал. Молодец, Герцель!

— И как ты, Лёвка, в этой новой школе?

— Ух, даже и не спрашивай. Так это…Сначала вообще. Они меня сразу знаешь, как приняли? Головой в мусорку…

— Как это? — поразился Кешка. — Неужели так бывает?! А дальше — что?!

— Ну, я сразу «включил психа» — стал орать, руками молоть по ком попало… Ну, знаешь — я умею это… Впечатление произвести, ха! Ну, отстали, конечно — испугались. И я, ну, как бы один был — меня никто не трогает, и я никого. Ну, это сначала.

— А потом? — Кешка с ужасом думал, что вот, он живёт себе своей спокойной благополучной жизнью, а тут рядом — такое!

— А потом заступился за одного длинного… На свою голову. Ну, ты его видел — редкостный имбецил; но, знаешь, у него сестрёнка маленькая — он за ней ухаживает так… В общем, его бить хотели. Ну, чего — я влез зачем-то, пожалел. Он и стал за мной ходить. Как собачка, жалко даже! Там у них такая компания была — ужас, просто колония по ним плачет! И, понимаешь — либо я с ними, либо против них… Я решил — не с ними. Ну, как бы — война. А тут друзья этого Длинного вдруг ко мне переметнулись, и я сам не понял, как так вышло. Видишь — гараж тут обнаружился, это Крохиного дяди. Кроха — это тот, второй — он сразу тоже за мной стал ходить. Видишь, шефом меня зовут… Ты их не бойся, они никому ничего не сделают. Так, пугают просто. Думают, если их боятся — значит, сильные они. Неандартальцы прямо. Тебя-то ведь не сильно испугали?

— Да нет, Лёвка — я на самом деле ужас как испугался!

И неожиданно для самого себя Кешка взял и выложил Герцелю всё. Про скрипку, про дедушку, про Таниного отца. И что ему нужно, обязательно нужно научиться играть на этой самой скрипке!

Только про Таню Соловьёву Кешка особенно распространяться не стал. Таня как Таня, и говорить нечего.

Почему Герц, который неплохо учился в школе и больше всего на свете любил книжки, связался с этой компанией — Кешка так до конца и не понял. Только почему-то казалось, что не зря он тогда боялся Герцеля — всё-таки он действительно немного псих. И ведь что бы он ни говорил — видно же, что ему нравится играть в этакого мафиози. Тоже начитался, наверное…

Зато теперь Кешке нечего бояться, здесь его никто не тронет.

Странно — почему Тигру, самому лучшему в мире человеку, нельзя рассказать про скрипку, а вот этому непонятному Герцелю — так легко? И почему такой чужой и неправильный Лёвка Герц всё понял?

* * *

… А в конце учебного года Михаил Соломонович всё-таки похвалил Кешку. Сказал:

— Ну, ты даёшь! Никак не ожидал — герой!

Но это было не за скрипку. Это Кешка выиграл городскую олимпиаду по математике.

IX. Уточки

А летом Кешка совершил небольшой подвиг. Тихий такой подвиг, но всё же гордиться было чем.

На каникулах он поехал к тёте Ане. Она жила за городом, в дачном посёлке. Место называлось смешным словом «Уточки». Там и лес, и речка, а главное — полная, сумасшедшая свобода! Тётя Аня целыми днями пропадала на работе. А когда приходила домой — начинались шахматы, шашки, карты, морской бой — не было такой игры, в которую тётя Аня не умела бы играть. И почти всегда выигрывала. И никогда не поддавалась — что Кешка, маленький, что ли? И разговоры, разговоры — бесконечные, чуть не до утра, обо всём на свете! Никогда не загоняла его спать. Кешке даже иногда неловко становилось — он-то утром дрыхнет, а ей на работу… В общем, лучшую компанию Кешка с трудом мог себе представить.

— Чем заниматься-то будешь в этих Уточках, умрёшь ведь с тоски! — недоверчиво спрашивал папа.

— Я… А я буду испанский учить! — неожиданно придумал Кешка.

— Прямо-таки испанский? Ну-ну, чем это вызван такой интерес к языку Сервантеса? — усмехнулся папа. Но учебниками и кассетами для занятий Кешку на всякий случай снабдил.

В субботу папа отвёз Кешку в Уточки. От дома недалеко, всего тридцать километров. Это если на машине.

А в понедельник, как только тётя Аня умчалась на работу, Кешка оседлал её велосипед и поехал обратно, домой. За скрипкой.

Поначалу было страшновато ехать вот так, прямо по шоссе. Но машины проезжали не так уж и часто, а огромные пыльные грузовики Кешка старался пережидать на обочине. Потом привык, и даже не притормаживал — прижимался ближе к кювету, и всё.

Удивительно, как легко он доехал до города. Даже был разочарован немного — хотелось подвига, а вышло так просто, обычно.

Дома не удержался, слопал котлету прямо из холодильника — вряд ли мама их считает, не заметит. Вообще старался ничего не трогать — не оставлять следов. Как разведчик! Повалялся немного на любимом диване ногами кверху. Подумал, прихватить ли с собой томик Бредбери, которого он забыл. Но папа, кажется, знает, что книжка осталась дома. Он, в общем, давно уже раскусил, что Кешка таскает книжки с его полки. Лучше пусть сам потом привезёт.

Кешка вздохнул, поставил Бредбери на место. Устроил скрипку на спину (заранее приспособил к футляру ремни), осторожно закрыл за собой дверь. Оседлал велосипед и отправился в обратный путь.

Поначалу скрипка казалась лёгонькой, почти незаметной.

Зато к концу пути ему казалось, что у него за плечами по меньшей мере небольшой контрабас. Было не столько тяжело, сколько неудобно. Вспотела спина. Кешка механически двигал ногами — левой, правой, левой, правой… Старался ни о чём не думать.

Почему-то в памяти всплыл Алексей Маресьев. Потом ещё «Планета людей» — как Гийоме шёл через пустыню, много дней шёл, и всё — без еды, питья, без всякой надежды дойти до людей. Дошёл… И Кешка крутил, крутил педали — уже не думая о скорости, лишь бы просто вперёд. Левой, правой.

Последнюю часть пути он срезал по лесной дорожке. Тупо шевелил ногами. Слетел с велосипеда, зацепившись за корень — и даже обрадовался. Повалился в прохладную траву и лежал так, носом в одуванчики. Кажется, даже заснул. А потом вскочил — как током ударило: скрипка! «Кажется, упал несильно, мягко… И скрипка сверху была, не задела землю», — думал он, лихорадочно выпутываясь из ремней и расстёгивая футляр.

Слава богу — кажется, всё в порядке. Даже не расстроилась. Кешка постучал по верхней деке — скрипкиному животу — костяшкой пальца. Он уже знал — если где-то есть трещинка, то он услышит это по звуку. Как фарфоровая чашка: целая — звонкая, а битая — нет. Кажется, звук хороший, все цело. Вдруг очень захотелось взять и заиграть, прямо здесь, в лесу. Но он почему-то застеснялся — вдруг всё же кто-то услышит…

Он вернулся за час до возвращения тёти Ани. Спрятал скрипку под кровать и удивился, что нашлись силы выкупаться в довольно холодной ещё речке и даже вымыть велосипед.

Зато на следующий день он с трудом мог стащить себя с кровати. Ныло всё — ноги, руки, плечи, спина… Но Кешка был собой ужасно доволен. Подвиг, конечно, невелик — чего там, шестьдесят километров… Но об этом, пожалуй, стоит рассказать Михаилу Соломонычу! Ну и Тане тоже — почему бы не рассказать?

Лето в Уточках действительно оказалось чудесным. Кешка поначалу скрипку и не раскрывал. Просто лентяйничал — то есть совсем ничего не делал, только читал. А потом вдруг и вправду решил заняться испанским — непонятно зачем, просто из упрямства. Уходил в лес или на речку, брал с собой учебник и маленький магнитофон. Осилил четыре урока, потом надоело. Только через месяц он, наконец, впервые достал из-под кровати футляр.

И вдруг понял — как же он соскучился!

И сразу же начал заниматься. Дом пустой, никто не мешает, играй, сколько влезет. За неделю выучил всё, что задал на лето Михаил Соломонович. Потом ещё добавил — с собой были ноты, выбрал, что понравилось — из конца учебника, хотелось посложнее. И, честное слово, у него начинало получаться — по-настоящему получаться!

Неожиданно он обнаружил, что может по слуху сыграть любую мелодию, какую хочет — всё, что когда-нибудь слышал. И даже то, чего не слышал никогда…

Вот это было настоящим открытием. Он может сам сочинять музыку! Получилось три хороших мелодии — попробовал записать, не очень вышло. Но это была его музыка, Кешкина!

И когда позвонил папа и сказал, что они едут все вместе — с тётей Аней! — на море, Кешке даже жаль стало расставаться с этими Уточками.

В последний вечер перед отъездом тётя Аня вдруг сказала ему:

— Только ты уж, мил человек, не повторяй своих марафонов. Если хочешь, скрипку твою я сама привезу.

У Кешки вспыхнули щёки и уши.

— Значит, знала всё?! Откуда?!

— Антиповна сказала. Она в город ездила, на автобусе. Ну и видела, как ты педали крутишь.

Ох уж эта всезнающая соседка Антиповна! Охота была язык распускать!

— Что же ты мне сразу не сказала… А я, как дурак, играл в партизана… Глупость какая…

— Ну, Кеш, я ж не знала, зачем тебе в город. Сначала решила — у тебя девушка там…

— Ещё чего! — фыркнул Кешка. — Поехал бы я из-за этого, как же! Из-за всякой ерунды, — Кешка смутился, но почему-то было приятно. Непонятно почему.

— А потом я услышала, как ты играешь, — продолжала тётя Аня, — пришла как-то пораньше. И ушам не поверила.

— Что же не сказала?!

— Подумала — хорошо человеку жить с тайной. Или скажешь, нет?

Вообще — да, и вправду хорошо.

— А тогда сейчас чего?

— Ну, знаешь, не хватало ещё одного заезда! Ещё какой-нибудь грузовик собъёт. Родители ведь не знают про твои увлечения?

Кешка помотал головой.

— Значит, скажешь сам, когда захочешь. Я, знаешь, чужие секреты не выдаю.

— Спасибо, — вздохнул Кешка.

— Спасибом не отделаешься, — тётя Аня улыбнулась и сразу стала очень похожа на маму. — Слушай, Кеныч, ты поиграй мне немножко, а?

Никогда ещё Кешка никому не играл. Было немного страшно, и ужасно волнительно. И — вместе с тем — возникло какое-то новое чувство. Гордость, что ли. Ведь он уже кое-что умеет! Даже руки дрожали почему-то. И всё это вместе было — счастье. Кешка с удивлением прислушался к нему. «Вот, счастье. Оно и есть», — подумал он. Ведь часто вспоминаешь, как было хорошо когда-то, или наоборот, ждёшь чего-то радостного. А тут — вот так: счастье, вот оно, прямо сейчас!

И ещё Кешка подумал: «Как же хорошо, что дедушка придумал мне такую историю!»

Зелёная итальянская тетрадь

4. Кастор и Поллукс

Винченцо проснулся неожиданно, будто кто его толкнул. Он что-то придумал во сне: что? … А почему это он спит в кресле, не раздевшись? На улице только начало светать. Свеча догорела: слава Богу, всё обошлось — разве можно оставлять свечу непотушенной, особенно, если работаешь с деревом?! Бутылка на полу — неужто он превращается в заурядного пьяницу?

Винченцо вскочил и зашагал по комнате. Что же ему снилось? Ветер с моря, следы на песке… И они с сыном. Господи, какой ещё сын — у Винченцо в жизни не было детей! Ах, да — это вчера приходили те двое… Слава Богу, значит, он выпил эту бутылку не один. Они принесли скрипки… Однако, как играл этот Пьетро! Просто уму непостижимо.

Винченцо начал прикладывать друг к другу обломки. Сумасшедшая, невыполнимая работа: как он мог за неё взяться! Можно, конечно, клеить, клеить и опять бесконечно клеить щепки, собирать эту чёртову мозаику, но смысл! Скрипка никогда не зазвучит как прежде. К тому же, при любых капризах погоды трещины будут давать о себе знать. Эх, проще заново сделать всю деку!

Винченцо хлопнул себя по лбу: конечно! Это же так просто — как он не догадался сразу? Именно это ему и приснилось. Он сделает новую скрипку. У него есть отличный клён для нижней деки и для боков-обечаек. Чёрное дерево для грифа и колков. Да-да, у него есть все материалы, кроме главного — для верхней деки нужна редкая резонансная ель… Немыслимо, невероятно — делать скрипку для уличного музыканта, просто так, без денег, без надежд. Кто знает, может, на следующий же день Пьетро ограбят в кабаке, да и лошади всё так же стучат по дорогам копытами. Но всё же — кто ему запрещает сделать эту работу? Да, он построит скрипку для слепого бродяги Пьетро — лучшую из всех!

И тут он вспомнил. Вернее, где-то внутри он помнил всегда — у него же есть дерево, отличное, великолепное дерево, подарок старого мастера! Конечно, вот они — сухие еловые дощечки, звонкие, как мальчишеский голос! Он всегда откладывал их на потом. Рано; ещё не время. Дерево не готово. Потом — он сам, Винченцо, не готов. И вот — всё сложилось, как в головоломке. Наверное, звёзды заняли нужные места — так, как бывает раз в сто лет. А может, и никогда больше.

Он сделает лучшую свою скрипку. И вложит в неё всё своё сердце! Да, теперь он точно знает — у него есть сердце.

Ему вновь пришлось зажечь свечу — небо было уже светлым, но солнце ещё не взошло. А Винченцо уже простукивал дерево и видел в нём своды будущей деки, узкие прорези — эфы, завиток головки. А ведь дерева много, по-настоящему много! Пожалуй, получится два инструмента. Винченцо тут же принялся за измерения. Решено: он сделает две скрипки. Для младшего и старшего. Скрипки-близнецы, которые росли из одного корня и шелестели общей хвоей.

«Я назову их Кастор и Поллукс» — подумал мастер. Была такая легенда, про близнецов — Кастора и Поллукса. «Точно — близнецы!» И Винченцо счастливо засмеялся, совсем как ребёнок, получивший, наконец, любимую игрушку.

И, напевая, он тут же принялся за работу.

X. Петька и ещё кое-что важное

— Тань… А расскажи про этого Петьку вашего, а?

Они сидели на пятом этаже, возле школьно музея. Таня — на подоконнике, Кешка — на пожарной лестнице. Уютное такое место, сюда никто никогда не ходит, не мешает разговаривать.

— Петька как Петька… Он был, как говорят, вундеркинд — в десять лет концерт с оркестром играл. Здорово играл. Школьная учительница его часто к папе водила, на себя уже не надеялась.

А потом вдруг у Петьки мама умерла. А они до этого только с мамой жили, вдвоём. И он переехал к какой-то непонятной тётке, которая скрипку не очень любила, да и самого Петьку, кажется, недолюбливала. Ну, Петька и сидел у нас целыми днями — музыку слушал, читал, занимался, наконец. Мама всё его пельменями кормила — знаешь, какие вкусные у неё? Ну, ещё узнаешь…

А потом как-то Петька засиделся допоздна, и остался ночевать. И так к своей тётке и не вернулся — остался у нас жить. Я тогда совсем маленькая была, так он со мной возился, как старший брат. Гулял, играл, книжки читал…

Потом поступил в училище. Папа его на конкурсы возил, Петька две премии получил. Думали, дальше — Москва…

Но тут у него неожиданно объявился родной отец. В Америке.

— Как это — объявился?! Где ж он раньше был? — возмутился Кешка.

— Ты Кешка, как маленький! Всякое бывает…Он давно уже в этой Америке жил. Он раньше даже вообще не знал, что у него Петька есть, — ответила Таня.

— Может, и не отец никакой?

— Да нет, они знаешь, как похожи! Петька сначала его видеть не хотел — за диваном прятался, когда дядя Женя к нам приходил. А потом они как-то спелись, и Петька в конце концов уехал к нему в Америку, дальше учиться.

— А как же твой папа?..

— Ну, Кеш, Петьке же всё равно надо было уезжать. У нас же только училище, а ему в консерваторию нужно было. В Москву или ещё куда… А там, в Америке профессор у него хороший, из Одессы. И вообще — там школа очень сильная, папа очень гордится, что Петька поступил так сразу. И даже рад был, что Петька там не один — с отцом. Они его готовили к этой Америке — мама английскому учила… Потом плакала, когда Петька уехал…

— А теперь что?

— А что теперь? Ничего… Живёт себе в своей Америке. Звонит иногда. На Новый Год и дни рожденья…

Они помолчали. Что тут скажешь? Кешке вдруг захотелось заехать этому Петьке по шее. Как следует. А Таня добавила:

— А недавно вот ещё дядя Женя звонил — который его отец. Хотел папе деньги за скрипку отдать.

— За какую скрипку?

— Ну, папа подарил Петьке. У него же не было своей.

— Это… Это которая Руджери, да? Тот самый, итальянец?!

— Ага… Ну, папе вроде как не очень нужно, а Петька теперь везде играет.

— Денег твой папа, конечно, не взял…

— Ты что — какие тут деньги!! Папе этого Руджери тоже профессор подарил в консерватории. Так что получается — как будто отдал долг.

Зазвонил звонок — пора на математику. Кешка было вскочил, но Таня остановила его:

— Кеш… мне тебе ещё одну вещь нужно сказать, важную. Это про Сашку, про Волкова.

Ничего; математика подождёт! У них теперь новенькая учительница Алёнушка, ничего им не будет — она с Кешки буквально пылинки сдувает.

— Так вот; вчера был Саша. Знаешь, папа в последнее время ругает его ужасно. Он, представляешь, вообще перестал заниматься!

— Как же, ведь у него диплом на носу!

— Ага, а потом ещё нужно в консерваторию поступать. А Сашка чуть ли не жениться собрался… прошлую специальность просто прогулял, представляешь!

— Это наш-то Сашка — жениться?! — Кешка даже засмеялся.

— Ну, и папа говорит — нечего ерундой заниматься! А потом ещё говорил: «Раз тебе дан талант, значит, несёшь ответственность…»

— А ты подслушивала, да?

— Скажешь тоже, — обиделась Таня. — Тут и подслушивать нечего, знаешь, как он кричал — на всю квартиру! Что он на него надеялся… Что у него за всю жизнь таких учеников — Петька да он, Сашка. А потом сказал вот что: «ну ещё этот малыш сумасшедший…»

— Это кто ещё? — спросил Кешка. И тут же понял — вспыхнули щёки, уши…

Таня засмеялась.

— У него один малыш, остальные — студенты. А Сашка и говорит: «Этот Ваш малыш ещё меня за пояс заткнёт, как пить дать!» А папа отвечает: «Если не перегорит — может, и заткнёт». Ты знаешь, я никогда ничего не спрашиваю, а тут не выдержала и спросила потом, когда Саша ушёл уже: что, ты и правда такой талантливый?

Таня замолчала. Кешка не сдержался:

— Ну, а он что?

— Он говорит — да, очень. Говорит, никогда такого не видел, — сказала Таня тихо. — Разве что один Петька… Папа на тебя дышать боится — не спугнуть. Говорит, закончится твоя игра в партизан — кто тебя знает, может, и перестанешь так заниматься… Только он просил, чтобы я тебе ничего не говорила.

— Ну и зачем тогда говоришь? — Кешка сидел красный, как помидор.

— Папа думает, ты зазнаешься. А я знаю, что нет, — просто ответила Таня.

И Кешке стало вдруг так хорошо-хорошо!

— Не зазнаюсь, — пробормотал он смущённо.

А Таня ещё спросила:

— Слушай, Кеш… Ты вообще как думаешь — потом в училище? Ты бы хотел вообще музыкантом быть?

Кешка пожал плечами. Он об этом ещё не думал. А как же тогда математика?

— Хотелось бы просто научиться играть хорошо. А там видно будет.

— Вот и папа тоже, — вздохнула Таня. — Говорит, ты бросишь потом…

— Не брошу, — сказал Кешка. Как же он бросит всё это? Тем более, если Михаил Соломонович считает, что он…

На математику бежали по разным лестницам, сначала Таня, потом Кешка — чтобы никто потом не говорил глупостей. Но никакая математика в голову не лезла. Неужели Михаил Соломонович считает, что он, Кешка, может быть настоящим скрипачом?!

— Кеша, ты уже закончил?

— Нет, Алёна Дмитриевна, я сейчас…

Тигр ткнул его локтем:

— Ты чего? У тебя же всё сделано!

Кешка посмотрел в свою тетрадь — решение, ответ… Это же надо, решил — и сам не заметил!

Вот бы и другие уроки сами делались…

Зелёная итальянская тетрадь

5. Только бы успеть!

Только бы успеть! Работы осталось чуть-чуть — на полчаса. Последний слой лака — и новый инструмент, красавец Кастор, будет совсем готов. Он отправится сохнуть к своему брату-близнецу, Поллуксу. Винченцо редко давал имена скрипкам; ему казалось это слишком сентиментальным. Но этим двум инструментам, которые он делал для братьев, он решил дать имена близнецов из старой легенды. Тем более, главная часть — верхняя дека — делалась из одного куска дерева! Винченцо уже знает, что Поллукс удался. Получился именно таким, каким хотелось. Он вышел чуть меньше положенного. Винченцо предполагал у него звук небольшой, но глубокий, тёплый. Поллукс — для старшего из братьев, Марко. Зимнее солнце… Осталось лишь натянуть струны и проверить. Это — лучший инструмент из всех, что сделал Винченцо. Пока лучший. Но Винченцо уже заканчивает вторую скрипку — Кастора.

Кастор же… Винченцо смотрел на него с нежностью. Когда наносил лак — казалось, будто одевает любимого ребёнка. Винченцо казалось — Кастор великолепен. Но не ошибся ли он? Ему хотелось сделать инструмент такой же необыкновенный, как и тот скрипач, который будет играть на нём — Пьетро. Слишком сильно хотелось; удалось ли?

Теперь — только бы успеть… Работа шла из рук вон медленно. Винченцо был болен.

Вернее сказать, не просто болен — он умирал и знал это. Никаких особенных признаков болезни не было — просто силы оставляли его. Огромного труда стоило встать с постели; двинуть рукой, даже просто открыть глаза! Он уже целую неделю почти ничего не ел. Желудок не принимал пищи. Винченцо просто догорал, как свечка. Вот уже несколько часов сидел он, опустив руки — не было сил взяться за дело. А ведь всего-то осталось — последний слой лака!

И всё же он был счастлив. Он чувствовал, что сделал самое главное дело в жизни. Теперь — только бы закончить, успеть! Братья придут в субботу. До субботы, пожалуй, ему не дотянуть… Как бы устроить так, чтобы инструменты попали в нужные руки?

— Винченцо! Как ты, старик? — дверь не заперта, и посетитель легко зашёл внутрь. Джироламо! Слава Богу, как же он вовремя!

— Винченцо, да что с тобой?! Я сейчас же отправлюсь за доктором!

— Не нужно… доктора, — каждое слово давалось Винченцо с трудом. — Я ужасно… рад… тебе, Джироламо…

Органист церкви святого Фомы — вот человек, который сейчас ему нужен! Единственный, кому можно доверять.

— Мне… нужна твоя помощь. Я умираю, Джироламо, — сказав эти слова, Винченцо усмехнулся про себя: надо же, в них нет ничего страшного! Только обычная правда. Поневоле он вспомнил последний разговор со своим старым учителем. Но Джироламо и слышать не хотел такой правды:

— Что за чушь, Винченцо! Я немедленно пошлю за доктором! Тебе всего сорок — с чего ты собрался отдавать Богу душу? Давай-ка, поднимайся! Ты ещё сделаешь виолончель для моего Антонио!

Губы мастера тронула усмешка: старшему сыну органиста всего шесть лет; не скоро же он возьмёт в руки виолончель! А отец уже торопиться записать его в музыканты!

— Не нужно … тратить слов. Я… построил скрипку. Поиграй.

Винченцо кивнул на уже готового Поллукса. Джироламо растеряно смотрел на мастера, видно, всё ещё собирался бежать за доктором. Но Винченцо был спокоен и ждал. Органист церкви святого Фомы был неглупый человек; он понял.

Бережно — чтобы не испортить свежий лак — Джироламо взял в руки Поллукса и оглядел его.

— Небольшой инструмент. Очень красивый, благородный…

Винченцо показал глазами в сторону: Джироламо и сам знал, где взять струны и всё необходимое. Не зря он торчал в мастерской несколько лет; всё сделал правильно: вставил струны в колки, установил подставку. Наконец, взял смычок, тронул струну. Поллукс отозвался. И Винченцо уже понял: да, получилось!

Джироламо пробежался по звукам, как по лестнице. Будто новая скрипка была неизвестным зданием, и ему хотелось осмотреть все его комнаты, заглянуть и на чердак, и в подвал…Что ж, хоть здание и не было парадным дворцом — но все комнаты были уютны, чисты и светлы. Джироламо хотелось бы пожить в таком доме! Чем больше играл он, тем больше сживался с новым инструментом — а в дальних комнатах небольшого уютного дома вдруг обнаруживались фрески старых мастеров… Тембр скрипки был хоть и небольшим, но богатым — она могла звучать и нежно, и тепло — и сильно, и даже грозно! Джироламо вспомнил одну из своих самых любимых мелодий. Он знал, что Винченцо тоже любит её.

Первый раз в жизни Винченцо получил тот звук, какой хотелось. Скрипка звучала светло и ровно. Будто зимнее солнце в дымке.

Музыкант опустил, наконец, смычок. Бережно снял с плеча новую скрипку.

— Великолепный инструмент. Поздравляю. Это, пожалуй, лучшая твоя работа, Винченцо. Есть покупатель?

Винченцо кивнул. Он с радостью бы подарил инструмент Джироламо; деньги ему теперь ни к чему. Но Поллукс предназначен другому.

— Жаль…

— Попробуй ещё этот, — Винченцо кивнул на Кастора. Джироламо не спеша, как учил его Винченцо, поставил струны и на этот инструмент. Наконец, всё было готово — и красавец Кастор впервые попробовал свой голос. Потом его звук будет другим, лучшим — инструмент необходимо разыграть, он не сразу звучит в полную силу. Но Винченцо уже понял, какой будет у него голос.

Мастер откинулся на спинку кресла и закрыл глаза. Он улыбался. Подумал о том, что всегда раньше завидовал Франческо Руджери. Это раньше; а теперь — нет. Вот и он, Винченцо, сделал не хуже.

Джироламо покачал головой.

— Откуда у тебя эта скрипка? Не улыбайся так; я знаю, не ты сделал её. Не шути со мною так: ты хороший мастер, я знаю. Но это не твоя работа. Кто это?

— Руджери, — улыбнулся Винченцо.

— Я так и думал… Хорош, необыкновенно хорош! Или… Чему ты смеёшься?!

— Попался, как мальчишка! Неужели ты думаешь… я выжил из ума… смыл старый лак …и покрываю своим лаком, заново, скрипку Руджери?! Ты не чувствуешь запах свежего дерева?!

Джироламо покраснел и закрыл глаза.

— Винченцо… прости. Это твоя скрипка, я понял. Ты — великий мастер. Ты… Да что же я, ты же болен! Я сейчас же бегу за доктором, ты поправишься! Ты — гений, ты станешь знаменит. Ты ещё сделаешь много волшебных инструментов!

— Стой, — сурово сказал Винченцо. — Не трать время. У меня просьба к тебе. В субботу придут два музыканта. Они выглядят, как бродяги. Но это … Не обращай внимания. Ты должен отдать им эти скрипки. Это для них. Понял, Джироламо? Никому другому! Они уже… оплатили работу. Это их… только обещай мне!

Джироламо обещал. Теперь Винченцо мог быть спокоен.

Когда музыкант ушёл, Винченцо сразу же заснул — сил у него совсем не осталось. Зато когда он проснулся — уже под вечер — то почувствовал удивительный прилив бодрости.

В этот вечер он закончил свою работу. Две скрипки: «Поллукс — зимнее солнце» и «Кастор — великолепный». Придёт весна, и только солнце — настоящее, горячее солнце — доведёт его работу до конца: высушит дерево, добавит в звук сияющего янтаря. Винченцо этого уже не услышит. Но он знает, слышит внутри себя этот звук уже сейчас. В эти скрипки он по-настоящему вложил всё сердце, всего себя. Ах, если б можно было полностью раствориться в этих инструментах, уйти в них — и жить долго, долго! Столько, сколько отпущено им: если повезёт, то сто лет, а может, и больше. Если б это было возможно!

XI. Эйнштейн

— Кешка! Как ты вовремя сегодня! — Михаил Соломоныч был сегодня как-то особенно взволнован. — У меня такая встреча случилась… Погоди, скрипку не раскладывай — сначала расскажу. Садись!

Кешка утонул в пухлом кресле, а Михаил Соломоныч взволновано зашагал по комнате.

Михаил Соломонович шёл домой с работы, из училища. Настали первые тёплые дни. И он не спешил, радуясь солнечному теплу.

Вдруг на него налетел абсолютно незнакомый человек и бросился чуть ли не обниматься:

— Иннокентий! Сколько лет, сколько зим! Какими судьбами?

Михаил Соломонович неловко отстранился и попытался рассмотреть незнакомца. Лет тому было прилично, но язык не поворачивался назвать его стариком. Незнакомец был настоящий франт: клетчатое пальто, и шляпа, и трость — вот удивительно в наше время! — шейный платок. Густая шапка седых волос из-под шляпы, белые усы… Эйнштейн! Конечно, он похож на великого физика Альберта Эйнштейна. И этот Эйнштейн смотрел на Михаила Соломоновича счастливыми глазами:

— Иннокентий, как я рад! Отлично выглядишь; а мне говорили про тебя всякую чушь…

— Извините, — Михаил Соломонович совсем смутился. — К сожалению, я не Иннокентий.

— Кеша, брось дурить!!!

— Правда, не Иннокентий — могу паспорт показать!

Кто его знает — сумасшедший какой-то. Симпатичный, конечно, сумасшедший, но ведь не знаешь, чего от него ожидать! Михаил Соломонович развернул паспорт:

— Пожалуйста: Соловьёв Михаил Соломонович, год рождения…

— Кеша, ты что — сменил имя?! — «Эйнштейн» всё не верил, и вдруг ахнул: — Простите ради Бога! Вы, наверное, его родственник? Но просто удивительно — одно лицо! Я должен был сам догадаться — вы совсем молодой человек, а мы с Иннокентием… Вы его брат? Племянник? Сходство изумительное… Как он там?

Михаил Соломонович пожал плечами:

— Простите, это недоразумение… Представления не имею, о ком вы говорите!

— Но ведь… Соловьёв же! Иннокентий. Нет?… Ах, простите. Я понял. Надо же — просто одно лицо! Да ещё однофамилец. Извините… Я не видел своего товарища много лет, он уехал в Соединённые Штаты. Ещё раз простите…

Незнакомец сразу как-то сник и даже постарел. Развернулся и пошёл своей дорогой. И тут Михаил Соломонович, наконец, догадался: Иннокентий Михайлович! Америка! Конечно, это Кешкин дедушка!

— Постойте! Погодите! Э… Альберт! Ох, извините…

— Ничего, — глаза «Эйнштейна» весело сверкнули из-за очков, — меня все так зовут, даже студенты. Как говориться, партийная кличка. Это мне даже несколько льстит. Ну так что — вы вспомнили Кешу?

— Он скрипач? — спросил Михаил Соломонович.

— Нет, он физик, как и я… Но он играл на скрипке; вы ведь это имели ввиду? Я почему и побежал за вами — вы ведь тоже со скрипкой…

— У меня, понимаете, учится мальчик, Кеша. Мне кажется — он внук вашего друга! Скрипка ему от деда досталась, в наследство…

— В наследство?… — охнул Альберт. — Что же… значит, он всё-таки умер?.. Ну да, мне говорили…

— Простите, — Михаил Соломонович смутился. — Я не хотел.

— Да что Вы, я, в общем-то, знал. Хотелось поверить в чудо. Только, знаете, у Иннокентия ведь не было семьи — ни детей, ни внуков. Одни племянники…

* * *

— Кешка! Признавайся — он на самом деле твой дед?

— Да, — Кешка кивнул. — Только не родной. По маминой линии. Дядя, что ли.

— А что — я и в самом деле на него похож?

— Вы… Михаил Соломоныч, вы не просто похожи! Вы — как будто он и есть, понимаете? Я сначала думал, что вы — это он, и меня разыгрываете…

— Ах, вот почему у тебя лицо такое было, когда ты у нас появился! А я решил было — мальчик не в себе. Да ещё в глине весь, на чёрта похож… Ну ладно, слушай дальше.

* * *

Они шли вместе с Альбертом, обходя сияющие лужи. Альберт с удовольствием рассказывал про своего замечательного друга.

— Он, понимаете ли, удивительно талантливый человек, просто невероятно! И в науке, и на скрипке ведь неплохо играл. И в шахматы мог, и готовил отлично — всю лабораторию кормил своей шарлоткой, сам пёк! Со скрипкой, кстати, он даже в консерваторию думал поступать. И ещё вот что… А может, вы зайдёте ко мне? Мы как раз пришли. А у меня найдётся что вам показать. Видите ли, Иннокентий оставил мне один очень любопытный документ. Ведь вы скрипач? Значит, по вашей части. Видите, я всегда говорил — случайных встреч не бывает! Очень, очень кстати.

Квартира у Альберта была под стать хозяину — огромные книжные шкафы в потолок, картины на стенах, портреты с автографами… Знаменитый Эйнштейн с высунутым языком. А над рабочим столом почему-то простенькая потрёпанная иллюстрация, вырезанная из журнала: яблоки Сезанна.

— Понимаете, — продолжал Альберт, — Иннокентий оставил мне разные журналы по физике, свои старые записи, тетради… и среди них я обнаружил вот что, — он достал откуда-то с верхней полки потрёпанную тетрадочку. — История этой тетради такова. Один наш коллега как-то привёз из Европы целую охапку всякой канцелярской мелочи. Ручки там всякие, открытки — ну, понимаете, сувениры. И вот тетрадь эту…А у Иннокентия очень странные были отношения с вещами. К чему-то абсолютно равнодушен — ходил, скажем, в одном пиджаке пятнадцать лет. И вдруг — бах! Покупает какие-то сумасшедшие шахматы за свою полугодовую зарплату… И вот здесь тоже, как увидел эту тетрадь — вцепился: продай! А тут как раз день рожденья у него случился. Коллега наш и подарил ему, конечно, эту тетрадь.

Иннокентий обрадовался невероятно. Ну и вещь, говорит! В такую тетрадь можно и роман написать! Пошутили, посмеялись — тоже, Лев Толстой нашёлся. И забыли благополучно.

И вот, представляете, уже после отъезда я обнаружил эту тетрадь в его бумагах. Это невероятно, но он написал-таки свой роман! И ведь не говорил никогда, никому не показывал!

Я ему позвонил сразу же, в Америку, а он отвечает: значит, так надо. Чтобы у меня осталось. Пусть, говорит, лежит — глядишь, до чего-нибудь и долежится. Вот, видите — как знал! А тут как раз вы со скрипкой… Думаю, именно вы и должны прочесть.

И он передал в руки Михаилу Соломоновичу зелёную тетрадь с желтоватыми нелинованными страницами, исписанную мелким почерком. На обложке была непонятная надпись по-итальянски: «Quaderno». И карандашом было написано: «Яшке». Какой ещё Яшка? Михаил Соломонович осторожно перевернул страницу…

* * *

— Ну, и что там было, Михаил Соломонович, а?

— Знаешь, Кеш… Тебе бы лучше самому прочесть. Там повесть. Такая необычная, будто специально для тебя. Вернее, для нас с тобой. Мы, пожалуй, вместе сходим к Альберту. Ты прочтёшь, прочтёшь обязательно!

Зелёная итальянская тетрадь

Окончание

— Винченцо! — Джироламо молотил в дверь и кулаками, и пятками. Мастер не открывал. Он был совсем плох, когда Джироламо оставил его. Неужели случилось несчастье? Органист церкви святого Фомы поднял на ноги соседей; и сын аптекаря, ловкий, цепкий мальчишка Джованни пролез в дом через слуховое окно. Когда же он открыл изнутри железные запоры, то лицо его было растерянным: мастера нигде не было! Они с Джироламо осмотрели всё, что только можно — влезли во все щели, но Винченцо и след простыл! И что особенно удивительно — дом был заперт изнутри. Не мог же Винченцо, в самом деле, вылезти через то же самое слуховое окно, да и зачем!

На столе нашлась бумага, оформленная по всем правилам: Винченцо завещал часть своего имущества церкви; а всё остальное оставлял Джироламо Тотти, музыканту, отцу большого семейства. Относительно инструментов тоже всё было тщательно расписано — каждый должен был оказаться в хороших руках. Одна из лучших скрипок предназначалась Джованни, сыну аптекаря. Так же было сказано, что вышеозначенный ДжироламоТотти, органист, получил устные распоряжения о двух последних инструментах мастера, и Винченцо доверяет ему исполнить свою волю.

Скрипичного мастера Винченцо никто больше никогда не видел — ни живого, ни мёртвого. Несмотря на это, все формальности с имуществом были быстро улажены. Джироламо всё сделал, как положено. Кроме всего прочего, он увиделся с братьями Пьетро и Марко. Органист встретил их с должным уважением — его нисколько не смутил их скромный костюм. Пьетро и Марко получили две скрипки, два замечательных инструмента работы Винченцо, правда, не совсем те, что предполагал сам мастер. Одна — Поллукс, «зимнее солнце», замечательный, нежный инструмент небольшого звука — тот, что предназначался Марко. Как будто последний и, может быть, лучший инструмент мастера. Вторая же скрипка — из ранних работ Винченцо, очень удачный, замечательный инструмент. Раньше она принадлежала самому Джироламо. Великолепная скрипка. Братья и помышлять не могли о таких подарках! Они пытались расплатиться с Джироламо; но тот не взял ни монеты. Винченцо сказал — за всё уплачено, значит, они в расчёте.

Органист церкви святого Фомы принял участие и в дальнейшей жизни братьев-музыкантов. Он пытался пристроить старшего, Марко, на службу — даже сам выучил его нотной грамоте. Но затея эта оказалась пустой — Марко по нотам играл куда хуже, чем без них. Братья предпочли остаться простыми уличными музыкантами. Джироламо иногда приглашал их на маленькие домашние концерты. И, в тайне от своей суровой супруги, до самой своей смерти выплачивал им небольшую пенсию.

…Что же касается другой скрипки, Кастора-великолепного, то об этом инструменте более ничего неизвестно.

Однако спустя много лет Джироламо продал одному знатному иностранцу скрипку. Деньги пришлись органисту как нельзя кстати, у него на днях родились близнецы — десятый и одиннадцатый ребёнок в семье. Покупатель же заплатил немалую сумму — ещё бы, ведь он купил инструмент знаменитого мастера! Внутри на нижней деке стояло клеймо. Если посмотреть в узкий эф, то можно прочесть имя мастера: «Франческо Руджери».

Так две скрипки, росшие из одного корня, разлетелись по разным дорогам. Поллукс, «зимнее солнце», остался на родине. Он разделил со своим хозяином и горе, и радость. Терпел и зной, и ненастье. Кастор же «Великолепный» под чужим именем покинул родную Италию; его ждало блестящее будущее! Кто знает — встретятся ли они вновь? …

Михаил Соломонович закрыл зелёную тетрадь. На обложке что-то было написано по-итальянски.

Винченцо, Винченцо… Кого из скрипичных мастеров звали Винченцо? Михаил Соломонович никак не мог припомнить.

Да что же это он, в самом деле! Понятно ведь — это выдумка, сказка…Человек сочинил историю. Неплохо сочинил. Или нет? Михаил Соломонович не мог этого оценить. Только ему казалось, что он написал бы также. Использовал бы те же слова… Неужели они и в самом деле так похожи с этим неизвестным Иннокентием, Кешиным дедушкой?

Странно — история красивая; но почему у Михаила Соломоновича осталось от неё такое чувство… Будто камешек в ботинке. Что-то мешает; что? Откуда всё-таки Иннокентий взял эту сказку? Придумал от начала до конца, или что-то всё же было такое? А что, если это всё — правда? Нет, не может быть!

И потом, куда исчез этот Винченцо? Ничего не понятно. Намудрил автор; а ещё физик! Что же, Винченцо разложился на атомы? Или в самом деле растворился в своих скрипках?

Нет, это откровенная выдумка. С первого слова до последнего. Сказка. Только…

Надо бы Кешке показать, обязательно. Интересно, что он скажет?

XII.Из фа-мажора без пальто

На прошлой неделе папа устроил Кешке выволочку за тройку по литературе.

— Что с тобой происходит, в самом деле? Где ты пропадаешь целыми днями?! Я понимаю, есть сложные предметы, химия, физика… Но тройка по литературе — по русской литературе! Что ты себе думаешь?!

Надо было срочно что-то сочинить.

— Я, пап, забыл про эту литературу совсем. Я сейчас к олимпиаде готовлюсь по математике. Там задачи такие интересные — мне Алёна Дмитриевна дала. Я, пап, литературу исправлю. Там тема такая дурацкая, знаешь…

Но папа, кажется, уже не так сердился. Значит, путь правильный, в эту сторону и надо гнуть!

Осталось главное — немедленно, завтра же взять у математички эти самые задачки.

Алёнушка, конечно, засветилась от счастья — человек сам попросил у неё задачи!

— Вот, Кеша, тебе книжки. И журнал возьми — здесь интересно, есть что почитать. И, если хочешь, я тебе олимпиаду с прошлого года распечатаю!

Дала целую кипу каких-то бумажек. Читать — не перечитать!

Кешка начал решать… И провалился, с головой. От статьи про теорию вероятности не отрывался даже за обедом. Залил чаем страницу… Алёнушка простила, наоборот, обрадовалась ещё больше:

— Читаешь? Интересно?

Ещё как интересно!

Кешка вынырнул из математики только тогда, когда нужно было идти на урок скрипки. Чёрт, ведь не занимался! Совсем! Первый раз такое…

А Михаил Соломонович сразу как будто почувствовал:

— Ну что, хорошо поработал?

Кешка кивнул, раскладывая скрипку. И тут же спохватился — нельзя врать!

— Я, Михаил Соломоныч, знаете… Я не успел в этот раз.

— Как это — не успел? — удивился Михаил Соломонович.

— Ну… Так. Я… Может, я в другой раз лучше приду? Смысла нет играть…

Михаил Соломонович улыбнулся:

— Смысл всегда есть. Вот сейчас проверим, правильно ты не занимался или нет!

И правда: почему-то всё получалось, даже удивительно!

В конце урока учитель подмигнул Кешке:

— Видишь, как полезно не заниматься. Только Сане Волкову об этом не говори! …А я тебе тут ещё вот что приготовил, — и он протянул Кешке нотный листочек. — Это музыка… одного моего знакомого композитора. Посмотри, поиграй. Правда, здесь ритм очень сложный — не знаю, разберёшься ли?

— Что Вы, Михаил Соломонович, — Кешка даже обиделся, — я не маленький — меня не надо на «слабо» брать, я и так выучу!

На листочке вместо заглавия стояло две буквы — «Б.П.». В фа-мажоре. Кешка сразу побежал домой, разбирать. Он был уверен, что с ритмом справится, ведь ритм — это математика: считай как следует, и всё! Но оказалось и вправду нелегко. Непривычная какая-то музыка. Провозился часа три, не меньше.

Зато потом, когда разобрался — мелодия так понравилась ему! Она всё время сидела у него в голове, даже на уроках — пам-парам-пам! Там, пам-пам!

И сейчас, он шёл и пел эту «Б.П.» Про себя — и даже немножко вслух. Б. П. — что бы это могло быть? «Болеслав Петуховский»? «Быстрая песня»? Или, может быть, «Безумный пулемётчик»? Пам-парам-пам! Там, пам-пам! И Таня тогда сказала, что Михаил Соломонович сказал про него, что … Пам, парам-пам! Кешка засмеялся.

Ёлки-палки, как же хорошо жить!

Радостно шлёпал прямо по лужам. Снял шапку — тепло! Солнце, наконец-то солнце! Это же надо — уже весна! Какая весна! Не успел оглянуться — а уже и год почти пролетел. Поскорей бы следующий урок с Михаилом Соломоновичем!

И вот, наконец, Кешка снова раскладывал на столе футляр.

— Как поживает наш листочек? — спросил учитель.

— Неплохо поживает, — ответил Кешка.

— Неужели разобрался? Посмотрим, посмотрим…

Кешка начал играть. Пам-парам — пам! Там, пам-пам! Михаил Соломонович теребил бороду, улыбался — кажется, доволен.

— Ну что могу сказать — очень похоже! Справился, только в одном месте немного не так, — он взял скрипку и показал, как надо. А потом спросил:

— И как тебе музыка?

— Хорошая музыка, весенняя! Вот, хожу и пою всё время, — улыбнулся Кешка. — А что такое вот это «Б.П.»?

— Знаешь, а ты ведь угадал — действительно весенняя. Вообще первоначально эта штука называлась «Зелёные кеды».

— Вот это да!

— Представь себе! Это, знаешь ли, такое время, когда весной первый раз выходишь в лёгкой обуви… Прощание с зимними ботинками. Мой самый любимый день в году. Так что эта музыка очень даже весенняя. Только если назвать «Зелёные кеды» — слушатель будет ожидать чего-то другого. Джаза, что ли. А тут — видишь что… Просто весна. Поэтому рабочее название теперь такое — «Без пальто». Это ведь то же самое, понимаешь? Весна!

— Так вы… Михаил Соломонович, это что, вы сами сочинили?! Здорово как! Значит, из фа-мажора без пальто… А я и не знал, что Вы музыку пишете.

— Я, Кеша, сейчас почти ничего и не пишу. Раньше много сочинял, в твоём примерно возрасте. Всё хотелось чего-то, чего ещё не было. Я даже на композитора пытался в консерватории учиться… А потом бросил. Знаешь, столько есть музыки… Очень хорошей. Хочется играть Баха и Моцарта. Брамса, Шуберта, Бетховена… Даже не знаешь, как и успеть.

— А своего что, уже совсем не хочется?

— Вот видишь — сейчас вдруг захотелось, — улыбнулся Михаил Соломонович. Так что поиграем. У меня, Кешка, планы на тебя.

— Какие ещё планы? — не понял Кешка.

— Хорошие, — засмеялся Михаил Соломонович. — Пора тебе, мил человек, из тени выползать. Хочу тебя на люди вывести.

— Это как это? — Кешка даже испугался.

— Обыкновенно. В мае будет у нас концерт — мой классный вечер. Будут играть мои ученики. И Сашка, конечно, Волков. Может быть, из Москвы приедут, из консерватории. И мне очень хотелось бы, чтобы на концерте ты тоже эту штуку сыграл.

— Нет, Михаил Соломоныч, это не годится, — замотал головой Кешка. — Я так не могу. Да ещё в такой компании… я там от страха умру просто, и всё.

— А ты не пугайся, всё не так страшно. Видишь ли, ты будешь не один. Я не сказал тебе — это на самом деле трио. То есть здесь не одна скрипка.

— А-аа, — протянул Кешка. Понятно. Значит, две скрипки и рояль. Кто, интересно, будет играть? За роялем — хорошо бы Таня. Они уже вместе играли несколько раз, Кешке очень понравилось. А второй кто? Вот бы Сашка Волков!

— Михаил Соломоныч, а с кем я буду играть?

— На рояле — Танюша, мне показалось, хорошо вам поиграть вместе. И ещё… А вот, смотри-ка, он и пришёл — вот же воспитание какое у человека, королевская точность! Всегда вовремя! Сейчас и порепетируем…

И правда — в дверь позвонили. Пошли открывать, а Кешка успел подумать, что это не Волков. Волков как раз опаздывает всегда. А кто же?.. Кто?

— Здравствуйте, молодой человек, очень рад вас видеть! — Михаил Соломонович распахнул дверь.

И вошёл Тигр.

Самый настоящий Тигр, с виолончелью. Даже не удивился, увидев Кешку.

— Привет, — протянул руку.

«Ах вот как, значит, да?» — обиженно подумал Кешка. — «Значит, Тигр! Конечно! Не вторая скрипка, а виолончель. Вот они как. И ничего мне не сказали! Решили нас помирить, наконец. А меня кто-нибудь спросил?! Выходит, Тигр давно всё знает, да? А он, Кешка, дурак настоящий. Думал, Таня никогда не скажет… Давно это, интересно? Как же они так, а он-то думал, они…»

— Вот, Тигран, позволь представить, — подмигнул Кешке Михаил Соломоныч, — это Кеша, мой ученик. Между прочим, неплохой скрипач…

Тигр ахнул:

— Как это — ученик!

Медленно опустился на табурет.

— Вот так, да?! Партизаны, шифровальщики… А я-то думал… И давно это у вас такой ученик?! Ну вы, знаете что…

Значит, не знал! Ничего не знал! Кешка вдруг впервые подумал, какое это в самом деле свинство — вот так Тигру ничего не рассказывать.

— И ты тоже, друг называется, — Тигр посмотрел на Таню. — Что же вы все молчали?

— Я обещала, — пожала плечами Таня и отвернулась. Как-то по-дурацки всё вышло…

— Ты, Тигр, не переживай, — попытался успокоить его Михаил Соломонович, — ты себе даже не представляешь, какой Кешка квалифицированный шифровальщик — у него даже родители ничего не знают до сих пор!

— Всё равно, — упрямо сказал Тигр. И вдруг посмотрел прямо Кешке глаза, и добавил тихо: — Одно дело родители, а другое — я…

И в этот момент Кешка вдруг понял, что Тигр вернулся. Вернулся насовсем. Что это — «другое дело — я»- значит именно то, что Тигр по-прежнему его единственный самый лучший друг. Который на всю жизнь. А вот Кешка… Свинство и глупость.

— Ты, Тигр, знаешь…

— Да ладно, чего уж теперь — пойдём лучше поиграем!

Эх, как же здорово оказалось играть всем вместе! Сначала, конечно, Кешка себя чувствовал, как на тонком льду. Но Михаил Соломонович помогал, пел его партию, да и другие голоса тоже, взмахивал руками — словом, начал заниматься по-настоящему, как бывало с Сашкой Волковым. И в один прекрасный, по-настоящему прекрасный момент Кешка понял, что у них начало получаться! Пошло! Кешка ведёт свою мелодию, потом её подхватывает Тигр, и вот уже они вместе — и тут Таня, и всё сливается в звонкие аккорды, потом разгоняется, ещё, ещё больше, и вдруг — тишина… И вступает нежный голос виолончели, прозрачный, как небо! И Кешке нужно вступить — и не испортить, и вот — получилось! А солнце всё светит, а снег тает и течёт ручьями по дорогам, и Кешка шлёпает по весенним лужам в новеньких зелёных кедах, и — без пальто! Вот как, па-парам-пам, там, пам-пам!

До самого вечера пили чай на маленькой уютной кухне. Кешка с Тигром рассказывали, как они были ещё совсем маленькими, когда с Таней ещё не познакомились. Как же много их историй у Тигра в голове! А Кешка уж думал, что он один всё помнит.

А потом Михаил Соломонович рассказал про Эйнштейна.

— Ты как, Кешка, завтра сможешь? Сходим с тобой к Альберту, я договорился уже!

— Конечно, смогу! — обрадовался Кешка.

А Тигр вдруг сказал:

— А ведь Вы и правда похожи… Кешка, ты ведь на деда похож? Получается, и на Михаила Соломоновича тоже. А я ведь раньше не замечал!

Кешка смутился, а Михаил Соломонович добавил:

— Точно, есть что-то… Помнишь, Кешка, ты в училище ко мне приходил? Там одна дама решила, что ты мой сын…

Кешка даже покраснел: он помнил эту историю. Дама со странной причёской бросилась к Михаилу о Соломоновичу: ах, да у тебя сын! Да похож как! И Михаил Соломонович почему-то не стал её разубеждать…

— Может, вы родственники? — спросил Тигр. — Ну, дальние. Бывает же, что человек похож на троюродную бабушку! Ведь дедушка у Кешки — Соловьёв тоже, даже фамилия совпадает!

Кешка оживился:

— Ну да, можно же проверить! Может, какие-нибудь прадеды общие! Я у мамы спрошу…

— Нет, Кеш, вряд ли! — пожала плечами Таня. — Мы же раньше в Ташкенте жили, а вы — вот где!

— Ну да, Ташкент… — вздохнул Михаил Соломонович. — Видишь, какое дело…

Фамилия, похоже, тут вообще ни при чём. Её папе в детдоме дали.

— В каком ещё детдоме? — поразилась Таня.

— Ну, он же детдомовский… Ты не знала?

— Как же! Ты мне почему не рассказывал никогда?!

— Значит, не спрашивала… Так что о наших предках ничего неизвестно.

— Но ведь можно найти! — вскочил Тигр. — Ведь есть же архивы! В интернете…

— В каком интернете, Тигр! Тогда война была. Он в детдом попал из госпиталя. А откуда его в госпиталь привезли — вообще неизвестно. Он еле живой был — голова пробита, да ещё жуткое истощение. Его и лечить не хотели. Спасла девчонка-доктор, Таня. Совсем молоденькая. Кормила, поила с ложечки… Потом домой к себе взяла, поставила на ноги. Папа говорил, с того света вытащила.

— И что же — потом в детдом отдала? — пробурчал Кешка.

— Она, наверное, на фронт пошла. По крайней мере, папа её больше никогда не видел.

— Как же ты мне ничего не говорил! — возмущалась Таня. — А что, он совсем маленький был?

— Ну да, небольшой, лет шесть, наверное.

— Стоп, подождите, — сказал Тигр. — Не сходится. Что же он, в шесть лет не знал своей фамилии? И из какого он города?

Михаил Соломонович вздохнул. Пожал плечами.

— Там, Тигр, очень странная история. Видимо, у него серьёзная травма головы была. Видишь ли, он вообще ничего не помнил. Сначала даже считалось, что он — дурачок, умственно отсталый. А потом, в детдоме уже, вдруг выяснилось, что он очень толковый, хорошо читает и пишет без ошибок. Его там сразу во второй класс зачислили. И учился отлично. Но память так и не вернулась… Помнил только доктора Таню. А до этого — полная темнота.

— Ничего себе, — поёжилась Таня. — Неужели — вообще ничего?

— Ничего. Только одно рассказывал — то ли сон, то ли на самом деле. Будто он стоит в тёмном дворе-колодце и ковыряет штукатурку. И кого-то ждёт. И ещё помнил — в его городе было много воды. Тёмной воды…

Таня вдруг встала и отвернулась к окну. А потом спросила, не оборачиваясь:

— А что, это ему в детдоме такое имя придумали — Соломон Соловьёв?

— Да уж, — добавил Тигр, — оригинально получилось!

— Фамилия — да, а вот с именем — непонятная история. Если бы Иван, или Алёша — а то: Соломон! Кажется, уже доктор Таня звала его так: Сол. То ли сама придумала, то ли те люди, что его привезли…

— А может, — подумала вслух Таня, — у этой Тани был друг такой. Или брат — маленький. И он умер. И она решила…

— Нет, ещё может быть так, — перебил Тигр, — у него в кармане записку нашли… А он, например, в чужой куртке был…

— А может, у него куртка была — «Соломон»? Есть же фирма такая, лыжная, — сказал Кешка и тут же понял, что сморозил глупость. Какой «Соломон» в то время!

— Да вы у меня прямо шерлоки холмсы! — усмехнулся Михаил Соломонович. — Я думаю, всё было проще: кто-то обронил слово, а потом привязалось. В общем, боюсь, мы этого никогда не узнаем. А вот с фамилией более-менее ясно: голос отличный, пел всё время — вот вам и Соловей. Кто- то ему говорил, что если имя и фамилия на одну букву — это означает счастливую жизнь. А тут получилось даже три буквы — Сол-Сол!

— Ну и что, счастливая у него получилась жизнь? — спросил Кешка.

— Думаю, да. Только не очень длинная, он совсем молодым умер… Так что видите, ребята, происхождение наше неизвестно. И никаких зацепок нет.

— Одна всё-таки есть, — сказал вдруг Кешка. — Вы с моим дедушкой — одно лицо!

Михаил Соломонович покачал головой.

— Это было бы слишком волшебным совпадением. Но ты, всё же, Кешка, узнай: не пропадал ли у вас такой родственник?

— Ага, — кивнул Кешка. — Спрошу.

Потом они вместе с Тигром шли домой. Кешка рассказывал ему про всё, про всё — про дедушку, про первый снег, про трубу, про Таню, про Сашку Волкова. Казалось, это было давным-давно, в другой жизни. А теперь — теперь, когда Кешка рассказывал всё Тигру, ему было как-то удивительно легко и хорошо. И тепло — как будто он в ненастный день наконец вернулся из трудного путешествия домой. И начал отогреваться потихоньку…

А ещё Кешка заметил вот что. У Тигра в виолончельном футляре лежит тряпочка для вытирания струн. А рядом с ней — бумажный самолётик из тетрадного листка. Исписанный его собственным, Кешкиным, почерком.

XIII. Старая фотография

— Михаил Соломоныч! Я что узнал, представляете? — Кешка от волнения даже забыл поздороваться и кричал в телефон, как сумасшедший.

— Да, Кеша! Что?!

— Я сначала у мамы спросил. Она ничего не знает, говорит — у нас тётя Аня специалист по семейным архивам, у неё и фотографии все. Ну, тётя Аня, помните, я рассказывал? Я у неё жил, в Уточках!

— Да, Кеша, я понял! Да говори же скорей!

— А тётя Аня сказала — приезжай! И Соломоныча своего… то есть вас, извините… — Кешка запутался и смешался.

— Кеша-а!!!

— И Вас, сказала, привезти. Ну, вместе чтоб мы приехали.

— Что же она сказала, Кеш? А?!

— Я не знаю… Но если Аня сказала — приезжай, значит, что-то есть! — Кешка вдруг совсем запутался. Получилось, что он вовсе ничего не узнал, а просто радовался, что они поедут в Уточки вместе. Хотя — поедет ли он? Согласится?..

— Кешка! Ты сегодня… Нет, у меня зачёты… Завтра свободен? Утром?

Похоже, и сам сгорает от нетерпения! Значит, поедет!

— Вообще-то школа у меня завтра, — ответил Кешка.

— Да чёрт с ней, со школой! — вдруг непедагогично заявил Михаил Соломонович. — Что за мода у вас — по субботам учиться? — и Кешка фыркнул в трубку, потому что ещё вчера у них был разговор, что они бездельничают целыми днями, что Таня совсем не учится и при этом получает приличные оценки — распускают вас там, в вашей школе…

В общем, в субботу утром Кешка с Михаилом Соломоновичем уже были в Уточках.

Когда тётя Аня открыла дверь, то так и ахнула, а Кешка подмигнул:

— Я предупреждал!

— Что такое? — не понял Михаил Соломонович.

— Ох, извините, здравствуйте, — смутилась тётя Аня. — Просто невозможно похожи…

— Ну да, конечно, — засмеялся Михаил Соломонович, — мне даже один раз пришлось паспорт показать, доказывать, что я — не он!

Тётя Аня готовилась к их приезду: с порога пахло яблоками и корицей — ох, как Кешка любил её шарлотку! А по всей комнате (и на столе, и на диване, и даже на полу) были разложены старые чёрно-белые фотографии.

— Вот, всё собираюсь альбомы сделать — и никак не соберусь… Хорошо, что вы приехали — достала всё, теперь разберу. А то, Кешка, тебя одними пирогами не заманишь…

У Кешки вдруг закралось подозрение, что никакого секрета у тёти Ани нет. Что она просто хотела, чтобы он приехал…

А Михаил Соломонович, не особенно церемонясь, тут же сел прямо на пол и взял в руки первый снимок Кешкиного дедушки. Он, казалось, даже перестал дышать… Неужели сейчас он увидит самого себя?! И тут же опустил фотографию. Нет, нет. Конечно, похож; но чтобы одно лицо…

На него смотрел с фотографии молодой человек в больших очках; из-под пиджака выглядывает ворот водолазки. Классический молодой физик. Михаил Соломонович никогда не был таким. Ещё одна фотография — и здесь не похож. И здесь. А вот на этой, пожалуй… Михаил Соломонович улыбнулся: угораздило же их отрастить одинаковые бороды и носить очки! Вот и получилось — «одно лицо». Да, из-за бороды — очень похож; но всё равно видно — другой, чужой человек. Неужели он сам вот так выглядит со стороны?

— Надо же, — пожал плечами Кешка, — на фотографиях — как будто и не очень … а так, когда говорите… И ещё рукой вот так делаете… Мне кажется, Вы на него даже больше похожи, чем эти фотографии.

— Ты, наверное, уже плохо его помнишь, Кешка — а я всё время перед глазами. Вот мы у тебя и перепутались.

— А вообще-то Кеныч прав, — вдруг сказала тётя Аня. — У Вас какое-то неуловимое сходство, не чисто внешнее… смотри-ка, Кешка — а вот и ты!

Кешка даже вздрогнул. Поначалу ему и вправду показалось, что это он сам, Кешка, в смешных шортах на лямках, стоит со скрипкой… Кешка переглянулся с Михаилом Соломоновичем — и они в один голос рассмеялись. Обоим бросилась в глаза неправильная постановка правой руки. Ух, и доставалось же Кешке — уже этому, младшему — за такой же прямой мизинец!

— А вот ещё, — и тётя Аня показывала всё новые снимки, уже цветные. Михаил Соломонович задержался взглядом — ну, вот такой будет он сам лет через десять. Хорошее лицо; стариком не назовёшь никак, но, пожалуй, как-то не по себе…

— Скажите, а кто-нибудь пропадал у вас в семье? В войну? — спросил Михаил Соломонович.

— Были, — вздохнула тётя Аня, — да не один… Большая семья была. Дяди, двоюродные братья… Да, вот, нашла наконец! — и она показала ещё одну фотографию, коричневатую, с белым кружевным обрезом. — Такая, похоже, одна осталась.

Маленький мальчик — Кешкин дедушка Иннокентий Михалыч. Лет пять ему, наверное — серьёзный, причёсанный, в наглаженной матроске стоит возле зеркала. Или нет, это не зеркало?

— А, понял, — улыбнулся Михаил Соломонович, — это такой монтаж. Как-то умудрялись на один кадр два раза снимать, вот и получилось — два одинаковых человека. У меня папа так делал. Папа. Или… Аня, что?!

— Это не монтаж, — вдруг сказала тётя Аня очень тихо. — И не зеркало.

Она перевернула карточку. Там синими расплывшимися чернилами было написано: «1939, май. Кеша — слева, Яша — справа, у дверей».

Тут же всплыла перед глазами надпись на зелёной тетради: «Яшке». Вот он, Яшка…

Михаил Соломонович снял очки, поднёс фотографию к самым глазам.

— Близнецы?

Аня кивнула.

— Как это, — пробормотал Кешка. — А где же?…

— Кеша и Яша, близнецы. Он как раз и пропал, Яшка. В блокадном Ленинграде. Они всегда вместе ходили, везде. Идти было нелегко, не было сил — а Кешка был крепче, и ему приходилось тащить Яшку за руку. Но как-то не выдержал, бросил — сам дойдёшь, не могу больше! — и пошёл вперёд. Прошёл сколько-то, оглянулся — а Яшки нет. Он думал, за ним идёт — а нет никого. Он поплёлся назад, ругал его на чём свет стоит, думал — вот же олух, теперь ищи его… Так и не нашёл. Всю жизнь себе простить не мог — что отпустил руку…

Кешка — младший, теперешний Кешка — растерянно хлопал глазами. Почему он не знал раньше? Не может этого быть. Вот так, просто отпустил руку — и потерял брата. Навсегда. Как же это?!..

«Неужели это мой отец? — думал Михаил Соломонович, разглядывая неизвестного довоенного Яшку. — Надо же — Яша у дверей… Вот и вышел, в другую жизнь. Жаль, что это уже никак не проверишь. Нет, не может быть. Скорее всего, мальчишка погиб. Слишком уж это фантастично — каким образом он мог оказаться в Ташкенте? А голову он где разбил — там, в Ленинграде? И — чтобы потом его сын, Миша, встретил через чёртову тучу лет вот этого вот Кешку и учил его играть на скрипке?»

— Это он? — спросил Кешка. — Ваш отец?

Михаил Соломонович покачал головой.

— Я не знаю…

Удивительно: вот перед ним снимок. И он не может узнать! Не может сказать точно! Вроде бы, похож чем-то; но ещё больше похож вот на этого Кешку, современного. Уверен ли? А может, ему просто ужасно хочется, чтобы нашлась, наконец, семья, и эта семья оказалась — вот такой славный Кешка, и такая чудесная Аня, и сразу — двоюродные сёстры, братья, племянники… Не слишком ли он этого хочет?

Пили чай с шарлоткой. И Михаил Соломонович рассказывал Ане то же, что и Кешке. Добавил, что его отец, Сол — а может, Яша? — очень любил музыку, мечтал научиться на скрипке, но не сложилось, зато стал учить сына, его, Мишу… Вспомнил про двор-колодец и много тёмной воды. Ленинград? Да, вполне может быть. Только как проверишь?

— Наверное, никак, — сказала Аня. — Да это не так уж важно. Будем считать Вас двоюродным братом. Если Вы не против, конечно!

Михаил Соломонович улыбнулся:

— Ещё бы против!

Уезжал он со смешанным чувством. Ужасно симпатичные люди — Кешка, и Аня, и, наверное, Кешкина мама… Только хорошо ли это — вот так влезать в чужую семью? «Здравствуйте, мы ваши родственники». Если бы точно знать, а то — так…

Зато Кешка, казалось, уже ни в чём не сомневался. И вовсю строил планы, как бы раскопать всю эту историю. Ехать в Питер? В Ташкент? А что дальше?

XIV. У Альберта

Они шли с Михаилом Соломоновичем по весенним лужам. Кругом — деревья в зелёном дыму. Подойдёшь поближе — крохотные клейкие листочки, а издалека — зелёный туман. Кешка уже нахлюпал воды, и думал о том, как неловко ему будет снимать ботинки с мокрыми носками.

Альберт их встретил, как дорогих гостей. Сразу же попросил Кешку поиграть — скрипка была с собой. Но Кешка сказал — потом; сначала — читать рукопись!

Михаил Соломонович с Альбертом пошли в гостиную, а Кешку оставили в кабинете, читать. Альберт угощал Михаила Соломоновича особенным, настоящим китайским чаем. Они пили его из тонкостенных английских чашечек; Альберт говорил, не умолкая. Он был большим любителем светских бесед. Правда, Михаил Соломонович слушал его рассеяно. Он больше думал о Кешке. Неужели он его далёкий родственник? Хотя — по сути, какая разница! Скажем, Петька — вроде бы, совсем чужой, а вышло — родной человечек. А теперь вот и Кешка. Такого не выкинешь из жизни — такой навсегда. Правда, каждый ученик оставляет след в душе, особенно талантливый. И Саня тоже Волков… Да и не только Волков — каждый, каждый ученик! Но всё-таки Кешка — другое дело, совсем особенное. Вот он, сидит за стенкой, читает… Тоже — читает рукопись своего деда, которая нашлась совершенно случайно… Что, интересно, он скажет? И надо же — такая рукопись! Удивительная. И всё-таки что же так беспокоит его самого в этой повести; что же это за камешек в ботинке?

А Кешка-младший тем временем забрался в пухлое кожаное кресло — и будто провалился, исчез. Ничего не слышал и не видел — на всём белом свете осталась одна зелёная тетрадь. Кешка заглотил рукопись, как любит говорить папа, не жуя. И тут же пожалел, что тетрадка так быстро закончилась. Он перевернул последнюю страницу — и тут же открыл рукопись заново, сначала. И пошёл читать по второму кругу — уже не спеша, со вкусом. Он не слышал ни разговоров за стенкой, ни звуков концерта Вивальди — Альберт был любителем музыки, он слушал её на старых виниловых пластинках. Не слышал ни яростно орущей автомобильной сигнализации с улицы, ни телефонного звонка, ни того, как потом Михаил Соломонович громко, взволнованно говорил по телефону.

Наконец, никому не известный мастер Винченцо закончил два своих лучших инструмента; и органист церкви святого Фомы Джироламо распорядился ими так, как сумел. Тетрадка закончилась — на последней странице обложки были напечатаны непонятные итальянские слова. Кешка с некоторым сожалением выбрался из кресла и, жмурясь от яркого света, вошёл в гостиную.

— Ну что, юноша, понравилось? — спросил Альберт.

Кешка кивнул. А потом посмотрел на Михаила Соломоновича и спросил:

— Это Джироламо, да? Это он подделал клеймо на скрипке? Зачем?!

— Чтобы продать подороже, — кивнул Михаил Соломонович. — Это было в те времена обычным делом — видишь, в молодости и сам Винченцо подписал инструмент чужим именем. Да, выходит — Джироламо подделал подпись. Но не спеши судить строго этого парня — у него семья была огромная, её же кормить надо! И потом, видишь, он сначала оставил Кастора себе — а бродягам отдал свою старую скрипку. И, видно, совесть его всё же мучила — деньги им платил какие-то…

— Всё равно, — упрямо сжал губы Кешка.

— Какой ты, Кешка, однако!

— А Вы как думаете, моя скрипка… Это про неё, да? Моя скрипка — это Поллукс?!

— Знаешь, Кешка… Очень похоже, что да. Только я не думаю, чтобы твой дедушка описал подлинную историю твоей скрипки. Скорее, наоборот. У него был инструмент — старый, замечательный инструмент. И он придумал про него вот такую сказку.

— Придумал? — разочарованно протянул Кешка.

— Ну а ты сам как думаешь? Откуда он мог всё это узнать? И потом — я не могу припомнить скрипичного мастера по имени Винченцо. Скрипка твоя — неизвестного мастера; если бы Иннокентий Михалыч вдруг узнал что-нибудь подлинное о ней — неужели он не оставил бы никаких документов? Он бы оставил тебя, владельца скрипки, в неведении? Он ведь даже не мог знать, что рукопись попадёт к тебе в руки!

— А что — ваша скрипка подходит под описание? — заинтересовался Альберт.

— Она даже не просто похожа — это абсолютно она и есть! — стал доказывать Кешка. — Она, во-первых, маленькая, во вторых — даже не знаю… И звук у неё и правда как зимнее солнце! Михаил Соломонович, да? Правда?

— Правда, — Михаил Соломонович кивнул.

— А Кастор? Где тогда может быть Кастор? — спросил Альберт.

Михаил Соломонович пожал плечами.

— Не знаю. И никто не знает. Может быть, автор просто выдумал его, из головы — а может, и нет. Может, была какая-то похожая скрипка…

— А мастер Руджери существовал? — продолжал допытываться Альберт. — Или его тоже Иннокентий сочинил?

— Нет, не сочинил, — улыбнулся Михаил Соломонович. — Это знаменитый мастер, очень хороший… У меня была его скрипка. Сейчас она у моего ученика… Кстати, Кешка, знаешь, кто звонил?

Кешка помотал головой.

— Петя! Представляешь, как раз позвонил Петя! Тот самый ученик, который на Руджери играет, — объяснил он Альберту. — Вторую премию взял на конкурсе в Брюсселе. Это очень престижный конкурс! Представляешь, наш мальчик — в Брюсселе! Просто с ума можно сойти. Чёртов мальчишка, столько нервов мне испортил — умеет всё-таки играть!

— А чего не первую? — Кешке вдруг обидно стало за этого Петьку. Слабо ему было первую премию взять, чего вторую-то?

— Ну, на тебя, брат, не угодишь! Между прочим — и у Ойстраха была вторая премия…

— Ну-ну, у Ойстраха…

— Да что ты, Кешка! Ничего не понимаешь, честное слово! — Михаил Соломонович даже обиделся. — Между прочим, финал играл с оркестром, ему предлагали скрипку Страдивари!

— Настоящего Страдивари? Вот это да! — восхитился Альберт.

— Да, и он, представляете, отказался — дурак, конечно. Всегда он что-нибудь выкинет этакое. Играл на своей. Между прочим, у него как раз Руджери и есть! Ох, Руджери же…

Вот он! Вот он, этот камешек в ботинке! Нет, это уже совсем ни в какие ворота… Иннокентий Михалыч никогда знать ничего не знал о его Руджери! И вся его история — выдуманная, неправда, неправда! У Петьки — Руджери. Самый настоящий. Не может быть, чтобы какой-то Джироламо подделал клеймо. Экспертиза подтвердила — есть все документы. Нет, глупости! Придёт же в голову такое…

— А вы тоже подумали, Михаил Соломонович, да? — прошептал Кешка. — Ведь не может быть!

Выходит — может. Михаил Соломонович осторожно сел на диван. Дело было даже не в том, что Руджери — подделка. Просто — как это вообще может быть?!!

— Друзья, вы бы всё-таки и меня посвятили тоже, — несколько обиженно попросил Альберт.

— Видите ли, Альберт, у меня была замечательная скрипка, досталась от профессора. Я её подарил ученику, Пете — как раз звонил который. Понимаете?! Никогда в жизни мы не встречались с вашим товарищем, он никогда эту скрипку в глаза не видел! Однако мой Руджери и вот эта скрипка вашего друга будто и вправду из одного дерева сделаны. Помнишь, Кеша, я же тебе сразу это сказал! Просто мистика какая-то…

…А Кешка уже доставал свою скрипку, «Поллукса». Ему вдруг остро захотелось поиграть — прямо сейчас, именно здесь! Только обязательно старую музыку, настоящую. Кешка натёр смычок канифолью и заиграл Мелодию Глюка.

Потом, в прихожей Кешка долго не мог натянуть сырые ботинки. А потом вдруг перевернул левый — и оттуда выкатился камешек. Самый обыкновенный, остроугольный, серенький. И Михаил Соломонович засмеялся. Какая разница — настоящий Руджери или нет, если у скрипки такая история! Всё равно — сейчас у Петьки чудесный инструмент. Кастор Великолепный.

Домой шли довольно поздно, уже зажглись первые звёзды. Прямо над крышей — неразлучная парочка, созвездие Близнецов: Кастор и Поллукс.

— Знаешь, Кешка, — сказал вдруг Михаил Соломонович, — надо бы тебе концерт Баха выучить ре-минорный, двойной. Который для двух скрипок. Вторую партию. До лета справишься?

Кешка кивнул. Баха так Баха.

— А первую партию кто?

— Так Петька же! Понимаешь?! Петя приедет!

И Кешка, наконец, понял. Они сыграют двойной концерт Баха, вместе. Кешка на своей скрипке, и Петька — на Руджери. И Кастор и Поллукс, наконец, встретятся.

XV. Колок

Дома их ждали Таня с Тигром. Кешка начал было рассказывать про зелёную тетрадь; но Тигр слушал как-то рассеяно.

— Ну, чего там у тебя? — не выдержал Кешка. Видно же — что-то есть!

— Да так, ничего, — ответил Тигр с деланной небрежностью. — Ерунда; потом скажу.

— Давай уже — чего там потом! У тебя же прямо из ушей лезет!

— В общем, пока вы тут по гостям бегали, мы с Таней нарыли кое-что.

Тигр увлёкся этой историей не меньше Кешки. Вот уже три дня, как он искал в городе людей из Петербурга или Ташкента. Даже в интернете какой-то устроил опрос среди знакомых; и действительно, нашёл уже четырёх питерцев. Правда, это особенно ничего не дало: их пожилых родственников — таких, чтобы жили в Петербурге в то время — найти не удалось. Кешка не особенно верил в эту затею: искать иголку в стоге сена и то проще! Даже если найдут кого — что это даст? Но Тигра поддерживал — он же для него, Кешки, старается!

— Чего нашёл? Ну, говори уже!

Тигр разгладил перед собой газету.

— Вот: «Педагогический коллектив от всей души поздравляет Агнессу Филипповну с юбилеем!»

На фотографии — пожилая дама с мужской стрижкой и суровыми глазами. В университете преподаёт. Небось, двойки направо и налево раскидывает. Этакий крокодил.

— Ну и что? — удивился Кешка.

— Да ты дальше читай!

И Кешка, наконец, увидел:

«Агнессе Филипповне выпала тяжёлая судьба. Детство её прошло в блокадном Ленинграде…»

— Ну? — победно посмотрел на него Тигр.

— Ну да, — пожал плечами Кешка. Тигр даже обиделся.

— Ну-ка, дай посмотреть, — взял газету Михаил Соломонович. — Отлично; но как, ты думаешь, это нам может помочь?

— А мы к ней придём и спросим: не знали ли Вы случайно мальчиков Кешу и Яшу? — саркастически сказал Кешка. Он почему-то разозлился на Тигра. Для него это просто игра. А им теперь что, тащиться к этой ужасной Агнессе?

— Она скажет «нет». И что дальше?

— А то! — не смутился Тигр. — Мы спросим, какие у неё есть знакомые с тех времён. Потом — какие у них знакомые… Я слышал, что всё население Земли знакомо друг с другом через шесть рукопожатий! То есть можно выстроить цепочку из шести друзей — и она соединит меня, скажем, с каким-нибудь вождём племени туарегов …

— Интересная теория, — удивился Михаил Соломонович.

— Так вот, — продолжал Тигр, — если они жили в одном городе — цепочка из трёх, максимум, четырёх человек приведёт нас куда нужно!

— Хорошо, — заметил Кешка, — скажем, у этой Агнессы есть знакомые: Иванов, Петров и… Тумбочкин, — Таня фыркнула. — Как ты теперь узнаешь, от кого из них тянется правильная цепочка?

— Никак, — вздохнул Тигр. — Придётся всех проверять.

— Да-а, — протянул Кешка. — Вероятность невелика…

— Да что ты со своей вероятностью! — вдруг вскипела Таня. — Между прочим, Тигр весь вечер тут сидит, телефон нашёл Агнессы этой, договорился, а ты!

— Как договорился?! — в один голос вскричали Кешка с Михаилом Соломоновичем.

— Так, — смутился Тигр. — Я ей сказал, что мы какой-то там отряд… Историю изучаем. Пишем летопись военных лет…

— Ну ты даёшь! — покачал головой Михаил Соломонович. Кешка — так просто потерял дар речи. Вот так Тигр!

— В общем, завтра идём, — объявила Таня.

* * *

Кешка и с самого начала не ожидал ничего хорошего от этого похода. Но как только открылась дверь — ему захотелось оказаться где-то совсем в другом месте. Скажем, на северном полюсе. Потому что перед ними стоял Шуруп.

— Здравствуйте, — приветливо сказал Михаил Соломонович и протянул ему руку. — Мы к Агнессе Филипповне.

— Пойдёмте лучше отсюда, — Кешка малодушно дёрнул его за рукав. Даже Таня — и та попятилась назад.

— Давно не виделись, — ухмыльнулся Шуруп. — Это к тебе! — бесцеремонно заорал он вглубь квартиры, и пошлёпал в комнату, не оборачиваясь.

«Как же его зовут?» — мучительно вспоминал Кешка. «Не скажешь же — Шуруп!»

— Это наш математик. Которого из-за нас уволили, — прошептала Таня недоумевающему папе.

Тут появилась и Агнесса. Высокая, прямая как швабра. Да ещё и с усами. На ней были брюки и растянутый свитер. В высшей степени приятная особа. «Ну и семейка», — подумал Кешка.

— Проходите на кухню, а то везде бардак, — сказала она густым басом. — Да не вздумайте разуваться, у нас не стерильно!

Пришлось пробираться на кухню между какими-то коробками, хотя больше всего Кешке хотелось просто сбежать. Кухня оказалась странная. То есть обычная, но все стены исписаны какими-то формулами, вычислениями. Филиал дурдома.

— Ну и народу, — проворчала Агнесса и бухнула на стол четыре чашки. Кешка подивился их разнообразию: ему досталась с Гарри Поттером, Михаилу Соломоновичу — кружка с каким-то городом, Тигру — вообще с лягушкой вместо ручки; а вот Тане — неописуемая красота из тонкого фарфора; Кешкина мама такую бы продержала всю жизнь в серванте, не то что давать сразу незнакомым гостям!

— Студенты дарят, — усмехнулась Агнесса. — У каждого своё чувство прекрасного…

— Интересно, — улыбнулся Михаил Соломонович, — надо будет моим идею подать, а то в доме вечно чашек не хватает… Я тоже преподаю, — объяснил он.

— Где, если не секрет?

— В музучилище, класс скрипки, — объяснил Михаил Соломонович.

— Что ж, коллега, очень приятно, — голос суровой Агнессы потеплел; видно, к музыкантам она относилась с уважением. — Илюша! — крикнула она в комнату. — Конфеты принеси, у меня гости!

Это Шуруп-то — Илюша?! Кешка вспомнил: точно, Илья Сергеевич. Неужели это чудовище можно звать Илюшей?

— А мои ребята, признаться, знакомы с Вашим сыном, — решился сообщить Михаил Соломонович.

— Внуком, — поправила Агнесса. — Учились, что ли, у него? То-то смотрю, такие пришибленные сидят!

— Вот именно эта троица, если хочешь знать, на меня и настучала, — заложил их «Илюша», нимало не смущаясь. — Марков-Каспарян-Соловьёва, — и знакомым жестом ковырнул в каждого пальцем.

— Ах, вот оно что! — сверкнула глазами бабуля, и теперь все трое были готовы провалиться под землю. Да и Михаил Соломонович, похоже, с ними за компанию. Суровая Агнесса выдержала паузу, смерила каждого взглядом и вдруг изрекла:

— Ну и молодцы. Скажешь, нет? Тебя к детям на пушечный выстрел нельзя подпускать!

«Илюша» хлопнул дверью и ушёл, обиженный.

— Ужасный характер, весь в меня, — даже с некоторой гордостью заявила Агнесса. — Но ужасно талантливый мальчик, ужасно! — И добавила в его сторону: — Не стой под дверями, Илья. Иди к нам, никто тебя не съест!

Чай вскипел. Агнесса, уже не казавшаяся такой ведьмой, заварила удивительно ароматный чай. Шуруп, как ни странно, действительно зашёл и сел в угол, отвернувшись к окну. На подоконнике валялись изгрызанные карандаши. Он тут же схватил из них и, как ни в чём ни бывало, продолжил художественную роспись обоев. Значит, формулы на стенах — его работа!

— Давайте ближе к делу. Рассказывайте, что у вас за отряд!

— Нас, в первую очередь, интересует блокадный Петербург, — взял себя в руки Тигр.

— Ленинград, — поправила его Агнесса. — Это, други мои, не совсем по адресу. Меня, слава богу, довольно быстро эвакуировали. Чудом. Мне семь лет было. А вот что дальше…

— Видите ли, — мягко перебил её Михаил Соломонович, — нас как раз интересует Ленинград. Даже довоенный. Тигран немного нафантазировал — на самом деле мы никакой не отряд.

— Не отряд? А что тогда? — удивилась Агнесса.

Неожиданно Шуруп повернулся и протянул Кешке салфетку.

— Попробуй, реши, — вдруг предложил он. На салфетке было накарябано какое-то уравнение. Кешка растеряно рассматривал её; а Михаил Соломонович продолжал:

— Мы ищём человека. Вернее, двух. Мальчишек, примерно Ваших ровесников. До войны они жили на Морской. Вы не знали никого с Морской?

— Морская — улица немаленькая, — ответила Агнесса и наморщила лоб.

— Я сейчас фотографию покажу. Вдруг?… Братья-близнецы, Кеша и Яша, — и Михаил Соломонович открыл сумку.

— Не надо фотографий, — вдруг остановила его Агнесса.

Она достала папиросу и не спеша затянулась.

Все молчали. Только Шуруп грыз свой карандаш. Агнесса выпустила клуб дыма (как дракон!) и показала папиросой на Кешку.

— Ну и повезло же Вам, что ко мне пришли. Вот она, фотография, сидит. Кешкин или Яшкин?

— Кешкин, — ответил Кешка, абсолютно не соображая, что происходит.

Она убрала ему чёлку лба и стала рассматривать, как какой-то неодушевлённый предмет.

— Надо же, — сказала она, наконец. — Через столько лет — как живой. Одноклассники мои, Кеха и Яха. В первый класс пошли вместе. Значит, выжили… Хорошие пацаны.

— Невероятно, — прошептал поражённый Михаил Соломонович. — Просто удивительно!

И он в очередной раз рассказал всю историю: про своего отца, появившегося в Ташкенте ниоткуда, и про то, как один брат потерял другого брата, про то, как он сам случайно познакомился с Кешкой, и что он, Кешка — и другие люди тоже — утверждает, что он, Михаил Соломонович, чрезвычайно похож на Иннокентия Михайловича…

— С ума можно сойти, — развела руками Агнесса. — Мексиканский сериал.

— Расскажите про них, — попросил Михаил Соломонович. — Что вспомните.

— Почти ничего и не помню, — сказала Агнесса. — Хотя они заметные мальчишки были. Во-первых, близнецы. Во-вторых — самые маленькие в классе, по-моему, шестилетки. Пели хорошо. Прямо на уроках мычали без конца — им за это влетало! Бегали к моей подружке Таське. У неё папа был — скрипичный мастер… Яшка всем говорил, что на скрипке будет играть, а Кешка — на трубе.

— Точно на трубе? — удивился Кешка-внук. — Он, вообще-то, на скрипке играл!

— Точно, — уверенно кивнула Агнесса. — Мы их так и различали: Кешка всё время трубил: пурум-пум-пум! А Яшка — нет, скрипка лучше! У него даже вместо пуговицы на пальто такая штучка была от скрипки, не помню, как называется. Таськин отец подарил.

— Колок, — сказал Михаил Соломоныч каким-то чужим голосом.

— Да, точно — колок!

— А, это чтобы настраивать, — поддакнул Кешка. — У него как раз дырочка для струны, можно пришить, как пуговицу. Да, Михаил Соломоныч?

— Яковлевич, — вдруг ответил он и снял очки. — Выходит, правильно — Яковлевич. Надо же, фамилия настоящая оказалась, удивительно… Отец так всю жизнь и носил его вместо пуговицы на домашней куртке, этот колок. Мама говорила — пришей нормальную пуговицу, что это за ребячество! А он отвечал: ребячество я пропустил. От него только один колок и остался…

Что-то ещё говорила Агнесса, что-то Михаил Соломонович, но Кешка уже не слушал. Он думал почему-то совсем не о том, что всё сошлось, и неизвестный Соломон оказался пропавшим Яшкой. Честно говоря, он давно уже в этом не сомневался. Он думал о математике, точнее — о теории вероятности. Как же так? Ведь вероятность того, что эта тётка была знакома с братьями — почти нулевая! Так же, как и то, что они с Михаилом Соломоновичем — кто он ему? двоюродный дядя? — вообще встретились. Мало того — встретились, так ещё и узнали, раскрутили всю эту историю! И что Тигру попалась на глаза именно эта газета с Агнессой… Нет, какая уж тут вероятность — одна миллионная? Миллиардная? А с другой стороны, есть эта самая тигрова теория шести рукопожатий. Если взять всех Кешкиных знакомых, а потом всех их знакомых, то от него, Кешки, можно протянуть ниточку к Альберту, скажем, Эйнштейну всего за шесть ходов? Стоп. А ведь это работает! Дедушка — физик; наверняка учился или был знаком с кем-то из великих физиков, а те — встречались с Эйнштейном, почему нет? Вот тебе и математика!

Неожиданно Шуруп подошёл и тронул его за плечо.

— Решил?

— Чего — решил? — не понял Кешка и вспомнил про задачу на салфетке. — А, это… Двадцать восемь получается. Правильно?

Шуруп внимательно посмотрел на него и вдруг сказал:

— Значит, так. Захочешь математикой заниматься, всерьёз — приходи. Адрес знаешь.

— Э, нет! — запротестовал Михаил Соломонович, — это мой ученик! Не отдам!

— Чему это Вы его учите? — удивился Шуруп.

— На скрипке играть!

— Какая, к чёрту, скрипка! Эту задачу у меня третьекурсники не все решают!

Потом, уже на улице, Тигр с Таней то и дело подкалывали Кешку, какой он гений. И как теперь Шуруп будет подстерегать его в тёмных подворотнях, хватать за воротник и тащить заниматься математикой. А Кешка будет отбиваться руками и ногами…

А он вдруг подумал, что не будет отбиваться. Шуруп, конечно, законченный псих. Но ведь что у него на обоях написано! Действительно, фанат. Кешка таких никогда ещё не видел. А что, может, правда сходить к нему пару раз?

…Михаил Соломонович как будто и не слышал ребят. Он думал о городе, который так мало знал. И представлял почему-то не знаменитую Адмиралтейскую иглу, или Медного Всадника, или Дворцовую площадь… Нет, у него перед глазами была табличка: «При артобстреле эта сторона улицы наиболее опасна». А вокруг был город. Чёрно-белый, как на старых фотографиях. Не Петербург, а Ленинград.

Михаилу Соломоновичу показалось, что он прямо сейчас идёт по этому чёрно-белому городу. Кругом — снег. Разрушенные стены с пустыми дырами окон. И чёрные фигурки замотанных в какие-то платки людей.

По улице идёт старик. По той самой стороне, которая наиболее опасна. Ему всё равно. Ему всего-то тридцать лет с хвостиком; стариком он стал вчера вечером. Сколько сил ушло, сколько он бегал, договаривался, узнавал, упрашивал! И, наконец, добился — сегодня Сола должы были забрать из города. Доставить его мальчика на большую землю.

Сол болен, сильно болен, но там, на большой земле, они справятся — там есть врачи, лекарства, и главное — еда. Много еды. И всё это уже не нужно Солу. Не нужно со вчерашнего вечера. Ему вообще больше ничего не нужно. А значит, ничего не нужно и ему самому. Сола больше нет.

Как это нет? Да вот же он, лежит на краю дороги! В таком же клетчатом пальтишке…

— Сол, сынок! Вставай, что с тобой?

Незнакомый мальчик взглянул на него мутными глазами. Он упал, ударился головой — у него кровь, но он живой, живой! Может быть, они ещё успеют! И старик, который сегодня утром не мог поднять ведро с водой, подхватывает мальчика на руки — хотя он, признаться, не сильно тяжелее этого ведра…

И старик забудет о том, что похоронил сына. Это был дурной сон. Этого не было. Теперь он знает, что спас именно его, своего мальчика. Отдал его в чьи-то добрые руки, его отвезут в госпиталь, и он поправится!

Конечно, так и есть. Он спас его.

Михаил Соломонович тряхнул головой и с удивлением увидел ребят, цветущие каштаны…

— Кешка, — сказал он. — Я отдам тебе этот колок.

— Он у Вас?! Сохранился!?

— Да. В коробке со старыми фотографиями.

— Спасибо, — чуть слышно сказал Кешка. — Я его тоже пришью. Всегда буду носить.

Самолётик (глава необязательная и последняя)

Кешка проснулся довольно рано. Солнце уже поднялось над крышей соседнего дома, но все ещё спали. «Суббота», — вспомнил он. Надо же, как хорошо! Кешка любил субботу; и больше всего ему нравилось выйти из дома в тишине, не разбудив родителей. Была в этом какая-то серьёзность — самому позавтракать, самому закрыть дверь — и чтобы мама не проснулась, и не дёргала взрослого, в общем-то, человека всякими там «Шарф надел? Сменку не забыл? А ключ?»

Сегодня как раз все спят; отлично! Кешка вспоминал всю эту сумасшедшую неделю и его вдруг накрыло такое настроение — то самое, которое пихнуло его когда-то на толстую трубу. Захотелось сделать что-нибудь этакое!

Кешка решил пожертвовать завтраком, сунул в сумку банан и осторожно закрыл за собой дверь. Вниз, на улицу? Нет, наверх!

Он протянул руку к кнопке лифта, но, представив себе его грохот, передумал — лучше так, по лестнице! И через ступеньку помчался наверх, на самый двенадцатый этаж. Влез на чёрную чердачную лестницу. Подёргал замок на чердак — ерунда! Обняв рукой ступеньку, чтобы ненароком не загреметь, достал ножик. Минута — и готово, открыто! Не зря Герцель научил его этому несложному фокусу.

Чердак, ещё лесенка — и вот, наконец, он на крыше!

Внизу город спал ленивым субботним сном. Чуть слышно тренькнул трамвай, сверху казавшийся неторопливой гусеницей. Каркнула спросонья ворона — и всё, опять тишина. Кешка стянул шапку, чтобы не унесло ветром. Давно он не был здесь! Надо будет Тане показать. Вон её дом, в той стороне. Вот игрушечная школа, парк, стадион…

Кешка выдрал из тетрадки листок бумаги, присел коленями на сумку и аккуратно стал складывать самолётик. Потом выбрал направление — куда дует ветер. Крепко сжал самолёт двумя пальцами и ровным сильным движением запустил в небо.

Самолётик чуть дрогнул, но потом выровнялся. И вдруг поймал какой-то волшебный поток воздуха и, вместо того, чтобы начать снижение, наоборот стал подниматься всё выше и выше, к солнцу.

Кешка следил за ним, пока не заслезились глаза. А когда он вытер их рукавом, самолётика уже не было видно.

Content

Нина Дашевская
Скрипка неизвестного мастера

I. Тигр

II. Пушкари

III. Дедушка

Зелёная итальянская тетрадь 1. Подарок старого мастера

IV. Таня

V. Первый снег

VI. Профессор

Зелёная итальянская тетрадь 2. В мастерской

VII. Итальянец

Зелёная итальянская тетрадь 3. Два брата

VIII. Герцель

IX. Уточки

Зелёная итальянская тетрадь 4. Кастор и Поллукс

X. Петька и ещё кое-что важное

Зелёная итальянская тетрадь 5. Только бы успеть!

XI. Эйнштейн

Зелёная итальянская тетрадь Окончание

XII.Из фа-мажора без пальто

XIII. Старая фотография

XIV. У Альберта

XV. Колок

Самолётик (глава необязательная и последняя)