Дарья Донцова

Смех и грех Ивана‑царевича

Глава 1

Сор из избы соседа всегда намного интереснее грязи из собственной квартиры…

Я молча смотрел на элегантно одетую худую даму, а та, постучав пальцем по столу, спросила:

— Иван Павлович, вам ясно, куда я клоню?

— Более чем. Смею заверить, болтливость не является моей отличительной чертой, — ответствовал я.

— У вас прекрасные рекомендации, — протянула собеседница, — надеюсь, они заслуженны. Мы поняли друг друга?

— Конечно, Елизавета Матвеевна, — произнес я. — Разрешите удалиться?

— Ступайте, голубчик, — милостиво кивнула хозяйка дома. — Ужин, как всегда, в обычное время.

Я быстро покинул комнату, дошел до круглого холла, посередине которого возвышалась фигура рыцаря, и услышал справа картавый голосок:

— Теперь посмотрим налево… Перед вами портрет Андрея Винивитинова‑Бельского, третьего сына Григория, прозванного Щедрым. Как видите, художник изобразил князя в окружении его любимых охотничьих собак…

Я втянул голову в плечи и поспешил вперед по широкому коридору, менее всего желая сталкиваться с толпой экскурсантов.

Не могу сказать, что Елизавета Матвеевна и все ее семейство вызывают у меня какие‑то светлые чувства, но когда вспоминаю, в каких условиях живут Винивитиновы‑Бельские, мне становится их жаль. Я бы давно сошел с ума в доме, по которому ходят толпы посторонних, беззастенчиво делают фотографии и в прямом смысле этого слова суют нос в твою тарелку с едой. Вчера, например, в столовую, несмотря на табличку на двери «Не входить, частная территория. В зону экскурсии помещение не включено», в обеденный зал вломилась парочка в грязных джинсах. Молодой человек живо стал щелкать мобильным телефоном, а его спутница подскочила к Елизавете Матвеевне, стоявшей возле буфета, дернула ее за волосы и одобрительно сообщила:

— Витька, причесон‑то настоящий!

Надо отдать должное даме — та лишь кашлянула и, как всегда, высокомерно‑вежливо проронила:

— Вы случайно забрели на территорию, закрытую для посетителей.

— Бли‑и‑нн! — заорала девица, отпрыгивая в сторону. — Витька, это че, прикол? Обалдеть, восковая фигура разговаривает!

А хозяйка усадьбы ровным тоном сказала, обращаясь уже ко мне:

— Иван Павлович, сделайте любезность, объясните экскурсантам, что они находятся на частной, а не музейной половине дома, и проводите их к экспозиции восковых фигур под названием «Ужин в княжеском доме», расположенной в западной части.

Я распахнул входную дубовую дверь, украшенную затейливым орнаментом, со словами:

— Прошу вас. С удовольствием покажу дорогу.

Парочка, не торопясь, выплыла в коридор.

— Так эта тетка живая? — удивился парень.

— Вы сейчас встретились с владелицей поместья княгиней Елизаветой Винивитиновой‑Бельской, — пояснил я. — Их сиятельство проверяла качество чистки столового серебра.

— Офигеть… А она че, мешком с песком прихлопнутая? Разговаривает дебильно… — подала голос девица.

— Закройся, Наташка! — приказал подружке спутник и взглянул на меня. — А вы, типа, того… тоже граф?

Я улыбнулся:

— Винивитинов‑Бельский имел княжеский титул. Нет, я дворецкий.

— Ну, ваще, как в кино, — пробормотал парень. — Сфоткаетесь с нами? На билете написано, что всю мебель в доме снимать можно.

Надеюсь, теперь вам стало понятно, почему я не испытываю желания общаться с экскурсантами, которых водит по поместью Анфиса, младшая сестра Елизаветы Матвеевны. И, наверное, нужно объяснить, почему я, Иван Павлович Подушкин, служу дворецким.

Неделю назад мне позвонила Нора и нарочито весело сказала:

— Привет, Ваня. Это Элеонора Андреевна Родионова. Помнишь такую особу? Когда‑то ты служил у нее личным секретарем.

— Надеюсь, вы пошутили, — улыбнулся я, — вас невозможно забыть.

— Можешь приехать? — тут же схватила, так сказать, коня за хвост Нора. — За час доберешься? Адрес напомнить или он еще не выветрился у тебя из головы?

Тихий внутренний голос шепнул мне: «Соври, что занят, уезжаешь из Москвы, улетаешь в Антарктиду, отправляешься на Марс и в ближайшие двести лет не вернешься в Россию. Не к добру этот звонок!» Но воспитание не позволило мне прислушаться к совету, и я ответил:

— Уже в пути!

Но, отсоединившись, тут же рассердился на себя.

Помнится, Антон Павлович Чехов писал, что он по капле выдавливал из себя раба. Не знаю, получилось ли у слишком рано ушедшего из жизни писателя завершить сей процесс, но у меня по этой части явно большие проблемы. Вот с какой, интересно, стати я бросился на зов Норы, даже не спросив, зачем ей понадобился бывший помощник? Ведь я более не работаю у нее, не получаю зарплату, не живу в ее просторных апартаментах, не катаюсь на выданной ею машине. Иван Павлович Подушкин самостоятельный человек, никому ничем не обязанный. Более того, в душе моей до сих пор нет‑нет, да поднимет голову обида — Нора не очень‑то красиво поступила со своим секретарем[1]. Но вот поди ж ты, едва услышал я голос госпожи Родионовой, как сработала старая привычка, и я тут же кинулся исполнять приказ бывшей работодательницы. Похоже, из меня раб не выдавится никогда, он пустил во мне глубокие корни и расцвел, как махровый пион на теплом солнышке.

К одному из несомненных достоинств Элеоноры относится ее черта сразу, без долгих предисловий, приступать к делу. Бизнесвумен не тратит времени на длинные вступления. Вот и сейчас она обошлась без дежурных фраз о погоде, быстро сказала:

— Ваня, я знаю, что вела себя как дура, и ты имел полное право оскорбиться. Но, согласись, убежать из дома с бродячим цирком — это скорее свойственно подросткам, а тебе уже не двенадцать лет.

— В общем‑то, вы правы, — согласился я, — но давайте вернемся к основной теме сегодняшней встречи. Зачем я вам понадобился?

— Сначала ответь на мои вопросы, — заявила Нора. — Где ты сейчас живешь?

— В небольшой квартире, — обтекаемо ответил я.

— Насколько я знаю, твоя однушка расположена на выселках, куда от центра добираться часа два, — хмыкнула бывшая хозяйка. — Из престижного центра, из прекрасных апартаментов ты попал в клоаку. Домработницу не держишь, сам готовишь, стираешь, убираешь.

— В двадцать первом веке вести хозяйство совсем не трудно, полно всякой техники и готовой еды, — пожал я плечами.

Но разве Нору остановишь? Она по менталитету слон — надвигается на вас и давит копытами. Хотя, пардон, есть ли у слона копыта? Зоолог из меня никакой.

— Вместо новой дорогой иномарки, которой ты пользовался, служа у меня, ты рассекаешь по городу на убитой старой малолитражке. Кстати, где ты откопал этот автомобиль? Почему он украшен надписью «Мы вам покажем все»?

— Слоган действительно не очень удачный, — улыбнулся я. — Его придумали братья Морелли, с которыми я работал, покинув вас. Некоторое время назад их взяли в цирк дю Солей, и мы расстались. Я вернулся в Москву и поселился в квартире, которая принадлежит Энди Морелли. Денег за аренду он не берет, я оплачиваю коммунальные расходы и электричество. Небольшая машина циркачей теперь им не нужна и досталась мне в подарок. Буквы на капоте и заднем стекле я пытался стереть, но задача оказалась невыполнимой, поэтому я катаюсь так. Моя жизнь вполне устроена. А еще радует, что у Энди, Антонио, Жозефины и Мары дела идут отлично — у них прекрасная зарплата, страховка и все условия для работы. Жаль, конечно, что я перестал общаться каждый день с Мими, она мой лучший друг, но ведь есть скайп, и мы часто созваниваемся. Правда, в цирке дю Солей нет животных, поэтому Мими переживает, что не выходит на арену. Но она не из тех, кто падает духом, и сейчас старательно осваивает профессию стилиста‑гримера. Вроде у нее это хорошо получается.

— Извини, не поняла, — остановила меня Нора. — Кто такая Мими? Ты же сказал, что в цирке дю Солей нет зверья, твоя подруга там не работает.

— Мими — обезьяна, ее не выпускают к зрителям, — пояснил я. — Она не исполняет номер, а гримирует Морелли.

Глаза Норы из миндалевидных стали круглыми:

— Мартышка? И ты с ней общаешься по скайпу?

— Понимаю ваше удивление, — вздохнул я, — вы знаете, что я не люблю пользоваться Интернетом. Но ради близкого друга пришлось поступиться принципами.

— Твоя макака умеет разговаривать? — подскочила Элеонора.

— Пока не научилась, но в скайпе есть функция обмена сообщениями, — пустился я в объяснения. — Мы смотрим друг на друга и пишем. Хотя я давно научился понимать Мими без слов. Но вы же меня позвали не для того, чтобы выяснить, какие отношения связывают нас с Мими?

Нора кашлянула:

— Нет. Я не подозревала, что ты скорешился с обезьяной. Ты случайно не взял себе в камердинеры медведя?

Я засмеялся:

— У Тихона непростой характер, у него нет ума и шарма Мими. Тиша вместе с Костей сейчас работает где‑то в Сибири. Думаю, им там лучше, бурые медведи плохо переносят жару.

— Боже, спаси мой разум, медведь‑таки тоже есть в его жизни… — пробормотала Нора. — И кто из них топтыгин? Константин?

— Нет, Тихон, — поправил я.

— Похоже, он пока не освоил скайп, — хихикнула бизнесвумен.

Я кивнул:

— Да, Тиша не из самых сообразительных.

Элеонора встала, скрестила руки на груди и произнесла целую речь:

— Ваня! Давай забудем про цирк и про твоих новых, немного странных приятелей. Я знаю, что ты работаешь редактором в захудалой газетенке «Мир глазами человека», правишь чужие статейки, получаешь три копейки. Слава богу, Николетта, твоя маменька, гостит сейчас в Америке у Коки. Зять последней переехал жить в США и прихватил с собой тещу. А вот крокодила Борю ему пришлось оставить — штатники не дали животному визу. Кока очень расстроилась, Борис ей нравился.

Я мысленно пожалел мужика — лучше бы консульская служба поступила наоборот: впустила в Нью‑Йорк рептилию и оставила за бортом Коку.

— Интересно, как бы ты выкручивался, останься твоя маман в Москве? — продолжала Нора. — Твоего нынешнего заработка не хватит даже на триста граммов экологически чистого творога из Швеции, который обожает Николетта.

Глава 2

Я молча слушал бывшую хозяйку.

— Короче, тебе приходится унижаться в низкосортном издании, пресмыкаться перед владельцем ничтожного листка за медяки. Может, вернешься ко мне?

— Спасибо за предложение, но нет, — твердо ответил я.

Элеонора сгорбилась:

— Ваня, помоги, мне одной никак не справиться. Я ведь не предлагаю тебе вновь идти на оклад. Но, скажу откровенно, вместо тебя я так никого и не нашла. Иван, ты незаменим! Я слабая женщина, не способна без друга ворочать делами, страдаю депрессией, мигренью, да еще нога каждый день болит. Короче, измучилась я.

Элеонора достала из ящика стола батистовый носовой платок и принялась нервно мять его.

— Ванечка, не бросай старуху‑инвалида!

Меня цапнула за сердце жалость:

— Ну что вы, Нора, как вы могли подумать, что я отвернусь от вас? Только свистните — и прибегу.

— Так уже свищу! — воскликнула она. — И в данном случае думаю скорее о тебе, чем о себе. Как только Людмила Оконцева объяснила мне суть вопроса, я, старая опытная кошка, мгновенно просекла ситуацию и одним прыжком поймала жирную мясистую мышь. Ну согласись, Ваня, лучше ведь пресмыкаться и унижаться за солидную сумму, чем за гроши. А еще лучше… В общем, я ей сразу заявила: «Уважаемая Людмила, не надо нам, известным детективам, ваших денег. Не возьмем с Иваном Павловичем ни гонорара, ни большой суммы на расходы, которые всегда возникают во время расследования. В качестве оплаты хотим квартиру площадью метров сто пятьдесят с хорошим ремонтом, причем неподалеку от того места, где живу я. У вас, владелицы успешного риелторского бизнеса, не возникнет проблем при подборе жилплощади.

Нора ткнула пальцем в окно и вопросила:

— Что ты там видишь?

— Шестиэтажное здание, — покорно ответил я. — Пару лет назад в нем были густонаселенные коммуналки, а потом кто‑то их расселил и начал ремонт.

— Переоборудование особняка затеяла фирма, которой владеет Людмила, — тоном фокусника, достающего из шляпы кролика, объявила Нора. — Сейчас квартиры выставлены на продажу. Глянь, вон там, на последнем этаже, ряд окон — это твое жилье, Ваня.

Я оторопел:

— Вы шутите?

— Ноябрь на дворе, день дураков уже прошел, а до следующего еще далеко, — хмыкнула Нора. — Нет, я говорю правду. В апартаментах спальня, кабинет, гостиная, объединенная с кухней, два холла, где ты можешь оборудовать библиотеку, и еще пара санузлов, гардеробная, кладовая…

Я моргал в такт словам Элеоноры, та же продолжала вещать, как змей‑искуситель:

— Бонусом идет садик на крыше, куда из квартиры есть выход, можно поставить там кресла, столик, диван. Ваня, ты больше не будешь скитаться по чужим углам, наконец‑то совьешь свое гнездо. Ах, да, плюс к этому машино‑место в подземном паркинге. Нравится? Если разрешишь, я буду иногда летом заглядывать к тебе в гости, у меня‑то нет возможности посидеть на свежем воздухе.

Я откашлялся:

— Судя по вашему рассказу, квартира прекрасная. Но вы в курсе, сколько она стоит?

— Конечно, — заверила Нора. — Взамен нам всего‑навсего потребуется найти того, кто убил Семена Кирилловича Винивитинова‑Бельского, и можешь вселяться.

— Простите, кого? — не понял я.

— Согласен! — возликовала Элеонора. — Ваня, ты умница, принял правильное решение! Мы опять работаем вместе! Боже, как мне надоели идиоты, которые пытались заменить тебя… Слава тебе господи, Иван Павлович вернулся!

Я хотел возразить, что никогда не собирался возвращаться к работе частного сыщика, но неожиданно как‑то само собой изо рта вылетело:

— Расскажите суть дела.

Элеонора села, прищурилась, на секунду став похожей на сытую, чрезвычайно довольную собой рысь, затем завела обстоятельное повествование.

…В начале двадцатых годов прошлого века, когда интеллигенция в массовом порядке пыталась уехать из советской России, в Москву совершенно неожиданно вернулся из Франции хорошо известный и почитаемый в Европе скульптор Алексей Винивитинов. Он искренне увлекся идеями марксизма и решил вместе с освобожденным пролетариатом строить коммунизм во всем мире. Алексей, талантливый, но бедный паренек, в конце девятнадцатого века уехал из России в Италию, получил там необходимое образование, перебрался в Париж, где вполне успешно ваял скульптуры и писал картины, которые расхваливали критики. К моменту принятия судьбоносного решения Винивитинов имел хорошие деньги и честно заработанное имя. Представляете, как отреагировала на его желание перебраться на родину эмигрантская пресса? Даровитого художника заклеймили позором, иначе как предателем западные репортеры его не называли. Но зарубежные газеты в СССР в открытой продаже не появлялись, а советские журналисты наперебой восхваляли художника. Тогдашнее руководство страны живо сообразило, какую пользу можно извлечь из приезда в Москву столь известного человека, и широко распростерло ему свои объятия. Скульптору подарили огромную усадьбу купца Бельского: двухэтажный дом с колоннами и участок размером в несколько гектаров.

Едва устроившись на новом месте, Винивитинов изготовил статую «Рабочий у мартена» и женился на юной Леночке, девушке из пролетарской семьи. С той поры жизнь его напоминает счастливую сказку. Репрессии тридцатых годов не коснулись ни Алексея, ни членов его семьи. А когда началась война, художник, будучи уже в солидном возрасте, при всей своей любви к советскому строю защищать отчизну с оружием в руках не отправился. Зато дал денег на танк, что моментально сделало Винивитинова героем.

Если говорить современным языком, то Алексея можно назвать гением пиара. Он всегда знал, как следует поступить, чтобы о нем заговорили, и как получить наибольшую выгоду от своих действий. Художник был патологически работоспособен, трудился с рассвета до заката, обычно брался за хорошо оплачиваемую работу, но подчас ваял скульптуры даром. Вот только бесплатный труд тоже приносил ему неплохие дивиденды. Например, Алексей изваял изумительную статую «Учительница и ребенок», потом подарил ее одной московской школе. Естественно, о щедром жесте написали журналисты, которым «случайно» рассказала о презенте директор учебного заведения. Через неделю к Винивитинову приехали представители одной из союзных республик и попросили сделать для их ПТУ композицию «Мастер с учеником». Профессионально‑технических училищ в том регионе было много, украсить хотели каждое, и… Короче, лучше не называть сумму, полученную автором изваяний. Да‑да, вы, скорее всего, не поверите, что в советской России были люди, зарабатывавшие подобные деньги.

В пятидесятых годах в светских гостиных столицы шепотком стали говорить о том, что художник на самом деле князь, потомок древнего рода Винивитиновых‑Бельских. «Конечно, он скрывает свое происхождение, но тем не менее не потерял аристократизма», — уверяли одни. «Да какой Лешка дворянин? Самозванец!» — возмущались другие. Злым языкам только дай повод — заработают вовсю. Но как бы ни шипели завистники и сплетники, Алексея Винивитинова в конце концов стали считать князем.

Когда скульптор скончался, его место в мастерской занял сын Кирилл, у которого был собственный ребенок, маленький Сенечка.

Через десять лет, когда в СССР началась так называемая хрущевская «оттепель», Кирилла Винивитинова тоже стали величать князем, а к его фамилии прибавили еще и «Бельский» (если вы не забыли, так звали купца, чью усадьбу получил его отец). Кто первым запустил утку об аристократических корнях бывшего эмигранта? Поговаривали, что это сделал сам Алексей, которому очень хотелось быть не только богатым, но и знатным.

К началу восьмидесятых, когда уже не осталось людей, помнивших, что мать Алексея работала посудомойкой в трактире, а отец служил кучером, его сын и внук, Кирилл и Семен, спокойно назывались Винивитиновыми‑Бельскими, и именно эта фамилия стояла у них в паспортах. Семья жила все в той же усадьбе, пользовалась мебелью и посудой купца, который, будучи человеком богатым и основательным, заказал неубиваемые шкафы‑кровати‑столы‑стулья из цельного дубового массива, велел украсить их затейливыми завитушками с позолотой и запасся тарелками‑чашками на пару столетий.

Кирилл, как и отец, был талантливым скульптором. Его так же любило советское руководство, он имел множество наград, считался мэтром, преподавал в творческом вузе, плодотворно работал. Одним словом, ему достались в наследство от отца талант, редкостное трудолюбие и умение обрастать нужными связями. В усадьбе жили на широкую ногу, устраивали балы, приемы и не считали денег, которых хватало на все с лихвой.

Сына Семена Кирилл определил в художественное училище в надежде, что тот продолжит династию Винивитиновых‑Бельских, но просчитался — у мальчика возобладала генетика рано умершей матери. Он рос тихим, предпочитал сидеть в библиотеке с книгами и писал стихи, чем здорово злил отца, который постоянно говорил:

— Что за дурацкая идея марать бумагу? Ступай в мастерскую, берись за резец или становись к мольберту. Помни, ты Винивитинов‑Бельский, а вовсе не в семье баснописца Крылова родился, упокой господь его душу.

Семен никогда не спорил, молча выполнял приказы и честно пытался вытесать из камня скульптуру, чем опять злил папеньку. Кирилл отлично видел: на его сыне природа отдохнула, таланта ваятеля у Сени нет. И характера, похоже, тоже. Ведь если хочешь заниматься литературой, так скажи об этом прямо, отстаивай свое мнение, не будь мямлей. Но нет, Сеня походил на кусок пластилина — мни его как заблагорассудится. Молодой человек даже не стал возражать, когда папаша велел ему жениться на Елене Оконцевой, и в девятнадцать лет стал отцом девочки Людмилы. Правда, брак просуществовал недолго, через год последовал развод. А вот второй брак Семена получился удачным. Женой его стала Елизавета Матвеевна Болотова, опять же подобранная сыну отцом, она родила двоих детей, Ксению и Родиона.

На момент печально известной павловской[2] реформы в сберкассе у Винивитиновых‑Бельских хранилось более двухсот тысяч рублей. Напомним, машина «Волга» и трехкомнатная кооперативная квартира стоили тогда примерно по десять тысяч. Понимаете, да? Кирилл жил на широкую ногу, содержал несметное количество прислуги, летал по всему миру. Да‑да, ему, известному скульптору, любимцу властей, сыну знаменитого художника, позволялось многое, даже частые поездки за рубеж. Но в стране случилась очередная революция, и все рухнуло. Сбережения, на которые можно было безбедно жить в СССР лет эдак триста, превратились в прах. Однако Кирилл Алексеевич не впал в депрессию, не стал увольнять челядь, не прогнал верную экономку Надежду Васильевну Пирогову и не перестал давать балы. Где отец брал деньги, Сеня понятия не имел, но они откуда‑то появлялись. Кирилл Алексеевич продолжал жить в свое удовольствие и не жаловался на здоровье, скончался он весьма пожилым человеком в середине нулевых.

Тогда‑то Винивитиновым‑Бельским пришлось туго. Семен стал изучать финансовые дела отца и понял: с начала перестройки Кирилл Алексеевич не заработал ни копейки, его коммунистическое творчество не было востребовано новой властью. Зато он сохранил массу связей и стал продавать произведения искусства, которые собирал его отец, — драгоценные фарфор, живопись, шкатулки. Почти весь антиквариат ему удалось переправить за рубеж в частные коллекции. Вот на что семья безбедно жила с тысяча девятьсот девяносто второго года, вот откуда брались деньги на престижный отдых, на автомобили, еду, одежду, оплату коммунальных услуг, прием гостей и содержание прислуги.

Кстати, использовав свои немалые знакомства, Кирилл Алексеевич успел приватизировать дом и землю, чем буквально спас всю семью. Сеня‑то ничего не умел — а главное, не хотел — делать. В мастерскую, где трудились отец и дед, он никогда не заглядывал, преподавать в институте по их примеру не собирался. А в середине девяностых объявил себя поэтом и одновременно искусствоведом и сел писать книгу, над которой работал до своей смерти в начале нынешнего года.

Повторяю: после кончины Кирилла Алексеевича положение семьи стало критическим. К тому времени Елизавета Матвеевна пригласила на постоянное жительство в усадьбу всех своих родственников. В доме обитали не только Семен, его жена и близнецы Ксения с Родионом, но также младшая сестра хозяйки Анфиса и ее престарелые родители — Эмма Геннадиевна с Матвеем Ильичом. Все хотели есть три раза в день, пить чай со сдобными булочками, каждому требовались одежда, обувь. Гигантский особняк сжирал горы топлива и электричества, здание следовало ремонтировать — оно ведь не новое, то крыша потечет, то крыльцо обвалится. Кроме того — в нем была тьма комнат, где на окнах висели шторы, а на полу лежали купленные еще купцом Бельским совершенно неубиваемые арабские ковры, и все это было покрыто пылью. Если раньше по дому бегали со швабрами и тряпками с десяток горничных, а на кухне толклись повара, то теперь осталась одна престарелая Надежда Васильевна, единая во многих лицах: и кухарка, и домработница, и т. д. Не забывайте еще про просторный парк, где в прежние времена трудился штат садовников, ныне же его территория тихо зарастала сорняками.

Как они выживали? Хороший вопрос.

Семен Кириллович самоустранился от всех проблем, на упреки супруги смиренно отвечал:

— Лично мне ничего не надо. Наш род насчитывает не один век, предки пережили много испытаний, я генетически получил в наследство умение довольствоваться малым. Есть обед? Прекрасно. Нет? Попью кефирчик. Его нет? Мне достаточно воды из‑под крана, она‑то точно не иссякнет.

Как‑то раз Елизавета Матвеевна не выдержала и накинулась на мужа:

— Перестань нести чушь про древние корни! Можешь сколько угодно врать о своем аристократическом происхождении в присутствии моих родителей и Анфисы, они в твои россказни верят, слушают их с открытым ртом. Но мне‑то не смей лапшу на уши вешать! В общем, пора тебе взяться за ум и найти какую‑нибудь работу.

Семен вскочил, отбежал к балкону — беседа проходила в столовой — и патетически воскликнул:

— Дорогая, что с тобой? Вспомни, в библиотеке хранится родословная князей Винивитиновых‑Бельских, мой пращур Степан по прозвищу Железный вместе с Александром Невским громил псов‑рыцарей! И никогда никто из семьи не служил за оклад!

Елизавета Матвеевна онемела. Неужели муж поверил во вранье своего деда Алексея? С ума сойти, он на самом деле считает себя князем… Или просто не хочет работать?

От остальных членов семейства тоже не было никакого толка. Анфиса, младшая сестра Лизы, обладала хорошим слогом, бойким пером и писала крохотные эссе в журналы, в которых рассуждала о красоте окружающего мира, — но кому нужны в смутные времена такие опусы? Фису печатали неохотно, еще с меньшим желанием выплачивали ей гонорар. Эмма Геннадиевна и Матвей Ильич получали мизерную пенсию и сдавали свою квартиру, но все их деньги уходили на лекарства да на лакомства для любимца старушки пуделя Рича, которому на рынке покупалась парная телятина.

От полного отчаяния никогда нигде не работавшая Елизавета Матвеевна собственноручно вскопала в парке грядки, посадила помидоры, огурцы, картошку и зелень. И на робкие слова Надежды Васильевны про то, что на глинистой почве, да еще в тени деревьев, ничего не взойдет, она сердито заявила:

— Если неграмотные бабы из деревни выращивают урожай, то у меня, человека с высшим образованием и безупречным воспитанием, непременно все заколосится. Это дело нехитрое.

Но овощи плевать хотели на университетский диплом и умение пользоваться ножом и вилкой — всходы на грядках так и не зазеленели.

Положение Винивитиновых стало почти бедственным. А потом Семену Кирилловичу в голову пришла гениальная идея. Однажды он дал жене толстую книгу и велел:

— Живо прочитай!

Елизавета Матвеевна покорно просмотрела роман и удивилась:

— Что интересного в повествовании об английской семье, которая борется за выживание?

— Молодец, сразу суть ухватила, — похвалил ее супруг. — Ну‑ка, ответь, что спасло британцев?

— Они стали пускать в дом экскурсии, — как прилежная школьница, ответила Елизавета Матвеевна.

— Вот! — обрадовался Семен Кириллович. — Что мешает нам заняться тем же? Ты все упрекаешь меня в бездействии, а я порылся в библиотеке и составил легенду. Слушай! Наш замок был построен в тысяча триста двенадцатом году…

— Побойся бога, Сеня! — захохотала Анфиса, присутствовавшая при разговоре. — Ведь сразу видно, что этому зданию от силы лет сто.

— Ты меня недослушала, — надулся хозяин. — Да, дом перестраивался, реконструировался, но сохранились некие свидетельства старины. Например, камин четырнадцатого века, в котором французский король Людовик Пятнадцатый сам жарил гусей.

— Не уверена, что сей монарх жил в те времена, — засомневалась Елизавета Матвеевна. — И, кстати, как он попал в Россию? Зачем приезжал? При чем тут гуси?

— Людовик был родственником князя Андрея Винивитинова‑Бельского и тайком, инкогнито, навещал его, они даже гусей на охоте подстрелили, — на полном серьезе заявил Семен Кириллович. — А потом съели их за ужином в усадьбе.

— Дорогой, гусаки живут возле рек, где им в чаще плавать? — усомнилась жена.

— К тому же у нас нет камина, — вставила Анфиса.

И тут тихий, по‑чеховски интеллигентный Сеня, мямля, рохля и полный пофигист, изо всей силы треснул кулаком по столу и заорал:

— Всем заткнуться! Как я сказал, так и будет. Надоела нищета! Нет камина? Значит, появится.

Глава 3

Через полгода Винивитиновы полностью подготовили дом к посещению экскурсантов. Женщины — Елизавета Матвеевна с помощью своей пожилой матери Эммы Геннадьевны и верной экономки Надежды Васильевны — отмыли все помещения и перестирали горы текстиля. Семен лично следил за мастером, который соорудил в одной из гостиных состаренную имитацию древнего очага. Ясное дело, очаг не работал, но никто и не собирался разводить в нем огонь.

Затем хозяева усадьбы принялись за оформление помещений.

Первый владелец дома купец Бельский очень любил искусство, поэтому забил комнаты жуткими картинами, в основном портретами, как одиночными, так и групповыми. Люди на полотнах выглядели шикарно — мужчины все в мундирах и сюртуках, никого в простой одежде, дамы в бальных нарядах, при драгоценностях. Прежде Елизавета Матвеевна, имевшая искусствоведческое образование, многократно пыталась избавиться от «живописи», но супруг всякий раз протестовал:

— Ни в коем случае.

— Да почему? — вскипела как‑то Лиза. — Полотна — полное барахло, настоящий китч! Правда, рамы прекрасные, дубовые с позолотой. Мы можем выручить за них массу денег. Сколько в доме таких «произведений искусства»? Никогда их не считала, но полагаю, немало, мы на выручку починим крышу.

— Нет! — твердо повторил Семен. — Кстати, в библиотеке висят портреты, которые заказал дед. И что, я должен выбросить память о предке? Между прочим, с ними связана семейная легенда, мне ее папенька рассказывал. Алексей Винивитинов перед смертью взял меня за руку и сказал: «Я спрятал большие ценности в хитро замаскированном сейфе. Картины в библиотеке не простые, в них зашифровано, как найти и открыть тайник».

— Клад бы нам не помешал, — вздохнула супруга. — Ну, и где он?

— Дед не успел открыть тайну, — грустно ответил Семен Кириллович, — умер, недоговорив. Короче, полотна я трогать не дам!

— Ладно, те, что в библиотеке, оставим. Прочие же отправим на свалку, багет на продажу, — решила Елизавета Матвеевна.

— А как поступим с дырками на стенах? — поинтересовался муж. — Придется делать косметический ремонт.

Лиза лишь сдвинула брови — ни о каком ремонте при их безденежье и речи быть не могло.

В общем, мазня осталась на своем месте. И как же она теперь пригодилась! Сейчас Елизавета Матвеевна подводит к этим «произведениям искусства» экскурсантов и рассказывает байки, вдохновенно сочиненные Сеней.

Совершенно неожиданно дела у Винивитиновых пошли на лад, в усадьбу потек народ. Ныне семья может позволить себе достойную еду, отдых в Турции, кое‑какие обновки и главное — старается поддерживать дом в приличном состоянии. Последняя задача наиболее трудная, постоянно текущая крыша — вечная головная боль Елизаветы Матвеевны. По‑хорошему, всю ее надо бы поменять. Но вы представляете, сколько стоит такая работа, если учесть, что площадь «замка» почти две тысячи квадратных метров? Вот кровля и напоминает тришкин кафтан: в одном конце подлатают, в другом начинает течь. А еще нужно приобрести газовую плиту на кухню — та, что там стоит, помнит еще купца Бельского…

Элеонора примолкла.

— Занимательная история, — улыбнулся я. — А при чем тут мы? Навряд ли обман экскурсантов, считающих, что они посещают родовое гнездо князей, можно считать чем‑то криминальным. Ну, придумали люди себе аристократические корни, так это не редкость. Сейчас многие уверяют, что их предки служили при дворе Михаила Романова аж в 1613 году. И потом, взяв деньги за билет, Елизавета Матвеевна честно отрабатывает их — показывает народу усадьбу.

— Да, — кивнула Нора. — Кроме того, рассказывает легенды, авторство которых принадлежит Семену. Анфиса тоже занимается туристами. Эмма Геннадиевна и Матвей Ильич исполняют роли благородных стариков — встречают гостей. Бабушка продает план замка и сувениры, среди которых особым спросом пользуется маленький плюшевый барбос, а дедушка шепотом рассказывает историю о собаке‑убийце.

— О ком? — еще больше развеселился я.

Элеонора пояснила:

— В Семене явно пропал писатель. Он придумал сказание о пращуре Михаиле, который жил в тринадцатом веке и отличался большой любовью к женщинам. Понятное дело, что за знатными дамами князь ухаживал, долго добивался их благосклонности, дарил букеты, конфеты…

— Разве в те времена в России уже знали шоколад? — усомнился я.

— Понятия не имею, — отмахнулась Нора. — Может, тогда вялили фрукты, делали яблочную пастилу… Собственно, какая разница? Мы же не кулинарное шоу обсуждаем. О чем я говорила? Ах да! Михаил. Так вот, этот сластолюбец, любезный с благородными дамами, деревенских девушек якобы просто насиловал и убивал.

— Однако, — пробормотал я.

— В стародавние времена люди не отличались добрым сердцем, — поморщилась Нора. — Один раз Михаил лишил жизни красавицу Светлану…

— Стоп! — снова не выдержал я. — В России имя Светлана стало популярным в девятнадцатом веке, когда в тысяча восемьсот втором году вышел роман Востокова «Светлана и Мстислав». До того существовал вариант «Фотиния», в переводе «светлая». Спустя несколько лет литератор Жуковский выпустил балладу «Светлана», и имя народ стал использовать. Но в тринадцатом веке была Фотиния.

— Ну и кто об этом, кроме тебя, знает? — заметила Нора. — Народу правда жизни не нужна, да и не в ней соль этой истории. Слушай дальше. У погибшей девушки была любимая собака, водолаз…

Услышав название породы, я снова хотел возразить, но только хмыкнул, постаравшись не расхохотаться во весь голос.

— Пес кинулся на князя Михаила, укусил его и был убит, — вещала Нора. — Однако дух верной собаки до сих пор жаждет мщения. Призрак Корнелия…

— А это кто такой? — озвучил я очередной вопрос. — Откуда взялся Корнелий?

— Экий ты несообразительный, — укорила меня Элеонора. — Так звали барбоса.

— Я думал, на Руси в старину псов называли иначе. Ну, например, Онуфрий или Агафон, — пробормотал я.

— Корнелий стал привидением, — продолжила Нора, — и оно до сих пор бродит по замку. Если встретить пса и он при тебе пописает, то жди редкостную удачу. А если он залает на человека, то тот вскоре умрет.

— Бред какой‑то, — фыркнул я. — Ладно, представим на секунду, что призраки существуют. Но вспомним: они же не материальные, не едят, не пьют, следовательно, не могут справлять малую нужду.

— Ты, конечно, прав, — кивнула Нора, — но простым людям сказка нравится. И все приходят в полный восторг, если в одной из комнат натыкаются на собаку, которая незамедлительно прудит озеро. Между прочим, это гениальный маркетинговый ход. Псина появляется вовсе не каждый день. И довольно большое количество людей постоянно ездят в Пахровку, так называется местечко, где расположена усадьба, чтобы встретить водолаза. Это, кстати, недалеко от МКАД, если на шоссе нет пробки, минут десять езды.

Я пожал плечами:

— Ну и в чем гениальность байки? Семен просто собезьянничал, ведь почти во всех английских и французских замках экскурсоводы, понизив голос и театрально оглядываясь, расскажут экскурсантам легенду о призраке. Чаще всего это юная невинноубиенная девица. Правда, Винивитинов продемонстрировал креативность, придумав водолаза…

— Ваня, — перебила меня Элеонора, — чтобы полюбоваться на собаку‑убийцу, надо войти на территорию усадьбы, а затем в дом. Бесплатно внутрь никого не пустят, нужно купить билет. Сколько бы раз человек ни приезжал, да хоть каждый день, скидок нет. Хочешь встретить пса? Плати, дружок. Людям свойственно верить в чудо, они надеются, что Корнелий исполнит их желания.

Я не нашелся что сказать, а Нора продолжала:

— В Семене явно были задатки бизнесмена, и он, похоже, обладал буйной фантазией. Винивитинов изумительно выстроил всю историю. Рассказывает ее вовсе не экскурсовод. А Елизавета с Анфисой всегда морщатся, если посетители спрашивают их о Корнелии, отвечают: «Кто вам рассказал эту легенду? Да, в истории рода Винивитиновых‑Бельских есть темные страницы, но лучше мы с вами посмотрим вот на этот сервиз…» Байку о собаке экскурсантам озвучивает Матвей Ильич, причем после того, как гость купит план усадьбы. Кстати, с этим планом связан еще один прекрасный ход, придуманный Семеном…

Элеонора усмехнулась.

— Схемой стоимостью девяносто девять рублей торгует Эмма Геннадиевна, а она всякий раз, увидев сотенную купюру, смущенно лепечет: «Простите, не найду сдачи. Подождите, пожалуйста, сейчас кто‑нибудь мелочью расплатится». Ясное дело, посетитель отвечает: «Ерунда, оставьте себе». Эмма рассыпается в благодарностях, а потом, понизив голос, произносит: «Вижу, вы очень хороший человек, хочется вам помочь. Вон там стоит мужчина, его зовут Матвей Ильич, он служит в поместье с рождения и может вам рассказать страшную историю, о которой умолчит экскурсовод. Идите скорей к нему». В хороший день около старичка собирается немаленькая толпа, и он «поет» о Корнелии, завершая выступление фразой: «Если не встретите ньюфаундленда, не расстраивайтесь, приезжайте еще. И вы можете купить плюшевую копию, она тоже приносит удачу. Все продаваемые здесь игрушки ночью лежат в каминной, а Корнелий туда точно заглядывает и трогает каждую лапой, поэтому копии водолаза заряжены позитивной энергией».

— Ну и бред, — буркнул я.

Нора улыбнулась:

— Кое‑кто думает, как ты, уходит осматривать усадьбу, потом отбывает восвояси без покупки. Но обычно люди приезжают с детьми, таких подавляющее большинство, и вот малыши непременно прихватят домой плюшевого Корнелия. А примерно десять процентов взрослых, их родители, становятся постоянными гостями, страстно желающими увидеть призрака. Снимаю перед Семеном шляпу за эту его придумку.

Я заерзал в кресле. Честно говоря, мне уже слегка поднадоело слушать о предприимчивом семействе, поэтому я повторил вопрос:

— При чем тут мы?

Элеонора вытащила из ящика большую скрепку, начала ее разгибать и заговорила быстрее…

— …В конце прошлого года к Семену Кирилловичу обратился некий Игорь Анатольевич Пятаков, сорокапятилетний бизнесмен, сколотивший миллиардное состояние на торговле алкоголем. Чего он хотел? Жениться на Ксении. Зачем ему понадобилась девушка‑студентка, с которой он никогда не был знаком? Ответ простой — Игорь Анатольевич не женат и не имеет детей, а ведь надо же кому‑то оставить накопленное богатство. Олигарх хочет видеть своей супругой непременно аристократку с громкой фамилией и знатной родословной. Сам‑то он не может похвастаться дворянскими корнями — его мать была алкоголичкой, умерла от обильных возлияний, а про отца он и вовсе ничего не знает.

— Хочу разбавить плохую генетику благородной кровью, — откровенно признался Пятаков. И затем выложил «козырь»: — Подумайте, ваша девочка вступит в брак, станет какой‑нибудь Васильевой, ее дети будут называться так же, и конец родословной Винивитиновых‑Бельских. А я возьму фамилию жены.

— У Ксении есть брат‑близнец Родион, который продолжит наш род! — парировал Семен Кириллович.

Но Игорь Анатольевич неспроста заработал свои миллиарды, он привык идти к цели напролом:

— Усадьба находится в плачевном состоянии, дому требуется капитальный ремонт, парк необходимо привести в порядок. Денег от экскурсий хватает лишь на ерунду. А я вложу в реконструкцию большие средства, вам отныне не понадобится жить в окружении назойливых людей с фотоаппаратами. Родовое гнездо станет таким, каким являлось до обнищания хозяев. У меня прекрасная коллекция работ лучших художников мира, она украсит дом. По комнатам будут бегать дети, маленькие Винивитиновы‑Бельские. Вы, Семен Кириллович, вместе с женой начнете путешествовать по миру, увидите много интересного. И ваши личные покои обустроят, как вы хотите. У меня нет родни, я буду считать Эмму Геннадиевну, Матвея Ильича и вас с супругой самыми близкими людьми.

Семен попытался отделаться от странного гостя.

— Моя дочь пока не думает о замужестве, она еще молода. И девочка не знакома с вами. Как я могу велеть ей выйти замуж за постороннего человека? Не пятнадцатый век на дворе.

— Передайте Ксении мое предложение, — улыбнулся Игорь Анатольевич. — А еще вот этот журнал. Тут корреспондент подробно рассказал обо мне, о моем состоянии, здесь много снимков. Надеюсь, девушка заинтересуется. Я не требую от нее любви, мне нужны наследники — четверо, желательно мальчики — и фамилия Винивитинов‑Бельский. Я не стану принуждать супругу к постоянному сексу — только ради зачатия. Пусть Ксения родит мне детей, а далее она вольна делать что пожелает. Объясните ей: лучше летать по миру на собственном самолете и быть стесненной в тратах, чем трястись в плацкартном вагоне раз в год на отдых в дешевом пансионате на берегу Черного моря. Связав свою судьбу со мной, Ксюша спасет семью от нищеты и сама заживет роскошно. Что касаемо светлых чувств… Если ходишь в рваных туфлях по осенней московской грязи и считаешь, хватит ли у тебя денег на йогурт детям, то любовь к мужчине, от которого родила, испарится очень быстро. Рай с милым в шалаше хорош, если тот стоит во дворе многоэтажного собственного дома, и горничная таскает в твой отдельно взятый парадиз горячий шоколад и сдобные булочки.

Семен Кириллович рассказал супруге об этом разговоре с алкогольным олигархом со смехом. Однако та отреагировала неожиданным образом.

Глава 4

— О боже! — воскликнула Елизавета Матвеевна. — Спасибо тебе, Господи, что ты услышал мои молитвы! Сеня, немедленно звони Пятакову и скажи, что согласен. Мы починим крышу! Сделаем ремонт! Выкинем уродские картины, купленные Бельским, и мазню, которую развесил в библиотеке твой дед Алексей, но главное — не будет больше никаких экскурсий… Все тут переделаем! Все‑все! Новая мебель, сантехника, кухня…

— Нет! — закричал Семен. — Не хочу! Не желаю, чтобы фамилия Винивитинов‑Бельский досталась лапотному нуворишу!

Елизавета устроила супругу скандал, но тот не дрогнул, твердо заявил:

— Ксения совершеннолетняя и вольна выходить замуж хоть за кенгуру, я не имею права ей чего‑либо запрещать. Но усадьба моя по закону. Я не пущу сюда Пятакова, не дам отнести на помойку дедушкино имущество. Будешь настаивать — завещаю дом и парк государству, живите после моей смерти на улице в картонной коробке.

Елизавета пыталась переубедить главу семейства, однако тот стоял на своем. И наверное, от излишних переживаний у Семена Кирилловича, который вел сидяче‑лежачий образ жизни, курил и любил жирное, копченое, жареное, сладкое, случился инфаркт. Смерть хозяина усадьбы сочли естественной…

Элеонора пристально посмотрела на меня:

— А дальше, Ваня, самое интересное. Из Канады, прервав обучение в каком‑то тамошном колледже, прилетает Ксения. Ее знакомят с Пятаковым. Игорь Анатольевич становится дорогим гостем в доме. Понятно, что свадьба состоится, но пока о ней официально не объявлено. Думаю, Елизавета Матвеевна великолепно понимает, какой интерес у прессы всех мастей вызовет известие о бракосочетании, вдова не желает видеть на страницах газет‑журналов сообщений о том, что Ксюша так хотела выйти замуж за деньги, что понеслась под венец, не оплакав толком отца. Но приготовления к знаменательному событию уже идут полным ходом, в усадьбу постоянно приезжают представители разных модных домов с кофрами. Можно предположить, что невеста выбирает платье.

— Секундочку! — воскликнул я. — Вы так долго рассказывали о бедственном положении семьи — тогда откуда у Винивитиновых взялись средства на заокеанское образование дочери? И где получит диплом Родион?

— Мальчик учится в Москве, на мехмате, — пояснила Элеонора, — а за обучение Ксении не отдано ни копейки. Когда брат и сестра перешли в одиннадцатый класс, школа, которую близнецы посещали, организовала поездку в Монреаль. Дети жили в канадских семьях. Ксюше посчастливилось очутиться в прекрасном доме, у обеспеченных людей, у которых дочь одного возраста с ней. Девочки так подружились, что глава семейства предложил Ксении остаться у них на все лето, а потом пригласил к себе надолго и помог ей поступить в местный колледж. Дочь Семена и Елизаветы имеет глубокие знания, свободно владеет английским, с пяти лет занимается теннисом. Ксюша прекрасно прижилась в колледже, первый год за нее платил канадский бизнесмен, а теперь девушка, сдав экзамены на высшие баллы, заработала грант и посещает занятия бесплатно. Она изучает гостиничное дело, хочет стать управляющей крупного отеля.

— Ясно, — протянул я. — А Родион?

— Говорят, он талантливый компьютерщик, скоро оканчивает институт, — пояснила Элеонора. — Ну а теперь основное. Ко мне обратилась Людмила, дочь Семена от первого брака. Елизавета Матвеевна не особенно ее привечала, без всякой радости встречала в усадьбе, а в конце концов и вовсе поругалась с падчерицей. Сейчас расскажу, как это произошло…

Однажды Мила, приехав в гости, попросила у отца денег. Тот замялся, а его жена заявила:

— Деточка, Семен Кириллович платит твоей матери алименты. Спроси у нее, куда она девает средства, предназначенные тебе, и более не беспокой по этому поводу отца. В нашей семье недавно родилось двое детей, так что нам есть кого содержать. Ты молода, здорова, вполне способна пойти работать. Клянчить деньги у папы стыдно.

Гордая Люся после такой отповеди больше в особняке не появлялась, чему Елизавета Матвеевна чрезвычайно радовалась. Более того, она полагала, что и муж не общается с Людмилой. Но Мила рассказала Норе, как складывались далее ее отношения с отцом:

— Мы с папой дружили. Когда я перестала наведываться к нему в дом, он мне позвонил и сказал: «Солнышко, понимаю, какие чувства ты испытываешь, но посмотри на ситуацию моими глазами. Я женат второй раз, имею близнецов, не хочу ссориться с супругой. Давай встречаться в Москве, я не оставлю тебя без внимания».

И Семен Кириллович сдержал слово. Не один год он регулярно проводил со старшей дочерью пару часов в неделю. Обычно замкнутый и молчаливый, Винивитинов становился в присутствии Люси болтливым, рассказывал ей о семейных проблемах — похоже, дочка являлась для него единственным задушевным другом. Рано став успешной бизнесвумен, Людмила неоднократно предлагала отцу денег, но тот неизменно отвечал:

— Спасибо, нам хватает, я не могу залезать в карман к своему ребенку.

Мила переживала, видя потрепанные костюмы отца, его плохонький автомобиль. Один раз она пригласила Семена Кирилловича к себе в офис, показала многоэтажное здание, свой кабинет, карту Москвы на стене и спросила:

— Папуля, видишь красные кружочки?

— Конечно, солнышко, — улыбнулся он, — их много.

— Это принадлежащие мне объекты, — пояснила Людмила. — Пойми, я прекрасно зарабатываю, а тратить деньги не на кого. Давай прямо сейчас поедем в магазин и купим для тебя хорошую иномарку?

— Очень благодарен, но я не альфонс. Или как там называется мужик, живущий на деньги дочери, — гордо ответил Семен.

— Дети обязаны помогать родителям, — возразила Мила.

— Я не очень‑то хороший отец. А ты и так оказываешь мне большую поддержку, — улыбнулся Винивитинов. — Кабы не встречи с тобой, дочка, поговорить по душам мне было бы не с кем.

Елизавета Матвеевна, Ксения и Родион вообще не общались с Людмилой. Но в день кончины Семена Кирилловича вдова позвонила падчерице и сказала, где пройдет панихида. А когда Люся спросила, не надо ли чем помочь, смущенно ответила:

— Да, не откажусь от твоей помощи, мы стеснены в средствах. Извини, я наверное, выгляжу сволочью, сама ведь отказывала тебе в финансовой поддержке, и вот приходится просить.

Людмила подавила злорадство и воскликнула:

— Ну что вы! Не помню ничего плохого по отношению к себе с вашей стороны. Сейчас приеду и помогу с организацией погребения.

И действительно помогла. Но не ради Елизаветы Матвеевны — просто ей хотелось, чтобы папа отправился в последний путь достойно. Наконец‑то она купила ему дорогой костюм, шикарную обувь, элегантную сорочку.

Отношения между родственниками резко потеплели. Люся познакомилась с Родионом и со спешно прилетевшей из Канады Ксенией. Последний раз старшая сестра видела близнецов, когда те еще лежали в коляске, и теперь была удивлена их непохожестью, да и по характеру брат с сестрой оказались разными людьми, особой дружбы между ними не наблюдалось.

Родя, тихий и молчаливый, предпочитал сутками сидеть у компьютера или читать в библиотеке. Заставить парня произнести несколько фраз было невозможно. Родион покорно надевал то, что ему покупала мать, не пользовался автомобилем, был вегетарианцем, всегда почтительно общался со старшими.

А Ксюша тараторила как пулемет, обожала шопинг, лихо управляла малолитражкой, любила вкусно поесть, не отказалась бы от шубы из натурального меха и могла весьма резко поговорить с дедом и бабкой.

Последние годы она жила в Канаде, и там у нее было много приятелей. На вопрос же Людмилы, нет ли у нее желания встретиться с теми, с кем она училась в России в школе, Ксения решительно отрубила:

— Они меня терпеть не могли, поэтому сейчас радости при виде этих идиотов я не испытаю.

— А за что тебя не любили? — проявила излишнее любопытство Мила.

Младшая сестренка рассмеялась:

— Хороший вопрос я слышу от женщины, которая сколотила богатство собственными руками… За все! За отличную учебу. За жизнь в усадьбе. За фамилию Винивитинова‑Бельская. За красоту. За отъезд в Канаду. За учебу в иностранном колледже. Продолжить?

— Не стоит, — мягко сказала Людмила, великолепно знавшая, как черна человеческая зависть.

Глава 5

После похорон отца Мила официально отказалась от причитающейся ей доли наследства в пользу Елизаветы Матвеевны. Будучи успешной бизнесвумен на рынке недвижимости, Оконцева прекрасно понимала, какую сумму можно получить, продав часть положенного ей земельного надела, но она не собиралась ничего отнимать у второй семьи отца. Еще Мила надеялась подружиться с Ксюшей, испытывая тоску и одиночество после ухода папы. Ей, не имевшей семьи и считавшей, что все мужчины, делающие комплименты, просто желают подобраться к ее капиталу, хотелось иметь близкого человека. Елизавета Матвеевна и Родион не вызывали у Людмилы добрых чувств, а вот прилетевшая из Канады Ксения показалась родной.

Мила стала постоянно наезжать в усадьбу, оставалась там на ночь и постепенно поняла: никто в доме не скорбит о Семене. Более того — вдова, ее родители, Эмма Геннадиевна, Матвей Ильич и сестра Анфиса неумело пытаются скрыть радость.

А потом разразился скандал. Из Питера прикатил в гости бывший муж Фисы, художник‑авангардист Марк Гольянов. Несмотря на развод, случившийся из‑за страстной любви живописца к горячительным напиткам, он сохранил хорошие отношения с первой женой и, что особенно удивительно, с экс‑тещей. Приезжая в столицу, Марк всегда останавливается в усадьбе.

На сей раз Гольянов выпил за ужином пару лишних рюмашек, и его понесло.

— Чего сидите такие тихие? — обратился он к присутствующим. — Передо мной комедию ломаете? Ой, умоляю! Не старайтесь, знаю вас голенькими. Мечтали о богатстве? Так вы его получили. Породниться с Пятаковым — это круто. Теперь ваще никаких проблем. Верно, тещенька? Рич будет получать каждый день фуа‑гра, ее вашему обожаемому мальчику из Парижа самолетом доставят.

Эмма Геннадиевна лишь поджала губы.

— Замолчи, — сквозь зубы процедила Анфиса.

Но Марк не остановился, повернулся к Елизавете:

— А ты, безутешная вдовушка, починишь наконец‑то крышу. Сколько раз я слышал от тебя стоны: «Опять у нас протечка!» У меня создалось впечатление, что единственное твое сексуальное переживание — это шпили‑вили с черепицей. Сеня был не мастак в койке, да?

— Заткнись! — велела бывшая жена.

— А наши милые детки… — пропел Гольянов, глядя на близнецов. — Роде не придется горбатиться на чужого дядю за гроши. Конечно, денежки Пятакова вас прокормят. И уж лучше всех устроится Ксюша. Не отворачивайся, зайка, вижу, вижу в твоих алчных глазках азартный блеск. Получаешь специальность управляющей отелем? Ништяк! Муж тебе построит семизвездочную гостиницу. Да, все ваши мечты исполнятся. Хорошо, что Сеня на кладбище (вовремя отправился), а то ведь он вам дорогу к исполнению желаний перекрывал. Уперся, козел, не хотел усадьбу Пятакову на переделку отдавать, вот и помер. Че вы ему в чай подсыпали, а? Эмма Геннадиевна, вы же у нас поборница здорового питания. Небось приобрели для зятька яд с витаминами?

Анфиса вскочила. Одновременно с ней поднялась Елизавета. Сестры схватили алкоголика под руки и потащили его к двери. Щуплый, весивший чуть больше пуделя Рича, Гольянов не сопротивлялся, но продолжал орать, обращаясь уже к вдове:

— Чегой‑то ты муженька любимого в печке сожгла, а пепел расшвырять велела? Почему не делали вскрытие? Кто Семену отраву в кефир подлил?

На следующий день красный от смущения Марк уехал не попрощавшись. У Людмилы же неожиданно появились странные мысли, она начала аккуратно разведывать обстановку. И чем больше подробностей узнавала, тем тревожнее ей становилось. Например, Оконцева выяснила, что патологоанатомическое исследование тела Семена Кирилловича действительно не производилось по просьбе Лизы, которая сказала представителю полиции:

— Умоляю вас, позвольте не кромсать моего любимого мужа! Всем же понятно, у него инфаркт.

И о том, что покойного нужно кремировать, а содержимое урны развеять над рекой, протекавшей по усадьбе, тоже сказала Елизавета Матвеевна. Она объяснила это Людмиле так:

— Мы с Семеном беседовали о нашей смерти, и он всегда говорил: «Обойдусь без холмика за оградой. Никогда не жил за решеткой и после ухода на тот свет не желаю за ней оказаться. Чего хорошего в том, что ты и дети пару раз в год по обязанности станете притаскивать к памятнику цветы и думать: «Ну вот, опять целый день потратили впустую». Запомни, я хочу, чтобы мой прах развеяли над нашей речкой».

Людмила, которая оплачивала процедуру в крематории и поминки, была в шоке от скоропостижной смерти совсем не дряхлого папы, поэтому не увидела в словах Елизаветы Матвеевны ничего странного. Но после скандала, устроенного Марком, вспомнила, как один раз отец проронил во время встречи с ней:

— Похорони меня на кладбище около отца, деда и матери.

Гольянов прав: Семен Кириллович являлся единственным препятствием на дороге Винивитиновых к богатству. Пятаков очень хотел стать аристократом, а найти в России девушку из обедневшей семьи с благородной фамилией не так уж трудно. Но алкогольный олигарх мечтал получить вместе с родовитой женой и поместье с красивой историей. Без усадьбы Ксения была не слишком‑то привлекательна для удачливого торговца спиртным. Семен Кириллович посмеялся над предложением Игоря Анатольевича и вскоре умер. А его вдова тут же с восторгом это предложение приняла.

Судя по тому, что Ксения, бросив учебу в Канаде, примчалась в Москву, она тоже явно рада возможности стать женой очень богатого человека. Эмма Геннадиевна в присутствии Милы бросила как‑то фразу: «Всю жизнь мечтала увидеть египетские пирамиды, афинский Акрополь, Лувр, Пизанскую башню. Но какие путешествия с нашими доходами? И вот на старости лет улыбнулась удача». Матвей Ильич согласно кивал: «Ты права, мамочка, мы сможем везде побывать. Игорь Анатольевич щедрый человек, он обещал отправить меня в Германию, сказал: «Знаю там прекрасного специалиста, вам сделают операцию, опять станете хорошо видеть». И резко повеселевшая Анфиса, вероятно, тоже строит свои планы.

Людмила приезжала в усадьбу раз в неделю, к ужину, и всегда разговор за столом шел о будущем ремонте, о предполагаемых покупках. О Семене никто не скорбел! Оконцева молча слушала беседы родственников, вспоминала слова пьяного Гольянова, и на душе у нее становилось гадко и тревожно. В конце концов старшая дочь Семена Кирилловича спросила себя: а своей ли смертью умер папа? Он не хотел, чтобы Ксюша расписывалась с Пятаковым, категорически противился браку дочери с королем алкоголя, не желал отдавать усадьбу в чужие руки и… внезапно ушел на тот свет. Нет ли тут чего посерьезнее простого совпадения? Умная жесткая Людмила слегка растерялась, поняв, что в истории с внезапной смертью отца могут оказаться замешаны родственники, и не могла сообразить, как ей лучше поступить.

Возможно, Елизавета Матвеевна почувствовала ее беспокойство. Во всяком случае, когда Мила в очередной раз нагрянула в гости, ее встретила домработница со словами:

— Хозяев дома нет. Куда уехали, не знаю.

Вечером ни Ксения, ни вдова, ни Анфиса не перезвонили Людмиле, не спросили: «Ты приезжала? Ой, прости, а мы все внезапно отправились за покупками». Мила сама набрала номер Винивитиновых. Трубку сняла все та же верная Надежда Васильевна, фальшиво заахав, она сказала:

— Вы нас пока не навещайте. Грипп всех свалил. Кха‑кха… Кажется, у меня тоже начинается.

— Может, лекарств купить? — предложила Люся.

— Нет‑нет, ничего не надо, — решительно отвергла ее предложение горничная. — А главное, пока не приезжайте, а то еще заразитесь.

Две недели Винивитиновы болели. А потом у них никак не находилось свободного времени для встреч с Милой. Каждый раз, когда Оконцева звонила и говорила Елизавете Матвеевне или Анфисе, что хочет подъехать — мол, давно не виделись, соскучилась, — она слышала в ответ:

— Ой, так жаль, но не получится, мы запланировали поход в магазин за туфлями для Ксюши (или: надо отвезти к врачу Эмму Геннадиевну… купить Матвею Ильичу пиджак… ну и так далее).

Людмила, конечно, сообразила, что ее расспросы о смерти отца не понравились… кому‑то из членов семьи, скорее всего Елизавете Матвеевне, и теперь она объявлена у Винивитиновых персоной нон‑грата. Вот тут уж Оконцева окончательно пришла к выводу, что ее отца убили, и обратилась к Элеоноре.

Почему не в полицию? Смерть Семена Кирилловича объявлена естественной, он отправился в мир иной в декабре прошлого года, с того момента прошло много времени, сейчас на дворе глубокая осень. Даже если представить фантастическую ситуацию, что Оконцева сможет добиться возбуждения дела, то как доказать факт отравления? Тело невозможно эксгумировать — его нет, даже пепел развеян.

Нора умный человек и, естественно, понимает, что о неких тайнах люди никогда никому не станут рассказывать. Но если в доме постоянно находится кто‑то внимательный, он сможет разузнать много всякой информации. Поэтому нужно, говоря языком спецслужб, внедрить меня к Винивитиновым. Вот только как это организовать?

Элеонора ломала голову, у нее рождались всякие фантастические идеи, например сделать меня обожателем Анфисы. Но вдруг в дело вмешался господин Случай. Ей позвонил близкий приятель, владелец агентства по найму прислуги, и сказал:

— Нет ли у тебя на примете мужчины средних лет, приятной наружности, обладающего безупречными манерами, честного, не болтливого, не имеющего никакого отношения к миру криминала и согласного работать дворецким в аристократическом доме? Обычно на эту должность я привожу людей из Англии, в России такие специалисты мало востребованы, да их у нас попросту нет. Но сейчас особый случай. Княгиня Елизавета Винивитинова‑Бельская не владеет иностранными языками, ее родители тоже не полиглоты, поэтому им нужен россиянин. Весь мозг себе сломал, где найти такого?

Моей нанимательнице потребовалась вся выдержка, чтобы не заорать от радости. Сделав пару вдохов и выдохов, чтобы успокоиться, Нора ответила:

— Есть отличная кандидатура — Иван Павлович Завирушкин. Служил за границей, вернулся из‑за болезни пожилой матери. Я его прекрасно знаю, но скорее всего, Иван уже пристроился, такие работники, как он, на дороге не валяются.

— Умоляю, познакомь меня с ним, — возопил владелец агентства. — Уж я постараюсь переманить парня!

Элеонора в кратчайший срок изготовила хвалебные отзывы от якобы бывших хозяев чудо‑дворецкого, проживающих в разных странах, и новый паспорт для меня. Увидев его, я усмехнулся:

— Фамилия Завирушкин не самая благозвучная.

— Просто это первое, что пришло в голову, — честно призналась моя нанимательница. — Сначала я на автомате выпалила «Иван Павлович», потом изменила «Подушкин» на «Завирушкин», в рифму…

И вот уже несколько дней я являюсь дворецким в усадьбе Винивитиновых‑Бельских и внимательно наблюдаю за событиями в доме.

Елизавета Матвеевна усиленно изображает из себя княгиню. Как на самом деле следует себя вести даме, чей род насчитывает несколько столетий, она не знает, поэтому старательно копирует поведение героинь глупых кинофильмов о жизни аристократии.

Эмма Геннадиевна вполне мила и никем не прикидывается. Старушка постоянно лечит мужа от разных болезней и нежно заботится о своей собаке.

Я знаком с дамами, которые вечно таскают при себе крохотных терьеров в ошейниках, щедро украшенных стразами, постоянно целуют любимцев и восклицают: «Ах, мой Жоржик все‑все понимает!»

Но Эмма Геннадиевна — особый случай. Она считает своего Рича человеком, наряжает его в пиджаки, свитера, рубашки, брючки, разговаривает с ним, спрашивает у него совета. И, самое интересное, Рич, судя по всему, тоже уверен, что он не собака. По крайней мере, карликовый пудель вышагивает в своих нарядах с весьма довольной миной, ест за обеденным столом из серебряной миски и, когда хозяйка интересуется: «Дорогой, как считаешь, что нам лучше сделать — посмотреть телевизор или пойти погулять?» — отвечает: «Гав, гав».

А чтобы Эмма Геннадиевна правильно истолковала его пожелания, идет либо к двери, либо к столику, на котором лежит пульт. Те, кто мало знаком с миром животных, поражаются его сообразительности, но я, имеющий в друзьях обезьяну Мими, знаю, что наши меньшие братья умнее некоторых представителей человеческого рода и уж точно в разы благороднее, вернее и порядочнее, чем кое‑кто из людей. Лично я не встречал собак, которые воруют чужие кошельки, или кошек, распускающих сплетни.

Бабушка по‑разному относится к внукам. Родиона она любит, а Ксюшу нет, но я ее понимаю.

Родион вежливый, разговаривает тихим голосом, ходит неслышно и, вернувшись с занятий, прилипает к компьютеру. Если Эмма Геннадиевна просит его прогулять Рича (пес один не желает бегать по двору), юноша не ноет и не говорит: «Попозже обязательно», а спешит на улицу.

К Ксении с такой просьбой старушка никогда не обращается. Вначале я считал, что прохладные отношения сложились у них из‑за отъезда девочки в Канаду — Ксюши долго не было в Москве, на каникулы она не прилетала. Но потом стал свидетелем того, как Эмма Геннадиевна потеряла свои бифокальные очки и налетела на внучку с криком:

— Немедленно верни мои глаза!

— Что мне с ними делать? На заднице носить? — в привычно хамской манере отреагировала Ксения. — Бабушка, створожь свой мозг и тогда поймешь, что мне твои очки без надобности.

— Ты всегда их прятала! — взвилась Эмма Геннадиевна. — Засовывала в диван, в подушки, один раз утопила в банке с вареньем. И сейчас за старое принялась.

— Ты того, да? — скривилась внучка и повертела пальцем у виска. — Вспомнила шалости семилетнего ребенка. Ничего, что я вот‑вот замуж выйду?

— Человек растет, а сущность его не меняется, — ответила Эмма Геннадиевна. — Ты всегда была противной, обожала подсматривать за взрослыми, подслушивать. Сколько раз я тебя из шкафа в своей спальне вытаскивала? Только лягу в кровать, а дверца скрипит. Кто там? Внучка дорогая! И ведь не маленькая уже была, подросток.

— Мама, вон твои очки, на подоконнике, — вмешалась Анфиса.

— Значит, Ксения их туда швырнула, — не изменила своего мнения старушка.

— Дурдом на выезде, психи зажигают, — заявила Ксюша и убежала вон из комнаты.

— Сколько козу ни воспитывай, ни прививай ей хороших манер, ни учи в Канаде, она все равно козой останется, — резюмировала Эмма Геннадиевна.

И я понял: корни их вражды закопаны в детстве Ксюши. Не все пожилые люди любят своих внуков. Малыши вырастают, становятся подростками, часто они отнюдь не милые создания, кое‑кто вот любит подглядывать за старшими.

Повзрослев, Ксения стала по‑американски раскованной, постоянно перекатывает во рту жвачку, ходит в джинсах, свитерах и кроссовках, слишком ярко красится. Из еды предпочитает фастфуд, вечно приносит домой пакеты, набитые гамбургерами. Конечно, Канада не США, но, похоже, пресловутый американский образ жизни ведут в Монреале многие, и он пришелся по душе юной москвичке.

Матвей Ильич полностью находится под каблуком у жены. Он совершенно здоров, но покорно принимает горы пилюль, которые подсовывает ему заботливая супруга. Старик любит пиво, никогда не заглядывает в обширную библиотеку поместья, зато активно читает желтую прессу и проводит вечера у телевизора.

Во вторник у Матвея Ильича был день рождения, и Родион подарил ему футбол — такой стол, на котором разбросаны жестяные фигурки игроков, управляемые при помощи штырей. Дед пришел в детский восторг. Родя оказался хорошим психологом, сумел угодить старику. И потом целых два дня подряд парень отрывался от своих ноутбуков, чтобы поиграть с дедушкой. Глазомер у Матвея Ильича никакой, он очень плохо видит, Родион же, несмотря на тесное общение с монитором, на зрение не жалуется, очков не носит. Но в футбольной битве постоянно выигрывал его слепой дед. Разгромив в очередной раз внука, Матвей Ильич бежал доложить Эмме Геннадиевне о своих успехах, и ему даже в голову не приходило, что Родя поддается, проигрывает ему специально.

К слову сказать, Ксения не особенно мучилась, выбирая подарок для дедушки, — преподнесла ему лосьон после бритья.

Анфиса старательно со мной кокетничает. Я не принадлежу к числу мужчин, которые уверены, что все дамы готовы отдаться им по первому зову, но Фиса буквально открыла охоту на нового дворецкого. У нее не имеется любовника, возраст уже не юный, а собственной семьи и детей нет. Вероятно, найти кавалера ей мешает голодный, ощупывающий каждого представителя противоположного пола взгляд.

В свой первый рабочий день я стал незримым свидетелем не предназначенной для чужих ушей беседы сестер и услышал, как Елизавета Матвеевна сердито сказала Анфисе:

— За старое взялась?

— Что я сделала плохого? — заныла та.

— Опять водишь экскурсии в наряде проститутки! — взорвалась Елизавета. — Декольте до пупа, юбчонка по самое не могу и ботфорты. Не смей нас позорить! Ты отвадишь народ: увидят бабы, какая красота группы сопровождает, — схватят своих мужиков и дадут деру. Пойми наконец, у тебя же на лице прямо написано: «Хочу в койку». А на таких не женятся! Оденься прилично, перестань ко всем клеиться.

Фиса зарыдала и, громко стуча каблуками, убежала.

Головомойка ненадолго образумила младшую сестру. На следующий день Анфиса нарядилась в платье без декольте, с длинным рукавом, но сильно обтягивающее. А уже во вторник облачилась в кофту с вырезом и рискованно короткую юбку. В среду на ней была полупрозрачная рубашка с расстегнутыми верхними пуговицами, а юбка смахивала на носовой платок.

Фиса постоянно обращается ко мне с просьбами, берет меня под руку… Думаю, не стоит продолжать дальше.

Надежда Васильевна — типичная прислуга, проработавшая всю жизнь на одном месте. Она…

— Помогите! — истошно закричал женский голос. — Эй, кто‑нибудь, скорей!

Я перестал предаваться размышлениям, понял, что вопль несется с заднего двора, куда категорически запрещено заглядывать посторонним, распахнул створку окна, выпрыгнул вниз и увидел Ксению, одетую в джинсы и темно‑коричневый пуловер. Заметив, что на ее зов откликнулся дворецкий, она кинулась ко мне, схватила за руку и затряслась. Меня тоже заколотил озноб.

Неподалеку от служебного входа в особняк в осенней грязи лежал труп женщины, одетой почти как Ксюша, — в темно‑синие брюки, свитерок, только черный, и темные замшевые балетки. Светло‑русые волосы ее мокли в луже. Почему я не кинулся к бедняжке, не стал искать у нее пульс, не схватился за телефон и не вызвал «Скорую»? Отчего, бросив беглый взгляд на фигуру, сразу понял: душа покинула бедолагу навсегда? А все потому, что на голове незнакомки, полностью закрыв лицо, лежал здоровенный каменный цветок, один из тех, что украшают край балюстрады на плоской крыше замка, а по плитке, которой выложен дворик, растекалось темно‑красное пятно. Да еще Ксения держала меня за руки мертвой хваткой. Всякий раз, когда я пытался высвободиться, она не давала это сделать, всхлипывала и твердила:

— Пошли отсюда скорей! Скорей! Скорей!

— Матерь божья, что случилось? — закричала Надежда Васильевна, появляясь на дорожке, ведущей из парка во дворик. — Господи! Вот ужас! Вот страх!

Прислуга кинулась к нам с Ксенией и тоже вцепилась в меня с воплем:

— Помогите!

Мне пришлось увести домработницу и девушку на кухню, а уже потом идти к Елизавете Матвеевне.

Глава 6

Первым в дом прибыл олигарх Пятаков в сопровождении бритого наголо мужчины в дорогом темном костюме.

— Я велел не звонить в полицию, — с порога сказал Игорь Анатольевич. — Надеюсь, вы послушались?

— Да, — всхлипнула Елизавета Матвеевна. — И я ничего не сказала Эмме Геннадиевне и Матвею Ильичу — они пожилые люди, не дай бог, инфаркт заработают. Хорошо, что родители в тот момент, когда Ксюша закричала, ушли на пруд кормить уток.

— Вот и славно, — нежно произнес торговец алкоголем, обнимая будущую тещу за плечи, — нам тут не нужны истерика, врачи и тупые полицейские. Андрей Викторович живо решит этот вопрос. Бабичев, начинай.

Бритоголовый откашлялся:

— Кто в курсе произошедшего?

Елизавета Матвеевна обвела взглядом присутствующих:

— Все тут. Ксюша, Надежда Васильевна, Иван Павлович и я. Дочь выглянула во двор, наткнулась на… ну, на это… и закричала. Дворецкий услышал ее вопль, поспешил на помощь и понял, что произошел несчастный случай. Домработница же отправилась мусор выкидывать, шла от бачка и… увидела труп. Дворецкий сообщил мне. Я сразу соединилась с Игорем Анатольевичем.

Бабичев повернулся к Ксюше:

— Что случилось?

Она обхватила себя руками и затряслась:

— Я увлекаюсь фотографией, хотела сделать снимок хоздвора — там растет красивый и очень старый дуб, папа говорил, ему пятьсот лет. Вышла на улицу, вижу: камень большой. Сначала я не поняла, как он на земле очутился и что под ним, а потом…

Ксения разрыдалась. Елизавета Матвеевна встала с кресла, подошла к дочери, погладила ее по голове и пробормотала:

— Ну‑ну, возьми себя в руки.

Бабичев уставился на меня. Я правильно истолковал его взгляд и стал докладывать:

— Я стоял в небольшом холле, его окно выходит на задний двор, поэтому сразу услышал голос Ксении Семеновны. Чтобы выйти на улицу через дверь, мне пришлось бы пробежать несколько коридоров, поэтому я принял решение распахнуть до конца створку полуоткрытого окна и через него выскочить во двор для оказания помощи. Ксения Семеновна была в шоке. На земле лежала женщина. Я провел княжну в особняк, запер черный ход, спрятал ключ в карман и известил хозяйку.

— Мертвую бабу узнал? — поинтересовался Андрей Викторович.

— Не имел возможности рассмотреть лицо погибшей, на нем лежал каменный цветок, — пояснил я. — Близко к телу не подходил, могу лишь описать одежду: синие джинсы, черный пуловер, замшевые темные балетки.

— Ты где раньше работал? — вмешался в разговор Игорь Анатольевич.

— У сэра Беркендорфа, замок Эссекс, Великобритания, — почтительно склонив голову, отрапортовал я. — Сэр Мэтью скончался, леди Элен вновь вступила в брак, ее новый супруг полностью сменил штат сотрудников, обслуживающих поместье.

— Беркендорф, Беркендорф… — пробубнил Бабичев, буравя меня взглядом. — Знакомое имечко, где‑то я его слышал. А! Игорь Анатольевич, помните, три года назад вы летали в Лондон, я вас сопровождал, и все тамошние СМИ на разные голоса пели про тетку, которая подозревалась в отравлении мужа? Ну точно! Фамилия ее была Беркендорф. Это твоя бывшая хозяйка? Однако ей удалось сухой из воды выйти, не посадили бабу, опять замуж вышла.

Я отступил на шаг от окна:

— Простите. Но мне ничего о личной жизни сэра Метью и леди Элен неизвестно. Я служил в их замке дворецким, руководил горничными и садовниками. А вот шоферы и няня мне не подчинялись.

Андрей Викторович криво усмехнулся.

— Молодец. О личной жизни княгини Винивитиновой‑Бельской тебе тоже ничего знать не надо.

Я кивнул:

— Я озабочен исключительно хозяйственными делами. И, прошу простить за, вероятно, неуместную в данной беседе информацию, но с детства имел проблемы со слухом, зрением и вербаликой. Туг на ухо, слабоват на глаза и немею при виде посторонних. Еще раз извините за излишнюю откровенность, она мне не свойственна.

Игорь Анатольевич заржал:

— Лиза, где ты раздобыла этого парня?

Хозяйка не успела отреагировать на вопрос, Бабичев встал:

— Старики, значит, кормят уток. А где остальные?

Елизавета Матвеевна растерянно взглянула на меня.

— Сестра хозяйки проводит экскурсию, тема «Осень в парке», — быстро заговорил я. — Группа людей ходит по территории. На задний двор никого из посторонних не водят. Прогулка рассчитана на два часа, закончится через тридцать минут. Домработница меняет постельное белье. Родион Семенович в своей комнате.

— Хорошо, что в доме нет толпы слуг, — констатировал Андрей Викторович, — а то потом затыкай всем рты.

Щеки Елизаветы Матвеевны порозовели. Я понял, почему смутилась хозяйка, и пришел ей, принявшей слова Бабичева за упрек в нищете, на помощь:

— Обслуга еще подбирается. Первым в усадьбу наняли вашего покорного слугу, через пару недель я начну проводить кастинг среди тех, кого станет присылать агентство по найму, и к Новому году будет полный штат постоянных работников. Пока же два раза в неделю приезжает бригада поломоек, а еду готовит домработница. Нормального повара с помощниками пригласить до реконструкции кухни было бы неправильно.

— Современную газовую плиту установят через десять дней, — вмешалась Елизавета Матвеевна. — Потом Иван Павлович займется наймом персонала.

Дверь маленькой гостиной приоткрылась, на пороге появился рыжеволосый парень:

— Андрей Викторович, мы все закончили.

Бабичев махнул ему рукой:

— Уезжайте, Коля. — Затем он повернулся ко мне: — Иван, держи мою визитку. Иди к экскурсионному автобусу и жди, пока группа соберется уезжать. Если кто заблажит: «Где моя подруга? Ее нет!» — передай этому человеку карточку и скажи: «Вашей спутнице стало плохо, у нее резко повысилось давление, мы отправили ее в больницу. Позвоните по телефону, доктор даст полную информацию». Никто из вас на заднем дворе не был, ничего не видел, не слышал, не знает. Ксении вообще в доме нет с утра, она уехала с Игорем Анатольевичем на шопинг. Елизавета Матвеевна тоже болталась в городе, ходила по магазинам. Это так, на всякий случай, никто ни о чем вас спрашивать не станет. Если же вдруг появится полиция, сразу звоните мне. Ступай, Иван.

Я покинул комнату, отправился к центральным воротам и увидел пустой автобус. Минут через пятнадцать показалась группа людей, все быстро расселись по местам. Я заглянул в «Икарус»:

— Добрый день. Как экскурсия?

И услышал в ответ разноголосые высказывания:

— Очень интересно!

— Такие красивые картины…

— Почему у вас нет буфета? За несколько часов мы есть захотели.

— Туалет только один, это весьма неудобно.

Я подождал, пока градус эмоций понизится, и продолжил:

— Пожалуйста, проверьте, чтобы все находились в автобусе, и обратите внимание на свои сумки, не забывайте их. Кто старший в группе?

Полная женщина в черном пуховике подняла руку:

— Ну, типа, я. Третий раз у вас, и никто никогда отъезжающих не проверял.

— Вчера одна пожилая дама отбилась от экскурсии — заплутала в парке, не могла найти дорогу к дому и очень испугалась, — нашелся я. — Пришлось нам, когда бедняжка все же попала в особняк, вызывать «Скорую». Поэтому княгиня Винивитинова‑Бельская приняла решение…

— Олеся, заканчивай болтать, домой охота, — крикнул из недр «Икаруса» женский голос. — Никто не отстал.

— Точно? — не успокаивался я. И увидел недовольное лицо высунувшейся в проход между креслами ярко накрашенной блондинки, которая незамедлительно стала возмущаться:

— Я знаю своих коллег, нас двадцать два человека, ни один не отстал. И вещи не теряли. Отпускайте нас.

— Счастливой дороги! — пожелал я.

Затем вернулся в дом и доложил Елизавете:

— Экскурсанты выехали из усадьбы в полном составе.

— Откуда тогда взялась эта несчастная? — растерялась хозяйка. — Эмма Геннадиевна продала билеты и, как обычно, закрыла ворота, чтобы никто не проник в парк бесплатно.

— Они ажурные, забор не очень высок, его можно преодолеть без проблем, — заметил я.

— Лезть через изгородь? — без всякой театральности удивилась Елизавета Матвеевна.

— Кое‑кто придет в восторг от такой идеи. Может, несчастная из дневной или утренней группы посетителей? У вас, вероятно, есть контакты тех, кто приезжал в десять и в четырнадцать часов, — подсказал я.

— Да, я сохраняю их на всякий случай, — жалобно протянула владелица поместья.

— Если вас не затруднит дать их мне, я попытаюсь узнать, не отстал ли кто, — пообещал я, вынимая из кармана мобильный.

Через десять минут, когда стало ясно, что никто из посетителей не потерялся, Елизавета Матвеевна вспомнила, что она вдовствующая княгиня, и царственно отдала мне распоряжение:

— Ступайте, Иван Павлович, проверьте, все ли готово к ужину. И созывайте членов семьи в столовую в положенное время.

Я чуть склонил голову, вышел в коридор, осторожно закрыл за собой дверь, сбегал на кухню, убедился, что Надежда Васильевна топчется у плиты, взглянул на будильник, стоящий на еле живом от старости холодильнике, и, удостоверившись, что за мной никто не наблюдает, шмыгнул в ответвление коридора, где находится дверь, ведущая на крутую лестницу на крышу.

Осторожно ступив на скользкое покрытие, я остановился и перевел дух. Мужчина не должен признаваться в собственных слабостях, и я старательно скрываю от посторонних свой страх высоты. Но сейчас‑то нахожусь на крыше один и ясно понимаю, что приблизиться к ее краю для меня равносильно подвигу. И все же, поколебавшись пару минут, я встал на четвереньки и кое‑как дополз до нависающей над задним двором балюстрады.

В ряду каменных ваз, из которых торчат мраморные цветы, зияло пустое место. На первый взгляд, в том, что один из них упал, не было ничего необычного — особняк дряхлый, его крыша давно пребывает в аварийном состоянии. Однако, внимательно осмотревшись, я заметил, что вокруг дыры слишком много пыли и мелких осколков. А около других «горшков» нет ничего подобного. Стараясь не смотреть вниз и держа в зубах маленький, но мощный фонарик, я, по‑прежнему в позе собаки, начал передвигаться от вазона к вазону и шатать их. Ни один даже не шелохнулся.

Ощущая, как трясутся ноги и руки, я вернулся назад и стал шарить в ямке, образовавшейся на месте отлома свалившегося украшения. Пальцы наткнулись на нечто острое, оцарапавшее кожу. Когда пучок света упал на это место, мне стало понятно, почему остальные вазоны стоят, словно прибитые. Оказывается, я слегка повредил руку об остатки деревянного кола, на который была насажена «ваза». Строители, возводившие дом, оказались предусмотрительными. Или сам купец Бельский, когда украшали фасад его особняка, решил избежать неприятностей, которые непременно возникли бы, если б на голову кому‑нибудь из его домочадцев рухнул кусок камня, и велел насадить декоративные части на прочные деревянные крепления.

Я еще раз осторожно ощупал торчащий кол и, боясь встать, пополз на карачках к двери, за которой начиналась лестница. В голове бурлили разные мысли. Кто орудовал на крыше? Кто‑то из семьи? Эмму Геннадиевну и Матвея Ильича на верхотуре я представить себе не могу. Старикам не сделать и шага по черепице. А вот Елизавета Матвеевна бесстрашно шастает от трубы к трубе — она постоянно проверяет, в каком состоянии кровля.

Медленно продвигаясь к двери, я продолжал размышлять. Естественно, хозяйку имения нельзя сбрасывать со счетов. Анфису, Родиона и Ксению тоже. Хотя опять же сложно представить этих членов клана Винивитиновых в роли злодеев, которые спихивают с крыши вазу на голову незнакомки. И все же они теоретически способны на это. Только домработница Надежда Васильевна вне подозрений — она пенсионного возраста, да еще с излишним весом и со слабым зрением…

— Что тебе надо? — вдруг донесся до моих ушей откуда‑то снизу тихий голос. — Какого хрена меня третируешь?

Всегда неприятно слышать площадное ругательство из женских уст, но я не настолько нежен, чтобы вздрагивать от грубых слов. Дернуться меня заставило другое — я сразу узнал ту, кто произнес непарламентское выражение, и сильно удивился. Елизавета Матвеевна, по моему мнению, никак не могла материться, однако именно она прибегла к крепкому словцу.

Глава 7

— Не смей мне звонить! — продолжала разговор, видимо, по телефону владелица усадьбы. — Ты все сполна получила, за этот месяц мы в расчете. Что? Какой журнал? О чем ты? Понятия не имею, пресса всегда врет. Сколько? Нет, ты этого не сделаешь!

Потом раздалось мерное попискивание, и вновь прорезался голос Елизаветы Матвеевны, на сей раз приветливый:

— Ксения, зайди в мою спальню.

Особняк огромен, в нем, как в обычной квартире, нельзя крикнуть: «Мама, ты где? На кухне?» Вернее, заорать‑то можно, но тебя попросту не услышат. Во всех комнатах до сих пор с потолков свисают длинные шнуры — во времена купца Бельского и скульптора Алексея хозяева дергали за них, в помещении прислуги раздавался громкий звон колокольчика, и горничные понимали, что они нужны в барских покоях. Не слишком‑то удобная система, но таковая существовала в усадьбе вплоть до начала девяностых годов прошлого века, пока Елизавета Матвеевна не установила в здании телефон с внутренней связью. Теперь во всех комнатах членов семьи есть трубки, каждая из них имеет номер. Хотите побеседовать с Эммой Геннадиевной? Набираете цифру «два». Под третьим номером числится Анфиса, ну и так далее. Как поступить, если нужного вам человека нет на месте? Что ж, кто сказал, будто жизнь в замке состоит из одних приятных моментов… Придется трезвонить по всему списку или носиться по комнатам. Между прочим, многие платят большие деньги за беговые дорожки, а тут бесплатный фитнес.

До моего носа долетел запах сигаретного дыма, и я понял, почему прекрасно слышал хозяйку. Та курит, но никогда не предается вредной привычке в доме, всегда выходит, например, на балкон в ее просторной спальне. И в данный момент она стояла прямо под той частью крыши, куда кое‑как дополз я.

Я решил воспользоваться случаем и послушать, о чем мать будет беседовать с дочерью. Елизавету Матвеевну явно кто‑то сильно разозлил, вот она, едва завершив телефонный разговор, и вызвала к себе Ксению. Можно сделать вывод, что неприятный диалог, услышанный мной минуту назад, связан с ней.

— Ну наконец‑то! — недовольно произнесла Винивитинова‑Бельская. — Зачем ты так вульгарно накрасилась? И что сотворила с волосами? На твоей голове просто стог сена!

Ответа Ксении я не услышал — в моем кармане что есть мочи заорал мобильный. Ругая себя за то, что перед походом на крышу не отключил трубку, я, забыв про свой страх высоты, со скоростью охотничьей собаки нырнул в дверь, за которой начиналась лестница, и, чуть задыхаясь, произнес:

— Слушаю.

— Иван Павлович? — спросил приятный баритон. — Вас беспокоит Юрий Аносов, личный помощник Игоря Анатольевича Пятакова. Вы в доме?

— Нахожусь в правом крыле, — лихо соврал я.

— Вы в курсе, что для господина Пятакова заново отделывают покои на втором этаже? — продолжил собеседник.

— Да, — подтвердил я. — Но работа временно приостановлена. Княгиня объяснила, что она уволила мастера, тот оказался разгильдяем. Приказа найти нового специалиста мне не давали.

— Знаю, — остановил меня Юрий. — Очень рад, что Елизавета Матвеевна последовала совету Игоря Анатольевича и наняла дворецкого. Скоро дом начнет наполняться прислугой, экзаменовать ее и отбирать лучших должен опытный человек, а не сама хозяйка. Да, кстати, раз уж у нас зашел такой разговор, хочу кое‑что прояснить. Зарплату вам выписывает господин Пятаков, и, хотя формально вы пока подчиняетесь госпоже Винивитиновой, на самом деле ваш шеф — мой босс. Это просто так, для сведения. И должен предупредить: Елизавета Матвеевна — женщина авторитарная, она не воспринимает чужие советы, даже разумные, всегда норовит настоять на своем, что порой приводит к парадоксальным ситуациям. Вы меня понимаете?

— К сожалению, женщины подчас бывают неразумны и, даже когда вы пытаетесь удержать их от опрометчивого поступка, могут обидеться. Мужчина должен настоять на своем, однако сделать это так, чтобы дама не поняла, что ею руководят, — старательно изображая вышколенного слугу, ответил я.

— Вот и отлично, мы нашли общий язык, — обрадовался Юрий. — Похоже, вы‑то разумный человек. Елизавета Матвеевна категорически отказалась от всех кандидатур на должность дворецкого, которые я предлагал, сказала: «Сама найду нужного человека», чем встревожила меня и обеспокоила Андрея Викторовича, нашего начальника охраны. Но, пообщавшись с вами, я успокоился.

Помощник короля алкоголя пару секунд помолчал, затем продолжил:

— Вас, наверное, интересует, почему прислугу будут нанимать только теперь и по какой причине ремонт начался всего неделю назад, хотя предложение руки и сердца от Игоря Анатольевича Ксения Семеновна получила почти год назад? Удовлетворю ваше невысказанное любопытство. Проволочка случилась из‑за нескольких факторов. Составление брачного договора — процесс длительный, он занял не один месяц. До его подписания господин Пятаков не счел нужным вкладывать деньги в чужой дом. В права наследования невеста вступила только летом. У нас не было сомнений в том, что дочь Семена Кирилловича получит завещанное отцом, но, сами понимаете, случается разное. Я знаю несколько печальных историй. Например, скончался достойный человек, родня принялась делить имущество. Вдруг — бац! Появляется внебрачный ребенок покойного, о котором законная жена и ее дети понятия не имели, и предъявляет свои права. Начинается судебный процесс, который длится годы. К счастью, у Винивитиновых форс‑мажора не было, формальности, связанные с брачным договором, недавно завершились. Игорь Анатольевич сразу сказал будущей теще: «Во всех аристократических семьях есть дворецкий, он занимается бытовыми вопросами. Не княжеское это дело по крыше прыгать, я пришлю вам лучшего из лучших. Он будет зачислять на работу горничных». Но Елизавета Матвеевна неожиданно взбрыкнула: «Пока я тут хозяйка. Сама подберу дворецкого». Пятаков мог резонно возразить, мол, кто платит, тот и главный, но он всегда с пониманием относится к женским капризам. Он лишь вздохнул — ох уж эти дамы! И велел нам с Бабичевым проконтролировать процесс. Андрей Викторович навел справки о дворецком, которого отыскала Елизавета Матвеевна, и остался доволен. А я почему‑то нервничал. И вот наконец успокоился. Похоже, мы с вами найдем общий язык. Но вернемся к ремонту на втором этаже. В бывших комнатах Семена Кирилловича будет жить Игорь Анатольевич. Ремонт стартовал с санузла, но, несмотря на то что я нанимал мастеров исключительно по рекомендации знающих людей, плиточник оказался косоруким, и его выгнали. В общем, завтра прибудет новый. Будем на связи. Мой телефон у вас определился? До свидания.

Я положил трубку в карман.

В комнаты, которые занимал умерший хозяин, я зашел в первую ночь после приезда в дом — хотел, пока весь местный люд спит, осмотреть помещение. И был немало удивлен его пустотой. Правда, мебель, картины и большое количество книг находились на местах. Но ничего личного в спальне, кабинете и гостиной я не нашел.

Принято считать, что барахольщицами являются женщины, хотя мужчины тоже любят окружать себя вещами: спортивные трофеи, коробка для хранения часов, сигаретницы, кинжалы, оружие и охотничьи трофеи на стенах, модели судов, машин, фотографии… Набор, конечно, иной, чем у слабой половины, которая предпочитает плюшевые игрушки, статуэтки и другую дребедень, но все же обычно есть. А в апартаментах Семена Кирилловича ничего такого я не обнаружил, они походили на номер отеля, который нерадивая горничная плохо пропылесосила.

Домработница Надежда Васильевна, которая служит в доме много лет, шепнула мне, что Елизавета, не дождавшись сороковин по покойному, начала наводить порядок и выбросила все, что принадлежало мужу. А теперь скажите, поступит подобным образом женщина, если она горячо любила супруга? Большинство вдов годами не решаются избавиться от мелочей, которые принадлежали покойному.

И еще один штрих: за тот срок, что я по заданию Норы прикидываюсь дворецким, Елизавета Матвеевна ни разу не вспомнила своего Сеню, даже не произнесла вслух его имени. Ну знаете, как это бывает — люди беседуют за столом, кто‑нибудь говорит ничего не значащую фразу, вроде: «Передайте мне тарелку с сыром», а вдова неожиданно шепчет: «Бедный мой Петя, он так любил рокфор, а я ему запрещала есть его каждый день, опасалась за печень мужа». Моя же хозяйка не выдавала подобных реакций. Хотя это не говорит о том, что она убила супруга, скорее всего, просто давно перестала испытывать к нему горячую любовь.

Помните бородатый анекдот о пожилой супружеской паре, которая, сидя в парке на скамеечке, кормит голубей и мило беседует? Женщина говорит мужу: «Дорогой, сегодня прекрасная погода — тепло, светит солнце. Ну прямо как в Феодосии. Как мне нравится этот город! Когда кто‑нибудь из нас умрет, я непременно перееду жить поближе к морю». Возможно, Елизавета Матвеевна родная сестра той очаровательной дамы.

Я достал телефон, отправил Элеоноре эсэмэску, а потом быстро пересек холл, повернул налево, рассеянно зарулил в восточное крыло особняка, машинально сделал пару шагов и — замер. Минуточку! В той части дома, которую занимает семья Винивитиновых, обои бордового цвета, а здесь темно‑зеленые, на полу нет ковра, под моими ногами почерневший от времени и давно не обновлявшийся темно‑коричневый паркет. Надо же, меня случайно занесло в нежилую часть «замка»!

Я толкнул одну из дверей, вошел в комнату, зажег свет и понял, что не видел эту маленькую гостиную. В день моего приезда Анфиса, конечно, устроила для дворецкого обзорную экскурсию, провела меня по дому, но разве можно после беглого осмотра запомнить, что и где находится? В здании то ли шестьдесят, то ли семьдесят комнат, коридоры, холлы, полно разных закоулков.

Кстати, когда мы с Елизаветой Матвеевной подписывали договор, она сказала:

— Иван Павлович, вы занимаетесь исключительно той частью усадьбы, где живут члены семьи, музейная сторона вас не касается, там будут работать другие люди.

Я еще раз огляделся. Так и знал, что рано или поздно заблужусь! Правда, где находится выход на крышу, я усвоил. Кровля — пунктик хозяйки, она меня уже раз десять заставляла подниматься вместе с ней наверх и осматривать несколько участков черепицы, которые, по мнению Винивитиновой, вот‑вот дадут очередную течь. Если честно, я не понимаю, зачем надо постоянно это делать и бормотать себе под нос: «Трещина вроде стала расширяться…».

Но спорить с женщиной абсолютно бессмысленное дело, она всегда права и дуется на вас за то, что вы попытались высказать собственное мнение. Я давно понял: если не хочешь конфликтовать с представительницей слабого пола, нужно применить простую, но верную практику. В тот момент, когда ваша мать, сестра, жена или любовница начинает что‑то говорить, нужно слушать ее молча. Последнее слово тут ключевое. Никогда не ввязывайтесь в спор и не думайте, что собеседница, задавая вопрос, например: «Милый, как на мне сидит платье? Тебе не кажется, что я потолстела?» — ждет на него честного ответа. Говорить: «Да, оно тебе мало размера на два, перестань жрать у телевизора шоколад коробками» — нельзя ни в коем случае. Честность в беседе с дамой совершенно не требуется, ей не нужна правда жизни. «Да» и «нет» — вот слова, которые подойдут к любой ситуации. Говорите меньше — целее будете.

И еще от всей души советую запомнить фразу: «Ты совершенно права». Это прекрасный, стопроцентно безотказно срабатывающий огнетушитель. Как только вас принимаются провоцировать на скандал, ну, например, упрекают: «Ты мне совсем не помогаешь по хозяйству», — вы спокойно произнесите: «Ты совершенно права».

И все, скандал затоптан на корню.

А начнете спорить, доказывать, что содержите жену, ее сестру с мужем‑лентяем, братца‑неудачника, тестя, тещу, оплачиваете школу для детей et cetera[3], поэтому вынуждены бегать савраской с раннего утра до позднего вечера, не имея времени на поход с супругой за продуктами, получите громкий скандал со слезами и истерикой. Поэтому не злитесь, а проникновенно говорите: «Ты совершенно права». Можете поверить, собеседница еще пару раз повторит претензию и замолчит. Как повздорить с человеком, который во всем с тобой согласен?

Да, чуть не забыл! Эту волшебную фразу нужно использовать лишь в тот момент, когда в ваш адрес направляется поток упреков и претензий. Ни в коем случае не произносите ее, если женщина говорит: «Я потолстела», «Ты меня не любишь», «Моя мама вызывает у тебя раздражение», ну и так далее. В противном случае вашему физическому и моральному здоровью может быть нанесен сильный урон. Не дай бог, еще закончите жизнь в психиатрической лечебнице, в инвалидном кресле. Ведь удар сковородкой по голове может начисто лишить вас разума. Думаете, интеллигентная женщина, допустим врач, учительница, бухгалтер, никогда не опустится до рукоприкладства? Ну‑ну… лично я не советую вам проверять, на что способны дамы в гневе. Большинство из них, невзирая на образование и воспитание, превращаются в фурий.

Я еще раз обвел взглядом комнату. Похоже, это гостиная, посвященная охоте. На стенах висят головы медведя, лося, кабана, в стеклянном шкафу хранятся какие‑то фляги, причудливо изогнутый рожок, на одном диване валяется весьма потрепанный темно‑бордовый халат, а чуть поодаль на ковре стоят клетчатые коричневые тапочки. Я удивился. Ну и при чем тут шлафрок и шлепанцы? Им место в экспозиции, которая называется «Опочивальня князя». Или Анфиса с Елизаветой, обустраивая музей, решили изобразить, что он только‑только отправился стрелять уток? Сбросил домашний наряд, надел охотничий костюм, сапоги…

Я подошел к окну, потушил фонарик, отдернул занавеску и понял, что нахожусь совсем недалеко от столовой, куда, собственно, и направлялся. Просто ошибся поворотом, минуя холл, зарулил не в ту галерею.

Дверь тихо скрипнула, я быстро повернулся и оторопел: в проеме стоял черный пес. Он был огромным, мощным и совершенно не вызывал желания ласково потрепать его по голове.

Глава 8

Я вздрогнул и неожиданно для самого себя заискивающим голосом произнес:

— Хорошая собачка…

Псина попятилась, дверь захлопнулась.

Я перевел дух и тут же почувствовал себя полнейшим идиотом, потом приказал: «Ваня, очнись! Ты сейчас видел Матвея Ильича, который после смерти Семена Кирилловича изображает привидение». Представляю, как старик развеселился, услышав фразу, которую я выпалил от растерянности. Но что уж греха таить, всем известно, что я слегка побаиваюсь псов, в особенности одного со мной веса. Вот только почему отец хозяйки решил прикинуться Корнелием, главным действующим лицом придуманной Семеном Кирилловичем легенды? Экскурсанты давно покинули особняк, настало время ужинать…

Продолжая удивляться, я вошел в столовую, увидел, что вся семья уже сидит за столом, и встал возле буфета.

— Милый, ты забыл принять свои витамины для шерстистости! — воскликнула Эмма Геннадиевна.

Матвей Ильич, сосредоточенно ворошивший вилкой салат в тарелке, замер:

— Мамочка, а разве я такие пью?

Мой взгляд уперся в лысую голову старика. Хм, похоже, ему уже нет необходимости поддерживать свою, как выразилась его супруга, шерстистость.

— Папочка, я разговариваю с Ричем, — засмеялась Эмма Геннадиевна.

Пуделек, наряженный в ярко‑красный свитер, вышитый белыми оленями, сидел на стуле около своей хозяйки. Услышав свое имя, он издал тихий звук, менее всего напоминавший лай, скорее уж мышиный писк, и попытался спрыгнуть на пол. Но хозяйская длань ловко схватила его за ошейник:

— Сидеть! Открывай рот, дорогой.

Рич уныло завыл.

— Это смешно, — отрезала старушка. — Хочешь колбаски? Вот, видишь, дружок, ломтик докторской? Я в него заверну таблетку для шерстистости и витаминку для глаз. Сейчас найду их…

Эмма Геннадиевна, поправив бифокальные очки, начала суетливо передвигать армию стоявших возле ее тарелки разноцветных баночек и бормотать:

— Это что? Экстракт подорожника от артрита. Нет, его пьет папочка. И капсулы от потери памяти тоже для него.

Матвей Ильич, вздрогнув, возразил:

— Мамочка, у меня с головой полный порядок.

Жена оторвалась от медикаментов:

— В каком смысле, папочка?

— Я не страдаю маразмом, — пояснил муж, — отлично помню, что происходило сегодня.

— Экое достижение! — хмыкнула Эмма Геннадиевна. — А что мы делали десятого сентября прошлого года?

Матвей Ильич растерялся:

— Забыл. Вероятно, находились дома.

— Вот видишь! — радостно констатировала супруга. — Вот он, склероз, настиг тебя неслышными шагами. А я могу точно ответить на этот вопрос: десятого сентября прошлого года мы в это время ужинали, а в девять сели смотреть программу «Время».

Мне стало смешно, но дворецкий не имеет права ни участвовать в беседах хозяев, ни открыто реагировать на их разговоры.

— М‑м‑м… — протянул Матвей Ильич.

— А что случилось шестого июня тысяча семьсот девяносто девятого года? — наседала Эмма Геннадиевна.

Матвей Ильич, решив не ударить в грязь лицом, выпалил:

— У меня чудесная память! Ровно в двадцать один ноль‑ноль мы смотрели с тобой программу «Время». Ее постоянно показывают в этот час, а мы всегда сидим у телевизора.

Эмма Геннадиевна заморгала, Анфиса захихикала, а Елизавета Матвеевна укоризненно протянула:

— Ну что ты говоришь, папа! Тогда люди понятия не имели не только о телевидении, но и о других нынешних гримасах научно‑технического прогресса. Ты не мог смотреть в тот день новости еще и по другой причине.

— Ты тогда еще не родился, папочка! — перебила сестру Фиса. Затем быстро повела плечами, поправила воротник кофточки и кокетливо взглянула на меня. — Правда, Иван Павлович? Разве наш папа похож на развалины Карфагена?

Я не успел найти достойный ответ — Матвей Ильич рассердился:

— Дорогая, зачем ты задала такой вопрос? К кому из нас пришел маразм? Ты забыла, когда появилась на свет?

— Милый, тебе нужно пить лекарство для концентрации внимания, — обрадовалась жена. — Я ведь не интересовалась, что мы делали в тот далекий день, вопрос был поставлен иначе: что тогда случилось? Почувствуй разницу.

Одураченный во второй раз Матвей Ильич поперхнулся апельсиновым соком. А супруга протянула ему блюдечко, на котором лежало с десяток разноцветных пилюль.

— Держи, дорогой. И не капризничай. Здесь все необходимые добавки, которые задержат вредные процессы в твоем организме. Смотри, зеленая таблетка от маразма, красная для концентрации внимания, желтая поможет ровному дыханию, оранжевая поспособствует прекрасному настроению, голубая омолодит печень…

— Я никогда не жаловался на боли в животе, — возразил старик.

Но разве Эмму Геннадиевну остановишь? Она мигом напала на мужа:

— Где у тебя печень? Покажи конкретно!

Матвей Ильич приложил ладонь к левой стороне тела.

— Полагаю, здесь, в районе сердца.

И я тут же от всей души позавидовал старику. Хотелось бы мне дожить до его лет и понятия не иметь о том, в каком месте находятся у меня желчный пузырь, поджелудочная железа, печень. Похоже, у тестя покойного Семена нет проблем со здоровьем.

Эмма Геннадиевна удовлетворенно кивнула:

— Так и знала! Ты ошибся, дорогой, ливер у людей справа. А там у тебя дискомфорт.

— Нет, нет! — затряс головой бедолага.

— Мне лучше знать, где и что у тебя болит, — отрезала жена. — Немедленно глотай!

Матвей Ильич молча взял блюдечко.

— Мама, а что случилось шестого июня названного тобой года? — поинтересовалась Елизавета Матвеевна.

Старушка снова удивленно заморгала:

— Вот уж от тебя не ожидала! Доченька, ты еще молода, можешь пока обойтись гомеопатией. Начни вот с этих капель.

Эмма Геннадиевна потянулась к своим запасам.

— Спасибо, мама, не надо, — быстро произнесла вдова.

— У Винивитиновых в доме был пожар, да? — спросила Анфиса.

Старушка вздернула подбородок:

— Катастрофа! Шестого июня тысяча семьсот девяносто девятого года родился Пушкин. Как можно забыть эту дату? Даже Рич ее помнит. Верно, милый? — Хозяйка повернулась к пуделю. — Надеюсь, хоть ты не станешь демонстрировать невежество и отказываться от витаминов. Вот кусок докторской, я в него запихиваю твои пилюли… Ну‑ка, ам!

Ричи покорно разинул пасть и проглотил угощенье.

Матвей Ильич потянулся к тарелке с мясной нарезкой, но супруга успела отодвинуть ее на край стола:

— Папочка, это для тебя яд, ешь пюре из сельдерея. Ну вот, вспомнила Сеню… Он тоже не хотел переходить на здоровое питание. И где сейчас мой зять? Ему следовало всегда меня слушать!

Эмма Геннадиевна приложила к глазам салфетку.

Я прислонился спиной к буфету, мысленно улыбнувшись пришедшей в голову мысли. Небось Иван‑царевич, который нес домой в кармане жабу, сильно расстраивался из‑за того, что посланная им стрела залетела на болото. Но его должно было хоть немного утешать то, что мать жены навсегда осталась в трясине и никогда не очутится с ним за одним столом.

Матвей Ильич горестно вздохнул и стал глотать разноцветные капсулы.

Эмма Геннадиевна повернулась к внуку:

— Родя!

Парень вздрогнул:

— Да, бабушка.

— Что будешь есть на горячее?

— Не знаю, — промямлил тот. — Мне без разницы.

— Так нельзя! — возмутилась старушка. — Человек обязан иметь собственное мнение. Делай выбор: палтус или овощное рагу?

Родион почесал в затылке:

— Ну… мне как маме.

Эмме Геннадиевне опять не понравились слова внука:

— Сколько можно держаться за юбку матери! Ты же мужчина!

Родя сгорбился:

— Тогда мне то, что будешь есть ты, бабушка.

— Вот и хорошо, — кивнула старушка, — это правильно. Если есть сомнение, надо посмотреть, как поступает умный человек, и взять с него пример. Ксюша!

Девушка, ковырявшая вилкой листья салата, подняла голову:

— Что?

Эмма Геннадиевна ласково улыбнулась:

— Ты сегодня рассеянна, налила в салат майонез. Я правильно разглядела? Ты опустошила соусник?

— А что, нельзя, да? — незамедлительно огрызнулась внучка.

Бабушка растопырила пальцы руки:

— Называю четыре причины, по которым людям никогда не стоит употреблять соус, в недобрый час изобретенный французами, и еще одну твою лично. Майонез жирный, поэтому плохо действует на поджелудочную железу, к тому же он делается не из натуральных продуктов, почти всегда продается несвежим. И неужели ты забыла о своей аллергии на «Провансаль»? Сиди смирно, сейчас дам тебе таблетку от пищевого отравления. Где тут она?

Пенсионерка снова принялась перебирать пластиковые упаковки.

— Правда, дочка, — занервничала Елизавета Матвеевна, — как ты могла забыть? Ты вся покроешься красными пятнами, начнешь чесаться. Что скажет Игорь Анатольевич, увидев невесту, похожую на черепашку, больную псориазом?

— Я не собиралась есть салат с майонезом, — начала отбиваться Ксения, — просто…

— Что? Продолжай! — приказала старушка.

— Ничего, — отмахнулась внучка.

— Воспитанные девушки так себя не ведут! — возмутилась пожилая дама. — Если начала фразу, ее нужно договорить. В противном случае все подумают, будто ты решила скрыть нечто плохое.

Ксения отодвинула тарелку:

— Да просто мне пришло в голову подшутить над тобой — я положила майонез в салат и ждала, когда ты заведешься. Ты очень прикольно злишься, сразу делаешься похожей на бурундука. Не одной же Анфисе всех вечно разыгрывать!

Эмма Геннадиевна вновь заморгала, а Елизавета Матвеевна сделала замечание дочери:

— Нельзя обзывать пожилого человека бурундуком!

— Почему? — хихикнула Ксюша. — Эти животные милые, очень смешные, совсем не вредные.

— Немедленно извинись! — потребовала мать.

— За что? — не поняла дочь.

— Давайте спокойно поужинаем, — прочирикала Анфиса. — Ксю, просто скажи: «Прости, бабуля, ты не бурундук».

— Прости, бабуля, ты не бурундук, — тут же повторила слова тетки Ксения и опять захихикала.

— Безобразие! — вскипела Эмма Геннадиевна. — Разве так просят прощения?

— Мамочка, не придирайся к девочке, — попросил Матвей Ильич, — она поступила так, как ей велели. И ты действительно не бурундук.

— Ксения! Ты почему раскрасилась, как индеец на похоронах? — нашла другой повод для недовольства старушка. — Даже я, человек с ослабленным зрением, вижу: щеки кирпичные, веки синие, губы бордовые. Теперь такой ужас в моде? А волосы… Завивка мелким бесом!

— Да, ты сегодня и правда перестаралась с макияжем, — отметила Елизавета Матвеевна. — И прическа неудачная.

— Глупо заливать еду майонезом, зная, что никогда не прикоснешься к ней и ее придется отправить в помойку, — вернулась к прежней теме Эмма Геннадиевна. — Идиотская шутка.

Ксения оперлась локтями о стол:

— Подумаешь! Это просто хохма. Почему ты Анфисе замечаний не делаешь? Она вечно глупые розыгрыши устраивает. Чего ко мне пристала? Кстати, дедушка сегодня зажег. Иду в столовую, поворачиваю из холла в коридор и вижу…

Ксюша замерла с полуоткрытым ртом.

— Сколько раз сказано уже: начала говорить — продолжай! — в очередной раз возмутилась Эмма Геннадиевна.

Ксюша понизила голос:

— Дверь кухни медленно распахнулась, и оттуда вышел…

— Хватит, солнышко, — поморщилась Елизавета Матвеевна.

— Правда, Ксюня, перестань, — попросила Анфиса, — мы хотим спокойно провести вечер.

Племянница смерила тетку взглядом и продолжила:

— …вышел… Корнелий. Увидел меня — и как залает!

— Это уже слишком! — подпрыгнула Анфиса. — Давайте не будем идиотничать хоть в семейном кругу. Все мы прекрасно знаем, что легенду про Корнелия придумал Семен для привлечения экскурсантов.

— Мой любимый ныне покойный зять, как всегда, оказался прав, — демонстративно всхлипнула Эмма Геннадиевна. — Простой народ в восторге, плюшевых собак расхватывают как лекарства.

— Да, Сеня молодец, — подхватила Фиса, — с Корнелием точно угадал. А вот вторая его легенда, про сейф и зашифрованный ключ, очень неудачна. Это из‑за нее мы теперь от ненормальных страдаем.

— Но зато они покупают билеты, — подал голос Матвей Ильич. — А кое‑кто, как например Анатолий, приезжает каждый день. Выручка растет. Конечно, рассказ о кладе приманил странных людей, но ведь денег в кассе стало больше, значит, цель достигнута. Одна беда — шкура жаркая, ее надо прямо на нижнее белье натягивать, а все равно потеешь. Подкладка у меха черная и линяет, снимешь комбинезон — майка с трусами в разводах, издали похоже на грязь, очень некрасиво. Но, Ксюня, ты не могла сегодня видеть Корнелия, я не надевал костюм собаки, не ходил по дому. Радикулит у меня разыгрался, поэтому я решил не рисковать, не становиться на четвереньки, а то еще скрючит в присутствии туристов. Им‑то потеха, а нам неприятность. Надо мне отказываться от роли Корнелия, пора уступать дорогу молодым. Пусть Родион эстафетную палочку перехватит, у него пока поясницу не ломит.

Внук уронил вилку и тихо возразил:

— Нет, дедушка, ты самый лучший пес. Я не смогу быть Корнелием.

— Не волнуйся, я научу, — пообещал Матвей Ильич.

Глава 9

— Но я тебя видела, — уперлась Ксения. — И слышала — ты лаял. Мерзкий поступок! Все знают: если Корнелий затявкает на человека, то тот вскоре умрет. Вы вот все на меня за майонез набросились, а как оцените поведение деда, он предрек мне скорую смерть.

Эмма Геннадиевна быстро перекрестилась:

— Типун тебе на язык… Матвей Ильич не мог пожелать тебе плохого, он же прекрасно понимает: Игорь Анатольевич уже вкладывает деньги в усадьбу. Пятаков придет в бешенство, если с тобой случится беда и придется отменить свадьбу. И как Лизочка с ним расплатится? Да мы по миру пойдем!

— Говорю же, не изображал я собаку, — повысил голос старик, — уже два дня к костюму не прикасался. И нет в нем устройства для лая, один резервуар с водой. Корнелий только писает, никому кончину не предрекает. Мы же не хотим распугать посетителей. Ксения опять шутит, не видела она призрак.

И тут Родион, не отрывая глаз от тарелки, еле слышно произнес:

— Я тоже видел привидение. Шел ужинать, а пес стоял около чулана, где постельное белье хранится. Он меня увидел и тихонечко гавкнул.

— Извините, что вмешиваюсь, — не выдержал я, — но я столкнулся совсем недавно с собакой. И слегка струхнул, очень уж она мне огромной показалась. Потом сообразил, что это Матвей Ильич в образе призрака, и успокоился.

— Ага, вот видите! — с торжеством воскликнула Ксения. — Мы с Родей наткнулись на пса‑убийцу, и он гавкал. Дед, ты нас ненавидишь, поэтому и решил напугать.

Матвей Ильич побагровел, потом со всего размаха стукнул кулаком по столу:

— Молчать! Не забывай, кто ты такая. Ишь, разболталась тут… Не перегибай палку, сикозявка. Да тебя…

— Папа, замолчи! — в один голос вскрикнули Анфиса и Лиза.

— Все! — заорал старик. — Не желаю более участвовать в спектакле! Меня тут не уважают! Елизавета, выбирай, кто тебе дороже — родной отец или дура‑девка. Совсем она зарвалась, беспредельно охамела. Молчать всем! Не желаю слышать, что она невеста денежного сундука. Лично мне и без миллиардов Пятакова неплохо живется, пенсии за глаза хватает, одним кефиром питаться могу, сто пар туфель, как Фиске, мне не надо.

— Вот и до меня добрались, — хмыкнула Анфиса. — Что я‑то тебе сделала? Сижу, починяю примус.

— Папа, успокойся, — велела Елизавета Матвеевна. — А насчет твоей пенсии могу пояснить. Жалкие гроши, которые платит тебе государство, ты расходуешь на пустяки вроде драже в глазури, которое ешь тайком, но если тебе самому придется оплачивать коммунальные расходы, лекарства, еду…

— Что? — взвилась Эмма Геннадиевна. — Какое такое драже?

Ксения вскочила и выбежала из столовой. Матвей Ильич тоже встал и с криком: «Ухожу от вас навсегда!» — направился к двери.

— Папа, это смешно, — бросила ему вслед Анфиса. — Не позорься, куда ты пойдешь?

Старик неожиданно остановился:

— Уеду жить к родной матушке, измучился я в вашей усадьбе.

— Однако на кладбище сейчас очень сыро, папа, — хмыкнула Анфиса, — и грязно. У тебя не только ревматизм разыграется, но и артрит в придачу.

— При чем тут кладбище? — затопал ногами дед.

— Твоя матушка давно умерла, — пояснила младшая дочь, — ее квартиру ты продал, чтобы вложить деньги в финансовую пирамиду, которая рухнула, вот я и решила, что ты говоришь про Ваганьково.

Матвей Ильич одним прыжком преодолел расстояние до двери и исчез за ней.

— Стой! — взвизгнула Эмма Геннадиевна. — Можешь отправляться куда пожелаешь, хоть к своей матери‑жабе, которая меня ненавидела, царствие ей небесное и сковородку в аду погорячей, но я хочу знать правду о драже! Куда подрапал?

Продолжая негодовать, старушка поспешила следом за мужем. Елизавета Матвеевна молча поднялась и отправилась за родителями.

— Обожаю тихие семейные вечера, — ухмыльнулась Анфиса. — А ты, Родя?

Племянник проигнорировал вопрос тети. Затем отодвинул свой стул от стола и со словами: «Зачет через два дня, надо заниматься», — кинулся в коридор.

Анфиса повернулась ко мне:

— Видел когда‑нибудь более разных людей, чем Ксения и Родион? Первая совершенно не умеет себя вести, с детства у нее случались припадки ярости. Гневливость девчонке от деда досталась. Папенька мой вообще‑то милейший человек, но иногда его заносит. Заводится невесть от чего и начинает на метле летать, чушь пороть. Правда, надолго его не хватает, поорет, побьет посуду, а через десять минут опять всем доволен. Если его упрекнуть: «Ну зачем ты истерику закатил?», он удивится: «Кто? Я? Никогда не скандалю!» Родя же пошел в Сеню — тихий, до идиотизма интеллигентный, ни разу даже в детстве ни на кого голоса не повысил. Ксения гуманитарий, в школе не особенно хорошо училась, а Родион блестящий математик. Ну вот как это получилось? Отец и мать у них общие, воспитывались дети вместе, всего имели поровну. И ведь на свет они появились с разницей всего в несколько минут.

— Юноша и девушка близнецы, но совсем не похожи, даже внешне, — согласился я.

— Разнояйцовые двойняшки не имеют полного сходства, — пояснила Анфиса. — Вот уж не ожидала, что и Родион соврет про Корнелия.

Я взял поднос и, собирая со стола, заметил:

— Но мне‑то пес точно повстречался.

— Иван, вы шутите? — кокетливо спросила Фиса и одернула кофточку.

Декольте ее стало еще откровеннее, я отвел взгляд в сторону. Приятно посмотреть на бюст молодой девушки, но пялиться на покрытую веснушками увядающую грудь дамы средних лет не очень хочется.

— Вы правда видели Корнелия? — спросила кокетка.

— Могу его описать. Огромный, с густой черной шерстью, с круглыми ушами и здоровенным хвостом, — начал перечислять я.

— Но это просто невозможно! — подпрыгнула Фиса. — Привидений вообще не существует, и мы все точно знаем, что автор легенды о нем Семен. В усадьбе один пес — Рич. Когда Сеня нам впервые рассказал свою историю, все долго хохотали и называли ее глупостью. Собака‑привидение… Пес‑убийца… Ерундовская ерундовина, ни один здравомыслящий человек в нее не поверит. Елизавета категорически отказалась выделить деньги на маскарадный костюм. Уж не знаю, где Семен раздобыл нужную сумму, но он тайком от супруги заказал шкуру с резервуаром для воды. И вы не поверите, что было, когда Корнелий впервые показался публике, — народ визжал от ужаса и восторга, прямо как на американских горках. У нас резко возросло количество экскурсантов, и все они в один голос твердили: «Хоть бы нам пес‑убийца показался и на счастье пописал…» О том, что собака может залаять и все, кто гавканье услышит, умрут, никто не говорил. Нам пришлось признать: идея Семена гениальна. Поэтому, когда он скреативил еще одну байку и велел мне один раз, вроде случайно, рассказать экскурсантам про сейф и особый ключ, никто спорить не стал. И ведь снова получилось, как хотел Сеня. Но последствия оказались иными, чем прогнозировалось, теперь у нас армия психов в усадьбе. Один Анатолий дорогого стоит.

— Извините, а что это за история с сейфом? — поинтересовался я. — И кто такой Анатолий? О нем уже за ужином упоминали.

Анфиса встала и подошла ко мне так близко, что я ощутил от ее волос запах шампуня.

— Тебе не рассказали? Забавная сказка. Якобы Николай Винивитинов‑Бельский в тысяча восемьсот двенадцатом году, когда в Москве, отданной Кутузовым французам, вспыхнул пожар… Нет, пожалуй, начну с другого конца… — Я внимательно слушал Анфису. — …Спустя некоторое время после того, как по усадьбе стал бродить Корнелий, Семен за завтраком объявил:

— Фиса, сегодня во время первой экскурсии, когда поведешь народ по галерее с портретами, остановись и поведай следующее: «Видите изображение Николая Винивитинова‑Бельского? С ним связана весьма любопытная история. Перед смертью он, передавая сыну ключи от усадьбы, сказал: «Дорогой мой мальчик, хочу открыть тебе великую тайну. Когда войска Наполеона приближались к Москве, я понял, что столица падет и нас могут разграбить, поэтому приготовился к визиту злодеев в дом, оборудовал тайник. Сейф спрятан надежно, в нем хранятся большие ценности. А ключ имеет невероятную форму, воры никогда не заподозрят, что этим предметом можно открыть хранилище. Моя память с самого детства была слабой. Чтобы не забыть, куда положил ключ и где сейф, я заказал свои портреты. На них художник зашифровал план, как найти спрятанный клад. Слушай внимательно, я расскажу тебе, где находятся сокровища и чем открыть тайник…»

Договорить Николай не успел — скончался, так и не сообщив самого главного».

Запомнила? На этом месте сделай многозначительную паузу и продолжай дальше. Изображений Николая Винивитинова‑Бельского в усадьбе несчитано. Фон у них разный, всяких предметов на полотнах изображено множество. Вот хотя бы картина, перед которой мы сейчас находимся. Она называется «Князь Николай встречает императора». Обратите внимание, владелец усадьбы одет в мундир генерала инфантерии, в руках он держит хлеб‑соль, на плече у него висит полотенце, у ног сидит любимая собака в ошейнике, на заднем плане парк, там мы видим грабли, лопату и прочее. Во время нашей экскурсии я покажу вам другие изображения Николая, и вы поймете, почему сейф, до отказа набитый драгоценностями, до сих пор не найден и по какой причине ни один из потомков князя так и не сообразил, какая самая обычная вещь является ключом к потайному шкафу. Впрочем, сейф ли надо искать? Вероятно, наш предок зарыл шкатулку или сундук где‑нибудь в саду. Может, сокровище вовсе не в доме, а в парке? В начале двадцатого века Алексей Винивитинов‑Бельский, потративший не один год жизни на поиски клада, составил указ по усадьбе, я помню его наизусть: «Повелеваю разрешить всем живущим и работающим в усадьбе, а также желающим гостям искать клад. Ежели кто его найдет, тому полагается половина обнаруженных сокровищ, а вторая часть останется в семье». Так что если вы захотите попытать счастья, то милости просим. У входа в кассе можно приобрести комплект портретов князя Николая и дома в спокойной обстановке изучить их. Если вам покажется, что вы догадались, где находится тайник, возвращайтесь, покупайте лицензию на день поисков и приступайте к работе».

Анфиса вдруг прижалась ко мне и схватила за плечо. Я попытался отодвинуться, но потерпел неудачу, пальцы ее оказалась цепкими, она держала меня крепко, как спаниель подстреленную утку.

— Ну и как тебе эта история? — спросила дамочка, не выпуская добычу.

— Интересная, — признал я. И тут же добавил: — Но не оригинальная. Клад в замке — это классический сюжет.

Глава 10

— Семен полагал, что народ бросится искать сокровища и у нас резко возрастет посещаемость, — продолжила Фиса. — Надо сказать, он снова не ошибся. План усадьбы расхватывали как бесплатные блины на Масленицу. Народ с лупой изучал все картины усадьбы. А ведь для того чтобы их рассмотреть, надо купить копии портретов. Понимаешь?

— Птичка по зернышку клюет, — улыбнулся я. — Алчным людям надлежало приобрести билет, план, снимки, лицензию на поиск.

— Ага, в результате получалась хорошая сумма, и мы очень радовались, — кивнула Анфиса. — Но через месяц стало понятно, что мы зря ликуем. Теперь посетители неорганизованно шастали по всем помещениям, рылись в экспонатах, пытались устроить раскопки в саду. Семен понял, что выпустил из клетки голодного тигра, который может сожрать всю семью, и решил исправить ситуацию. Мы с Елизаветой перестали во время экскурсий вещать про тайник, был выпущен особый кладоискательский билет, в десять раз дороже обычного, потом объявили о повышении цены на фотографии картин. Количество охотников за чужими деньгами поубавилось. Теперь народ покупает один раз дорогой пропуск, весь день бегает по усадьбе, естественно, ничего не находит и более не возвращается. Правда, есть клинические идиоты. Хотя, слава богу, их не так много. Вот они постоянно бродят по зданию и саду, стали нам почти родственниками. Некоторые из них вполне безобидны, мы даже подружились с ними. Например, Василий. Он по жизни обычный водопроводчик, но мечтает разбогатеть, открыть собственное дело. Год назад Вася заметил в одной из комнат протечку и бесплатно все починил, а в прошлом декабре три батареи в особняке поменял, ни копейки не взяв. Лизе было неудобно, она настойчиво предлагала Василию деньги, а тот ответил: «Не переживай, княгиня, «гармошки» я бесплатно на стройке взял, а руки у меня не куплены. Ничего ты мне не должна». Теперь, если у нас какие‑то проблемы по части сантехники‑канализации возникают, мы зовем Васю. Он нам дармовой ремонт — мы ему бесплатный вход в дом и парк в любое время, хоть в полночь приезжай и ищи клад. Еще Марфа Андреевна появляется, очаровательная тетка из провинции. Эта в няньках у богатых людей служит, а каждый третий четверг, в свой выходной, у нас топчется. Деликатная, аккуратная, улыбчивая, всегда нам подарочки приносит: коробку конфет, пастилу, мармелад. Мы ей билет со скидкой продаем. Но есть и такие, как Анатолий. — Анфиса скривилась. — Ты его еще увидишь. Вроде вежливый, но настырный и вредный. Мы не пускаем экскурсантов в свои комнаты. Наши спальни, гостиная, столовая, кухня, библиотека, кабинет Сени для посетителей табу. Так Анатолий вбил себе в голову, что именно там и висят портреты с зашифрованным планом, поэтому постоянно пытается пролезть куда нельзя. Надоел, хуже псориаза! Но выгнать его невозможно. Ловим пакостника в наших апартаментах, говорим: «Вы же прекрасно знаете, что сюда нельзя». А он мигом из себя дурака изображает: «Извините, забыл, больше это не повторится». И опять за свое. Один раз я его в библиотеке застукала, он стены простукивал. Лиза мерзавца в кабинете мужа поймала. Анатолий не хамит, не качает права, сразу уходит, но через некоторое время вновь является.

Анфиса поправила пышные локоны.

— Как‑то раз, вытурив наглеца, я не выдержала и сказала Сене: «В следующий раз, когда ты решишь запустить очередную «утку», подумай о последствиях. Как только тебе в голову глупость с кладом взбрела!» Семен неожиданно ответил: «Эта история правда, мне ее отец перед смертью рассказал. А ему про сейф сообщил дед Алексей. Тот в начале тридцатых годов испугался, что Винивитиновых‑Бельских могут арестовать, имущество конфисковать, вот и обратил большую часть нажитого в драгоценности, которые тщательно спрятал. И про картины с ключом тоже правда. Только портреты заказал дед, и висят они в нашей библиотеке, посторонние туда не ходят».

Я разозлилась и стала на Сеню кричать, обвинила его во лжи, но он стоял на своем: сказку ему поведал отец, Кирилл Алексеевич. На мой вопрос, почему он раньше о кладе ни слова при родственниках не проронил, ответа не дождалась. А потом Сеня внезапно умер, и я все поняла. У зятя случился инфаркт, значит, кровообращение у него давно нарушилось, мозг страдал от недостатка кислорода, вот он и нес чепуху про сокровища. Болен он был, а мы не заметили… Ну, ладно, уже поздно, а я бессонницей маюсь. Если захочешь поболтать, заходи в мою комнату без стеснения.

— Большое спасибо, Анфиса Матвеевна, — пытаясь сделать шаг в сторону, произнес я.

Сестра хозяйки засмеялась:

— Ваня, я не княгиня, не стоит разводить цирлих‑манирлих, зови меня просто Фиса. И перестань «выкать». Ты молодой мужик, я очаровательная женщина, смешно нам по отчеству друг друга величать.

Дверь столовой приоткрылась, показалась Елизавета Матвеевна:

— Иван, вы мне нужны.

Анфиса отпустила мою руку, я быстро вышел в коридор. Хозяйка сделала несколько шагов в сторону кухни и остановилась:

— Иван Павлович, у меня к вам разговор. Видите ли, моя сестра… э… не стоит устанавливать с ней дружеские отношения. Вы мне нравитесь, за неделю работы не пришлось сделать вам ни одного замечания, но если станете проявлять интерес к Фисе, нам придется расстаться.

— Анфиса Матвеевна рассказывала мне о кладоискателях, — пояснил я, — в частности, об Анатолии. Просила быть начеку, непременно проверять все помещения, поскольку этот наглец пытается порыться в покоях, куда ему входить запрещено.

— Идите отдыхать, — кивнув, приказала хозяйка.

Я без всяких приключений добрался до своей спальни, принял душ, потушил верхний свет, лег на кровать, зажег ночник и позвонил Элеоноре.

— Ничего интересного не узнала, — как всегда, забыв поздороваться, зачастила моя нанимательница. — Кто такая убитая девушка, мы, похоже, никогда не выясним.

— А что говорят ваши источники в полиции? — спросил я.

Нора заговорила быстрее:

— Ваня, о происшествии в усадьбе ничего никому не известно. Бабичев, начальник отдела охраны Пятакова, не сообщал властям о найденном трупе, сам решил проблему. Но ты же знаешь, у меня повсюду приятели. Один из них, Виктор Серебров, некогда учился в институте с Юрием Аносовым, секретарем Пятакова, и сейчас работает у него порученцем.

— Секретарь секретаря, — улыбнулся я.

— В королевстве Пятакова Аносов занимает высокое положение, он напрямую общается с шефом. Такая честь не по рангу простым сотрудникам, к которым принадлежит Витя, — серьезно сказала Нора. — Ясное дело, Аносов многим подчиненным раздает поручения. Вообще‑то Серебров у меня в долгу. Когда‑то я ему денег в долг дала, а он вернуть сумму в срок не смог. Но бегать от кредиторши не стал, позвонил и сказал: «Прости, Элеонора Андреевна, я попал в трудное положение». Мне его честность понравилась, поэтому я предложила вернуть должок потом — услугой. И вот сейчас пришла ему пора расплачиваться. Короче, велела я Виктору все, что известно охране олигарха про погибшую женщину, разузнать и мне доложить.

Я поправил под головой подушку. Никогда не берите в долг — вдруг не сможете вовремя вернуть и от вас потребуют услугу? Мало ли что захочет кредитор, уж лучше обойтись без чужих денег, целее будете.

Нора тем временем неслась дальше:

— Виктор выяснил, что никаких документов у погибшей не обнаружено, при ней не было сумочки.

— Странно, — пробормотал я. — Как правило, женщины таскают при себе кучу всякой ерунды.

— Ох уж этот мужской шовинизм! — мгновенно зашипела Нора. — Ведь очень удобно иметь для мелочей небольшой ридикюль. Или, по‑твоему, мы, как мужики, должны расческу, телефон, косметику и прочее по карманам рассовывать? Вам давно пора брать с нас пример.

Я представил, как выхожу из машины, держа под мышкой этакую крохотную, похожую на мыльницу сумчонку, куда дамы ухитряются запихнуть невероятное количество вещей… Потом открываю ее, достаю пудреницу, сосредоточенно проверяю, не размазался ли макияж…

— Иван, ты где? — крикнула Нора.

Я вздрогнул:

— Естественно, здесь, где же мне еще быть?..

Похоже, способность задавать странные вопросы является первичным половым женским признаком. Ника Пескова, с которой у нас вот уже год длится вялотекущий роман, месяц назад, собираясь в гости, чуть не довела меня до головной боли, повторяя:

— Ваня, голубые шпильки хороши к бежевому платью? Или лучше надеть розовые?

Сначала я мычал нечто невразумительное, надеясь, что ей надоест талдычить одно и то же и она от меня отстанет. Потом еле удержался от ответа: «Дорогая, у меня всего три пары черных ботинок. Неужели ты полагаешь, что я могу подсказать, какие из ста твоих туфель подойдут к этому наряду? Все, что ты наденешь, будет смотреться восхитительно. И я не издеваюсь, говорю искренне».

В конце концов Ника заставила меня сделать выбор, я заявил:

— Бежевое и розовое смотрится чудесно.

— Ты так считаешь? Ну ладно… — протянула она, исчезая в гардеробной.

Через час мы наконец‑то пошли в прихожую за пальто. На Нике были голубая юбка с белой кофтой и красные туфли. Патриотичное сочетание, не правда ли?

— Иван, не молчи! — разозлилась Элеонора. — Отреагируй на мои слова!

— У нее не было сумочки, — повторил я последнюю фразу Норы.

— Когда люди разговаривают, они дают понять, что слышат друг друга, — не утихала бизнесвумен, — а с тобой порой беседуешь, как с подушкой, никакой реакции.

— У нее не было сумочки, — вздохнул я. — И документов тоже.

— Зачем ты заставляешь меня нервничать? — кипела Нора. — Сразу бы отозвался, и нет проблем.

— У нее не было сумочки, — ощущая себя помесью попугая с дятлом, заявил я.

— Верно, — сбавила тон Нора. — Никаких особых примет на теле, ни шрамов, ни татуировок, ни крупных родинок. Лицо разбито так, что опознать ее невозможно. Одежда хорошего качества, но массовый пошив, джинсы, пуловер не уникальны. Немного странная обувь — черные балетки из замши.

— Не по сезону, — согласился я, — сейчас лучше ходить в кроссовках или полусапожках.

— В ботильонах, — сказала Нора.

— Что? — не понял я.

— Забудь, — приказала Элеонора. — Время подкатывает к полуночи, а никто из родственников погибшую девушку пока не ищет. У Бабичева связи в полиции, он точно выяснил — ни мать, ни отец с заявлением не приходили. А как ты считаешь, кто она такая?

— Вероятно, искательница клада, которая не в добрый час оказалась не в том месте, — вздохнул я. Затем пересказал Элеоноре беседу с Анфисой и предположил: — Может, бедняжка решила тайком проникнуть на хозяйскую половину? Я вчера заметил, что домработница не задвигает щеколду на двери черного хода, и, когда мы остались одни, сделал ей замечание.

— Небось она разозлилась и отчитала тебя, — хмыкнула Нора.

— Не угадали, — улыбнулся я. — Надежда Васильевна спокойный, неагрессивный человек, она пояснила: «Бачок для мусора стоит у ограды. Елизавета не разрешает держать на кухне ведро с отходами, поэтому мне приходится бегать к нему с мусорным пакетом. Между прочим, не близко нестись, минут пятнадцать на дорогу туда‑сюда трачу. И так пять‑шесть раз в день, надоедает щеколду задвигать. У нас спокойно, никаких неприятностей не случается». Я не выдержал и укорил домработницу: «Сегодня на заднем дворе оказалась чужая женщина, она могла беспрепятственно проникнуть в здание». Она так сильно смутилась, что у нее даже затряслись руки. Правда, еще раньше я заметил у прислуги легкий тремор, а тут прямо крупная дрожь. Проследив мой взгляд, она стала объяснять: «Ваша правда, я сильно перенервничала. Сначала Ксения меня завела — прибежала на кухню и бросила там здоровенную коробку из‑под сапог. Ну неужели девочке трудно отнести картонку на помойку? Я ей сказала: «Сделай одолжение, присмотри, чтобы молоко из кастрюли не убежало». Мы фермерское берем, его кипятить надо. С намеком попросила, думала, Ксюша мне ответит: «Давай, Диди (так она меня называет), я сама к забору слетаю и пакет с мусором прихвачу». Но нет, она фыркнула: «Вот еще! Делать мне больше нечего!» Я молоко вскипятила и к помойке поплелась. У пакета по дороге ручки оторвались, коробка громоздкая, я уронила ее раз пять. Возвращаюсь, а на заднем дворе Ксюша рыдает, вы ее утешаете, а на земле женщина лежит…».

— Ваня, остановись, — велела Нора. — Я поняла, почему домработница не закрывает щеколду.

Я сменил тему:

— Если предположить, что погибшая была охотницей за сокровищем, тогда понятно, почему она надела мягкую обувь без каблука — в такой удобно бесшумно передвигаться по дому. А с кем беседовала по телефону Елизавета? Вы получили мою эсэмэску? Я сообщил вам, что Винивитинова на кого‑то орала.

— Сия дама, к счастью, не большая любительница трендеть по мобильнику, сегодня у нее было мало звонков. Все, кроме одного, от Юрия Аносова, помощника Пятакова. Кстати, Игорь Анатольевич час назад улетел из Москвы. Так вот, владелицу имения побеспокоила некая Майя Константиновна Лапина, она живет в Капотне, нигде не работает. Более подробно о ней я пока не разузнала, но номер телефона есть. Тебе надо связаться с теткой, встретиться и постараться вызвать ее на откровенность. Интересно, что они с Елизаветой не поделили?

— К сожалению, дворецкому постоянно надо находиться в доме, — пригорюнился я. — Но я подумаю, под каким предлогом отъехать.

— Уж постарайся, — велела Нора и отсоединилась.

Глава 11

Я сел в кресло, хотел открыть томик Диккенса, не нашел его на столике, посмотрел на тумбочку у кровати, потом на покрывало и изумился. Куда задевался роман «Холодный дом»? Отлично помню, как вчера принес его сюда. Вот уж странность. Встав, я поспешил в библиотеку.

Не знаю, кто из владельцев усадьбы составлял собрание литературы и кто пополнял его, но здесь очень хороший подбор как классики, так и современных произведений. Я потоптался около шкафов с табличкой «Русские писатели XIX века» и пошел к противоположной стене. Люблю Диккенса, перечитывал его многократно, но от этого английский писатель не стал хуже. Возьму какой‑нибудь другой том.

У окна, мимо которого я шел, стояла здоровенная фигура тигра. Я притормозил, впервые внимательно рассмотрел хищника и решил, что это муляж. Но потом осторожно пощупал шкуру и удивился: ну надо же, настоящая. Интересно, кто подстрелил беднягу? Я посмотрел на табличку, прикрепленную к широкой груди хищника: «Охотничий трофей князя Федора Винивитинова‑Бельского. Лето 1752 года».

Мне стало смешно. Ай да Семен Кириллович! В самом деле, выдумщик он был на славу. Хотя сюда посторонних не пускают и украшать чучело бейджиком с ложной информацией не имело ни малейшего смысла. Вероятно, это идея скульптора Алексея, так сказать, первого князя славного семейства.

Я продолжал разглядывать чучело грозного животного. Ну и зубы! Длинные и все на месте. Не хотелось бы встретиться с подобным экземпляром один на один в темном месте. Хотя и в светлом тоже. Понимая, что веду себя как маленький ребенок, я провел ладонью по пасти хищника. Да уж, клыки острые, словно гвозди. Внезапно мои пальцы ощутили легкое движение воздуха. Я быстро отдернул руку и отпрыгнул назад. В мозгу промелькнула мысль: тигр живой. Но уже через пару секунд я укорил себя: Иван Павлович, чучело не может дышать, что за дурь лезет тебе в голову? Надеюсь, Нора никогда не узнает, как ее бравый детектив шарахнулся от чучела тигра. Я вновь приблизился к охотничьему трофею, прислушался, положил ладонь ему на грудь, усмехнулся, пошел за Диккенсом…

…и вдруг услышал тихий напев «Кайфуем, сегодня мы с тобой кайфуем».

Сначала я решил, что в библиотеке заработало радио, но мелодия стихла и через короткое время зазвучала снова. Тут только с запозданием я сообразил, что слышу звонок телефона, и стал озираться по сторонам в поисках трубки. Экскурсанты в эту часть дома не заглядывают, значит, сотовый принадлежит кому‑то из Винивитиновых. Музыкальная фраза прозвучала еще раз, я понял, что она исходит из того места, где стоит тигр, и принялся изучать ковер вокруг. «Кайфуем, сегодня мы с тобой кайфуем…»

Я навострил уши, наклонился к разинутой пасти хищника. Нет, этого просто не может быть! Сотовый звонит внутри чучела! Каким образом мобильный туда попал? Вот только не говорите мне, что тигр его съел. Нет, нет, я ошибаюсь, аппарат небось лежит на полу под брюхом некогда грозного животного. Я присел и попытался заглянуть между лап хищника.

— Слышь, мужик, помоги, век благодарен буду, — прозвучал над головой хриплый незнакомый баритон.

Поставьте себя на мое место. Ночь. Часы показывают половину первого. В доме тишина, обитатели расползлись по своим спальням. Посторонних в усадьбе нет, все двери тщательно заперты, я сегодня сам задвинул на всех дверях щеколды толщиной с ногу взрослого мужчины. И вдруг в библиотеке обнаруживается неизвестно кто. Я не считаю себя трусом, но мне стало слегка некомфортно.

— Немедленно выходите, — приказал я, поднимаясь. — Кто вы? Как сюда попали, а главное, зачем?

И тут из пасти тигра донеслось:

— Мужик, не шуми. Заплачу тебе, богатым станешь.

Я попятился, споткнулся о пуфик, рухнул на него, ущипнул себя за запястье и уставился на чучело. Спокойно, Иван Павлович, шкура, побывавшая в руках таксидермиста, не способна говорить. Господи, ну и чушь лезет в голову! Будучи живым, хищник тоже не мог разговаривать. Это сон? Бред? Я заболел? Отравился? Или схожу с ума?

«Кайфуем, сегодня мы с тобой кайфуем…»

— Черт подери, — выругался Шерхан, — неужели человеку не ясно: если я не подхожу, не трезвонь! Мужик, тебя вроде Иваном звать?

— Иван Павлович Подушкин, — автоматически представился я, продолжая сидеть на пуфике.

— Экий ты пафосный, прямо посол Ватикана, — засмеялся тигр. — И ночью по дому в рубашке и брюках рассекаешь.

— Голышом бегать не принято, да и холодно в придачу, не лето на дворе, — огрызнулся я.

И только тут трезво оценил ситуацию: тигр задает вопрос, а я на него отвечаю! Надо вернуться в свою спальню и вызвать психиатрическую перевозку. Нельзя запускать болезнь, любой недуг излечивается на начальной стадии. А вот если вовремя не обращусь к специалисту, через месяц буду распевать песни с дворовыми кошками и мне такое времяпрепровождение покажется очень приятным.

— Эй, Ваня, ты умер? — поинтересовался Шерхан.

Я, человек невоцерковленный, перекрестился:

— Уйди, глюк, рассыпься!

— Хорош чудить, — попросил хищник. — Ты чего, решил, что привидение увидел? Я живой, звать Толей. Достань меня отсюда, а?..

Я потряс головой:

— Анатолий? Охотник за сокровищами Винивитиновых?

— Они не их собственные, — возмутилось чучело, — веками князья угнетали простой народ, грабили его. Я хочу забрать свое, только и всего.

Я встал:

— Интересно, кто вам напел про князей‑сатрапов?

— Сатраповых не знаю, — заявило чучело, — а про Винивитиновых‑Бельских в Интернете вся истинная правда написана. Их дед голову Емельяну Пугачеву рубил, а потом Степана Разина расстрелял. Разве им богатство положено? Освободи меня из шкуры и никому про то, что я в библиотеке был, не рассказывай. За молчание заплачу.

— Много? — усмехнулся я, решив не уличать Анатолия в невежестве.

Не стоит говорить ему, что Пугачева казнили в тысяча семьсот пятьдесят пятом году, а Разина — в тысяча шестьсот семьдесят первом. Ну почему некоторые люди считают, что эти двое дружили? А кое‑кто, насколько я знаю, искренне верит в то, что Пушкин и Лермонтов частенько вместе пили шампанское и пели под гитару.

— Ты же горбатишься на богатеньких, неужели меня, нищего, выдашь? — заныл Анатолий. — Мы с тобой два лаптя пара. Елизавета полицию вызовет, пришьют мне взлом с целью грабежа, дадут лет семь… Кто тогда мою дочку воспитает?

Чучело засопело, закряхтело, чихнуло и всхлипнуло…

— Ну ладно, — сдался я, — выручу. Но сначала хочу узнать, как вы проникли в дом, несмотря на тщательно запертые двери, и превратились в чучело хищника.

— Ох, устал я уже на четвереньках маяться, — заканючил Анатолий. — Стою в неудобной позе, спина отваливается, голова болит, пить хочется. Прояви милосердие!

— Сначала рассказ, — не поддался я и услышал занимательную историю.

Анатолий абсолютно уверен, что сокровища спрятаны в комнатах, где живет семья, поэтому тщательно изучил интерьер закрытой для посетителей части особняка. Как ему это удалось? Ведь на частную территорию любопытных не пускают!

Винивитиновы повесили перед входом в коридор, ведущий на половину хозяев, объявление «Посторонним вход запрещен». Но табличка не пушка, не пистолет, а значит, не выстрелит. Кое‑кто из экскурсантов игнорирует предупреждение и вторгается куда не положено. И есть люди, которые элементарно путаются в коридорах. Помните, с чего я начал свое повествование? Некая парочка нагло вошла в столовую и приняла Елизавету Матвеевну за персонаж экспозиции восковых фигур, которая открыта в другом крыле усадьбы.

И нахалы, и те, кто просто заблудился, фотографируют комнаты, куда нагло вторгаются, потом выбрасывают снимки в Интернет. Так что, посмотрев фото в Сети, можно узнать, что находится на хозяйской половине. Анатолию трижды удалось совершить пробежку по личным покоям, а один раз он провел там почти три часа. И понял, что ему надо остаться в доме на ночь.

Не существует неразрешимых проблем, просто некоторые люди отказываются от борьбы, даже не начав ее. Но Анатолий‑то не такой, он решил действовать активно. В голове добра молодца быстро родился план. Он проникнет в особняк вечером, перед закрытием, тщательно спрячется, а как только Винивитиновы угомонятся, вылезет и начнет обыск. Но где затаиться? Понятное дело, в спальнях в похожих на гробы гардеробах не устроиться, хозяева могут обнаружить незваного гостя, лучше всего схорониться в общих помещениях. Но в столовой из мебели есть лишь стол, стулья и низкие подбуфетники, набитые посудой, а в гостиной — телевизор, масса кресел, диваны, торшер. Зато в библиотеке кроме стеллажей с книгами имеется чучело тигра. Толя полез в Интернет и выяснил, что полосатого красавца в начале тридцатых годов двадцатого века подарил Алексею Винивитинову на день рождения один из лидеров КПСС, проживавший на Дальнем Востоке. Чучело представляет собой шкуру, натянутую на обручи, внутри ничего нет, а на спине имеется несколько защелок: расстегнув их, можно всунуть ноги в задние лапы, лечь торсом на обручи, дождаться полуночи — и вылезти наружу. Но кто‑то должен помочь охотнику за сокровищами — после того как он устроится внутри, необходимо закрыть крепления. А то ведь не исключен вариант, что Матвей Ильич, или хозяйка, или ее сестра перед сном зайдут в библиотеку и увидят полурасстегнутого Шерхана.

Каким образом Анатолий собрался вылезти, если защелки закроют? Они самые примитивные, походят на большие кнопки, и если стукнуть по ним снизу кулаком, они легко расстегнутся.

Анатолий решил привлечь к делу свою любовницу Аню. Он прекрасно изучил распорядок работы музея и привычки обитателей дома, знал, что последнюю экскурсию Анфиса водит в парк. Эмма Геннадиевна в это время закрывает кассу и, взяв Матвея Ильича под руку, топает на прогулку вокруг пруда. Старуха, адептка здорового образа жизни, считает, что каждый человек обязан делать в день не менее трех тысяч шагов, поэтому всегда после завершения рабочего дня отправляется вместе с супругом размять ноги. Родион, как обычно, засядет в комнате — парень пустил корни у своих компьютеров. Надежда Васильевна будет толкаться на кухне. Только поведение Ксении и недавно нанятого дворецкого непредсказуемо. Но алчный кладоискатель решил рискнуть.

В положенное время Аня, стройная блондинка, постучала в «черную» дверь, приоткрыла ее и крикнула:

— Простите, можно войти?

— Кто там? — бдительно поинтересовалась верная домработница.

— У забора теплица, — проигнорировав ее вопрос, спросила хитрюга, — не ваша, случайно?

— Ну, моя, — сердито ответила домработница. — А тебе какое дело? Зачем в дом лезешь? На сегодня вход закрыт, а со стороны заднего двора посторонним вообще соваться не положено. Завтра приезжай, покупай билет и входи дорогой гостьей через парадную дверь.

— Я помочь хотела, — прощебетала Аня. — На улице сильный ветер, он всю пленку содрал и железные арки вырвал. К вечеру здорово похолодало, погибнет ваш урожай.

— Ах ты господи… Спасибо, деточка! — всполошилась Надежда Васильевна, схватила куртку и убежала.

Дверь она, как обычно, не заперла.

Аня помахала рукой, из кустов выбрался Анатолий, они вошли в дом и, благополучно никого не встретив, проникли в библиотеку. Далее все прошло как по маслу. Кладоискатель вполне удобно устроился внутри тигра, Аня защелкнула застежки и спокойно ушла. На все про все ей понадобилось менее пяти минут. Она знала, что Надежда Васильевна потратит намного больше времени, восстанавливая капитально разрушенный любовником парник, поэтому совершенно не нервничала. А Анатолию оставалось только ждать, пока семья угомонится.

Он думал, что это не составит особого труда — экая ерунда, побыть пару часов в шкуре тигра, — но не учел кое‑какие детали. Например, ему не пришло в голову, что долго в позе буквы «Г» не простоять. Минут через пятнадцать у охотника за сокровищами заломило поясницу, потом железный каркас, на который натянута шкура, начал резать живот, грудь, руки. Кроме того, внутри чучела оказалось душно, пыльно, воняло какой‑то химией. Однако Анатолий стойко терпел все испытания — очень уж ему хотелось добраться до клада.

— Значит, не случайно мне показалось, будто тигр дышит! — не удержался я от восклицания. — А отчего вы не вылезли, когда пробило полночь?

— Чертовы кнопки не расстегнулись, — простонал бедолага. — Уж как я ни бил их, не отлетают. Выпусти меня, а? Найду драгоценности — один процент твой.

— Нет, — сурово произнес я, — мы поступим иначе. Вы сейчас торжественно поклянетесь никогда более не появляться в усадьбе, или мне придется вызвать полицию.

— Честное слово, ближе чем на километр к парку не подойду! — спешно пообещал Анатолий.

Я подошел к чучелу, попытался отщелкнуть одно крепление — и не достиг успеха.

— Чего тормозишь? — занервничал Анатолий, — я скоро потеряю сознание.

«Кайфуем, мы с тобой кайфуем…»

— Вот, блин, надоел! — взвыл мужик.

— Ответьте на вызов, — сопя от напряжения, посоветовал я.

— Не могу, — простонал незадачливый охотник за чужим имуществом. — Забыл отключить сотовый, а когда он первый раз зазвонил, испугался, вытащил его из кармана и уронил. Телефон угодил в ногу тигра, достать его невозможно. Долго тебе еще возиться? Я сейчас умру!

Я что есть силы рванул верхний край шкуры. Раздался треск, кнопки остались застегнутыми, зато у Шерхана отвалилась голова.

Глава 12

— Воздух! — обрадовался Анатолий. — Хорошо, что ты догадался ему башку оторвать.

— Она сама отвалилась, — пробормотал я. — Как ее теперь на место поставить?

— А никак, — весело сказал Толя, выползая наружу. — Свобода! Давно я так не радовался. Ну спасибо тебе, побегу отсюда, небось Анька нервничает.

Я вздрогнул, вмиг забыв про отодранную голову, и тихо спросил:

— Сколько лет вашей подруге?

— В паспорт я к ней не заглядывал, а она говорит, что двадцать четыре. Надеюсь, не врет, — отрапортовал новый знакомый и вдруг насторожился: — А тебе зачем?

— Она корпулентная брюнетка? — продолжал я. И уточнил: — Полненькая, с большим бюстом?

— Не‑а, мне толстые бабы не по вкусу, — разоткровенничался Анатолий. — Ляжешь с ней в кровать — вмиг вспотеет. Брр… Анька худенькая, со спины как девочка. Блондинка, причем некрашеная, натуральная.

— Кажется, я видел ее сегодня, — соврал я. — Одета в бордовое пальто и черные сапоги?

— Опять мимо кассы, — развеселился Анатолий. — Нютка любит спортивный стиль. Джинсы и пуловер на ней. А что?

Я приложил палец к губам:

— Тише! Пошли в мою спальню.

— Зачем? — напрягся Анатолий.

— Мне надо вам кое‑что сообщить. К сожалению, не очень приятную новость.

— Нет, — твердо заявил охотник за сокровищами, — вещай здесь.

— Понимаете, сегодня вечером в усадьбе произошел несчастный случай… вы, наверное, их видели… На крыше дома стоят каменные вазы, — через силу произнес я.

— И чего? Не жуй сопли, говори! — повысив голос, произнес Анатолий.

— Один такой горшок сорвался и упал на Анну, — наконец‑то выдавил я.

— …Ну! Ваще! — выпалил Анатолий. — Врача вызвали?

— Ваза ударила вашу невесту прямо по голове, — промямлил я.

— Анька мне не невеста, я женат на Татьяне, — вдруг пустился в ненужные объяснения Анатолий. — У нас трое детей, ради них я и стараюсь, хочу денег пацанам на хорошее образование надыбать. Анька лучшая подруга Таньки, мы просто спим вместе, когда охота. Танюха только раз в году на секс соглашается, а так оно ей не надо. Да и вообще зануда, Анька же заводная, готова на любое дело пойти. Рисковая баба, характер хороший, веселый. Я за месяц до свадьбы понял, что надо было Аньку замуж звать.

— Так почему повели в загс Татьяну? — удивился я.

— Жалко ее стало, — вздохнул собеседник. — Кому такая нужна? Родители на свадьбу разорились, ресторан оплатили, гостей созвали. Как людям объяснять, почему праздник не состоится? Да и денег жалко.

— Вы поняли, что случилось? — опомнившись, я вернулся к главному. — На голову вашей подруги и помощницы свалился большой камень. Анна умерла.

— Во, блин! — обомлел Анатолий. — И где она сейчас?

— Думаю, в морге, — вздохнул я. — Дам вам телефон Юрия Аносова, завтра позвоните ему, он все объяснит. И, пожалуйста, сообщите о несчастье родителям бедняжки.

— Анька сирота, — прервал меня Анатолий, — одна живет. В смысле жила. Ну и дела… Прикинь, сегодня утром она мне под нос полоску с двумя черточками подсунула и заявила: «Я беременна, но аборт делать не хочу. Не волнуйся, сама малыша воспитаю, ни копейки у тебя не возьму». Я тогда подумал: «Ага, сейчас ты так поешь, а когда ребенок появится, тебе сразу захочется бабла на киндера немерено». Весь день голову ломал, чего делать. От Таньки трое, этот четвертый. Во ситуация! Тесть мой покойный говорил: «Бонивур не вынесет двоих».

— Боливар, — автоматически поправил я, вспомнив известный рассказ О’Генри «Дороги, которые мы выбираем».

— Да хрен бы с ним, какая разница, — отмахнулся многодетный папаша. И вдруг воскликнул: — Слушай, а ведь теперь проблема сама решилась!

Я лишился дара речи и уставился на него.

— Чего я не так сказал‑то? — засуетился тот. — Аньку, конечно, жаль, светлая ей память. Но надо и о своих детях думать. Куда мне еще один спиногрыз? Честное слово, он лишний.

«Кайфуем, мы с тобой кайфуем…» — снова донеслось из обезглавленного тигра.

Анатолий вздрогнул, занырнул в чучело, достал трубку и тихо спросил:

— Это кто? — и тут же заорал, забыв об осторожности: — Анька! Твою налево! Какого хрена раззвонилась? Потом все объясню! Да пошла ты…

Продолжая сжимать трубку в руке, он обратился ко мне:

— Ну и шуточки у тебя. Жива подруга! Не исчезла моя проблема!

— Очень рад за девушку, — пробормотал я.

— За вранье можно и по шее огрести, — разозлился охотник за сокровищами.

— К сожалению, я говорил правду, — вздохнул я. — В усадьбе сегодня погибла молодая женщина, блондинка, одетая в джинсы и пуловер. Я ошибся, подумав, что это ваша любовница.

— Ага… — протянул Анатолий. — Ну ладно, я побежал.

— Не надо никому рассказывать, что в усадьбе погиб человек. В противном случае Пятаков рассердится, и тогда вам не позавидуешь, — предостерег я его.

Анатолий приподнял бровь:

— А ты помалкивай о нашей встрече. Иначе я могу сообщить, что дворецкий сломал тигру голову и разболтал мне о происшествии. Тогда ты лишишься места. Ну, договорились?

Он протянул мне руку, и я, преодолев брезгливость, пожал его потную ладонь, испытывая острое желание поскорее вытереть пальцы.

Мы вышли в коридор, на цыпочках двинулись вперед, завернули за угол, оказались в круглом холле, и тут Анатолий схватил меня за локоть.

— Ваня, глянь…

— Куда? — шепотом осведомился я.

Спутник показал налево.

— Там тупик, в нем находятся комната Надежды Васильевны, кухня и служебный вход, — пояснил я.

Кладоискатель ойкнул и вжался в стену.

— Что с вами? — не понял я и в ту же секунду увидел… огромную черную собаку.

Она, учуяв нас, в этот момент обернулась, осела на задние лапы, потом негромко, но внятно пару раз тявкнула и побежала в узкий коридорчик.

— Корнелий лаял, — севшим голосом прошептал Анатолий, — мы с тобой умрем.

— Не порите чепухи! — рассердился я. — Пса‑убийцы не существует!

— А в Интернете написано, что он есть, — промямлил незваный гость. — Раньше я видел собаку, она порой к экскурсантам выходит, но я думал, что Винивитиновы народ дурят, завели дрессированного Полкана и специально выпускают его.

Я повторил:

— Корнелия не существует, не надо верить сказкам.

— Ты ж сам его сейчас видел и слышал, — выдохнул Анатолий. — Кстати, на кого пес смотрел?

— Не обратил внимания, — процедил я. — Какая разница?

— Огромная. Кто с привидением глазами встретился, тому и помирать. Я‑то сразу зажмурился. А ты? Между прочим, зачем сейчас живую собаку заставлять гулять по дому? Ночь на дворе, экскурсий нет.

Вот тут я разозлился по‑настоящему и, не говоря ни слова, пересек холл. Ну‑ка, поглядим на этот призрак… Деться ему некуда, там, куда он ринулся, только спальня Надежды Васильевны, через секунду я увижу «привидение». И пусть оно лает, воет, стонет, изрыгает проклятия, но я вытряхну шутника из шкуры!

Сделав пару шагов, я в изумлении замер — узкая галерея оказалась совершенно пустой. Меня охватила растерянность: окон тут нет, шкафов, где можно затаиться, тоже, куда делся идиот, надумавший изображать водолаза? Единственное место, где балбес мог укрыться, — спальня Надежды Васильевны. Представляю, как перепугается немолодая женщина, если внезапно проснется и увидит Корнелия. Ну и что мне делать? Уйти? Но глупый шутник только и ждет, чтобы я ретировался из коридора. Когда я отправлюсь восвояси, хохмач выскользнет из чужой спальни, добежит до своей и завтра снова будет пугать нас.

Я поколебался и осторожно постучал в дубовую дверь.

— Надежда Васильевна, откройте.

В ответ не раздалось ни звука.

— Пожалуйста, отоприте, — попросил я.

Домработница не отреагировала.

Мне пришлось сильнее барабанить в створку.

— Будьте добры, впустите меня. Это Иван Павлович.

Но прислуга не отвечала. Я навалился на дверь, несколько раз толкнул ее и оставил попытки сломать дубовую панель.

— Что вы делаете? — раздался за спиной еле слышный голос.

— Хочу поймать безобразника, который разгуливает по зданию, — резко ответил я. Обернулся и воскликнул: — Родион? Я думал…

Остаток фразы я догадался проглотить и вместо слов «что это Анатолий» произнес тот же вопрос:

— Что вы здесь делаете?

Парень, одетый в трусы и майку, смущенно забормотал:

— Шел на кухню. Тапки специально снял, чтобы не шуметь, босиком пошлепал. Всегда в это время бутерброды себе делаю, мне среди ночи обычно есть хочется. Услышал стук, ну и решил посмотреть, кто шумит. В это время все в доме спят. А зачем вы Надежду Васильевну будите?

Я рассказал Роде о своей встрече с водолазом и о желании во что бы то ни стало поймать шутника.

— В комнате есть окно, — вздохнул Родион, — небось он в него выпрыгнул.

— И до утра он будет сидеть в саду в ожидании, пока дом откроют? — возразил я. — Сейчас не лето, ночью на улице холодно.

— В костюме Корнелия не замерзнешь, он теплый, как шуба, — резонно заметил Родион. — И к тому же в бойлерной всегда окошко открыто, даже зимой. Так положено по правилам безопасности из‑за газового котла. Влезть через него назад нетрудно. Но кто из наших может так глупо хохмить? Мама, бабушка и дед на подобное не способны. Ксюша тоже не дура. Скорей всего, это кто‑то посторонний. Отбился от экскурсии, решил нам нагадить. Точно он вылез в окно спальни и уже удрал. Не будете же вы в темноте по парку за дураком носиться.

Я ощутил давящую усталость:

— Пожалуй, вы правы. Если желаете, могу сделать вам бутерброды.

— Спасибо, сам справлюсь, ваш рабочий день давно закончен, — вежливо ответил юноша. — Но лучше не уходите — надо посмотреть, что с Надеждой Васильевной. Почему она не открыла дверь, не закричала, когда постороннего увидела?

— Наверное, крепко спит, — предположил я.

— Нет, — не согласился парень, — домработница постоянно на плохой сон жалуется. Рич у бабушки в спальне загавкает, а Надежда Васильевна лай через четыре коридора слышит. Да и вы сильно в дверь колотили, а она ни гу‑гу. Может, ей плохо? Испугалась типа, который по ее спальне пробежал и в окно сиганул, лежит с сердечным приступом…

— Надо вышибить створку, — занервничал я. — Но дверь добротная, на века.

— Зачем ломать? — удивился Родион. — Есть вторые ключи от всех помещений, они на кухне, в маленьком шкафчике висят. Сейчас принесу нужный.

Я посмотрел парню в спину. Младший Винивитинов не очень аккуратный человек, его трусы и майка давно несвежие, все в темных пятнах. Нет, мне точно нужны таблетки от маразма. Ну почему я сам не вспомнил про дубликаты ключей?

Родион обернулся мигом, быстро открыл замок, первым вошел в спальню прислуги и взвизгнул:

— Ой, мама!

Я отодвинул парня в сторону и еле‑еле удержался от такого же возгласа — Надежда Васильевна в полуснятом костюме собаки лежала ничком на паркете, а под ее головой темнела лужа крови.

Перед моим мысленным взором развернулась картина… Вот прислуга, невесть по какой причине решившая пугать обитателей усадьбы, в полной боевой готовности, приняв вид Корнелия, выходит в круглый холл, видимо собираясь заглянуть к кому‑то в спальню. Домработница не ожидала никого встретить, была уверена, что домочадцы легли спать, а тут вдруг на ее пути появился дворецкий, да еще с каким‑то посторонним мужчиной. Пожилая дама испугалась, бросилась назад в свою комнату, распахнула окно и принялась судорожно освобождаться от костюма. Она понимала, что дворецкий начнет стучать в дверь ее спальни, а она, нарочито зевая, откроет и скажет: «Кто? Корнелий? Вы, наверное, шутите. Я приняла снотворное, никого не видела, ничего не слышала. Ой, смотрите, окошко открыто. Господи, неужели в моей комнате был посторонний? Спасите!!! Помогите!!!» Однако получилось не так: запутавшись в штанине, домработница упала и ударилась виском об острый железный прут решетки, огораживающей старую печь‑камин.

— Вот почему Надежда Васильевна дверь заперла, — прошептал Родион. — Всегда ее открытой держала, а сейчас замок защелкнула. Боялась, что не успеет из собачьей шкуры вылезти.

Я молча вынул сотовый, набрал номер Аносова и произнес:

— Юрий, прошу прощения за ночной звонок, но в доме новое несчастье — погибла домработница.

— Бабичев сейчас приедет, — бодрым, совсем не сонным голосом ответил Аносов. — Вы, наверное, в трансе? Все‑таки вторая смерть за сутки…

Из мобильного полетели гудки, а я поежился. Помощник Пятакова не ошибся, я действительно нахожусь в растрепанных чувствах. И, честно сказать, не понимаю, что шокировало меня больше — нелепая кончина Надежды Васильевны или то, что именно она прикидывалась Корнелием.

Глава 13

В девять утра я, так и не сомкнувший ночью глаз, впустил в дом плиточника, провел его в бывшую ванную Семена Кирилловича и спросил:

— Вам объяснили, что надо делать?

— Сбить жуть, которую косорукий работник до меня на стены положил, и заново их покрыть, — прогудел мастер. — Материал вижу. А это чего за хрень?

Я проследил глазами за корявым пальцем мужика, указывающего на кафель над ванной со словом «ЬОРИГ».

— Даже прочитать нельзя. На каковском же языке надпись? — продолжал плиточник. — Буквы вроде наши, русские, а смысла нет.

— Хозяин хочет, чтобы выложили его имя — «Игорь», — пояснил я, — а ваш предшественник буквы перепутал, вот и вышла нелепица. Надеюсь, вы будете более внимательным.

— Где же вы такого дурака нашли? — зацокал языком новый мастер. — Во идиот!

— Простите, как к вам обращаться? — перебил я его.

— Валентин, — представился тот.

— Если что‑то понадобится, зовите меня, мое имя Иван Павлович, — сказал я и пошел открывать дверь, в которую кто‑то настойчиво трезвонил.

На сей раз у служебного хода стояла полная женщина лет шестидесяти.

— Меня Аносов прислал, — улыбаясь, сообщила она. — Вы Иван Павлович? Я Светлана Андреевна, пока не найдете новую домработницу, мне велено у вас работать. Завтрак уже подавали?

Я посторонился:

— Очень вас ждал. Елизавета Матвеевна привыкла трапезничать в десять, Анфиса Матвеевна и остальные члены семьи, кроме Родиона, который живет по своему графику, придерживаются того же расписания. Повар из меня никудышный, собрался подать мюсли с молоком и яичницу.

Светлана Андреевна похлопала меня по плечу:

— Молодец. Я успею сварить геркулес и налепить сырников. Надеюсь, продукты в наличии.

Около половины одиннадцатого обитатели особняка (отсутствовала еще и Ксения) уже завтракали.

— Папочка, вот твои пилюли, немедленно глотай, — приказала Эмма Геннадиевна супругу. — А это Ричику. Милый, ну‑ка, ням‑ням!

Матвей Ильич разинул рот.

— Господи, я обращаюсь к Ричи, — поморщилась жена. — Давай без глупостей, дорогой, просто прими таблетки.

— Их больше стало, — закапризничал старик, — голубой раньше не было.

— Она синяя, — поправила супруга.

— Нет, голубая, — уперся муж.

— Скорей уж цвета морской волны, — вмешалась Анфиса. — От чего лекарство?

Эмма Геннадиевна подняла указательный палец:

— Неверный вопрос! Надо говорить — для чего. Улучшает работу печени, помогает справиться с последствиями алкоголизма.

— Я не пью! — возмутился старик.

— А пиво? — напомнила верная спутница жизни.

— Оно не считается, в нем градуса нет, — возразил Матвей Ильич.

— Твоя печень считает иначе, — отрезала Эмма Геннадиевна, — она стонет и страдает.

— И как ты это узнала? — хмыкнул Матвей Ильич. — Поговорила с моей печенью, и та пожаловалась?

— У Ричи тоже необычный набор, — продолжала Фиса, — розовая и три серых.

— Для шерстистости, крепости зубов и лап, — пояснила мать.

— Папа! — воскликнула Фиса. — А ты видел, что с твоей головой?

Отец пощупал лысину:

— Вроде пока не отвалилась. Почему ты спрашиваешь?

— Только сейчас заметила, что у тебя на макушке пушок появился. Причем черный, — засмеялась Анфиса. — Посмотри, Лиза.

— Точно, — подтвердила сестра, — у отца начали расти волосы.

— Лучше б зубы заколосились, — проворчал Матвей Ильич.

— Биодобавка работает! — заликовала Эмма Геннадиевна. — Ну‑ка, держи еще капсулу… А что слышно о Надежде Васильевне? Каков вердикт врачей?

— Инсульт — тяжелая болезнь, — не моргнув глазом, соврала Елизавета Матвеевна. — Сейчас домработница в реанимации, к ней никого не пускают.

Я, стоя у буфета, молча слушал их разговоры.

Когда ночью приехал Бабичев, мне пришлось разбудить хозяйку. Елизавета Матвеевна, услышав о внезапной смерти прислуги, не впала в транс, а деловито сказала:

— Очень прошу не сообщать остальным правду. Родители — пожилые люди и только‑только пережили стресс, связанный со смертью незнакомки. Лучше скажем им, что домработницу свалил инсульт, ее поместили в реанимацию. Да и Анфиса очень эмоциональна. А у Ксении точно начнется истерика, Надежда Васильевна когда‑то была ее няней. Надо подготовить всех, приучить их к мысли, что прислуга вот‑вот умрет, а не шокировать печальным известием.

— Родион знает правду, — напомнил я.

— Поговорю с сыном, — пообещала вдова, — он поймет. Родя не болтлив, к тому же не любит общаться с нами, даже с Ксюшей после ее возвращения не особенно контактирует. Близнецы потеряли тесную связь, когда девочка улетела за рубеж. Увы, сейчас мои дети стали чужими друг другу. Но надеюсь, они опять подружатся.

На том и порешили — объявить прислугу тяжело больной, почти умирающей.

И вот сейчас Эмма Геннадиевна напомнила:

— Если человек лежит в больнице, ему надо послать цветы, фрукты, конфеты, оказать внимание.

— Конечно, мама, — кивнула Елизавета Матвеевна, — именно так мы и поступим. Иван Павлович, отвезите букет для Надежды Васильевны.

— Как прикажете, — почтительно откликнулся я.

В столовую вошла Светлана Андреевна:

— Доброе утро. Как завтрак? Извините, если не угодила. Пожалуйста, сразу скажите, коли что не так, я обязательно исправлюсь.

— Пока все нормально, — сухо обронила вдова.

— Каша густовата, — закапризничала Фиса, — я люблю пожиже.

— Непременно учту, — пообещала новая прислуга. — С кем согласовать обеденное меню и ужин?

— Дорогая, — сквозь зубы процедила Елизавета Матвеевна, — с этим вопросом лучше обратиться к дворецкому, а не к нам во время завтрака.

Я мысленно зааплодировал Елизавете Матвеевне. Услышав ее последние слова, можно было подумать, что вдова с детства жила в доме, где работал дворецкий, в голову не придет, что еще неделю назад она сама говорила домработнице, что лучше приготовить.

Светлана Андреевна посмотрела на меня, я кивнул, и она пошла к выходу из столовой. В дверях она чуть было не столкнулась с Ксюшей, которая незамедлительно поинтересовалась:

— Что за корова тут разгуливает?

— Ее прислали вместо Надежды Васильевны, — пояснила Анфиса. — Весьма милый жест со стороны Игоря Анатольевича. Ксюша, ты с таким заботливым мужем никогда не пропадешь.

Девушка замерла:

— А куда Диди подевалась?

— Чего ты так с утра размалевалась? — не отвечая на вопрос, набросилась на внучку бабушка. — Веки синие, губы красные, кожа желтая. Страх смотреть!

— Мама, сейчас это модно, — попыталась остановить старушку Фиса. — Нынешней осенью макияж делают избыточно ярким.

— Где Надежда Васильевна? — повторила Ксения, никак не реагируя на слова Эммы Геннадиевны.

— Дорогая, мне тяжело сообщать тебе малоприятную новость, — произнесла Елизавета. — Твоя бывшая няня серьезно заболела, ночью у нее случился удар, сейчас она в реанимации. Не переживай, за ней прекрасно ухаживают.

Ксения всхлипнула и, резко развернувшись, убежала вон.

Эмма Геннадиевна неодобрительно покачала головой:

— Девочка совершенно не умеет себя вести.

Елизавета Матвеевна поднялась.

— Мама, ты же знаешь, как Ксюша привязана к своей няне.

— Все равно нужно учиться сдерживать эмоции, — не сдалась старушка. — Ксения обязана помнить, что она княжна, потомок великого рода Винивитиновых‑Бельских, а не ребенок без роду и племени. Распущенность чувств — это так не аристократично. Спасибо, мне расхотелось есть. Папочка, пошли. Рич, быстро.

Гордо вскинув голову, Эмма Геннадиевна выплыла из столовой. Матвей Ильич, жуя на ходу кусок хлеба, последовал за женой, за ним весело поскакал пудель в бархатной курточке голубого цвета. Елизавета Матвеевна подождала, пока отец с матерью скроются в коридоре, и тоже удалилась.

— У меня голова заболела, — объявила Фиса и одернула кофту, сидевшую на ней в облипку. — Родион! Ау!

Парень с отсутствующим видом смотрел в окно.

— Эй, племянник, выйди из анабиоза, — приказала она, — хоть раз в жизни изобрази интерес к делам семьи.

Юноша горько вздохнул:

— Чего я опять не так сделал?

— Все! — фыркнула Анфиса, вскакивая. — Мы все нервничаем, переживаем, а ты, как варан на солнце, сидишь и молчишь. Это вызывает удивление.

Родион отодвинул тарелку.

— Тетя Фиса, ты бы еще сильнее удивилась, увидев в столовой за завтраком говорящего варана.

— Мне от души жаль твою будущую жену. Несчастная, ее ждет ужасная судьба. Выйти замуж за рептилию! Незавидная доля. Не смей чавкать! — взвилась Анфиса.

— Я давно все съел и ложку отложил, — изумился ее словам Родион.

Анфиса нахмурилась, но ничего не сказала. Затем так же молча ушла. Парень посмотрел на меня:

— Чего она разозлилась?

Я отошел от буфета:

— Ваша тетушка нервничает, простите ее. Если я вам не нужен, разрешите выйти?

— Ага, — пробормотал Родион, — я уже все съел. Каша совсем невкусная. Надежда Васильевна ее лучше варила. А у этой новенькой гадость получилась. Будь Бог женщиной, заповедей оказалось бы намного больше: не храпи, не сопи, не чавкай, не кури, не спорь, не молчи, не говори, улыбайся, не ржи во весь рот… Почему женщины такие странные? Ну стрессует она. А зачем ко мне‑то цепляться?

Глава 14

Светлана Андреевна встретила меня в коридоре у кухни:

— Хорошо, что вы понятливый. Сообразили, что я вас вызвать хотела, но не знала, как это сделать. Проблема возникла.

— И почему‑то меня это не удивляет… — пробормотал я. — Что на сей раз?

Светлана Андреевна понизила голос:

— Сварила кашу, отдала вам для подачи на стол, вернулась, а тут…

Домработница распахнула дверь, и я увидел сидящую на стуле пожилую бомжиху с подбитым глазом.

— Вошла через служебный вход, уселась и уходить не собирается, — по‑детски обиженно пожаловалась новая прислуга. — Я пыталась ее выгнать, она кричит: «Здесь моя мамочка живет, позовите ее!»

— Сейчас разберусь, — пообещал я. — Думаю, вам надо встать снаружи у двери и не пускать сюда никого из членов семьи. Хватит с них неприятностей. Если кто из Винивитиновых решит заглянуть на кухню… скажите… э… э…

— Мышь я там увидела и вас позвала, чтобы ее выгнали, — улыбнулась Светлана. — Все бабы грызунов боятся, так что ни одна сюда не сунется.

— Отличная идея, — одобрил я повариху, не став ей напоминать, что вообще‑то в особняке живут, кроме «баб», и представители сильного пола. Затем подошел к бездомной и осторожно тронул ее за плечо. — Вам плохо?

Незнакомка резко выпрямилась и открыла глаза:

— Где моя мама? Я в гости к ней пришла.

— Думаю, вы ошиблись адресом, — мягко сказал я. — Здесь нету вашей матушки.

— Нет, она тут, — пробормотала маргиналка, — вон ее передник.

Я посмотрел на фартук, висевший на крючке, и вздрогнул:

— Как зовут вашу мать?

— Надежда Васильевна, — прохрипела бомжиха.

— Сколько же вам лет? — вырвался у меня вопрос, который большинство дам считает бестактным.

Тетка почесала давно не мытую голову.

— Забыла. Деньги нужны, хотела у мамочки одолжить, с получки отдам. Она любимую доченьку выручит.

Я не знал, что сказать незнакомке. Сообщить ей о смерти Надежды Васильевны? Или озвучить версию про инсульт?

— Кошелек у меня в магазине сперли, — продолжала тем временем незваная гостья, — ни копеечки не осталось. Мама добрая, даст мне немного. Мы с ней поругались, но она своих внуков в беде не оставит. Двое малышей дома плачут, кушать хотят. Иосенька и Катенька. В холодильнике пусто, и свет в квартире отключили.

— Не боюсь я мышей! — зазвенел из коридора голос Ксении. — Отойди от двери.

— Иван Павлович грызуна поймает, и вы войдете, — возразила Светлана Андреевна.

— Мне сейчас надо! — перешла в верхний регистр будущая жена короля алкоголя.

— Говорю же, нельзя туда! — воскликнула домработница.

— Офигела? — заорала Ксения. — Двух часов в доме не проработала и распоряжаешься? Да ты знаешь, кто я? Невеста самого Игоря Анатольевича Пятакова! Отвали, иначе хуже будет!

Дверь резко распахнулась и ударилась о стену. В кухню влетела Ксения, смахивающая на африканского воина, который решил боевой раскраской лица напугать насмерть всех крокодилов в округе.

— Немедленно уволь ее, — топнула ногой злая до крайности Ксюша. — А это еще кто? Фу, ну и вонь.

Бомжиха вскочила и ринулась к девушке:

— Доченька! Обними меня скорей!

Ксения начала отпихивать бабу локтями, но той удалось обхватить ее и запечатлеть на щеке поцелуй. Младшая Винивитинова завизжала. Я попытался оттащить бомжиху, но потерпел неудачу, она оказалась на удивление сильной и по‑обезьяньи цепкой.

— Помогите, она меня СПИДом заразит! — верещала Ксения.

— А ну прекратите немедленно! — завопила уже Анфиса, материализуясь на кухне. — Что за бардак? Майя, ты какого черта здесь делаешь? Пошла вон! Ах ты дрянь подзаборная…

Я не успел моргнуть, как Фиса схватила короткую толстую палку, лежащую на столике у плиты (простите, я совсем не разбираюсь в кухонной утвари, не могу точно сказать, что это такое), и начала ею дубасить неопрятную гостью по спине. Та отпустила Ксюшу и попыталась дать сдачи Анфисе. Но сестра Елизаветы ловко скрутила бомжиху и крикнула:

— Ваня, помоги запереть эту рвань в чулане!

Я опомнился и кинулся к Фисе, одетой сейчас в полупрозрачное мини‑платье. Вдвоем мы затолкали плюющуюся и матерящуюся особу в тесную каморку. Я задвинул снаружи засов, перевел дух и спросил:

— Кто она такая?

Фиса подошла к мойке и, включив воду, стала мыть руки, одновременно поясняя:

— Личное и постоянно действующее несчастье Надежды Васильевны. Ее родная дочурка Майя Константиновна Лапина.

Я на мгновение забыл, что играю роль чинного дворецкого.

— Кто?!

Анфиса села на стул, вытащила из волос заколку, потрясла роскошной гривой, потом снова собрала ее в хвост и начала рассказ:

— …У Надежды Васильевны двое детей, Майя и Лида. Муж домработницы рано умер, она одна дочерей поднимала. Семен Кириллович всегда был излишне добр с прислугой, а Лиза много раз еще при жизни Кирилла Алексеевича его упрекала:

— Не стоит приветливо беседовать с горничными, садовниками, называть их по именам и спрашивать, как поживают дети лакеев. Такое поведение развращает дворню, быдло не понимает интеллигентного обращения, начинает лентяйничать, клянчить.

— Дорогая, отец с детства внушал мне: «Сеня, вежливее всего надо разговаривать с дворником. Наорать позволительно лишь на ровню себе по происхождению и материальному достатку», — отвечал Семен.

Но в отношениях с Надеждой Васильевной и сама Елизавета Матвеевна никогда не демонстрировала снобизма.

Во времена Кирилла Алексеевича в доме работало более тридцати человек челяди, но Пирогова всегда была на особом счету. Лидия, ее старшая дочь, не доставляла матери забот — отлично училась, получила золотую медаль, поступила в медицинский институт. А младшая Майя любила только веселиться. Она получила аттестат с одними тройками, которые ей поставили исключительно потому, что учителя хотели побыстрее избавиться от проблемной ученицы, и не пожелала освоить хоть какую‑нибудь профессию. Надежда Васильевна со скандалом заставила беспутную дочурку работать — пристроила ее в дом Винивитиновых горничной. Анфиса впервые увидела ее на свадьбе Лизы и Семена — худенькая, очень хорошенькая девушка обносила гостей вином, споткнулась и пролила бокал на белое платье невесты. Лиза заплакала, присутствующие ахнули. Словно назло, вино было красным, и пятно выглядело как кровь. Очень неприятное, зловещее зрелище. Елизавета убежала переодеваться в наряд, который собиралась надеть после ужина на танцы. Майю быстро убрали из зала, дальше свадьба покатилась без сучка без задоринки, но большинство присутствующих посчитали происшествие дурным предзнаменованием, а молодая жена очень расстроилась.

Майя больше у Винивитиновых не появлялась — после того случая ее рассчитали. Но Фиса знала, что девица почти сразу после увольнения выскочила замуж, родила дочь Катю, так же скоропалительно развелась, а спустя год произвела на свет невесть от кого мальчика. Потом Майя расписалась с каким‑то мужиком, тот оказался алкоголиком. Жена не хотела, чтобы супруг пил в подворотнях с приятелями, боялась, как бы ее сокровище не убили по пьянке, и стала накрывать стол дома. Сама тоже выпивала вместе с мужем и довольно быстро попала в зависимость от водки.

О своей жизни Надежда Васильевна помалкивала, но один раз ее прорвало, а Анфиса случайно оказалась рядом. Домработница в истерике все выложила свояченице Семена.

Оказывается, когда ее внук Иосиф и внучка Катя были еще маленькими, Надежда Васильевна упала в ноги к Кириллу Алексеевичу и попросила его:

— Христа ради, помогите квартиру разменять. У нас с дочерью двушка. Ей нужна комната в коммуналке, желательно подальше, лучше за сто первым километром, а мне с внуками — однушка.

— За что ты родного ребенка наказать решила? — удивился хозяин.

Домработница заплакала:

— Майка пьет с утра до ночи, водит мужиков, в доме вонь, крик, скандалы, нет покоя ни мне, ни малышам. Деньги ворует. Куда ни спрячь рубли, везде найдет и на водку обменяет. Не первый год в аду живем.

— Чего раньше не пришла? — укорил прислугу барин, а потом поехал в мэрию.

Кирилл Алексеевич имел обширные связи, выбил Майе однушку гостиничного типа в Капотне. Надежда осталась в своей квартире. Более того! Винивитинов‑Бельский был человеком жалостливым и очень любил детей. Поэтому он велел Наде: «Приводи внуков с собой на работу. Ксении с Родионом веселей будет». А потом стал считать Катю и Иосифа кем‑то вроде племянников.

Ребята быстро подружились. Верховодила в компании Ксюша, остальные ей охотно подчинялись. Они общались вплоть до того момента, как Ксения уехала в Канаду, только тогда спаянный коллектив развалился. Родя поступил на мехмат, Иосиф уехал во Владивосток, учится на капитана дальнего плавания. Катюша, удивив всех, оказалась на студенческой скамье в Питере, в вузе, который готовит артистов. Подробностей о жизни повзрослевших внуков Надежды Васильевны Анфиса не знала, помнила их школьниками, ведь, став студентами, дети Лапиной в усадьбе не показывались.

А вот Майя иногда прикатывала. Непутевая дочь проходила на кухню и клянчила у матери деньги на дозу. Она перестала пить, но очередной сожитель подсадил ее на иглу. Чтобы Майю, не дай бог, не увидели хозяева, мать совала ей рубли и выгоняла вон. Елизавета Матвеевна не знала о визитах Майи, а Анфиса один раз застала дурно пахнущую тетку на кухне, пристала к Надежде с вопросами и узнала правду.

— Наверное, нужно отвезти Лапину домой. Не может же она сидеть все время в чулане, — вздохнул я.

Фиса встала:

— Пойду пороюсь в комнате домработницы. У Надежды Васильевны была телефонная книга, там должен быть телефон Лиды. Позвоню ей. Она совершенно не похожа на младшую сестру, работает педиатром, прекрасный специалист, кандидат наук. Хорошо, что Лиза сегодня без остановки экскурсии водит, у нее шесть групп, одна за другой. А ты тут Майку покарауль. Вдруг она начнет дверь высаживать.

— Не сдвинусь с места, — торжественно пообещал я.

Анфиса ушла, но вскоре вернулась со словами:

— Лида уже едет, но попросила доставить Майю к метро. Машина у нее сломалась, а автобуса долго ждать. Ваня, ты можешь подвезти наркоманку к станции? У входа в подземку стоит киоск с книгами, мы договорились там встретиться.

— Вдруг я не узнаю Лидию? — попытался я увильнуть от оказанной мне чести.

— Она сама подойдет, — пресекла мне путь к отступлению Анфиса. — Дам тебе ее мобильный номер, позвонишь, если не найдете друг друга. Я сказала Лиде, что сопровождать Майю будет самый красивый на свете мужчина. Как увидит высокого и статного принца, пусть сразу подходит. Ваня, тебе кто‑нибудь говорил, как ты хорош собой?

— Няня, — улыбнувшись, кивнул я. — Она приводила меня домой и объявляла моим родителям: «Все дети во дворе уроды, Ваня на их фоне царь». Отец же всегда шутил, добавляя: «А в государстве слепых и кривых — король».

Анфиса хихикнула, взяла меня за руку и прошептала:

— Два красивых человека, то есть мы с тобой, — прекрасная пара. Приходи вечерком в мою спальню, выпьем по рюмочке шерри, поболтаем о разном.

И тут как раз Майя начала колотить в дверь.

— Вот пакостница, — скривилась Фиса. — Можешь подогнать свою машину вплотную к черному ходу? Не следует наркоманку по парку к парковке тащить, еще наткнетесь на Елизавету. Сестра разнервничается, а ей и так досталось. Жду тебя вечером, около полуночи. О’кей?

Я пробормотал нечто маловразумительное и распахнул дверь чулана.

Глава 15

Лидия оказалась маленькой, хрупкой женщиной предпенсионного возраста, издали смахивающей на девочку‑подростка.

— Позвонила вам по телефону 8 (915) 386‑99‑82, а там автоответчик включается, — с места в карьер начала она, — да такой странный, там несколько женских голосов записано. Я сначала подумала, что не туда попала, но они же говорят: «Иван Павлович сейчас подойти не может». Ваш номер 8 (915) 386‑99‑82, ведь так?

— Да, — улыбнулся я, — у меня есть три хорошие знакомые, они подарили мне на день рождения новый мобильный и в качестве шутки записали себя на автоответчик[4]. Они попросили потом стереть запись, но я ее пока оставил. По‑моему, получилось неплохо.

— Ааа, — протянула Лидия, — теперь понятно. — Огромное вам спасибо! Я не стала бы никого затруднять, но дочка сегодня на дежурстве, Лера моя врачом в больнице работает, а Мите, ее сыну, семь лет, одного не оставить. Мальчик шкодливый, ему в голову лезут разные идеи. Представляете, недавно пришел из школы, привел двух одноклассников. Увидела компашка, что в квартире нет никого, и решила нашу собаку вымыть. Вернее, сначала они с ней погуляли, по всем лужам бедного Мартина протащили, — и захотели шпица освежить. Пес‑то у нас белоснежный. Запихнули его в ванну, пару раз намылили, кондиционером намазали, расстарались изо всех сил. Одного не учли — шампунь там стоял необычный, им моя старшая внучка свои роскошные пепельные волосы только что в зеленый цвет покрасила. Я когда ее с такой шевелюрой увидела, чуть в обморок не упала, а Лена смеется: «Ты ничего не понимаешь, бабуля, это модно». Есть смысл спорить с девочкой‑подростком? Так вот, прихожу я домой, а во всей квартире полы надраены. У меня сразу сердце екнуло, ох, думаю, не к добру это. Ведь уже знаю: если Димка мусор вынес, значит, у него замечание в дневнике. А тут сто пятьдесят квадратных метров чистого паркета. Что он натворил? Директора школы задушил? И вдруг вижу абсолютно зеленого Мартина! Ой, разговорилась я, извините. Зять шутит, что я мастер спорта по болтовне. А где Майя?

— В машине сидит, — объяснил я. — Лидия Константиновна, у меня для вас плохая новость.

Она попятилась:

— Что‑то с мамой, да?

Я решил ни в коем случае не рассказывать, что бывшая домработница пугала обитателей усадьбы, расхаживая в костюме пса‑призрака.

— Сегодня ночью у Надежды Васильевны случился инсульт, она упала и ударилась головой о железные прутья решетки, которые огораживают печь в ее комнате. Мы ничем не могли ей помочь.

— Понимаю, — прошептала Лидия. — Мама всегда хотела так умереть — сразу, в одночасье. В последнее время часто мне говорила: «Лишь бы уйти на тот свет до того, как слягу, не желаю стать вам всем обузой». Хорошо, что так случилось.

— Хорошо? — изумился я.

Лидия обхватила себя руками и затряслась:

— Ну теперь можно об этом рассказать. Мама запретила об ее проблеме распространяться. Полгода назад у нее диагностировали тяжелое заболевание. Жить ей оставалось примерно год, и, что ужасно, этот недуг вызывает почти мгновенный паралич. Сегодня ты на ногах, а завтра слег и недвижим. Мама знала, что ее ждет. Наверное, Господь услышал ее молитвы и послал быструю смерть.

— Позвоните господину Аносову, я уже отправил вам эсэмэску с его номером, — сказал я. — Юрий объяснит, где сейчас тело вашей матушки. Поверьте, оно покоится в достойных условиях. Извините, я не знал о болезни Надежды Васильевны. Видел, что у нее слегка подрагивают пальцы, но не придал тремору значения.

— Никто, кроме меня, и не знал, — устало произнесла Лидия. — Мама очень сильный человек. Была. Она столько пережила! Столько крови у нее Майя выпила! Сестра еще в школе начала безобразничать, учиться не хотела. Мамочка ее устроила горничной к Кириллу Алексеевичу. Дом богатый, хозяин щедрый, работай, иди на вечернее отделение института, получай профессию. Так нет, Майя забеременела от Семена… Ой!

Дочь Надежды Васильевны зажала рот рукой.

— Погодите‑ка, муж Елизаветы Матвеевны — отец Кати? — оторопел я. — Семен Кириллович изменил жене с горничной?

Собеседница покраснела:

— Давайте забудем, что я сейчас сказала. И вообще, нам с Майей давно пора.

— Далеко вам ехать? — поинтересовался я.

Лидия поправила висящую через плечо сумку.

— Квартира Майи в Капотне, а я живу в Марьино.

Я открыл дверцу машины:

— Смотрите, ваша сестра крепко спит. Давайте поступим так: сначала отвезем Майю, вы уложите ее в кровать, потом я доставлю вас домой.

— Нет‑нет, это неудобно! — засопротивлялась Лидия.

Я спокойно продолжил:

— В метро с наркоманкой вас не пустят, от нее плохо пахнет, она грязно одета и не сможет самостоятельно идти. В такси тоже вряд ли вас посадят. Как вы поступите? Пойдете пешком? Когда ваш внук из школы придет?

Лидия взглянула на часы.

— Через два с половиной часа. У Мити сегодня куча уроков и дополнительные занятия. Совсем детей не берегут. В Минобразования начисто забыли о санитарных нормах. А ведь маленькому ребенку нельзя долго сидеть за партой. Вот почему современные дети насквозь больные. Вместо подвижных игр на воздухе проводят время у компьютеров.

Я захлопнул заднюю и распахнул переднюю дверцу:

— Садитесь и поехали. Постараюсь, чтобы вы успели вернуться домой до прихода мальчика. А в качестве платы за проезд вы мне расскажете про Семена и Майю. Я намерен работать у Винивитиновых не один год, нужно знать историю семьи, чтобы не попасть впросак.

Лидия явно хотела возразить, но я демонстративно сел за руль, она потопталась пару секунд на улице, потом устроилась на сиденье около меня.

— Ладно, слушайте. Мама умерла, а на остальных мне плевать, незачем хранить их гаденькие тайны.

Я завел мотор и порулил по проспекту, радуясь пробкам. Пока доберемся до Капотни, дочь Надежды Васильевны успеет изложить события прошлого в деталях. Главное, не перебивать ее, слушать молча.

* * *

…В юности, до того как подружиться с бутылкой, Майя была очень хорошенькой. А еще девушка отличалась большой хитростью. Очутившись в богатом шумном поместье Винивитиновых, горничная решила: она должна навсегда остаться здесь. Но не на правах прислуги. Майя хотела стать хозяйкой большого дома и парка, а для этого нужно женить на себе Семена. Маленькая деталь: единственный сын и полноправный наследник Кирилла Алексеевича был к тому времени помолвлен с Елизаветой, свадьбу собрались сыграть в августе. Майя попала в особняк в конце мая и, понимая, что времени у нее нет, сразу начала действовать. В середине июня Кирилл Алексеевич, которому очень нравилась будущая невестка, выбранная им сыну, повез Лизу в Лондон покупать подвенечное платье. Семен же остался в Москве. Всем известно, что жених ни в коем случае не должен видеть до свадьбы наряд невесты, это очень плохая примета.

Лето, жара, отсутствие старшего барина — обстоятельства здорово помогли Майе. Через день после отлета Лизы около восьми вечера она вошла в кабинет Семена с подносом и прочирикала:

— Решила вам принести домашний лимонад. Мой рабочий день закончен, скоро уеду домой, вот и подумала: вдруг холодненького попить захотите, а подать‑то некому. Извините, я форму сняла, в своем к вам зашла.

— Спасибо, очень благодарен, — кивнул Семен, — поставьте у кресла.

Но Майя, сделав вид, будто не слышит его слов, опустила поднос на письменный стол и наклонилась. Семен заглянул в глубокий вырез кофты… Наверное, не надо объяснять, что случилось потом.

Две недели, пока Елизаветы и Кирилла Алексеевича не было в Москве, Майя ровно в восемь вместе с остальной прислугой уходила домой. Семен объявил всем работникам, что никому в усадьбе ночевать не надо, он хочет отдохнуть в одиночестве. Но без компании он оставался меньше часа. Майя доезжала на автобусе до метро, прощалась с коллегами, делала вид, что торопится на маршрутку, а сама отправлялась назад.

Семен беспечно не пользовался презервативами, а Майя очень надеялась забеременеть, и ей это удалось почти с первого раза.

Когда Кирилл Алексеевич и счастливая Лиза, купившая себе роскошное платье, вернулись в Москву, отношения Майи и Семена прекратились так же внезапно, как и начались. Правда, юная горничная хотела продолжить роман и через пару дней после приезда хозяина тайком осталась в доме и пришла к Сене ночью. Он не стал прогонять любовницу, но ближе к утру сказал ей:

— Если отец узнает о нашей связи, будет скандал. Давай больше не рисковать. Нам было хорошо вместе, но у меня скоро свадьба.

— Ладно, — неконфликтно согласилась Майя. А про себя подумала: «Конечно, ты распишешься, но не с Лизкой, а со мной».

В конце июля хитрюга убедилась, что ее план удался на все сто, и сказала Семену:

— Я жду ребенка. Как честный человек ты обязан на мне жениться.

Вам ее поведение кажется наивным? Сделайте скидку на то, что Майе едва стукнуло восемнадцать и она обожала романтические фильмы. Дочь Надежды Васильевны ожидала, что любовник поступит именно так, как демонстрировалось на экране: заплачет от счастья, встанет на колени, тут же откажется от свадьбы с Елизаветой и в середине августа поведет в загс ее, Майечку. Но Семен отреагировал иначе. Первым делом он спросил:

— Ты уверена? — Затем заявил: — Только не поднимай шума, я тебе дам денег на аборт.

— Никогда не убью нашего малыша, — заявила Майя. — Кирилл Алексеевич каждый день твердит: «Нам нужен наследник, фамилия Винивитиновых‑Бельских не должна прерваться». Я молодая, точно рожу сына, а сможет ли забеременеть Лизка, еще вопрос. Она плохо выглядит, ей уже не двадцать, вдруг не подарит дитя?

— Моя невеста на третьем месяце, — признался Сеня. — Наш брак событие решенное, отец благословение дал. Сделай аборт, тебе же лучше будет.

— Никогда! — затопала ногами Майя. — Хозяйкой усадьбы должна стать я, а не крыса Лизка. Еще посмотрим, чья возьмет!

Увидев решительный настрой горничной, Семен должен был незамедлительно бежать к отцу и просить его разрулить проблему. Но он представил, как разозлится папенька, какие слова тот скажет ему, и спрятал голову в песок. Майя же, поскандалив, стала вести себя тихо. К Сене она не приставала, работала молча, и тот успокоился, решив, что, наверное, девушка осознала собственную глупость и сбегала к врачу.

В день свадьбы, когда ждали представителей загса (Кирилл Алексеевич в обход всех правил договорился о домашней регистрации брака), Майя разносила гостям вино. Семен видел, как, проходя мимо Елизаветы, она выплеснула на ее белое платье бокал бордо. Горничная, конечно, принялась извиняться, и присутствующие решили, что косорукая прислуга случайно испортила праздник. Но Сеня прекрасно понимал: дочь экономки нарочно облила его невесту. Лиза, увидев изуродованный наряд, заплакала, побежала переодеваться, гости зашептались о плохой примете, а жених незаметно выскользнул из зала, нашел Майю и зашипел:

— С ума сошла?

— Нет, дорогой, просто борюсь за свое счастье, — заявила горничная. — Когда Елизавета вернется в голубом платье, я переоденусь, пусть и в не шикарный, но белый наряд. Выйду и громко заявлю всем о своей беременности. Лизка тебя проклянет и бросит, а я займу ее место. Сегодня нас поженят.

Вот тут Семен перепугался и бросился к отцу.

Старший Винивитинов сумел убедить дочь Надежды Васильевны не затевать скандал. Потом Майя сказала сестре:

— Мне пообещали, если не стану поднимать бучу, давать много денег и воспитывать моего малыша в усадьбе.

— Елизавета никогда на это не согласится, — хмыкнула Лида, — ей не понравится, что ребенок любовницы мужа по дому ходит.

— Лизке правду не расскажут, — протянула Майя. — О том, кто его отец, знают лишь Кирилл Алексеевич и Сеня. Старик мне хорошую работу нашел: в дорогом ресторане официанткой, а туда зажиточные люди ходят, дают хорошие чаевые. Среди них неженатые попадаются, я замуж скоро выйду. Назло Сеньке найду богача, да еще красавца.

— На последнее не стоит рассчитывать, — охладила ее пыл Лида, пораженная глупостью Майи.

— Ты ничего не понимаешь! — отмахнулась та. — У меня все получается, как в кино про маркизу Бейль. Видела фильм?

— Нет, — пробормотала старшая сестра.

— Неужели? — удивилась Майя. — Его во всех кинотеатрах показывали. Ой, совсем забыла, ты же у нас синий чулок, искусством не интересуешься. Маркиза забеременела от сына короля, но ей не позволили выйти за него, посадили в Бастилию, забрали новорожденного сына. Бейль сбежала, служила в трактире, а туда приехал молодой красивый богатый граф. Он влюбился в нее и женился, а потом привел в Лувр на бал. И вот тогда открылась правда про маркизу. Граф обозлился на короля, убил его, сам сел на трон, усыновил мальчика, которого у Бейль отняли, и все они жили очень долго и счастливо. У меня так же получится. Неужели не видишь сходства между мной и маркизой?

У Лиды не нашлось слов, чтобы достойно оценить сюжет фильма и ответить сестре. А та, считавшая себя неземной красавицей, перед чарами которой не устоит ни один мужчина, продолжала строить радужные планы один ярче другого. В мечтах она видела себя владелицей роскошного дома, шикарной машины. Реальность оказалась иной.

Майя родила дочь, которую назвала Катей. И, сдав малышку в ясли, почти сразу выскочила на работу в тот ресторан, куда ее устроил Кирилл Алексеевич, — так боялась упустить шанс подцепить богатого жениха. Буквально через пару месяцев ей показалось, что она нашла такого. Владимир, постоянный клиент заведения, заказывал самые изысканные блюда, ездил на хорошей машине, оставлял щедрые чаевые, сверкал дорогими часами, носил модную одежду, в разговоре упоминал друзей, чьи фамилии постоянно мелькали в прессе, и от него головокружительно пахло дорогим парфюмом. Майя принялась отчаянно кокетничать с ним, пригласила его к себе в гости, быстро забеременела, родила мальчика Иосифа… А когда ребенку исполнился месяц, узнала правду.

Оказалось, ее принц служит шофером у нового русского, своего автомобиля у него нет, в ресторан он приезжал на хозяйской иномарке, шмотки водителю сбрасывает с барского плеча шеф, часы — подделка, квартиры в Москве у отца Иосифа нет, сам он из Смоленска, где проживает его пожилая мать. А деньги, чтобы оплачивать ужин в пафосном ресторане, «рыцарь», особо не мучаясь, брал из тех средств, что босс давал на бензин и мойку машины. Какое‑то время махинатору удавалось держаться на плаву, но потом работодатель заметил неладное и с позором выпер парня на улицу.

Майя рассвирепела и тоже выставила обманщика. Дальнейшая судьба Лапиной — неостановимое падение вниз. Ей‑таки удалось официально выйти замуж, но супруг оказался пьяницей, и Майя сама припала к бутылке…

У Надежды Васильевны в конце концов лопнуло терпение, она пожаловалась старшему Винивитинову, Кирилл Алексеевич выбил для матери своей внучки крохотную однушку в Капотне. Надежда Васильевна оставила у себя Катю с Иосифом и вздохнула свободно.

Кирилл Алексеевич привечал Катюшу, к Иосифу тоже хорошо относился. Брат с сестрой постоянно бывали в усадьбе, считали огромный особняк своим вторым домом. Семену нравилась незаконнорожденная дочь, которая оказалась куда более милой по характеру, чем Ксения. Катя вела себя тихо, любила читать, а потом обсуждать с Семеном Кирилловичем книгу, занималась в музыкальной школе, недурно играла на рояле, прекрасно пела, рисовала, всегда была почтительна со старшими и училась на одни пятерки. А еще дочь Майи уродилась крайне брезгливой, за что ее всегда хвалили взрослые, говоря другим детям:

— Берите пример с Катюши, она никогда не просит откусить от чужого яблока, не доедает ни за кем конфету, не надевает чужую одежду, тщательно моет руки. У Кати всегда есть в кармане носовые платочки.

А вот Ксения напоминала торнадо, ухитрялась одновременно находиться в трех местах. О том, в какой комнате особняка пребывает девочка, легко узнавали по доносившемуся оттуда шуму. Ксюша не ходила, а бегала, постоянно задевая расставленные по всему особняку напольные вазы. Но, несмотря на бьющую через край энергию, дочь Елизаветы хорошо училась. А вот с музыкальной школой у нее не сложилось — начисто отсутствовал слух. И книги читать Ксения не любила, ей был больше по душе спорт.

Кирилл Алексеевич лишь вздыхал, глядя на излишне активную внучку. Похоже, он, как и Семен, больше симпатизировал задумчивой Кате.

Ксюша обожала дедушку и папу, забегала к ним в кабинеты и, разбивая по ходу статуэтки, кричала:

— Я тебя так люблю!

А затем уносилась прочь.

С матерью же у девочки контакта не было. Лиза, пытаясь обуздать буйный темперамент чада, постоянно ругала дочь, поэтому та старалась лишний раз не попадаться слишком строгой родительнице на глаза. Но если Елизавете удавалось поймать малышку, та покорно выслушивала нотацию. Ксюша не была ни хамкой, ни хулиганкой, просто в ней ключом била энергия.

Чем старше становилась Катя, тем больше удивлялась Лидия. Ну неужели никто в усадьбе не замечает, что внучка Надежды Васильевны и Ксения кажутся близнецами?

В начале последнего школьного года Ксюша неожиданно покрасила свои светлые волосы в темно‑каштановый цвет, купила себе цветные линзы, начала посещать солярий, сделала экстремальную стрижку, стала носить вместо платьев и туфелек на каблуках джинсы, растянутые пуловеры да грубые ботинки на толстой подошве.

Но главное — у нее испортился характер. Из приветливой, хорошо воспитанной девочки, пусть и излишне энергичной, она превратилась в своенравного, хамоватого подростка. Ксюша перестала прибегать к отцу и деду с признаниями в любви, стала грубить им и огрызаться на мать. Когда взрослые наказывали безобразницу, та смеялась им в лицо. Точно так же Ксения вела себя и в школе, пятерки в дневнике сменились двойками.

Но даже после резкой смены имиджа младшей Винивитиновой внимательный взгляд мог заметить сходство между девочками. Иногда они обе одновременно поворачивали голову, чуть вздергивал подбородок, прищуривались, а потом быстрым движением откидывали со лба волосы. Родство Кати и Ксюши высвечивалось так явно, что Надежде Васильевне в такие моменты делалось страшно, и она говорила старшей дочери: «Надо как‑то их разъединить. Но как? Кирилл Алексеевич очень Катюшу любит». Проблема разрешилась сама по себе. Старик Винивитинов умер, Ксения уехала в Канаду, некогда дружная компания ребят развалилась. Родион поступил на мехмат, Катерина прошла конкурс в театральное училище в Питере — у нее обнаружился талант.

Почему она не осталась в Москве? Лидия задала этот вопрос племяннице и услышала в ответ:

— Есть гениальный режиссер Егор Томкин, он питерец, покидать город на Неве не собирается, ведет там курс в вузе, я мечтаю учиться у него. В столице таких преподавателей нет.

Глава 16

Лидия замолчала.

— Интересная история, — пробормотал я. — Значит, никто, кроме вас и Надежды Васильевны, не знал об истинном происхождении Кати?

— Еще, естественно, Майя. Ну и, конечно, Семен с Кириллом Алексеевичем, — уточнила собеседница. — Сейчас людей, владеющих этой тайной, осталось двое. Плюс теперь вы.

— А Катя в курсе, кто ее отец? — полюбопытствовал я.

— Правду ей не открыли. Зачем девочке лишние переживания?

— Катя ведь может претендовать на наследство, — подсказал я.

— Нет, — грустно возразила Лидия. — По документам она дочь Алексея, официального мужа моей сестры. И вот что удивительно, Майя пила без продыху, спала со всеми подряд, подсела на уколы, а дети у нее получились хорошие. У одной моей знакомой, положительной во всех отношениях женщины, появился на свет ужасный ребенок. Вы представить не можете, как ответственно она отнеслась к зачатию, сама не курит, не пьет, заставила мужа бросить сигареты, оба супруга прошли медицинское обследование, во время беременности будущая мать питалась, как велел диетолог, соблюдала режим. И что? Сын — вор и мерзавец. А Майя же черт‑те что творила, а посмотрите на Катю с Иосифом. У меня, как у врача, резко поколебалась вера в здоровый образ жизни и правильное воспитание. Нет уж, генетику не переплюнешь. Не в мамашу детки удались, а в каких‑то предков.

Я повернул направо и очутился в пробке.

— Обучение за рубежом стоит немалых денег. Винивитиновы, до того как Игорь Анатольевич сделал предложение Ксении, испытывали материальные трудности. Нет, они не голодали, но все вырученные от экскурсантов средства уходили на ремонт особняка, у которого постоянно течет крыша, и на коммунальные расходы. Для личных нужд у семьи оставалось не так уж много. И вдруг отправили дочь за океан. Откуда накопления? — задал я вопрос, желая проверить полученную ранее информацию.

Лидия пожала плечами:

— Мама говорила, что в выпускном классе Ксюша поехала с группой одноклассников в Канаду, а там сдружилась с дочерью местного олигарха, он вроде все оплачивает.

— Но зачем отправлять проблемного ребенка так далеко от себя? — не переставал я удивляться. — На мой взгляд, подростка‑безобразника следует держать на виду, чтобы присматривать за ним. И если я правильно понял, Семен Кириллович был гордым человеком. Почему он согласился принять помощь от незнакомого богатого канадца?

— Ох, Иван Павлович, сразу понятно, что у вас нет детей, — вздохнула Лидия. — Да хоть ты стоглазый цербер, никогда не уследишь за тинейджером. Не станешь же чадушко на цепи водить, найдется момент, когда отвернешься, а он безобразие сотворит. Вспомните себя в шестнадцать‑семнадцать лет — в голове одна глупость.

Я начал медленно перестраиваться в правый ряд.

Каким был я в выпускном классе? Малоразговорчивым, застенчивым, сидел по вечерам дома, читал книги, которые брал в огромной библиотеке отца‑писателя[5]. Сын‑тихоня раздражал Николетту, маменька‑то обожала гостей и выговаривала мне:

— Как не стыдно прятаться? Немедленно брось чушь, которую держишь в руках, и ступай в гостиную. Улыбайся. Посмотри на других ребят. Они не буки.

Я покорно откладывал том Жюль Верна (Майн Рида, Брет Гарта, Джека Лондона, Мопассана, Фейхтвангера, Голсуорси), надевал костюм, повязывал галстук и, чувствуя себя самым несчастным человеком на свете, отправлялся куда было приказано, прекрасно зная, что там меня ждет. Заклятые подружки Николетты — Кока, Люка, Зюка, Микки и прочие — начнут меня обнимать, целовать, тискать и сюсюкать:

— Вава, как ты вырос! Настоящий мужчина! Ой, смотрите, у него усы пробиваются… Ну‑ка, расскажи, у тебя есть девочка? Надо же, он покраснел! Вава, не смущайся.

Я улыбался, кивал, задыхался от резкого запаха разных дорогих, само собой разумеется, французских духов, коими дамы обливались с головы до ног, стоически терпел царапины от их бриллиантовых серег, колье, перстней и ни разу не сказал: «Николетта устраивает суарэ[6] два раза в неделю, состав гостей у нее никогда не меняется, вы видели меня во вторник. Отчего ж в пятницу вы так удивляетесь?»

Ох, как же мне хотелось ущипнуть Коку или Люку за их длинные носы! Но ведь воспитанный юноша никогда так не поступит.

Не надо думать, что Зюка, Микки и остальные обожали подростков и приходили в умиление при виде любого школьника. Нет, все дамы отдали своих детей нянькам‑гувернанткам, их общение с дочкой или сыном ограничивалось чмоканьем последних по вечерам в лоб и словами «Учись хорошо», а на летние месяцы они отправляли ребят на море. Но в светском обществе существуют незыблемые правила, и одно из них предписывает: явились в гости — надо измазать слюнями ребенка хозяев, восхититься тем, как тот вырос, задать ему парочку глупых вопросов и благополучно забыть о нем до следующего появления в этом доме. Я знал, что буду объектом внимания самое большее минут пять‑семь, дожидался, когда дамы начинали перемывать кости кому‑нибудь из отсутствующих, шел в ванную, тщательно умывался, прыскался папенькиным одеколоном, успокаивался от его запаха и опять усаживался за чтение.

Хорошо ли я учился? Скажу честно: все точные науки остались за гранью моего понимания. Слава богу, в моем классе училась девочка со странным для Москвы именем Милла (именно так, с двумя «л») и не менее удивительной фамилией Плахин. Так вот эта Милла Плахин, золотая отличница, помогала Ване Подушкину на всех контрольных. У нее была на редкость светлая голова, задачки по алгебре и геометрии она щелкала как белка орешки и всегда присылала мне решение. Благодаря Милле я получал за контрольные пятерки, чем приводил в изумление учителей, не понимающих, почему у доски Ваня тупее пня, а письменные работы у него образцово‑показательные.

Милла Плахин была моим единственным школьным другом, я ходил к ней в гости и очень переживал, когда девочка вместе с родителями переехала жить в США. Помнится, Николетта, узнав, что семейство Плахин собралось эмигрировать, категорически запретила мне общаться с их дочерью — в советские годы тот, кто хотел удрать из социалистического рая, считался предателем, врагом, а если ты приятельствуешь с таким человеком, то и сам являешься изменником Родины. Пожалуй, это был единственный случай в моей юности, когда я поступил по‑своему — поклялся Николетте, что никогда даже не поздороваюсь с Миллой, которую выгнали из школы, а сам тайком бегал к ней на свидания. Сейчас Милла живет в штате Мичиган, у нее рыжий кот Барсик и две маленькие собачки, Фифи и Перла, обе породы чихуа‑хуа. У нее все сложилось очень хорошо. Очевидно, добрым, отзывчивым людям всегда помогают ангелы.

— Любой подросток — испытание для родителей, — продолжала тем временем Лидия. — Ксения довела всех Винивитиновых до ручки. Мама говорила, что девочка каждый день закатывала скандалы. Эмма Геннадиевна и Матвей Ильич даже не пытались скрыть, как внучка им надоела. Думаю, у старших просто терпение лопнуло, вот они и обрадовались, когда появилась возможность отправить хулиганку подальше. А моя мама скучала по всем детям, хотя виду не подавала. Спустя короткий срок после того, как ребята разлетелись, она перебралась жить в усадьбу. Объяснила это так: чтобы вовремя попасть на службу, надо очень рано вставать, ехать на метро, потом на автобусе, а оставаясь в особняке, можно будет высыпаться. И у нее прибавится денег, если свою квартиру сдаст. Маме повезло, нашлась тихая семейная пара с ребенком. Жильцы вовремя платят деньги, никакого безобразия не устраивают — идеальный вариант. Все это, конечно, хорошо, но я догадалась, что переезд был задуман по иной причине — просто маме одной жить было тоскливо, — вздохнула дочь Надежды Васильевны.

— Уши вянут слушать, как ты врешь, — вдруг раздался хрип с заднего сиденья. — Аж зубы сводит.

Лидия обернулась:

— Майя, ты как себя чувствуешь?

— Хреново, — ответила младшая сестра.

— Сделай одолжение, не выражайся, — попросила Лида. — Ругательства не украшают женщину.

— А ты накажи меня! — захохотала наркоманка. — В угол поставь, маме, как в детстве, нажалуйся, пусть она меня выдерет. Гадина ты, Лидка! Всегда ею была, вечно меня тиранила. Тебе не понять, как может быть плохо человеку.

— Куда уж мне, — вздохнула сестра. — Не пью, не курю, уколами не балуюсь. Слава богу, не в курсе ощущений наркомана. Зато знаю, что случается с теми, кто…

— Ой, заткнись! — заорала Майя. — Лучше дай денег!

— Нет, — твердо произнесла старшая сестра.

— Имеешь же заначку, — заныла младшая.

— Не получишь ни копейки, — отрезала Лидия. — Сейчас приедешь домой и ляжешь спать.

— Не хочу! — завизжала Майя. — Дай денег!

— Никогда! — решительно отказала Лидия. — Скажи спасибо, что увезла тебя от Винивитиновых, они могли полицию вызвать.

— Я не к ним прикатывала, а к мамочке, — застонала наркоманка, — она мне помочь должна.

— Никто тебе ничего не должен, — разозлилась Лидия, — ты сама у себя в долгу. Бросай колоться, начинай жить по‑человечески.

— Как ты, что ли? — заржала Майя.

И услышала в ответ:

— Я не считаю себя идеальным человеком, но с меня не стыдно взять пример.

— Лучше сдохнуть, чем на тебя походить, — прозвучало с заднего сиденья. — Скукотища черная жить по‑твоему.

— Зато у тебя веселье, — буркнула Лидия.

— Это точно, — неожиданно согласилась Майя. — Эй, а куда мы едем?

— В Капотню, — уточнил я.

— Стой! Шеф, тормози! — завопила Майя. — Мне в усадьбу надо! Срочно.

Я решил больше не ввязываться в разговор с любительницей стимуляторов.

— Майя, мама умерла, — тихо сообщила Лидия.

Наркоманка громко рыгнула:

— Чего? Врешь!

— К сожалению, нет. Очень прошу, хоть раз в жизни веди себя так, чтобы семье со стыда не сгореть. Проспись, помойся, причешись, оденься прилично, в чистое, приди на кладбище как человек, не позорь покойную.

— Зубы почистить? — заржала Майя. — Шнурки погладить? На чьих похоронах мне как человеку выглядеть надо, а? И сейчас‑то я, по‑твоему, кто? Жаба?

— Мама умерла, — повторила Лидия, — я тебе только что об этом сказала. Она в гробу перевернется, если младшая дочь в непотребном виде покажется на погребении.

— Че, правда маманя в ящик сыграла? — немного сбавила тон Майя. — А почему ты мне раньше не сказала? Вчера, например?

— Мама скончалась ночью, — пояснила Лидия, — я сама час назад о несчастье услышала.

— Брешешь, — перебила ее Майя. — Ох и любит моя сестричка заливать по полной…

Я посмотрел на Лидию, по ее лицу поползли розовые пятна. Она явно с трудом справлялась с охватившим ее гневом.

Впереди вспыхнул красный свет, и я затормозил у светофора.

— Не гони пургу! — заорала Майя. — Слышала я, как ты тут балаболила, почему Ксюху в Канаду сплавили. Боишься честно сказать: драгоценная дочь Лизки убила моего сыночка любимого, Иосифа! А он бы никогда меня не бросил, рублей бы сейчас дал… Эй! Погоди! Если мамаша померла, то кому ее квартира достанется? Вон оно что — сеструха моя себе жилплощадь захапать хочет, а потом сдавать ее и жировать… Не получится! Я наследница! Продам двушку, получу бабло. Прямо сейчас и займусь, аванс у покупателя возьму. Вот свезло‑то!

Лицо Лидии стало похоже по цвету на свеклу. И нервы у нее не выдержали:

— Все! Хватит! Ты мне больше не сестра! Вон из моей жизни.

Она распахнула дверцу, выскочила на мостовую и бросилась бежать в сторону торгового центра. Сзади загудели, я увидел зеленый сигнал, автоматически отпустил тормоз и нажал на газ.

Глава 17

— Слышал? — возмутилась Майя. — Меня ругала, обзывала хамкой, а сама орет как бешеная. Шеф, знаешь, где контора, которая квартиры продает, находится?

Я не успел ответить, потому что раздался звонок мобильного — Елизавета Матвеевна разыскивала дворецкого. Хозяйка пребывала во гневе:

— Иван Павлович, вы где находитесь? Куда подевались?

— За завтраком вы велели мне отвезти букет Надежде Васильевне, — смиренно ответил я. — С моей стороны было бы странно не послушаться. Я решил на некоторое время удалиться, а потом сделать вид, что вернулся из клиники, и объявить всем о кончине домработницы. Члены семьи уже подготовлены, известие их не шокирует. Вы до вечера заняты на экскурсиях, в доме полный порядок, мастер, который кладет плитку в санузле, мною полностью проинструктирован. Заодно куплю продукты — Надежда Васильевна не успела пополнить запасы, а Светлане Андреевне лучше заняться уборкой комнат.

— Хорошая идея, действуйте по намеченному плану, — потеплевшим голосом произнесла владелица усадьбы и отсоединилась.

— Эй, водила, вези, говорю, в агентство, где квадратными метрами торгуют, — заорала Майя.

Я припарковался и повернулся к наркоманке:

— Сегодня вам не удастся пустить с молотка квартиру покойной.

— Этта почему? — взвилась Майя.

— Наследники получают право распоряжаться имуществом умершего лишь спустя полгода после его смерти, — пояснил я. — Таков закон.

— Вот депутаты хреновы! — завозмущалась баба. — О народе не думают, о своем кармане пекутся, ворюги. А если у бедного человека денег нет? Ой, голова болит, тошнит, в ознобе ломает, лекарство купить не на что, ща подохну…

Несмотря на брезгливость, я постарался говорить сочувственно:

— Хотите, отвезу вас в такое место, где вам сделают укол?

— Врешь, да? — поежилась пассажирка.

— Нет. Вам сразу станет легче, — пообещал я, — мой друг поможет.

— Денег нет, — печально вздохнула дочурка Надежды Васильевны.

— Услуга бесплатная, — уточнил я.

— Так не бывает, — затряслась наркоманка. — Значит, тебе чего‑то надо? Хочешь меня…

— Упаси господь! — испугался я. — Такая мысль мне и в голову прийти не могла!

Не знаю, сколько надо выпить, чтобы прельститься теткой, сидевшей сейчас на заднем сиденье моей машины. Ведро? Цистерну? В меня явно не влезет такое количество спиртного. Даже если «красавица» останется последней женщиной на планете, я никогда к ней не приближусь.

— Так че надо? — устало спросила Майя. — Говори, за укол все сделаю.

— Почему вы назвали Ксению убийцей Иосифа? Расскажете правду — получите лекарство, — пообещал я.

— А не врешь? — еле слышно спросила она.

Мне неожиданно стало жаль беспутную бабу:

— Нет.

— Я сказала, что Ксюха убила Йосю, потому что она его убила, — выдохнула Майя. — Мать правду знала, но она хозяевам задницу лизала, вот и молчала. И к тому же бабка Йосика не любила — он характером в меня пошел, свободолюбивый. А Ксюха Винивитинова, шалава, моего мальчика соблазнила. Вези теперь меня к своему приятелю.

Я взял телефон и набрал номер Норы.

— Здравствуйте, Георгий Венедиктович. Очень надо привезти к вам Майю Константиновну, дочь Надежды Васильевны Пироговой. Ей требуется укол. Будем у вас примерно через час, точнее сказать не могу, на дороге пробки.

Надо отдать должное Элеоноре — мышей она ловит сразу. И не поодиночке, а стаями.

— Поняла, Ваня, сейчас предупрежу, чтобы Жора был наготове.

— Лучше пусть встретит нас прямо у ворот со шприцем, — продолжал я. — Майе совсем плохо, у нее ломка.

— Хорошо, не беспокойся, все организую, — пообещала Нора.

Я вернул трубку на место. Георгий Венедиктович — врач‑нарколог, владелец реабилитационной клиники — кое‑чем обязан Элеоноре, и, думаю, он поможет моей пассажирке. Конечно, сейчас Майя, желая получить дозу, готова сделать что угодно. Я могу показать ей купюру, выслушать ее рассказ, вручить гонорар и высадить «мисс очарование» на первом же углу. Меня с ней ничего не связывает, мы абсолютно чужие люди. А вот Лидии должно быть стыдно — бросила почти невменяемую сестру с незнакомым мужчиной и удрала прочь. Но я понимаю, что Майя довела ее до исступления. Готов спорить, сейчас Лидию грызет совесть. Да, за таблетки и шприц Майя схватилась сама, она глупа и распущенна, но нездорова, и ей требуется помощь.

Я отъехал от тротуара и приказал спутнице:

— Рассказывайте все! Да не вздумайте врать, живо распознаю ложь, и тогда никакой инъекции не будет.

Майя заговорила без пауз. Сказав несколько фраз, она замирала, произносила как заклинание: «Так люблю Катю и Йосю! А мамаша их украла», — и продолжала повествование. А я понял, что дети никогда не вызывали у нее никаких чувств. Уж лучше б она их ненавидела. На мой взгляд, самое страшное — это равнодушие.

Я не стану цитировать речь наркоманки, изложу суть.

…Переехав в собственную квартиру, Майя зажила как хотела. Надежда Васильевна воспитывала внуков, а ее младшая дочурка пила водку. То есть не навещала отпрысков, денег на их содержание не давала, матери не звонила, не спрашивала, как поживают Катя с Иосифом. Так продолжалось пару лет. Потом у Майи случился припадок белой горячки — она бегала голой по подъезду и ломилась в чужие квартиры. Соседи позвонили Надежде Васильевне, та примчалась и отвезла дочь в больницу.

Увы, это стало повторяться регулярно. Из клиники Лапина выходила нормальным человеком, устраивалась на какую‑нибудь работу, пару месяцев не смотрела в сторону спиртного. Но потом… Здесь, пожалуй, лучше все же процитировать ее: «Звали меня в гости, а там на столе бутылки, откажешься от выпивки — тебе силком в рот вольют, не станешь на грудь принимать, насмерть обидятся. Так чего, мне лучших друзей терять? Это не я виновата, другие к пьянству меня подталкивали».

Когда Катя перешла в выпускной класс, у Майи случился длительный период просветления. Она завязала с алкоголем, — на уколы она еще не подсела — и больше года вела нормальную жизнь. Надежда Васильевна безмерно радовалась и решила устроить дочери в день рождения праздник. Накрыла стол, напекла пирогов, пригласила Лиду с мужем. Вечер прошел на удивление хорошо, Майя вполне прилично выглядела, Катя и Иосиф, правда, настороженно поглядывали на матушку, но общались с «кукушкой» приветливо.

На следующий день в Капотню неожиданно приехал Иосиф и сказал, что скучает без мамы, хочет с ней поближе познакомиться. Юноша принес торт, сел пить чай и начал задавать вопросы — где она работает? Кем?

Майя отвечала честно. Сейчас она торгует на рынке, стоит за прилавком с девяти утра до девяти вечера без перерыва на обед. Работа тяжелая, народ капризный, вечно продавцу претензии предъявляют. А разве продавщица виновата, если картошка мороженая? Хозяин такую закупил! Но ничего, скоро она пойдет учиться в институт, получит хорошую профессию.

Иосиф просидел часа два, ушел и больше не появлялся.

Через неделю, в субботу, Майя увидела в ванной на рукомойнике заколку с бантиком и сломала голову, прикидывая, откуда взялся аксессуар для волос. У нее‑то таких украшений не было. Через семь дней в помойном ведре обнаружилась пустая коробка из‑под шоколадных конфет. Майя сладкое не любила, предпочитала съесть кусок колбасы. И снова она пришла в недоумение: как к ней попала коробка? Через месяц, опять в субботу, прибежав с работы и зайдя в туалет, она увидела на бачке унитаза бутылочку мирамистина.

И тут непутевая особа пришла к выводу: мать за ней следит. Знает, что дочка по субботам‑воскресеньям работает, ведь выходные на рынке самые «сенокосные» дни, и приходит проверять ее квартиру. Точно‑точно родительница не доверяет Майе, шарит на кухне, смотрит, нет ли бутылок, лазает по шкафам, изучает содержимое холодильника. Причем мамаша настолько охамела, что уселась пить чай в чужом доме. И, наверное, считает дочь умственно отсталой, раз бросила тару из‑под конфет в мусор. А заколку и дозатор с мирамистином она элементарно забыла. Кстати, насчет последнего — мать брезглива, вот и решила протереть антисептическим средством стульчак перед использованием.

Майя кинулась к телефону. Ей захотелось сказать матери: «Считаешь меня сифилитичкой? Обливаешь сортир дезинфекцией? Не смей заявляться ко мне без приглашения!» Но номер она так и не набрала, потому что сообразила: маманя наверняка ответит так: «Никогда в дом в твое отсутствие не заходила». Конечно, конечно, хитрюга от всего открестится. А чтобы прекратить это безобразие, надо застать ее на месте преступления.

Спустя неделю Майя, сославшись на острую зубную боль, отпросилась у хозяина в пять часов вечера. Рассудила так: с утра мать в Капотню не приедет, ведь Винивитиновы отпускают домработницу отдохнуть с шестнадцати часов субботы до обеда воскресенья. Вот почему она не припирается в другие дни — в будни освобождается в девять вечера.

Ровно в восемнадцать ноль‑ноль Майя крайне осторожно, на цыпочках вошла в свою прихожую и поджала губы. Ну и ну! Мамаша совсем обнаглела — содрала со стены календарь, швырнула его на пол, скинула с вешалки плащ дочери, бросала ее обувь… Ну, сейчас нахалке мало не покажется!

Лапина вошла в комнату и застыла. Все перевернуто вверх дном, на диване лицом вниз лежит парень в джинсах и ярко‑красной футболке, а вокруг так много крови, что Майя зажмурилась.

— Иосиф, Иосиф… — долетел до ее ушей голос. — Иосиф, Иосиф…

Звук шел из санузла. Перепуганная насмерть хозяйка квартиры выскочила из комнаты, подошла ближе и придушенно прошептала:

— Эй, ты, выходи!

— Иосиф, Иосиф… — твердил внутри непонятно кто, — Иосиф…

Майя подергала ручку — дверь оказалась заперта. Но разве в блочной пятиэтажке установят створку из цельного массива дуба?

Она дернула дверь посильнее, и та распахнулась. На унитазе сидела девушка, вся в крови, и, зажав в руках здоровенный кухонный тесак, вымазанный чем‑то бордовым, мерно повторяла:

— Иосиф, Иосиф, Иосиф, Иосиф…

Лапина попятилась, узнав заявившуюся к ней без приглашения особу. Это была Ксения Винивитинова.

Глава 18

Младшую дочь Надежды Васильевны нельзя было назвать светочем разума, Майя никогда не отличалась особым умом, но даже она сообразила, что звонить надо не в полицию, а матери.

Примерно через час в Капотню примчались Кирилл Алексеевич, Семен с женой и их верная домработница. Елизавета Матвеевна бросилась к дочери с вопросом:

— Что случилось?

— Иосиф, Иосиф… — словно безумная, все так же твердила Ксения. — Иосиф, Иосиф…

— Она только имя его бубнит, — прошептала Майя, — больше ничего не говорит.

— Ничего, сейчас скажет, — рассвирепела Елизавета и начала трясти дочь за плечи. — Немедленно отвечай, что тут произошло?

— Иосиф, Иосиф… — с отрешенным лицом продолжала бубнить Ксюша.

— Я давно стала замечать, что ко мне по субботам кто‑то тайком заходит, — решила поделиться информацией Майя.

— Ах ты дрянь! — закричала Лиза и принялась отвешивать дочери пощечину за пощечиной. — Именно сейчас, когда Кирилл Алексеевич баллотируется в академики… — хлоп… — должен получить орден… — хлоп… — стать депутатом… — хлоп!.. — не дай бог, журналисты узнают… — хлоп!.. — мерзавка, измучила всех своими выходками…

На Ксюшу сыпались затрещины, Майя не знала, что ей делать, но тут в санузел втиснулась Надежда Васильевна и оттащила разъяренную мать от девочки. Еще через пару минут Кирилл Алексеевич взял Майю под руку, вывел во двор и усадил в свою машину. Затем, сказав: «Побудь‑ка тут недолго», вернулся в квартиру.

Ждать в автомобиле Майе пришлось около получаса. Потом пришла Елизавета, молча села за руль, так же, не произнося ни слова, доехала до усадьбы и только там выдавила из себя, не глядя на пассажирку:

— Спасибо, что не подняла шум.

— Уж не дура, — ответила бывшая любовница Семена.

На ночь Лапину устроили в одной из гостевых комнат. Утром Надежда Васильевна привела дочь в кабинет хозяина.

Кирилл Алексеевич был уже стар (вскоре после этих событий он скончался от инфаркта), но Майя до дрожи в коленях еще с того дня, когда ее с позором прогнали из горничных, боялась Винивитинова‑старшего, поэтому у нее буквально подкашивались ноги.

— Садись, дружочек, — ласково предложил ей патриарх. — И прими нашу благодарность, ты доказала, что являешься верным другом.

— Пожалуйста, — прошептала Майя, которая в присутствии Кирилла Алексеевича вновь почувствовала себя восемнадцатилетней беременной дурочкой. — Для вас что угодно.

— Очень правильные слова, дружок, — одобрил старик. — Мы тут посоветовались и решили тебе помочь. Если люди в добрых отношениях, они должны друг друга поддерживать. Ведь так?

Майю заколотило в ознобе, а Кирилл Алексеевич вещал дальше:

— Тебя возьмут на работу в крупную фирму на должность старшей уборщицы. Оклад очень хороший, соцпакет, талоны на бесплатный обед и возможность профессионального роста. Будешь исправно трудиться, дорастешь до завхоза, поставишь швабру в угол, станешь другими руководить. Тебе понравится. Но у нас у всех к тебе просьба. Никогда никому не рассказывай, что вчера произошло. Договорились? Квартира твоя убрана, постельные принадлежности куплены новые, забудь о случившемся.

— А кто ходил ко мне по субботам? — заикнулась Майя.

— Не стоит проявлять излишнее любопытство, оно не украшает человека, — поморщился Кирилл Алексеевич. — Надежда Васильевна отвезет тебя домой. И вот еще, дружочек, держи.

Поднявшись со стула, Майя взяла протянутые ей деньги.

— Хотели приобрести тебе в благодарность подарок, но не знали, что купить, — подала голос присутствовавшая в кабинете Елизавета. — Походи по магазинам сама…

Моя пассажирка примолкла, а я тут же спросил:

— Почему вы решили, что Ксения убила Иосифа?

Лапина издала звук, похожий на хрюканье:

— Разумом рассудила, память напрягла. Вспомнила, например, как мать один раз сказанула: «Иосиф очень Ксении нравится, она так на него смотрит, что сразу видно — влюблена. Йося тоже к девушке неравнодушен. Из них может получиться хорошая пара». А я ей тогда ответила: «Мечтать не вредно. Только никогда Винивитиновы с домработницей не породнятся. Не надейся, что ты у них в кресле дорогой гостьей сядешь. Мы черные, они белые. Может, Ксюха с Йосей и закрутят роман, но мужа ей родня из своих подберет». Это первое, что мне на ум взбрело. Затем я себя спросила: чего вдруг Иосиф ко мне приходил? Мать детей отняла, меня выселила из своей квартиры хрен знает куда. Все сделала, чтоб нас с дочкой и сыном рассорить, и добилась своего. Катька с Йоськой в Капотне ни разу не показывались. Я часто болею, в клинику попадаю, они мне хоть бутылку воды принесли? Не‑а. Я им чужая. Ну да и мне паскуды не нужны, зачем спиногрызов, которые на мать с высокой колокольни наплевали, любить? Не хотят со мной знаться, и не надо… А тут вдруг Иосиф с тортом явился. Во дела! И расспрашивал о работе, когда она заканчивается, во сколько я возвращаюсь. Ну и докумекала я в конце концов: им с Ксюхой негде было сексом заняться. У нее дома родители, у него — бабка с сестрой. Квартирку снять — платить надо. А откуда лавэ взять? Оба не работают еще, в школу ходят. Вот Йоська и допер: мать родная, им брошенная, целыми днями пашет, ее однушка свободная стоит. Заколка в ванной Ксюхина, и конфеты она жрала, и мирамистин в туалет лила, подстилка малолетняя. Убила моего сыночка насмерть!

— Вы уверены, что парень на кровати был Иосиф? — спросил я. — Вроде говорили, труп лежал лицом вниз.

— А кто ж еще? — всхлипнула Майя. — Волосы темные, сам такой длинный. И шалава все имя его твердила: «Иосиф, Иосиф…» Видать, совесть мучить начала.

— Возможно, юношу спасли, — предположил я, — отвезли в больницу, врач зашил раны.

Собеседница кашлянула:

— Там столько кровищи нахлестало — ведро! Все вокруг красным было. Ксюха в сортире тряслась, нож в руках сжимала, а лезвие в бордовых потеках, и у самой одежда в пятнах. Нет, помер мой сыночек, оставил маму сиротой.

Майя попыталась зарыдать, но не смогла выдавить и слезинки. Я, наблюдавший за ней в зеркальце заднего вида, ощутил прилив брезгливости. Принято считать, что все женщины обладают материнским инстинктом, но, похоже, дочь Надежды Васильевны генетический урод.

— И вот еще что… — заговорщицки зашептала она. — Больше я Йосика не видела. Никогда. В прошлом году мамаша юбилей отмечала, и Лидка вечер в ресторане устроила. Сестра вечно к матери подлизывается, ждет, когда та помрет и ей жилплощадь отпишет. Старшенькая вообще‑то и так не бедная, а все ей мало… О чем я говорила‑то? Ах да, юбилей. Лидка решила в очередной раз к мамочке подкатиться и замутила гулянку в трактире. Сама пришла с мужем и дочкой, позвала Машку, подругу родительницы, Винивитиновых кликнула. И даже меня не погнушалась пригласить.

Майя хрипло рассмеялась.

— Князья наши на тусовку, конечно, наплевали, но подарок сделали — маманя на вечеринке хвасталась цепочкой с медальоном. Дешевка! Если ничего слаще морковки не ела, то сойдет. Доченька моя, красавица Катюша, на банкет явилась, а вот Йоси не было. Я и спросила юбиляршу: «Мать, а где же мальчик дорогой, которого я, ночей не спавши и рук не покладавши, растила? Куда кровиночка подевалась?» Мать даже бровью не повела, сбрехала: «Иосиф решил учиться на капитана дальнего плавания, хочет в загранрейсы ходить. В Москве такого института нет, внук улетел во Владивосток. Звонил в понедельник, расстраивался, что не сможет на юбилее присутствовать. Сессия в разгаре, да и билет на самолет состояние стоит». А сама на Машку, подруженьку свою, косится. Та глаза в тарелку опустила, делает вид, что салат жрет. А чего его с таким вниманием есть? Дерьмо закуска. Лидка, говорю ж, богатая — ей больные вечно конвертики суют, муж бизнесом ворочает, дочь доктором в больнице, навалом денег у них, — а на мамкин праздник пожалела средств. Ни еды вкусной, ни выпивки богатой. Так почему Йоська к бабке не прилетел? Чего Машка аж перекосорылилась? Неужели Лидуся племяннику билет купить не могла? И в институте договориться. Один ответ: убили моего сыночка.

— Вы требовали у Елизаветы денег за молчание? — резко спросил я. — Шантажировали ее?

— Кирилл Алексеевич пообещал, что я каждый месяц буду получать пособие, — не смутилась Майя. — За моральную травму. И я его имела, пока Семен не помер. Жалкие копейки давали. Цены растут, оплата за коммуналку тоже, а мне ни разу денежек не прибавили. Разве это честно? А когда Сеня в ящик сыграл, Лизка перестала бабло отстегивать. Я ей звонила, спрашивала: «Где моя зарплата?» Она сначала блеяла, мол, подожди, в следующем месяце сразу две получишь, но ничего не платила. Потом заявила: «Хватит с тебя. Не один год из нашей семьи деньги уносила и не на хорошее дело их тратила. Все, забудь мой телефон». Я ей ответила: «Лавэ не твои, сама ты оборванкой нищей к Винивитиновым пришла. Это Кирилл Алексеевич велел платить мне за честную работу». А что, разве я не права? Молчать — все равно что служить. Но теперь я язык на привязи держать не стану, всем правду расскажу. Уже начала — тебе вот выложила. И остальным открою.

Я свернул направо. Все понятно. Елизавета Матвеевна перестала платить из таких соображений: словам наркоманки никто не поверит. Майя может сколько угодно твердить об убийстве Иосифа, никаких доказательств преступления у нее нет. Ее заявление об окровавленной Ксении, сидящей на унитазе с ножом в руках, воспримется любым слушателем, как галлюцинация больного человека. И давайте вспомним, что это случилось не вчера.

— Мой любимый сыночек! На кого ты меня оставил… — завыла вдруг в голос моя пассажирка.

Я притормозил у высоких, выкрашенных зеленой краской ворот, посигналил, въехал во двор, увидел двух женщин с инвалидной коляской и расслабился. Сейчас наркоманке сделают укол, отвезут в палату, проведут ей курс детоксикации. Может, Майя воспользуется полученным шансом и, выйдя из клиники, попытается жить без наркотиков?

Сдав истерично рыдающую Лапину медикам и проводив взглядом кресло на колесах, в котором ее увозили, я позвонил Норе.

— Непременно узнаю, в каком институте учится Иосиф, — пообещала та, когда я завершил рассказ.

— И проверьте, пожалуйста, историю об учебе Ксении в Канаде, — попросил я. — Если Майя рассказала правду и девочка действительно убила парня, то становится понятно, почему ее спешно отправили из Москвы. Кирилл Алексеевич сумел замять происшествие. Уж не знаю, куда подевали тело парня, наверное, закопали где‑то. Небось старик хорошо заплатил еще и домработнице за молчание.

— Надежда Васильевна очень любила внуков, забрала их у непутевой матери, воспитывала, заботилась о детях. И не подняла шума, когда Ксения лишила жизни парня? Да еще осталась служить в семье? Это странно, — усомнилась Нора. — Я бы на ее месте кинулась в полицию, в газеты, устроила страшный шум и прокляла всех Винивитиновых‑Бельских. А Надежда спокойно продолжает варить им кашу на завтрак? Неужто не захотела подать хозяевам яд с витаминами, накапать им цианид в свежевыжатый сок? И взглянем на ситуацию с другой стороны. Семен с Елизаветой не побоялись оставить в доме прислугу, которую их дочь лишила внука? Не подумали, что она может затаить злобу? Ваня, что‑то тут не так! Вероятно, Майя выдумала эту историю.

— Но ей за что‑то платили, — напомнил я. — Когда я полез на крышу посмотреть на место, откуда упала каменная ваза, случайно услышал, как Елизавета Матвеевна говорила кому‑то по телефону: «Все. Больше ни копейки от нас не получишь». И сейчас установил, что этот «кто‑то» Майя Лапина.

— Похоже, семья Винивитиновых‑Бельских имеет в шкафу не один скелет, а целое кладбище, — резюмировала Нора. — Чую, Семен точно не своей смертью умер, так что копай, Ваня, глубже. Я тоже возьму лопату пошире, вместе мы эту навозную кучу расшвыряем.

Из трубки полетели гудки — Элеонора, как обычно, забыла сказать своему помощнику «до свиданья». Кстати, эта привычка роднит ее с моей маменькой. Но, в отличие от Николетты, Нора романтична. Сравнить семью «князей» с навозной кучей — что может быть поэтичнее?

Глава 19

Следующий звонок я сделал Лидии.

— Простите, пожалуйста, — тут же забормотала она, — мне очень‑очень стыдно. Я отвратительно поступила. Спасибо, что позвонили, ваш номер из моего телефона исчез. Отлично помню, что Анфиса мне его прислала, а сообщения нет. Где вы находитесь? Сейчас приеду. Извините, не смогла сдержаться.

— Я взял на себя смелость, не посоветовавшись с вами, поместить Майю в клинику к хорошему доктору, — ответил я. — У Георгия Венедиктовича частное заведение, курс детоксикации стоит дорого, но он милосердный человек, поэтому сделал благотворительную программу и кое‑кого лечит бесплатно. Майя устроена как малоимущая.

— Вы святой человек, — заплакала Лидия. — Если можете, простите меня. Вела себя как редкостная свинья.

Мне захотелось успокоить ее.

— Просто вы устали. Полагаю, близкий родственник, зависимый от наркотиков, — тяжкое испытание.

— Надеюсь, вы никогда не узнаете, каково это, — всхлипнула моя собеседница. — Никаких сил не осталось. От Майи такая злоба исходит!

— У меня к вам два вопроса, — продолжал я.

— С удовольствием отвечу на все, — пообещала она.

— У Надежды Васильевны была близкая подруга, вроде ее зовут Мария. Вы случайно не знаете ее телефон?

— Конечно, он у меня есть, — обрадовалась Лидия. — Я считаю тетю Машу родным человеком. Правда, очень давно с ней не беседовала. Сейчас пришлю номер.

— Спасибо, — поблагодарил я. И начал врать: — Когда вы ушли, Майя стала плакать и просить позвонить ее детям, Кате и Иосифу. Но номера их телефонов она мне не сообщила, а я уже пообещал ей сказать молодым людям, что их мать в больнице. Наверное, вы знаете, как связаться с племянниками?

Лидия прокашлялась:

— Катя переехала в Питер, Иосиф отправился во Владивосток. Может, это странно прозвучит, но у меня с детьми Майи близких отношений нет. Последний раз я видела Екатерину на юбилее мамы. Иосиф не смог прилететь, билет очень дорогой, а я не предложила ему дорогу оплатить. Правда, сначала хотела это сделать, но мама на дыбы встала: не смей, сказала, столько тратить, я себя виноватой почувствую. Так, представляете, парень звякнул и обвинил меня в жадности, открыто заявил: «Я студент, получаю копеечную стипендию. Бабушка не очень много зарабатывает, а она Катьке помогает, посылает ей денег, мне же ничего не перепадает. Ты, тетя, не нищая, могла бы помочь безденежному племяннику. Катюха‑то деньги на проезд в Москву получила». Я обомлела и ответила: «Ты не инвалид, руки‑ноги на месте, голова на плечах, иди, работай. Мужчина не должен клянчить деньги у женщины». И приняла решение более с нахалом не общаться. Хотя справедливости ради надо заметить: мы и прежде не сильно дружили.

— Когда вам Иосиф позвонил? — уточнил я. — В этом году?

— В конце прошлого, — пояснила Лидия, — праздник для матери я устраивала в конце декабря. Помню, оставила предоплату в ресторане, вышла и подумала: «Доживет ли мама с таким диагнозом до следующих именин?» — и заплакала. Ой, только сейчас сообразила! А как же племянникам о смерти бабушки сообщить? У меня ведь связи с ними нет.

Получив контакт ближайшей подруги Надежды Васильевны, я сразу звякнул ей, но у Марии Борисовны Вахрушиной включился автоответчик. Следующий звонок я сделал Норе, рассказал о беседе с Лидией и сделал вывод:

— У Майи в голове мякина, мозг отравлен наркотиками. Она рассказывает про смерть сына, которая, по ее словам, имела место несколько лет назад. Но в конце прошлого года парень беседовал с родной теткой, хотел, чтобы та оплатила ему полет из Владивостока в Москву и обратно. Покойники не летают самолетами.

— Что‑то мне во всей этой истории не нравится, — протянула Элеонора, — темная она какая‑то.

— Мертвый человек не будет требовать денег на проезд, — настаивал я.

— А если старшая дочь экономки врет? — воскликнула Нора.

— Зачем ей это? — удивился я. — И Лидия не производит впечатления патологической лгуньи. Возможно, до Майи не дошло, что Иосиф остался в живых — парня отвезли к врачу, он выздоровел… Ладно, я поехал в усадьбу, небось там заждались дворецкого.

— Семь футов тебе под килем, — пожелала Нора.

Я усмехнулся и покатил по проспекту. Зачем автомобилю семь футов под килем? Лучше сто километров ровного асфальта.

Телефон завибрировал в держателе, определившийся на экране номер был мне незнаком, поэтому я ответил холодно:

— Слушаю вас.

— Ой, как серьезно… — захихикал приятный женский голос.

— Ника, ты? — спросил я. — Извини, я занят. Звякну позднее.

— А кто у нас Ника? — с хорошо слышимой ревностью поинтересовались из трубки. — Ты меня не узнал?

Ну и как ответить на этот вопрос? «Нет, понятия не имею, кто вы такая»? Точно будет море обиды. Соврать: «Дорогая, рад тебя слышать»? Очень глупо, ведь на связи может оказаться кто угодно. Ну как объяснить женщинам, что некоторые вопросы задавать не следует? Если собеседник обратился к тебе по имени Ника, а ты, допустим, Галя, то человек совершенно точно не знает, с кем говорит.

— Вот и делай мужчине приятное, а он тебя даже не вспомнит… — погрустнел голос. — Думала, мы подружились, сблизились… хотели вечером в моей спальне о том о сем за рюмочкой шерри поболтать…

Я наконец сообразил, кто находится на другом конце провода, и постарался исправить положение:

— Анфиса Матвеевна, простите великодушно за дурацкую шутку. С чувством юмора у меня не очень хорошо, решил повеселить вас. Конечно, я сразу догадался, что именно вы меня разыскиваете. Надеюсь, в усадьбе больше ничего не случилось? Уже на всех парах несусь назад.

— Поскольку мы с тобой неразлейвода, то хочу дать совет, — зачирикала Фиса. — Только что мои мама с папой обгрызали кости дворецкого. Отец хвалил: Иван вежливый, услужливый, не болтает без остановки. Мама вроде с ним согласилась: воспитанный мужчина, производит хорошее впечатление. Но добавила, что плохо одет.

— Плохо одет? — удивился я. — До сих пор я считал себя франтом.

— Отлично понимаю твое изумление, Ваня. Костюмы у тебя не из дешевых, рубашки не копеечные и обувь дорогая. Но моя матушка человек со своими взглядами на жизнь, в ее понимании дворецкий должен носить бабочку.

Я чуть было не спросил у Анфисы, с каким количеством дворецких знакома ее матушка, но вовремя опомнился и не произнес ни слова. А кокетка Елизаветы продолжала:

— Мамахен словно волынка начнет Лизке на мозг капать, заведет ее, а та, чтобы матушку успокоить, возьмет и тебя уволит. Мне совсем не хочется лишиться друга, поэтому, Ваня, сегодня к ужину нацепи чертову бабочку.

— У меня ее нет, — вздохнул я.

— Так купи, не велик расход, — слегка повысила голос советчица. — Не бери аксессуар от хорошего бренда, зарули в «Остров стиля», я там шейные платки и прочую дребедень в отделе мужского трикотажа видела. Не доезжая до усадьбы, тормози на перекрестке, уйди налево и увидишь торговый центр. Понимаю, ты почувствуешь себя круглым идиотом, когда нацепишь эту дрянь на шею, но хватит одного раза, чтобы мамуля заткнулась.

— Спасибо, непременно принаряжусь, — пообещал я.

— Держись меня, Ваня, и не пропадешь, — посоветовала Анфиса. — Чмоки тебе.

Из трубки понеслись гудки. Так, наша «дружба» с Фисой дошла до стадии чмоков… Как бы поделикатнее избавиться от дамы?

Я хорошо знаю, если сказать женщине: «Прости, мы не пара», она разовьет бешеную активность, чтобы доказать обратное. Как‑то я, сев в самолет, от скуки изучил от корки до корки глянцевый дамский журнал, и впечатление от прочитанного осталось странное. Одна из авторш старательно убеждала читательниц, что все гетеросексуальные мужчины — животные, у которых есть всего два желания: пожрать и затащить в постель любое существо, носящее юбку (исключая шотландцев, конечно). Покорми парня обедом, отведи его в спальню — и все, он твой навек. Но это же не совсем так! Да, я не прочь вкусно поужинать, и симпатичная девушка не оставляет меня равнодушным, но хочется видеть около себя надежного друга, который не предаст, не бросит в сложной ситуации. Если мне доведется познакомиться с гениальной поварихой, которая в придачу окажется страстной любовницей, но при этом будет подлой бабой, меня около нее не удержат ни ее салаты с козьим сыром, ни выученная прелестницей наизусть Камасутра.

Я повернул налево и невольно вздохнул. Закуска с козьим сыром очень вкусная вещь, главное, правильно выбрать сыр, а это, уж поверьте холостяку, лично покупающему продукты, весьма непросто.

Продолжая размышлять о еде, я, следуя указаниям Анфисы, легко нашел упомянутый ею торговый центр, добрался до магазинчика, где на витрине красовались мужские пуловеры плохого качества за непомерно высокую цену, вошел внутрь и спросил у продавца:

— Галстук‑бабочку можно купить?

Парень томно вздохнул и, сильно акая, ответил:

— В тренде сейчас расстегнутый воротник и отсутствие удавки.

— Многие мужчины носят обувь на голую ногу, но для динозавров, вроде меня, которым дороги как память носки, по‑прежнему выпускают эти изделия, и они у вас представлены в широком ассортименте, — возразил я. — Так что с бабочками?

— Между прочим, от них поднимается давление, — уперся хлыщ за прилавком. — Совсем нездорово сдавливать шею. Нарушается кровообращение мозга, и — ау! В тренде забота о здоровье.

— И все же мне нужна бабочка, — улыбнулся я. — Кое‑кто остался за бортом тренда.

Юноша закатил глаза, достал из шкафа коробку и плюхнул ее на прилавок.

— Потом, когда вас повезут в крематорий, не говорите, что я не предупреждал.

Ну, когда катафалк с моим телом двинется в последний путь, я буду нем как дохлая рыба. Впрочем, если я смогу произнести пару слов, то навряд ли закричу: «Жаль, что не последовал совету продавца из магазина мужской одежды».

— Вот какая прикольная, — оживился тот, — красная, с костями.

Я на секунду представил себя: темный костюм, элегантная обувь, безукоризненная сорочка, и плюс ко всему галстук с принтами‑черепами. Тут же чуть не воочию увидел лицо Эммы Геннадиевны и быстро произнес:

— Нет, лучше просто черную.

— Она скучная, неинтересная, не веселая, — вновь попытался надавить на меня молодой человек. — Будете похожи на этого… ну… как его… слугу из фильма… А, на дворецкого!

Я подавил смешок. И тут из служебного помещения выпорхнула девушка, которой хватило одного взгляда для точной оценки ситуации. Блондинка заулыбалась, легким движением стройного бедра оттеснила коллегу и промурлыкала:

— Подбираете бабочку? Цвет сезона бордовый. Обратите внимание на этот аксессуар оттенка давленой вишни. Его украшает элегантная вышивка, почти незаметная, чуть более контрастным тоном изображены книги.

Я прищурился:

— Действительно, тут вроде книжные переплеты.

— Очень необычно, но не бросается в глаза. Вариант для солидного человека, у которого прекрасное чувство юмора — вы не отходите от любимого классического стиля, но одновременно следуете модным тенденциям.

— Беру, — решил я.

— Пятнадцать тысяч, — объявила продавщица.

— Простите? — оторопел я.

— Пятнадцать тысяч рублей, — повторила девушка. — Положить в подарочную коробку?

— Спасибо, не надо, — сказал я. — Расхотелось приобретать бабочку. Если не секрет, почему она такая дорогая?

— Хорошие вещи не бывают копеечными, — с отлично слышимым высокомерием заявил коллега девицы, — мы дрянью не торгуем.

— Крохотный лоскуток ткани не может продаваться по цене костюма, — возразил я, — это аморально.

А девица нежно погладила бабочку:

— Она из натурального шелка, сделана вручную мастерами дома Гальвари энд Борджиа. Эти модельеры одевают звезд мирового кино. Торговый знак фирмы — древний грек в национальной одежде: таким образом Гальвари энд Борджиа напоминают, что шили наряды для Платона.

— Даже если сам Платон скроил галстук, никогда его за пятнадцать тысяч не куплю, — вырвалось у меня.

Юноша скривился, как верблюд, глотнувший лимонного сока, а девица с очаровательной улыбкой посоветовала:

— Зайдите в соседнюю лавку, там найдете подходящий вам товар.

Глава 20

Магазин, куда я вошел, оказался огромным залом, где тесно стояли большие проволочные корзины, из которых торчали палки с объявлениями «Товары для детей», «Одежда для собак», «Мужской трикотаж», «Женское белье». Я протиснулся сквозь толпу посетителей и спросил у женщины, которая задумчиво рассматривала комбинезон для пса:

— Не знаете, где тут галстуки?

— Слева, — не поворачивая головы, ответила она.

Я глянул в указанную сторону, увидел объявление «Аксессуары», приблизился к корзине, возле которой никого не было, и сразу приметил бордовую бабочку с мелкой вышивкой, сделанной более светлой ниткой. По виду она совершенно не отличалась от той, которая сразила меня ценой в бутике. Вот только ее сшили не из шелка, а из какой‑то простой ткани.

Долго не раздумывая, я схватил бабочку, подошел к кассе и спросил:

— Сколько?

— Триста рублей, — отрапортовала тетка в форменном халате. — Берете?

— Конечно, — подтвердил я.

— Во время еды он может замурзаться, — внезапно предупредила кассирша, взяв деньги, — лучше снимайте его перед ужином, а то от стирки материал скукожится.

Я молча кивнул, получил небольшой пакетик и пошел на парковку. Мне кажется — или в этом торговом центре работают очень странные люди? Одни пытались содрать с меня неприличную сумму за ерунду, а другая дама оказалась столь внимательна и заботлива, что посоветовала мне снимать перед трапезой галстук, чтобы не запачкать его. Я что, произвожу впечатление человека, который роняет изо рта полупрожеванные куски?

* * *

Очутившись в усадьбе, я первым делом поднялся в бывшую ванную Семена и спросил у плиточника:

— Валентин, как движется работа?

— Дурак, который правильно имя хозяина выложить не сумел, намертво кафель прилепил, — пожаловался мастер. — Я аж вспотел, пока его отодрал, но исправил чужую глупость. Глядьте, какая красотень! Завтра стены начну выкладывать. На сегодня все, устал.

Я обозрел пространство над зеркалом, поперхнулся и спросил у мастера:

— Помните, как зовут будущего хозяина помещения?

— Уж не дурак! Он Игорь, — ответил рабочий. — Пять плиток было, все прикрепил в нужном порядке.

— Сделайте одолжение, прочитайте, что получилось, — велел я.

— Че вы разговариваете со мной как с идиотом? — обиделся Валентин. — Там выложено «Игорь».

— Первая буква на стене какая? Назовите, — потребовал я.

— Р, — ответил мастер.

— Вторая?

— О.

— Третья?

— Мягкий знак.

— Отлично, продолжайте, — кивнул я.

— И и Г, — довершил Валентин.

— И что получается вместе?

— Игорь! — возвестил плиточник.

— Ан нет, — не согласился я, — получилось «РОЬИГ». Мягкий знак стоит посередине слова. Вообще‑то по правилам русского языка две гласные никогда им не разделяются.

Валентин попятился.

— Не, там «Игорь»!

— Вы алфавит знаете? — поинтересовался я.

— Если у тебя бабла лом, то это не повод, чтоб над рабочим человеком насмехаться, — ощетинился плиточник. — Разворовали Россию — и рады. А тот, кто к кассе не успел, по‑вашему, дебил?

— Наибольший вред России наносят люди, которые постоянно кричат, что вокруг воры, а сами только и мечтают, как бы чего украсть! — вышел я из себя. — А еще наша страна не процветает из‑за горе‑специалистов, у которых руки, а заодно и голова, растут из места, название которого не принято произносить вслух при дамах!

— Иван, ты умеешь сердиться? — спросила Анфиса, всовываясь в ванную комнату. — Кто выбил из колеи образцово‑показательного дворецкого?

— Полюбуйтесь на надпись над зеркалом, — попросил я. — Сразу скажу: господин Пятаков хочет, чтобы там было его простое, не заковыристое имя. Я бы не стал придираться, зовись будущий муж Ксении Семеновны, как древний грек, допустим, Дайонизодорос Клеистэнес Элефтэрайос, что в переводе означает «подарок Диониса, великолепная сила и освободитель». Но «Игорь»! Как можно ошибиться, если в слове всего пять букв?

Анфиса подняла глаза и звонко рассмеялась.

— Здорово!

— Ну давайте, издевайтесь над трудящимся человеком, — запыхтел Валентин. — Я вот молчу, если вижу, что у человека вкуса нет. Позвала меня ваша домработница пообедать, пошел на кухню, а назад заплутал, попал в другой санузел. Ну и ну! Стены кафелем жуткого цвета выложены — бордовым с позолотой, зеркало в голубой раме, халат на крючке оранжевый, коврик на полу зеленый, прям вырви‑глаз. Ну, думаю, точно тут дура‑баба моется. Аж затошнило от мешанины цветов.

Я отвел взгляд в сторону, знаю, куда забрел мужик, — в санузел Фисы.

— Как можно ошибиться, если в слове всего пять букв? — повторила мои слова Анфиса. — Да нам, рукожопым и головозадым, это в легкую. Значит так, горе‑мастер, переделываешь это дерьмо, и пока нормально не получится, домой не пойдешь. Усек?

— Ладно, понял, — грустно произнес Валентин. — Хоть чаю‑то дадите?

— Ступайте вниз, на кухню… — начал я, но Анфиса живо пнула меня в бок.

— Хрен тебе, а не булки с какао! Сначала работа, потом жрачка. Ясно?

Валентин полез на стремянку. Мы с сестрой хозяйки вышли в коридор.

— Ваня, ты чересчур любезен с люмпенами, — попеняла Фиса. — Некоторые люди не понимают вежливых речей, до них доходят лишь короткие, но емкие выражения. Хочешь, составлю для тебя разговорник? Во время ремонта усадьбы он тебе очень пригодится. Удивительно, что долго служа в разных домах, ты не освоил нужную лексику.

— Я хорошо знаком с разными оборотами русского языка, но не всегда считаю возможным пользоваться ими, — мягко уточнил я.

Анфиса приблизилась ко мне вплотную:

— Вот интересно будет посмотреть, как ты наступишь своим отлично начищенным ботинком в дерьмо. Что произнесешь в этом случае? «Надо же, какая неудача, вляпался в какашку» или выразишься иначе, а? И как ты прежде общался с мастерами, которые косячили, выполняя разные работы в домах твоих нанимателей?

Я сделал попытку отодвинуться от нее и живо нашел правильный ответ:

— Долгое время служил в Англии, там другая ситуация.

— Правда? — изумилась Анфиса. — А моя бывшая однокурсница уехала жить во Францию, так говорит, что большая часть слесарей и строителей в Париже хуже, чем у нас. Лентяи и идиоты интернациональны. Бабочку купил? Не забудь ее нацепить.

* * *

За полчаса до ужина я надел свежую рубашку, достал из пакетика бабочку — и удивился. Погодите, а где застежка? Как правило, такие галстуки крепятся при помощи двух резинок, а я вижу только одну петельку под узлом. И как надеть аксессуар? Может, зацепить за верхнюю пуговицу?

Минут пять я пытался и так и эдак приладить бабочку, потом пошел на кухню и попросил Светлану Андреевну:

— Не поможете мне?

— Поражаюсь современной моде, — покачала головой домработница. — Похоже, нынешние портные только и думают, как бы им выпендриться. Сто лет бабочки на резинках шили, так нет, соорудили незнамо что. Стойте спокойно, Иван Павлович, сейчас на булавку ее прилажу. Ну вот, отлично получилось. Теперь вы настоящий мачо.

Я занял свой пост у буфета. Первой в столовую вплыла Эмма Геннадиевна в сопровождении Рича. На сей раз пудель был наряжен в темный пиджак и широкий бордовый ошейник. Бойко протрусив мимо меня, он ловко вскочил на стул и с обожанием посмотрел на хозяйку. Следом пришел Матвей Ильич. Тяжело дыша, он сказал жене:

— На чердаке скребутся мыши.

— Ужас! — испугалась старушка. — Не смей о них упоминать, теперь всю ночь глаз не сомкну, буду думать, как бы гадкие твари в спальню не проникли!

— Их Рич отловит, — хмыкнул муж.

— Кошмар! — взвилась Эмма Геннадиевна. — Мой мальчик — и хватает мерзость? Он заболеет! Грызуны — разносчики холеры, чумы, менингита, оспы и вирусного гепатита. Где тут у меня таблетки для повышения иммунитета?

Старушка принялась лихорадочно перебирать армию пластиковых банок у своего прибора.

— Всем привет! — воскликнула Анфиса, вплывая в комнату. Она скользнула по мне взглядом и почему‑то хихикнула.

— Что на ужин? — поинтересовалась Ксения, подбегая к столу. — Опять несусветная гадость, которую даже Рич жрать не станет?

Шедший следом за ней Родион молча сел, протянул руку к салатнице, положил себе пару ложек зеленой массы и начал ковырять ее вилкой.

— Дорогая, нельзя называть хорошую еду мерзостью, — наставительно произнесла Елизавета Матвеевна, материализуясь в столовой, — ведь так можно испортить аппетит другим людям.

— Ричи, немедленно глотай, — приказала Эмма Геннадиевна, насыпая перед пуделем пилюли. — А это тебе, папочка.

Собака и старик обменялись понимающими взглядами и одновременно стали поедать пилюли — Рич слизывал их с тарелки, а Матвей Ильич брал капсулы пальцами, методично отправлял одну за другой в рот и запивал водой.

— Я сказала «гадость», — уточнила Ксения, у которой, похоже, было на редкость боевое настроение.

— Между «мерзостью» и «гадостью» особого различия нет, — заметила Елизавета Матвеевна.

Ее дочь скривилась:

— Гадость — это сырники, которые ест Анфиса. Вид у них такой, словно их уже трое людей поели и умерли. А мерзость — вон тот зеленый плевок, который жует Родион. Согласись, мама, это совершенно разные блюда.

Фиса отодвинула от себя тарелку:

— Иван Павлович, налейте мне горячего.

Я поднял большой фарфоровый чайник и торжественно понес его к столу. Кажется, Анфиса предпочитает не связываться с местным enfant terrible[7]. Некоторое время назад она, не стесняясь в выражениях, по полной программе отчитала мастера Валентина, и я понял: Фиса не из тех людей, что прячут свои чувства от окружающих, она вспыхивает фейерверком и весьма обидчива. Ну‑ка вспомним, что послужило причиной взрыва ее эмоций в бывшей ванной Семена? Отнюдь не исковерканное имя Пятакова! Анфиса лишь рассмеялась, увидев над зеркалом «РОЬИГ», зато взбесилась при словах Валентина о несочетаемости цветов в ее санузле и эпитете «дура‑баба». Но сейчас она сделала вид, будто не заметила заявления Ксении про мерзкие сырники. Я, грешным делом, напрягся, услышав досужие рассуждения девушки, навсегда застрявшей в подростковом возрасте. Подумал: сейчас тетка достойно ответит племяннице, а у меня нет под рукой огнетушителя, чтобы залить пеной двух дерущихся кошек. Но нет, Анфиса и бровью не повела. Она боится Ксюшу? Или в преддверии свадьбы не желает портить с ней отношения? Ведь та станет хозяйкой.

— Родя, как ты можешь жрать эту блевотину? — продолжала тем временем Ксюша.

— Это шпинат, — тихо ответил брат.

— Не, ну и че? — на одном дыхании выпалила сестра.

— Вкусно, — еле слышно сказал Родион.

— Дерьмо не деликатес, оно не может быть вкусным, — засмеялась Ксения. — Выплюнь.

— Не хочу.

— Хоть один раз прояви самостоятельность! — взлетела ракетой сестра. — Нельзя жрать все, что подсовывают. Разве ты Рич?

— Мой мальчик дерьмом не питается, — возмутилась Эмма Геннадиевна. — Он получает свежайшую, полезную пищу. Правда, милый?

— Конечно, мамочка, — машинально ответил Матвей Ильич, тоже поглощавший пюре из шпината, — ты, как всегда, права.

— Я спросила у Ричи, — покраснела старушка. — Почему ты за него отвечаешь?

Супруг отложил вилку, внимательно посмотрел на спутницу жизни, сказал:

— «Почему за него отвечаешь?»? В твоих словах, мамочка, определенно есть глубокий смысл, я над ним подумаю. — Затем снова схватил столовый прибор и продолжил трапезу.

Я мысленно зааплодировал ему. Похоже, мы с ним применяем одну тактику борьбы с назойливыми особами.

Я еще в семилетнем возрасте понял, как можно сохранить душевный покой. Если маменька входит в детскую и начинает приставать ко мне с разговором, надо отложить книгу, преданно заглянуть ей в глаза, повторить ее последнюю фразу, очень вежливо сказать: «В твоих словах много интересного, я над ними подумаю», а затем продолжить заниматься своими делами. Вообще, я полагал, что изобрел оригинальный способ избежать истерики и шквала вопросов, типа: «Почему ты меня не слушаешь? По какой причине не отвечаешь? Что за манера сидеть с видом тупого индюка? Где ты научился прикидываться немым?» и тому подобными. Ан нет, оказывается, Матвей Ильич тоже виртуозно владеет этой техникой. Думаю, при других обстоятельствах мы со стариком могли бы подружиться.

Глава 21

— Ужин отвратителен, — не успокаивалась Ксения. — Просто хочется застрелиться при взгляде на… Кстати, что это там, на блюде? Дворецкий, ау! Ты заснул?

— Это рыба на пару, — доложил я, — она приготовлена по рецептам лучших диетологов.

Девушка заморгала, а я в который раз удивился ее вульгарному макияжу. Ну кто посоветовал молодой особе нанести бежево‑коричневый тон, кирпичный румянец, намалевать угольно‑черные брови и разрисовать веки сине‑зелено‑розово‑фиолетовыми и еще бог весть какими тенями? А прическа! Сейчас у нее копна мелко завитых волос, в них торчит ободок со стразами и несколько блестящих заколок, за которые африканские дикари наверняка продали бы душу. Где были глаза Игоря Анатольевича, когда он делал предложение красавице? Хотя, может, Пятакову нравятся подобные экземпляры?

У Роди в кармане зазвенел телефон, парень встал.

— Куда пошел? — крикнула Ксения. — Тебя из‑за стола не отпускали.

— Ты хамка, — неожиданно резко ответил брат, — жду не дождусь, когда ты отсюда свалишь!

Высказавшись таким образом, молодой человек быстро ушел.

— Нет, вы слышали? — вытаращила глаза сестрица. — Мама! Родька мне нагрубил!

— Не обращай внимания, дорогая, он тебя любит, — меланхолично ответила Елизавета Матвеевна и начала намазывать на тост сливочное масло.

— А и поделом тебе! — вдруг радостно сказала Эмма Геннадиевна. — Если говоришь человеку грубости, готовься услышать адекватный ответ.

Старушка поправила очки с бифокальными стеклами и погладила Ричи по голове:

— Дорогой, ты не доел таблетки.

— Нет, мамочка, я употребил все до единой, — отозвался Матвей Ильич.

— Я? Хамила? Кому? Когда? — заканючила Ксения.

— Назвала еду Родиона гадостью, — уточнила Эмма Геннадиевна. — Брат, не в пример тебе, воспитанный человек, вежливый, умный…

— Мама, она меня не любит, — простонала Ксюша.

— Не «она», а «бабушка», — машинально поправила Елизавета Матвеевна.

— Да хоть козой ее назови, ничего не изменится, — всхлипнула дочь. — Твоя мать готова внучку во дворе зарыть. За что? Я правду сказала, ужин парашный. От него даже Рич блеванет.

Старушка выпрямилась:

— Моя собака идеально воспитана…

— Ага, — хихикнула Ксения, — ест с ножом и вилкой, по‑французски говорит…

— Рича никогда за столом не тошнит, — повысила голос Эмма Геннадиевна, — он…

Пуделек издал похожий на кашель звук, икнул, и из его пасти выпала разноцветная горстка слегка помятых пилюль и раскатилась на скатерти.

Я схватил салфетку и бросился убирать безобразие. Ксения заржала в голос.

— Выпей воды и успокойся, — наконец‑то призвала дочь к порядку Елизавета Матвеевна.

— Нет, вы только посмотрите! — голосила девица. — Ой, сейчас скончаюсь!

— Что смешного в неприятности, которая случилась с собачкой? — не выдержала Анфиса. — Рич милый пес, просто мама перекормила его здоровьем. И папу, кстати, тоже.

— Меня не мутит, — на всякий случай заметил Матвей Ильич.

— Это пока, — не сдалась Фиса.

— Посмотрите, у папочки на макушке пробиваются волосы! — торжественно объявила Эмма Геннадиевна, наблюдая, как я сгребаю руины таблеток. — Потрясающий эффект биодобавок налицо. Вот у Рича, к сожалению, ничего подобного не наблюдается, хотя он принимает капсулы для шерстистости, а папа их не получает.

— Тогда почему у отца на лысине пух заколосился? — пришла в недоумение Фиса.

— От общей оздоровленности организма, — вынесла вердикт старушка, сняла очки и стала протирать их.

Анфиса взяла красную баночку, стоявшую у тарелки матери:

— Это что?

— Дай сюда! — выдернула флакон из ее рук Эмма Геннадиевна. — Сейчас гляну. Это… это… — Старушка прищурилась. — Это добавка для улучшения умственной деятельности. Стоит дорого, зато в ней большое содержание Q‑десять и гингко билоба. Идеальный вариант для папы.

Фиса хихикнула и показала пальцем на ярко‑синюю пластиковую коробочку:

— А там?

Пожилая дама поморщилась:

— Ты сегодня невыносима! Безостановочно задаешь вопросы, невозможно нормально поесть. Но так и быть, отвечу: там витамины Рича для повышения шерстистости. Их производит известная немецкая фирма, которая раскладывает свою продукцию в тару моего любимого цвета. Всем же известно: красный крест для людей, а синий крест — ветеринарная аптека.

Фиса взяла упаковку и рассмеялась в голос:

— Нет, мама, ты перепутала! Это капсулы для борьбы с первыми признаками ослабления умственной деятельности. А в красной банке таблетки, улучшающие качество шерсти животных. Папа пьет второе средство, для псов, вот почему его лысина покрылась пухом. Наверное, неплохая добавка, раз такой эффект получился. Рич же глотает пилюли для улучшения умственной деятельности и небось скоро поступит в Гарвард.

Эмма Геннадиевна уставилась на лекарства, Матвей Ильич кашлянул:

— Мамочка, думаю, мне пора прекратить прием препарата. Шут с ними, с волосами, от них куча проблем, — шампунь покупать придется, в парикмахерскую ходить. И я встревожен, не дай бог, всё тело обрастет. Вдруг у меня еще и хвост отпочкуется?

Анфиса сделала вид, что вытирает рот салфеткой. Я изо всех сил пытался не расхохотаться.

Эмма Геннадиевна вскинула голову, приоткрыла рот, но произнести очередной спич ей не дала Ксюша.

— Иван, замри, не шевелись! — закричала она.

Я, как раз низко склонившийся над Ричем, замер и посмотрел на нахалку. Та вскочила и, повторяя «Стоять… стоять», приблизилась к нам с пуделем, пощупала мой галстук, потом, громко захохотав, затопала ногами.

Я выпрямился и изобразил на лице подобие почтительной улыбки, подумав при этом: если настоящие дворецкие вынуждены терпеть таких хозяек, как Ксения, то им положен памятник при жизни.

Елизавета Матвеевна поджала губы:

— Ксения, хватит. Что с тобой?

— Ой, умираю… — простонала отвратительная девица. — У них одинаковые бабочки!

Эмма Геннадиевна вскрикнула:

— Мотыльки? Где? Ненавижу их!

— Мама, умоляю, — устало произнесла Елизавета Матвеевна, — сейчас ноябрь, какие могут быть мотыльки?!

— Я говорю о галстуках… — закатывалась Ксения. — У Ричи и Ивана они идентичные. Дворецкий, вы одеваетесь в лавке для животных?

Я автоматически потрогал свою покупку, потом покосился на восседавшего за столом пуделя. Эмма Геннадиевна очеловечила своего любимца, тот по несколько раз на дню меняет наряды. Сейчас пуделек втиснут в пиджак, а то, что я принял за широкий бордовый ошейник… Надо же, на шее собаки, оказывается, на самом деле галстук‑бабочка.

Ксения перестала давиться смехом, бесцеремонно схватила меня за борт пиджака, потом цапнула галстук, в секунду отстегнула булавку и завопила:

— Ну! Я права! Гляньте, тут петля, в нее надо продевать ошейник, у Ричи точно так сделано. Я видела эту белиберду в торговом центре, ее там в корзинах навалом лежит вместе с разным дерьмом для животных.

Очень надеюсь, что я не слишком изменился в лице. Память услужливо развернула картину…

Вот я, не желая тратить пятнадцать тысяч рублей, покидаю бутик, иду в дешевый магазин и спрашиваю у тетки, рассматривающей комбинезон для собаки:

— Не знаете, где здесь галстуки?

— Слева, — отвечает та.

Я хватаю понравившийся, спешу расплатиться и получаю совет от кассирши:

— Снимайте бабочку перед едой. Стирать ее нельзя.

Дама, выбиравшая комбинезон, показала мне на корзину с аксессуарами для собак, а кассирша была уверена, что я решил принарядить своего пса.

Пока я пытался прийти в себя, Ксения швырнула мою бабочку на стол, расстегнула ошейник Рича, стащила с него галстук и объявила:

— Точно! Название фирмы одно — «Собака на свадьбе». И даже принт совпадает — крохотные кости.

— Нет, там книги! — выпал я из роли дворецкого.

Девица сунула мне под нос обе бабочки:

— Прошу полюбоваться!

Я впал в ступор. Ну как я мог не заметить принт в виде костей?! Переплеты были на аксессуаре, стоившем пятнадцать тысяч. И отчего я не заметил ярлычок «Собака на свадьбе»? Ни разу в жизни я не оказывался в столь глупом положении. Ничего себе ситуация: Иван Павлович Подушкин вырядился как пудель! Кстати, и пиджаки у нас с Ричем похожи…

— Каждый человек покупает себе одежду по вкусу и по карману, — неожиданно пришел мне на помощь Матвей Ильич. — Чего к Ивану пристали? Он живет на зарплату, не грех сэкономить. Некрасиво, Ксения, над человеком издеваться. И уж совсем нехорошо надсмехаться над тем, кто не имеет права тебе ответить. Вот это настоящая гадость, а не шпинат, который ел Родион. Ступай вон, посиди в своей комнате и подумай над поведением. Уж больно ты сегодня разошлась! Решила, раз в невесты к денежному сундуку попала, то тебе все можно?

— Мама, скажи ему! — проскулила Ксюша.

— Папа, пожалуйста, давай спокойно поужинаем, — попросила Елизавета Матвеевна.

Ее отец резко отодвинул от себя тарелку и встал:

— Не сметь мне замечания делать! Молчать! Слушать! Надеетесь, что, выдав Ксению за богатея, заживете припеваючи? Фигу вам, девчонка всех к ногтю прижмет! Она уже сейчас зубы скалит. Забыла, что натворила, дрянь? Запамятовала, из какой грязной ямы тебя вытащили? От тюрьмы спасли!

— Папа! — хором воскликнули сестры Елизавета и Анфиса.

— А‑а‑а, — засмеялся старик, — испугались! Ну, мне с вами не по дороге. Надоело! Пошли, Рич, отсюда.

Матвей Ильич схватил пуделя и поспешил к выходу из столовой.

— Папочка, стой, — закудахтала Эмма и побежала за мужем.

— Ксения, нам надо поговорить, — сказала Елизавета Матвеевна.

— Тебе надо, ты и болтай, — огрызнулась дочь, убегая вон.

Хозяйка аккуратно сложила салфетку и обратилась ко мне:

— Благодарю за ужин. И, пожалуйста, не надевайте бабочку. Кстати, вы до сегодняшнего дня пользовались простым галстуком, почему вдруг решили его поменять? При найме на работу была четко оговорена форма одежды: костюм, рубашка, и я подчеркивала, что не потерплю в своем доме ни малейшего эпатажа.

— Я хотел доставить удовольствие Эмме Геннадиевне, — принялся оправдываться я. — Она считает, что дворецкий должен носить бабочку. У меня ее не было, поэтому я зашел в торговый центр за покупкой и случайно приобрел собачий галстук.

— Действительно, собачий, — хихикнула Фиса.

Лицо Елизаветы Матвеевны разгладилось:

— Понятно, это очередная шутка Ксении. Это она вам сказала, что бабушка в восторге от бабочек? Иван Павлович, Эмма Геннадиевна подслеповата, даже в очках у нее слабое зрение, мама просто не видит, что у вас на шее. А Ксюша, как, впрочем, и моя сестра, обожает разыгрывать людей. Можете убирать со стола.

— Во, слышал? — возмутилась Анфиса, когда ее сестра, задрав подбородок, удалилась. — «Можете убирать со стола»… А ничего, что я тут сижу? Обожаю наши тихие семейные вечера. Ну не дуйся, Ваня, я просто хотела пошутить. Ты такой симпатичный был в этом бордовом безумии. Я люблю прикольнуться над людьми, но не зло, а по‑доброму.

В кармане завибрировал телефон, и я спросил у шутницы:

— Разрешите отойти на кухню?

— Обиделся? — встревожилась Анфиса. — Неужели тебе не смешно? Прекрати сейчас изображать дворецкого. Мы же близкие друзья, родные люди…

На мое счастье, именно в этот момент появилась Светлана Андреевна и сообщила:

— Иван Павлович, вас зовет мастер, который плитку перекладывает. Не волнуйтесь, я сама посуду уберу. Анфиса Матвеевна, подать вам чаю?

Ответа юмористки я не услышал, потому что выскочил в коридор, вытащил телефон и, не посмотрев на экран, сказал:

— Слушаю.

Глава 22

— Вы мне звонили? — спросил усталый женский голос. — На телефоне несколько пропущенных вызовов с вашего номера.

— Наверное, да, — на всякий случай согласился я, — представьтесь, пожалуйста.

— Мария Борисовна Вахрушина, — ответила незнакомка.

— Лучшая подруга Надежды Васильевны, — обрадовался я.

— Да. А вы кто? — удивилась собеседница.

— Иван Павлович, дворецкий, служу в усадьбе Винивитиновых‑Бельских.

Мария Борисовна рассмеялась:

— Дворецкий? Совсем они в князей заигрались. Ох, простите, я не хотела никого обидеть.

— Мне бы хотелось с вами встретиться, — сказал я. — Желательно как можно быстрее, лучше прямо сейчас. Понимаю, уже поздно, но днем мне очень сложно уйти с работы.

— Да вы понимаете, я прилетела в Москву всего пару часов назад, — принялась отнекиваться Вахрушина. — Отсутствовала долго, работаю в Италии няней, еле‑еле у хозяев отпросилась. Вы же наверняка знаете, как прислуге любят отпуск давать. Итальянцы жадные, с трудом себе четырнадцать дней выторговала. Давайте завтра, а? И непременно возьмите две фотографии, детскую и нынешнюю.

Последняя фраза Вахрушиной показалась мне загадочной, но я решил ничего не уточнять.

— Хорошо. Можно позвонить вам часов в семь утра? Или вы планируете поспать?

— Уже проснусь, звоните, — разрешила собеседница и отсоединилась.

Я положил телефон в карман, попытался вспомнить, куда спешил, бездумно прошел по коридору до библиотеки, зевнул и решил взять почитать что‑то новенькое.

Начал бродить от шкафа к шкафу. Чехов, Бунин, Куприн, Лесков, Толстые в полном наборе… Спору нет, все перечисленные писатели великолепны, но я от них слегка устал. Хотелось чего‑то эдакого, новенького, интересного и простого, без особых размышлений. Может, Альфонс Доде[8]? Нет‑нет, мне у него нравится только «Тартарен из Тараскона». Я вздохнул и посмотрел на один из портретов, украшавших простенок между шкафами.

Купец Бельский не обладал большим художественным вкусом, заполонил дом картинами, в том числе пейзажами и натюрмортами, написанными ремесленниками. Но Алексей‑то Винивитинов весьма талантливый скульптор, получил хорошее образование, посещал музеи и разбирался в искусстве. Как он мог заказать этот китч? Вот передо мною изображение круглощекого мужчины в парадном мундире. Белый сюртук, золотые эполеты, перевязь через грудь, на ней большой орден и еще несколько наград поменьше рядом. На голове у генерала (мне почему‑то показалось, что человек на портрете является именно генералом) парик из завитых напудренных волос. На стене сбоку висит календарь, на листке дата «1 мая 1726». Похоже, живописец пытался уверить, что сие произведение написано во времена царствования императрицы Екатерины Первой. Уж не знаю, были ли тогда численники, но оцените остальную композицию по достоинству — военный, находясь при полном параде, сидит за столом и ест суп, возле тарелки на скатерти — краюха хлеба и пара помидоров.

Я потряс головой. Помидоры? Екатерина Первая родилась вроде в тысяча шестьсот восемьдесят четвертом, а скончалась в тысяча семьсот двадцать седьмом году. Во времена ее царствования на Руси и не слыхивали об этом экзотическом фрукте. Нет, я не оговорился, томаты сначала считали фруктами, причем в Россию их завезли лишь в правление Екатерины Второй.

История была такая. Российский посол во Франции доложил императрице, что местные бродяги обдирают растения, посаженные на клумбах, едят диковинные плоды красного цвета, и они им нравятся. А Екатерина, купив для себя Киясовскую волость, назначила там управляющим ученого‑агронома Андрея Болотова и приказала ему заняться разведением тех самых «фруктов». Я очень хорошо помню эту историю, потому что слышал ее от моего отца, Павла Ивановича Подушкина. Он писал любовный роман, действие коего происходило в эпоху царствования Екатерины Второй, и, будучи человеком обстоятельным, тщательно изучил архивные материалы. Как все литераторы, папенька любил рассказывать домашним, как у него движется работа над очередным произведением. Николетте сразу становилось скучно от речей мужа, маменька принималась зевать и вскоре убегала. Маленький же Ваня слушал отца, разинув рот — тот был превосходным рассказчиком.

Я отвернулся от китча в раме. Понимаю, Алексей усиленно творил свою аристократическую родословную. Он назвался князем Винивитиновым‑Бельским и решил создать галерею портретов предков, а натурщиком для них послужил сам. Вон на том холсте скульптор тоже узнаваем, только не сидит за обедом в генеральском мундире, а в домашнем одеянии лежит на софе. Возле дивана стоит круглый столик, на нем горит небольшой ночник, абажур чуть скошен, и видно, что в патрон вкручена электрическая лампочка. А на раме, между прочим, табличка: «Князь Данила Винивитинов‑Бельский. 1615–1658 гг.».

Меня стал душить смех.

Заступив на службу, я обошел усадьбу, но, естественно, рассмотреть в деталях весь интерьер не успел. Огромный дом набит всякой всячиной, и меня в первую очередь заботило, смогу ли я достоверно сыграть дворецкого, поэтому сосредоточился на посуде и хозяйственных мелочах. Правда, уже через день успокоился. Хоть Елизавета Матвеевна и пытается изображать из себя княгиню, она таковой не является, дворецкого до моего появления видела лишь в кино, поэтому уверена, что он должен каждое утро произносить: «Овсянка, сэр», и не заметит ни одной моей оплошности. Если я, конечно, не явлюсь к ужину в плавках, не высморкаюсь в скатерть и не обращусь к хозяйке панибратски «Алло, мамаша…».

Но как же мне жалко, что я ранее не нашел времени полюбоваться на живопись в библиотеке! Ей‑богу, она очень повышает настроение. Надо же, электроосвещение в первой половине семнадцатого века. Просто восхитительно! Если не ошибаюсь, лампочки в России появились где‑то в тысяча восемьсот восемьдесят первом или третьем году. Помидоры во времена Екатерины Первой? Еще лучше.

Продолжая стоять у раскрытого книжного шкафа, я улыбнулся. Вон там, между окнами, еще одна картина. На ней, естественно, очередной «предок» с внешностью Алексея. Он уютно устроился в кресле, на нем халат, ночной колпак, а на коленях, прикрытых пледом, обложкой вверх лежит раскрытый роман Александра Сергеевича Пушкина «Евгений Онегин». Ну и, само собой разумеется, табличка на раме, куда ж без нее: «Князь Андрей Винивитинов‑Бельский. 1484–1572 гг.». Люди добрые, ведь солнце русской поэзии взошло в тысяча семьсот девяносто девятом году!

Придя в полный восторг, я глянул влево и залюбовался другим творением.

Меня нельзя назвать знатоком истории, и уж тем более я не являюсь специалистом в области посуды. Ни за что не отличу сервиз Кузнецова от тарелок‑чашек, сделанных Гарднером, но все же знаю, что граненый стакан был подарен Петру Первому владимирским стеклодувом Смольным. Кстати, вовсе не скульптор Мухина придумала его, уж не знаю, почему люди считают Веру Игнатьевну прародительницей популярного сосуда. А теперь всмотримся в изображение «пращура» хозяев усадьбы. Он лежит в постели, на тумбочке стоит тот самый граненый стакан, рядом лежит вилка, ручка которой сделана в форме медведя, и стоит плошка с какой‑то едой. Табличка гласит: «Князь Николай Винивитинов‑Бельский. 1213–1289 гг.».

Ой, я‑то тоже хорош! Сначала среагировал на стакан, а вилку заметил только сейчас. Отлично помню, как отец, после премьеры в кинотеатре фильма по одному из его исторических романов, выговаривал режиссеру:

— У вас в первой сцене героиня просит мужа передать ей вилку.

— Что не так? — сердито спросил постановщик. — Или вы хотели согласовывать любые, даже пустяковые, реплики?

— Действие разворачивается в тринадцатом веке, — вздохнув, принялся объяснять Павел Иванович, — в те времена все на Руси ели исключительно ложками. Вилка появилась в тысяча шестьсот шестом году. Мария Мнишек на своем свадебном пиру в Кремле привела в ступор бояр, орудуя вилкой. Из‑за этого столового прибора чуть было не разгорелся бунт — боярство и духовенство возмутились. В летописи сохранился текст, повествующий о том празднике, из него мы узнаем почему: мол, если царь с царицей едят не руками, а какой‑то рогатиной, значит, они порождение дьявола. Кстати, именно рогатиной называли вилку примерно до начала восемнадцатого века, причем до двадцатого века она не употреблялась простым народом, была лишь на столах у аристократии. Голубчик, в следующий раз, когда будете вносить в действие нечто, отсутствующее в оригинальном тексте, посоветуйтесь с автором.

Я ухмыльнулся. Похоже, домашний живописец Винивитинова — близкий родственник того режиссера. Надо как‑нибудь найти время и изучить всю галерею «предков», составить список ляпов. Эта работа здорово меня развеселит и взбодрит. Представляю, как будет хохотать Нора. Нет, пожалуй, лучше сфотографировать картины…

— Я перегнула палку? — вдруг донесся до меня знакомый голос.

Я вздрогнул.

— Нет, все нормально, — ответил другой, тоже узнаваемый. — Но не надо дразнить Матвея Ильича.

— Уже поняла, — откликнулся первый, девичий.

Я завертел головой. Откуда идет звук? О, оказывается, из раскрытого шкафа за моей спиной!

— И почему ты так ужасно накрасилась? — спросила женщина.

— Ну… решила… так лучше будет, — пробормотала девица.

Я протянул руку, снял со средней полки пару толстых томов, увидел в задней деревянной панели круглое отверстие и прильнул к нему.

Перед глазами предстала спальня Елизаветы Матвеевны. На кровати сидела Ксения, и мне было прекрасно ее видно. А вот ее мать показывалась моментами, она то исчезала, то появлялась в «кадре».

— Не для кого стараться, — отрезала хозяйка поместья. — У Матвея Ильича катаракта, Эмма Геннадиевна даже в очках плохо видит. Родиону все равно, хоть ты костюм клоуна надень. Мы с Анфисой… Ну, ты меня понимаешь?

— Да, — кивнула Ксения, — ясно.

— О прислуге не стоит даже говорить, — продолжала Елизавета Матвеевна. — И зачем тогда так напрягаться?

— Как же, а Игорь Анатольевич, его помощник, охранник, — перечислила Ксения.

— Солнышко, — усмехнулась вдова, — мы сейчас вдвоем, без чужих ушей и глаз, давай побеседуем откровенно. Что нужно Пятакову? Получить нашу старинную фамилию. Ну, пришла мужику в голову причуда, захотел он стать князем, не понимает, что генетику купить нельзя. Да назовись алкогольный олигарх хоть Шереметевым‑Воронцовым‑Оболенским‑Юсуповым, никогда благородная кровь в его жилах не заструится. Как был сыном пьянчуги из нищего района Игорем Пятаковым, который отчество «Анатольевич» получил исключительно потому, что оно его мамаше под влиянием выпитого спиртного красивым показалось, таким и останется. Твой брак с золотым кошельком заключается по расчету. Пятаков становится Винивитиновым‑Бельским, я всем везде говорю, что он князь. Ты должна родить идиоту детей, минимум двух сыновей. За каждого малыша получишь головокружительную сумму. Если разрешишься девочкой, денег будет значительно меньше, но никто тебя не ограничивает, можешь хоть каждый год Пятакова отцом делать. Многие женщины ежедневно спят с противными мужиками за куда меньшую плату. Одни отдаются за колечки, шубу, другие — за роли в кино‑театре, третьи — за тарелку с едой и так далее. А тебе предстоит пару раз в год потерпеть мужлана в своей спальне, зато потом — миллионы на счету, прекрасные дома в разных странах Европы. Денежный мешок никогда не сможет с тобой развестись, контракт так опытными юристами составлен, что в случае бегства с корабля олигарх теряет право на нашу фамилию и титул князя, опять станет Пятаковым. На это он никогда не пойдет. Ну, не мне тебя учить. Пойми, внешность жены Игоря не волнует, он тебя рассматривать не станет, так что смой боевой раскрас, вульгарщина не в твоем стиле. Скоро волнения улягутся, отшумит свадьба. Король алкоголя поселится в усадьбе, а мы разъедемся кто куда. Ты уедешь в Италию, заживешь в свое удовольствие, ни в чем не нуждаясь, заведешь любовника. Я давно хочу жить с родителями во Франции. Анфиса небось купит себе мужа и укатит с альфонсом в какое‑нибудь тусовочное место. Твой брат спит и видит оказаться в Америке, на службе в компании… э… как ее там… что‑то связанное с компьютерами. Короче, вся семья старается ради поставленной цели, но переигрывать не следует. Ясно?

— Да, — кивнула Ксения.

— И еще. Не задевай прислугу, — посоветовала Елизавета Матвеевна. — Я тебе объясняла, что с дворней нельзя шутить и ручкаться. Место слуг на кухне, твое — в гостиной. Выходка с галстуком дворецкого совершенно не в духе княжны Винивитиновой‑Бельской, ты же не девчонка из семьи нуворишей, которая получает образование в российской школе. Подобное поведение никак не подходит Ксении, девушке из благородного старинного рода. Ну, думаю, хватит читать тебе нотации. Ты умница, талантлива, красива, все у нас получится.

Елизавета Матвеевна подошла к кровати, взяла дочь за подбородок и подняла ее голову.

— Семьдесят процентов полученных тобой от Пятакова денег переходят ко мне. А тридцать остается в полном твоем распоряжении. Это, учитывая все известные тебе обстоятельства, сказочное предложение. А мне ведь придется делиться с Анфисой и содержать родителей. Понимаешь, как хорошо я к тебе отношусь? Другая на моем месте могла бы сказать: «Хватит с тебя и десяти процентов». Надеюсь, ты всегда будешь помнить, что я для тебя сделала.

Мать улыбнулась и потрепала дочурку по макушке:

— Иди спать. Завтра новый день, новые хлопоты.

Ксюша встала и исчезла из зоны видимости, Елизавета начала расстегивать платье.

Я тихо поставил тома на место, затворил шкаф и сел в кресло. Кто провертел дыру в панели? Зачем этому человеку понадобилось наблюдать за хозяйкой?

Глава 23

В доме не раздавалось ни звука, я прикрыл веки, наслаждаясь тишиной.

Работа дворецкого очень тягомотна и утомительна, да еще семейство Винивитиновых‑Бельских не вызывало у меня никакой симпатии. Если составить мой личный рейтинг членов фамилии, то на последнем месте очутится Елизавета Матвеевна, женщина насквозь фальшивая, манерная и страдающая снобизмом. За ней пойдет Эмма Геннадиевна, вздорная старуха, считающая себя авторитетом по всем вопросам. Потом Анфиса и Матвей Ильич. Как относиться к Родиону, я пока не понял. Парень похож на привидение, почти не общается с окружающими, занят своими компьютерами, реальный мир не интересует его. А вот Ксения…

Ее я считал невоспитанной, капризной, наглой, до предела избалованной девицей. Когда «очаровательное создание» в первый день моего пребывания в усадьбе закатило Надежде Васильевне истерику и швырнуло на пол тарелку с макаронами, я подумал: сомнительно, чтобы мать и бабушка закрывали глаза на хамство ребенка, наверное, Ксюша в детстве получила хорошее воспитание. Вот только не следует отпускать детей учиться на другой континент — там другие правила поведения, видимо, Ксения набралась дурных манер за океаном. Но сейчас я понял другое — девушка старательно изображает хулиганку, мать знает, что поведение дочери — игра. Полагаю, Анфиса тоже знает про отведенную племяннице роль, вот почему она не обиделась на ее хамство и не ответила достойно, когда размалеванная красавица обозвала сырники «мерзостью, которую уже трое съели и умерли». А вот Родион, судя по тому, что он вышел из себя, понятия не имеет о спектакле. Как, впрочем, и Эмма Геннадиевна с Матвеем Ильичом. Старик потерял терпение, задохнулся от возмущения и наорал на внучку.

Что же происходит в усадьбе? Зачем Ксении корчить из себя хамку? Она сейчас беседовала с матерью совершенно иным тоном, и у меня сложилось впечатление, что она ее побаивается. Интересно, по какой причине? И на что намекал Матвей Ильич, когда в запале закричал: «Никогда не забывай, из какой грязной ямы тебя вытащили, спасли от тюрьмы»? Может, наркоманка Майя говорила правду, Ксения действительно зарезала Иосифа?

В кармане затрясся сотовый, я почему‑то сразу догадался, что меня ищет Элеонора, и не ошибся.

— Дети Майи родились от разных мужчин, — без всякого предисловия заявила моя нанимательница, — но отчества и фамилии у них одинаковые, достались от первого брака матери. Больше она паспорт не меняла. Иосиф никогда не учился во Владивостоке: ни в одном заведении, которое готовит специалистов для работы на кораблях, его не видели. И вообще ни в каком институте этого славного города о студенте Лапине не слышали. У парня нет мобильного телефона и кредитной карты, он не зарегистрирован в социальных сетях. А теперь скажи, у какого юноши в наше время отсутствует сотовый? Ладно, кредитка ему не нужна, еще не заработал столько денег, чтобы в банке счет открыть. Но трубка!

— Лидия сказала, что племянник звонил ей накануне юбилея Надежды Васильевны, выражал возмущение, что тетя не предложила ему оплатить перелет Владивосток — Москва — Владивосток, — возразил я. — Значит, у него, по крайней мере на тот момент, имелся мобильный телефон. Хотя… Может, он воспользовался стационарным аппаратом, заказал разговор на почте?

— Нет, Ваня, это значит другое, — повысила голос Нора. — А именно: Лидия соврала. Или ее обманули, с ней беседовал не племянник, а кто‑то другой. Ты сам говорил, что сестра Майи близко с ее детьми не общалась, могла забыть голос парня.

— Зачем кому‑то водить ее за нос? — не понял я.

— Чтобы лишний раз подтвердить: Иосиф жив, Ксения не лишала его жизни, — отчеканила Элеонора. — Вот смотри, тебя мучили сомнения, но ты поговорил с Лидией и убедился, что с Иосифом все в порядке — покойники ведь теткам не звонят, мертвецам билеты на самолет без надобности. Верить надо не сказанным людьми словам, а документам. Фактам. А факты говорят следующее: мобильной связью Йося не пользуется, кредиток не имеет, у него нет странички в соцсетях, в твиттере Лапин не замечен, на профессиональные форумы не ходит, ни с кем в Интернете не общается. Ну и как это может быть? Короче, Ваня, Иосифа убили.

— А где тело? — глупо поинтересовался я.

— Зарыли. Полагаю, где‑нибудь в усадьбе, в огромном парке, места там полно. Походи в свободное время по территории, поищи могилку.

— Навряд ли я наткнусь на холмик с надгробием и надписью «Тут лежит Иосиф», — вздохнул я.

— Все равно займись, — велела Нора.

— Что‑то не вяжется, — протянул я. — Надежда Васильевна осталась работать у Винивитиновых после смерти любимого внука? Лидия обронила в разговоре, что ее мать переехала на постоянное жительство в усадьбу в тот год, когда Иосиф улетел на учебу, а Катя отправилась в Питер. Вроде бы Надежде Васильевне стало одиноко, она сдала свою двушку и перебралась к хозяевам. Вы бы согласились жить в одном доме с родителями убийцы дорогого вам человека?

— Теперь о Кате, — проигнорировав мой вопрос, продолжила Нора. — Она действительно обучалась в Питере в театральном вузе, но примерной студенткой не считалась, сессии сдавала на тройки, любила повеселиться, гуляла до потери пульса, заводила направо‑налево романы. В самом конце прошлого года девица оформила академический отпуск, предоставила справку из московской клиники о том, что ей требуется длительное лечение, и покинула вуз.

— У молодых тоже бывают проблемы с сердцем, — вздохнул я.

— Согласна, — почему‑то не стала спорить Элеонора. — Но Екатерина Лапина в упомянутой больнице среди тех, кто состоит на учете, не значится, карту на нее не заводили.

— Вероятно, Катя лечится у какого‑то врача частным образом, — предположил я. — Так многие поступают — договариваются с доктором и за прием платят ему, а не в кассу.

— Не исключаю такой вариант, — вновь согласилась Нора. — Теперь о другом. Ты, Ваня, помнится, говорил, что Надежда Васильевна сдает свою квартиру.

— Да, — подтвердил я. — По словам Лидии, бабушка в свою двушку пустила семью с маленьким ребенком. Таким образом домработница убила двух зайцев — стала высыпаться и получать дополнительные деньги. Дочери она часто повторяла: «Повезло мне с жильцами: не курят, не пьют, шумных вечеринок не устраивают, деньги отдают точно в срок. Очень порядочные люди. Надеюсь, еще долго в моей двушке проживут».

— Вот! — воскликнула Элеонора. — Крайне интересно, где же тогда поселилась Катя? Поставь себя на место бабушки. Внучка тяжело больна, вернулась из Питера… Я бы в тот же день выселила съемщиков и отмыла для девочки квартиру. Но Надежда Васильевна не выставила жильцов. Так что, Екатерина ночует в коробке из‑под телевизора? Спит под мостом?

— Может, она лежит в больнице, — предположил я. И сразу сам себе возразил: — Нет, столько времени, получается аж с зимы, в палате ее держать не станут. И человек без истории болезни в стационаре не окажется. Скорей всего, Катя у какого‑то своего парня. И, возможно, не в Москве. Скажем, закрутила любовь, осталась в Питере, бросила временно учебу, представив в деканат липовую справку о здоровье и оформив отпуск, а бабушку обманывала, врала, что успешно занимается. Надежда Васильевна мне несколько раз хвасталась, какая у нее талантливая внучка: мол, ее пригласили даже сниматься в сериале.

— В отличие от Иосифа, у сестры есть кредитка и мобильный, — подала голос Нора.

— Можно позвонить девушке, сообщить ей о кончине бабушки и попросить передать печальную весть брату. Екатерина‑то должна знать, жив ли Йося, — сказал я.

— Последний раз она пользовалась карточкой зимой, с тех пор почти год у нее на счету висит сумма три тысячи рублей. А мобильный Кати отвечает: «Номер не обслуживается», — протянула Нора.

— Вы же не думаете, что Ксения убила и Екатерину? — хмыкнул я.

— Всякое случается, — меланхолично заметила Элеонора. — Но давай опираться на факты: выходит, внуки Надежды Васильевны куда‑то подевались. Чует мое сердце, побег Кати из Питера как‑то связан со смертью Семена Винивитинова. Это как кубик Рубика — все цвета перемешаны, надо их на место вернуть.

— Никогда не мог сложить эту головоломку, — признался я, — получалась лишь одна сторона.

— Ну так вот тебе еще одна загадка. Ксения никогда не улетала в Канаду, — сообщила Нора.

Глава 24

От неожиданности я задал нелепый вопрос:

— Вы уверены?

И тут же прикусил язык. Сейчас Элеонора скажет мне несколько приятных слов… Но нет, моя шефиня не рассердилась:

— Сведения от Бори Ленькина. Уточнить, где он служит?

Я вспомнил поговорку про молчание — золото и промычал нечто невразумительное. Название конторы, где Борис, друг Норы и мой добрый приятель, занимает ответственный пост, не стоит упоминать всуе. Ленькин никогда не подведет, его сотрудники могут добыть в кратчайший срок любые сведения.

— Иногда нужно слушать умного человека, не произнося глупости, — не удержалась‑таки от ехидства Нора. — Все, что рассказывают о Канаде Винивитиновы, чистая лажа. И, кстати, Ксения в Москве ходила в обычную школу, ученики которой никогда за океан не летали, в семьях у канадцев не жили. Причем девочка бросила ее в одиннадцатом классе, сорвалась посреди четверти. Согласись, это удивляет. Как правило, родители, желая отправить ребенка в лучшее учебное заведение, все же дают ему доучиться до конца мая, только потом переводят. А тут такая спешка в выпускном классе! Уже более чем странно. К тому же отметок о пересечении государственной границы Ксенией Семеновной Винивитиновой нет, и билета на самолет на это имя никто не покупал. Вопрос: где девушка?

— Сейчас в усадьбе, в своей спальне, — пробормотал я.

— Спрошу иначе: она что, просидела в доме несколько лет?

Я потер ладонью лоб:

— Понятия не имею.

— Обрати внимание на интересный нюанс, — продолжала Элеонора. — Ксюша покидает школу в апреле. На носу экзамены, получение аттестата и в конце концов, выпускной бал, праздник. Но Винивитинову якобы отправляют в Канаду. То есть всем странностям странность. Теперь вернемся к Иосифу. Тот тоже не сдает школьных экзаменов. Надежда Васильевна, оказывается, предоставила администрации школы справку, скрепленную печатями и за подписью доктора наук профессора Звенигородского. В ней сообщается, что мальчику сделана операция на головном мозге, он по состоянию здоровья не может сдавать выпускные экзамены. Подростку в аттестат ставят годовые оценки. Как тебе это?

Я улыбнулся:

— Знаете, я в школе отлично знал историю, литературу, не имел проблем с русским языком. Но алгебра, геометрия, химия, физика были моим кошмаром. Тройки по точным наукам я получал исключительно благодаря трепетной любви женщин‑педагогов к романам Павла Ивановича. Когда я был в выпускном классе, отец понял, что мне не сдать экзамены, принимать которые будет специальная комиссия, я получу кучу двоек, а вместо аттестата справку, и значит, в институт не попаду. И тогда меня отправили на дачу, в школу же отнесли справку о какой‑то болячке. Я избежал экзаменов и благополучно оказался на первом курсе. Думаю, с Иосифом тот же трюк провернули.

— Не совсем, — отбрила Нора. — В отличие от тебя, внук Надежды Васильевны был отличником, имел сплошные пятерки по всем предметам. Еще он увлекался стрельбой из лука, даже ездил на соревнования. За полгода до окончания школы Иосиф был здоров и обладал прекрасными знаниями. Получается, что Иосифа Лапина и Ксению Винивитинову в одно время забрали из школы, и они оба делись не пойми куда. В общем, я предполагаю, что девушка все же убила Йосю, а Кирилл Алексеевич сумел как‑то замять историю, полиция о преступлении не узнала. Труп юноши зарыли в парке усадьбы. Ксюшу услали из Москвы и вернули, когда Пятаков явился с предложением руки и кошелька.

— Неужели служба безопасности Игоря Анатольевича не проверила невесту? — изумился я.

— Видишь ли, Ваня… — вкрадчиво произнесла Нора. — Борис Ленькин профессионал высокого полета, он привык сомневаться в любой прилетающей к нему информации. Андрей Викторович Бабичев, который служит Пятакову, ранее работал под руководством Бори. Ленькин охарактеризовал бывшего подчиненного так: хитрый, имеет множество связей, отличный специалист, однако плохой стратег, не умеет мыслить даже на два шага вперед, исполнитель замечательный, но руководитель никакой. Есть маленький частный институт, который называется «Колледж Ломейкин». Его открыл эмигрант из России, и учатся там русские дети, чьи родители недавно переселились за океан. Вуз, прямо скажем, совсем не престижный и весьма дорогой, зато в него, в отличие от других высших учебных заведений Канады и США, принимают без экзамена по английскому языку, который обязателен для иностранцев. Андрей Ломейкин, хозяин этого заокеанского института, некогда учился с Семеном Винивитиновым в одном классе. Думаю, тебе понятно, почему Ксения числится студенткой в его колледже? Бабичев узнал, что девица есть в списках студентов, и далее копать не стал. А Борис задал себе несколько вопросов, например, такой: зачем срочно срывать Ксению из школы и отдавать ее в заштатный колледж? У Кирилла Алексеевича хватило бы связей, чтобы пристроить внучку в МГУ. Какой смысл отваливать фигову тучу денег Ломейкину, если можно обеспечить ребенку хорошее образование, причем бесплатно? И как Ксения стала студенткой, не получив школьного аттестата? Тут что‑то не так. Ленькин проверил, пересекала ли Ксюша границу, Бабичев до этого не додумался.

— Интересно, что же случилось у Винивитиновых? — пробормотал я.

— Убийство Иосифа, сто раз говорила, — разозлилась Нора. — Кстати, Родион поступил на мехмат и блестяще там учится.

— Хоть с этим парнем никаких чудес не произошло, — вздохнул я. И вдруг услышал:

— Ошибаешься. Родя десять лет находился на домашнем обучении.

— То есть? — оторопел я.

Работодательница заговорила громче:

— Ничего удивительного я не сказала. У Родиона были проблемы со здоровьем, учителя приезжали к нему домой. Секундочку, сейчас прочитаю, что за диагноз был у мальчика. Ага, вот — болезнь Пертеса. Подожди‑ка, загляну в поисковик…

— Угу, — промычал я.

В отличие от меня, неофита в диких зарослях Интернета, Нора прекрасно чувствует себя во Всемирной паутине. Так кошка в кладовой с продуктами весьма ловко лазает по полкам в поисках деликатесов.

— Болезнь Пертеса, — повторила Элеонора, — это нарушение кровоснабжения головки бедренной кости. Чаще всего встречается у мальчиков, диагностируется в раннем детстве. Лечится долго, больной испытывает большие проблемы при ходьбе, сильную боль в тазобедренном суставе, у него наблюдается дефицит массы ягодичной мышцы, «усыхание» конечностей. В ряде случаев помогает операция по замене сустава. М‑да, нехороший диагноз… О как, человек почти инвалид.

— Тяжело мальчику в детстве пришлось, — пожалел я Родиона. — Понятно теперь, почему он такой нелюдимый.

— В институте его характеризуют как вполне общительного, — снова не согласилась Нора. — Профессура от Роди в восторге, называет его удивительно талантливым математиком, лучшим студентом, ну и так далее. Очень серьезный юноша, участвует во всех научных конференциях, делает доклады, на девушек не смотрит и… хороший спортсмен. Родион увлекается бегом, участвовал недавно в пятикилометровом марафоне, который институт устраивал в благотворительных целях. Остается удивляться, как он столь быстро избавился от болезни Пертеса? Ученик одиннадцатого класса весной сидит дома, не высовывается на улицу, не способен сдать экзамены, а осенью того же года он бодрый первокурсник, блестяще преодолевший вступительные испытания — Родион единственный из поступающих набрал максимальное количество баллов. С такими прекрасными знаниями паренек мог легко попасть на бюджетное отделение любого университета России, но выбрал Институт математических и естественных наук, частное заведение, где преподают потрясающие педагоги, часть из них американцы. Штатники внимательно наблюдают за студентами и каждый год отбирают трех пятикурсников, которые получат особую стипендию, поедут учиться далее в США. Чтобы очутиться в Америке, надо быть отличником, спортсменом, хорошо знать английский и иметь чистую биографию. Родион кандидат номер один на поездку. Как только получит диплом, улетит за океан.

— Ну и что тут странного? — не понял я. — Плохо разбираюсь в медицине, но полагаю, что Родю вылечили.

— Я тоже не Авиценна, — явственно усмехнулась собеседница, — но, понимаешь, мать Родиона каждый год представляла в школу справку, из которой было ясно, что физическое состояние ее сына ухудшается. И знаешь, какой врач лечил паренька? Замечательный специалист — профессор Эдуард Захарович Звенигородский.

— Тот самый, который выдал справку Иосифу, — подсказал я.

— В яблочко, — согласилась Нора. — Ну и что происходило у них в семье?

— Полагаю, Звенигородский знает ответ, — оживился я.

— Он скончался в апреле этого года от инфаркта, — сообщила Нора. — Ладно, Ваня, работаем дальше.

Не успел я положить трубку в карман, как она снова ожила.

— Добрый вечер, беспокоит Юрий Аносов, — представился баритон. — Как у вас дела, Иван Павлович?

— Пока все в порядке, — осторожно ответил я. — Хозяева поужинали, отправились в свои комнаты.

— А что плиточник? — спросил помощник Пятакова. — Усердно работает?

Тут только я вспомнил, что велел Валентину не покладая рук исправлять допущенную оплошность и не уходить домой, пока не получит на это разрешение от дворецкого. Ощутив укол совести, я решил не сдавать мастера:

— Старается изо всех сил.

— Очень хорошо, — обрадовался Юрий. — Валентина рекомендовали как порядочного специалиста.

— Скажите, удалось выяснить личность женщины, которую убил свалившийся с крыши вазон? — задал я вопрос.

— Да, конечно. Ее зовут Галина Андреева, — быстро ответил Аносов. — Работала бухгалтером, жила одна, родственников не имела — она воспитывалась в детдоме, — мужем и детьми не обзавелась. Коллеги по работе нашептали о желании Гали найти клад, который якобы спрятан в усадьбе Винивитиновых. Вроде Андреева сходила один раз на экскурсию и, что называется, попалась на крючок — стала постоянно ездить в имение, твердила, что непременно разбогатеет, наплевала на службу, и ее уволили. Мне жаль таких людей. Похороны Андреевой оплатит Игорь Анатольевич, он милосердный человек.

— Спасибо ему, — пробормотал я, вспомнив Анатолия, который ухитрился спрятаться в чучеле тигра. — Некоторые люди на все пойдут, чтобы получить профит. Уж и не знаю, чего в них больше, глупости или инфантильности.

Юрий откашлялся:

— И того и другого поровну. К сожалению, Галина очутилась на заднем дворе, куда, кстати, экскурсантов просят не ходить, именно в тот момент, когда сверху свалилась каменная ваза, очевидно плохо державшаяся. Крыша особняка давно требует серьезного ремонта. Игорь Анатольевич улетел в Европу, но скоро вернется и займется этой проблемой. Господин Пятаков хочет восстановить первоначальный вид здания. Сейчас большая часть декора кровли утеряна, Елизавета Матвеевна предоставила нам документы, как выглядел дом раньше. Такая красота! Наверху были химеры, драконы… Игорь Анатольевич пришел в восторг и полон планов.

Распрощавшись с Аносовым, я поспешил в бывшую ванную Семена Кирилловича. Жаль, конечно, незнакомую мне Галину, но она — одна из кладоискательниц и ко всему, что происходило у Винивитиновых, отношения не имела. Хорошо еще, что Надежда Васильевна пошла выбрасывать мусор за пару минут до того, как ваза рухнула вниз. Выйди домработница чуть раньше, могла бы быть на месте Андреевой. Хотя это все равно не спасло пожилую женщину. Вскоре она, невесть зачем изображавшая пса‑призрака, упала виском на железные прутья, ограждавшие камин.

Я остановился у двери в санузел. Секундочку. А вдруг кто‑то охотился на домработницу? Преступник проследил за ней, узнал, что она пару раз в день выносит мусор к забору, затаился на крыше, расшатал вазон и, когда увидел внизу фигуру, столкнул его. Вот только первая попытка покушения не удалась, убийца ошибся, принял Галину за Надежду, что неудивительно — с высоты трудно хорошо рассмотреть человека. Но злоумышленник решил не сдаваться — залез через открытое окно в спальню Надежды Васильевны, а когда та вбежала в комнату и принялась стягивать костюм Корнелия, толкнул ее и выпрыгнул на улицу. Стоп! На погибшей во дворе девушке не было верхней одежды, только джинсы, пуловер и совсем не подходящая для осени обувь — балетки. Хорошо, туфли вместо сапог еще можно объяснить — Галина собиралась проникнуть в дом тайком, и, чтобы не шуметь, воспользовалась обувью без каблуков. Но почему она оказалась без куртки? Что ж, могу ответить и на этот вопрос: охотница за сокровищами сняла пуховик, так как тот помешал бы ей спрятаться в комнатах.

Я потряс головой. Остановись, Иван Павлович! В твоей голове одна за другой рождаются фантастические мысли в духе детективщицы Милады Смоляковой, обожаемой Элеонорой. Все намного проще. Кладоискательница обшаривала дворик, куда запрещалось входить посторонним, а с давно просящей ремонта крыши рухнул камень. Надежда Васильевна, освобождаясь от костюма Корнелия, стояла на одной ноге и потеряла равновесие. Не стоит ничего усложнять. Только вот по какой причине преданная прислуга задумала пугать хозяев?

Ой, нет, хватит. Завтра подумаю на эту тему.

Я толкнул дверь ванной комнаты, вошел внутрь и увидел, что там никого нет. Приметил лежащую на рукомойнике записку и прочитал восхитительный текст: «УшОл дАмой. Мне за пИрИрОботку не платят. ЗаФтра буду в 9. Валентин».

Скомкав бумажку, я отступил от «мойдодыра», задрал голову и понял, какие чувства испытывают люди, кидающиеся с кулаками на того, кто над ними издевается. Вместо прежнего прекрасного имени «РОЬИГ» теперь на стене было выложено «ЬГОРИ».

Не успел я справиться с раздражением, как телефон еле слышно зажужжал, на экране определился номер Вахрушиной.

— Иван Павлович, извините за беспокойство, — взволнованно произнесла Мария Борисовна. — Никак не могу дозвониться до Нади, постоянно слышу, что абонент недоступен. Вас не затруднит постучать к ней в дверь и попросить соединиться со мной?

На меня напал судорожный кашель. Только сейчас я сообразил: Вахрушина пару часов назад прилетела из Италии и понятия не имеет о смерти лучшей подруги.

— Иван Павлович, вы меня слышите? Ответьте, пожалуйста, — донеслось из трубки.

Я собрал в кулак все свое мужество и сообщил:

— Надежда Васильевна умерла.

Вахрушина вскрикнула, потом прошептала:

— Когда?

— Она скончалась сегодняшней ночью. Не той, что вот‑вот начнется, а прошедшей, — путано объяснил я.

— Господи… — выдохнула собеседница. — Инфаркт? Инсульт? Надя пару раз намекала в письмах, что у нее со здоровьем неладно, но не уточняла, в чем проблема. Когда похороны? Кто ими занимается?

Я прислонился к стене:

— Произошел несчастный случай. Ваша подруга повредила голову, упала на железные прутья решетки камина. Она потеряла равновесие, снимая костюм собаки.

— Кого? — изумилась Вахрушина.

Я смутился и решил проехать мимо опасной темы:

— Скорбные процедуры легли на плечи ее дочери Лидии, ей поможет Юрий Аносов, секретарь Игоря Анатольевича Пятакова. А вы, случайно, не в курсе, где находятся Иосиф и Екатерина? Мы не смогли разыскать их.

— Катя в Питере, учится в театральном вузе, у меня есть ее телефон, — тихо промолвила женщина.

— Он не отвечает, — пояснил я.

— Странно… — пробормотала Мария. — Несчастный случай? Это неправда! Вы недавно служите у Винивитиновых? Надя ничего о вас не упоминала в письмах.

— Я в доме неделю, — уточнил я, — до этого работал в Англии.

— Так зачем вернулись? — подозрительно спросила Вахрушина. — Небось в Великобритании прилично получали.

— Сэр Мэтью скончался, его вдова вновь вышла замуж, супруг привел собственную прислугу, — выдал я свою легенду. — Винивитиновы‑Бельские искали дворецкого, их семья благородного рода, очень приличная, вот и…

— Приезжайте прямо сейчас ко мне, — неожиданно велела Мария Борисовна, — расскажу вам, в какое благородное семейство вы угодили. Они убили мою Надю!

Глава 25

Едва я нажал на кнопку звонка, как дверь распахнулась. На пороге стояла худенькая, загорелая почти до черноты пожилая женщина, которая удивленно спросила:

— Иван Павлович? Думала, вы старше, седой.

— Как Бэрримор из кинофильма «Собака Баскервилей»? — улыбнулся я. — Извините, если разочаровал.

— Нет, наоборот, хорошо, что вы молодой человек, — отрезала Мария Борисовна. — Пойдемте на кухню. У меня беспорядок, пыль повсюду, еще не успела прибрать после приезда. Одна живу, считаю Надю своей сестрой, мы со школы дружим. Она такой человек! Верный, преданный, если кого любит, всю душу за него отдаст. Но судьба у нее тяжелая…

Вахрушина опустилась на табуретку и показала рукой на полукруглый диванчик:

— Садитесь. Я с Надей всегда советовалась, по любому вопросу к ней спешила. Когда в Италию укатила, прямо депрессия началась. Звонить дорого, а компьютером Надюша не владела, по скайпу с ней не побеседуешь. Мы письма писали по старинке — ручкой на бумаге. Да только Надюша‑то любила эпистолярный жанр, я же — хоть и бывшая училка русского языка и литературы, — черкану пару фраз, а рука уже устала. Как она моего приезда ждала! В последней своей записке… Сейчас найду… Вот, слушайте!

Мария Борисовна взяла со стола большую косметичку, вытащила из нее листок и начала читать вслух:

«Машенька! Когда же мы встретимся? Столько всего накопилось, в письме не сказать. Вот уже месяц, как Елизавета Матвеевна придирается ко мне по любому поводу. То я плохо белье постирала, то суп невкусный, то пыль в гостиной. Замечания хозяйка делает с намеком на мой возраст. Вчера утром зашла на кухню и буквально напала на меня: «Почему на плите грязь? Глаза у тебя от старости ослабели, ничего не видишь». А сегодня сказала: «Надежда, ты перестала справляться со своими обязанностями». Во как! Мне очень обидно. Если вспомнить, что я для них сделала, то плакать хочется. Да и девочка очень изменилась. Очень! Маша, я боюсь — вдруг они меня выгонят? Да, обещали до смерти обо мне заботиться, но это же слова. Как жить, если меня турнут? Пенсию я себе хорошую не заслужила, хоть с рассвета до заката пахала, что и понятно: ведь не на государство работала, а на хозяев. Насчитали мне, Машенька, в свое время в собесе жалкие тыщонки, их едва на коммуналку хватит. Сейчас‑то я на всем готовом, при полном холодильнике, Елизавета съеденного мной не считает, могу чай с кофеем все время пить, бутерброды с сыром есть, с их стола питаться. Ну да ты понимаешь, если у плиты стоишь, с голода не умрешь: суп попробуешь, котлету отщипнешь — и сыта. Я деньги не трачу, откладываю, уже скопила кой‑чего. Но что будет, когда запас проем? Смогу ли рассчитывать на внуков? Они в последнее время совсем другие стали, даже девочка. А поговорить мы с тобой не можем. Ох, черно у меня на душе, Маша. Страшно и плохо. Когда же ты наконец приедешь?»

Вахрушина положила листок на стол.

— Я ей написала, что Елизавета никогда не посмеет выставить домработницу из дома. И еще добавила — если Винивитиновой дурь в голову взбредет, надо ей кое о чем напомнить, прямо сказать: «Если ты, хозяйка дорогая, лишишь меня зарплаты, порушу я все твои надежды на сытую богатую жизнь в роли тещи олигарха. Сгрызешь тогда локти, да поздненько будет». Но, честно говоря, не рассчитывала я на то, что Надя моим разумным советом воспользуется. Она Кирилла Алексеевича обожала, перед Лизой вину ощущала. Сложно мне вам эти хитросплетения объяснить. Надюша человек мягкий, стеснительный, боязливый, вечно ею помыкали — старшая дочь, младшая, внуки, Винивитиновы… Надя всем угодить пыталась, а окружающие лишь хамели, ноги об нее вытирали. Жадные они, а Надежда бессребреница, только и думала, как им хорошо сделать. Но, видно, допекли ее. Небось Лизка, княгиня наша самозваная… — Мария Борисовна взглянула на меня: — Да‑да, я разобью сейчас ваши иллюзии. Елизавета к дворянству никакого отношения не имеет. Кирилл Алексеевич сыну жену сам подбирал, искал здоровую, из приличной семьи. Богатую не хотел, тогда у Винивитиновых денежки водились. А когда Кирилл умер, «князья» чуть по миру не пошли. Семен, не в пример отцу, лентяй. Но с фантазией оказался, придумал экскурсии водить, поэтому Винивитиновы на плаву остались. Повторюсь, обеспеченную невестку Кирилл Алексеевич в дом пускать не собирался. Наде он один раз сказал: «Ты же помнишь, была у нас уже девушка с мешком золота, так стала в усадьбе командовать. Чуть что не по ее, бежала отцу жаловаться». — Рассказчица поморщилась. — Елизавета‑то у Семена вторая жена. А первый раз Кирилл отпрыска рано женил, тому только восемнадцать стукнуло. Ума еще не накопилось у парня, не погулял он. В общем, нашел Кирилл Алексеевич ему в невесты дочь обеспеченного человека, за которой жирное приданое давали. Свадьбу закатили на весь мир. А молодая жена быстренько от супруга ушла. Правда, успела ему дочь родить. Ее Людмилой зовут, сейчас она в золоте купается, крутой бизнес ведет. Кирилл Алексеевич из‑за развода расстроился и решил: больше не нужны ему избалованные капризницы. Бедная невестка за счастье посчитает в обеспеченный дом попасть, свекру руки целовать станет, Сене в ноги кланяться. Вот он такую и нарыл. И прав оказался. Первое время Лиза тенью по усадьбе ходила, всем улыбалась, к Надюше на «вы» обращалась, Майю Семену простила. Очень уж ей назад, в убожество родительской квартиры, не хотелось. А с годами пообвыклась, нос задирать стала. Но все равно, пока Кирилл Алексеевич жив был, опасалась характер демонстрировать. Один раз Елизавета при свекре сказала, дескать, мы, представители аристократического рода… Так старик ей по лбу щелкнул при всех домашних, в присутствии Надюши. И гаркнул: «Дворян тут много, но тебя среди них нет. Фамилия тебе по мужу досталась, носи ее тихо. Благородный человек происхождением не кичится, все это удел чернолапотных. И ты мне внука червивого родила, долг не исполнила!» Ну, а когда Кирилла похоронили, тут у Лизы тормоза отказали. Откуда только спесь взялась! Как она разговаривать начала! И смешно, и противно. Надя все удивлялась, потому что фраза «мы, князья Винивитиновы‑Бельские» у хозяйки с языка не сходила. Семен с супругой не спорил, он больше всего хотел, чтобы его в покое оставили. Лизка в усадьбе своих родителей поселила, сестру‑неудачницу…

Я молча слушал негодующую женщину. Забавное существо человек. Кирилл выговорил снохе за слова «мы, представители аристократического рода», а сам сказал: «Дворян тут много, но тебя среди них нет». Неужели он забыл, что его отец Алексей никогда не имел титула? Что не существовало на Руси князей Винивитиновых‑Бельских?

Когда‑то мой отец сказал: «Запомни, Ваня, люди наивны и доверчивы. Повторишь пару раз, что ты племянник английской королевы, и народ в конце концов поверит. Распусти сам о себе сплетню, и она зацветет буйным цветом…»

— Но я отвлеклась… Похоже, Надежда все по моему совету Лизке в лицо выложила, а та ее убила. Опыт у нее имеется. Мужа извела, может, и любовника тоже, — повысила голос рассказчица.

Я вздрогнул:

— Полагаете, что Елизавета Матвеевна лишила жизни Семена? Зачем ей так поступать? У нее был другой мужчина? И почему Кирилл крикнул невестке: «Ты мне внука червивого родила, свой долг не исполнила»?

Мария Борисовна оперлась ладонями о стол:

— А вот за этим я вас, Иван Павлович, и позвала. Вы свою семью имеете?

— Не завел пока, — спокойно ответил я, — не очень‑то спешу.

— Можете не продолжать, — перебила меня собеседница, — знаю, почему бобылем живете и к богатым нанимаетесь. Небось квартиры своей нет?

Я на всякий случай кивнул. Вахрушина вскочила:

— У Надежды хорошая двушка — две комнаты, кухня просторная, кладовка, лоджия еще. Район зеленый, магазинов много. Если мне поможете, получите эту квартиру.

Честно говоря, я ожидал каких угодно слов, но не этих. Потому слегка задержался с ответом. Наконец вымолвил:

— Заманчивое предложение… Но я Надежде Васильевне посторонний человек, в завещании не упомянут, и есть прямые наследники — дочери плюс внуки.

Мария Борисовна снова села:

— Нет. У Майи и у Лидии собственные квадратные метры в наличии. А Надина двушка мне завещана.

— Не знаю, как у врача, а у наркоманки большие планы на материнское жилье, — тихо произнес я.

Вахрушина покраснела:

— Обещаю, что отдам вам ключи и документы, оформлю дарственную по закону.

Я решил выразить вполне оправданное удивление:

— И за какие же заслуги я получу столь щедрый презент?

Пожилая женщина навалилась грудью на стол:

— Надя всю жизнь вела записи. В маленьких таких книжечках пометки делала — где была, что купила, как у Винивитиновых дела. Никто, кроме меня, о блокнотиках не знал. Хранила их моя подруга в своей спальне. Где именно, понятия не имею, но они там, в усадьбе. Принеси мне ее заметки за последний год, другие не нужны, и двушка твоя.

Я отметил, что собеседница перешла вдруг со мной на «ты», и начал свою игру:

— Вы правы, надоело мне по чужим углам ютиться. Но прежде, чем я приму ваше предложение, разрешите задать вопрос. Зачем вам блокноты?

— Хочу доказать, что Елизавета убийца. Точно она сначала мужа отравила, а потом Надю извела, — стукнула кулаком по столу хозяйка дома. — Нельзя, чтобы смерть моей подруги ей с рук сошла. У Надежды тайн от меня не было, знаю про Лизкины художества, но доказательств нет. Словам никто не поверит, а написанное — документ!

Я кивал в такт речам женщины. Но на самом деле был с ними не согласен. Составить любой текст несложно, бумага все стерпит. Дневники домработницы, если они, конечно, сохранились, не улика, но в них может найтись масса занимательного.

— Так согласен? — занервничала Мария Борисовна.

— Ну, вероятно… — с загадочным видом протянул я. — Хотя кое‑что в вашем рассказе вызывает у меня недоумение.

— Что?

— Зачем Елизавете Матвеевне убивать мужа? Он ей ничем не мешал. Тихий, интеллигентный человек…

— Ничегошеньки ты не знаешь! — вспылила Вахрушина. — Лизка о деньгах мечтала, а супруг поперек дороги встал, запретил аферу проворачивать. Думаешь, почему? Испугался, вдруг правда наружу вытечет. Пятаков не простой человек, честным путем миллиарды не заполучить, кривыми дорожками Игорь Анатольевич к жирным кускам подбирался и способен на многое. Разве такого можно обмануть? Надюша рассказывала, поругались Винивитиновы под Новый год так, что Семен из дома уехал. Причем дверью шандарахнул, аж стекло вылетело. Ты прав, он тихий был. Первую авантюру стерпел, потому что с отцом спорить не мог, побаивался его. Но со второй историей, придуманной Елизаветой, мириться не пожелал. Из‑за денег доброе имя терять не захотел. После скандала Лизка мужу вслед кулаком погрозила и поспешила отцу с матерью наврать, что Сеня со всеми не ужинал, потому что у него приступ подагры. Лизка всегда родителям лжет, те понятия не имеют, какова их старшая дочь. Да и про выходки младшей не догадываются. А у Анфисы одни мужики на уме, она не совсем нормальная. Наверное, Родион в тетку пошел.

Я поднял руку:

— Мария Борисовна, давайте поступим так. Вы спокойно, по порядку рассказываете мне все, что знаете о Винивитиновых, а я становлюсь вашими ушами и глазами в усадьбе, ищу записи Надежды Васильевны. Вы были сейчас откровенны, я тоже скажу что знаю. Так вот, Людмила Оконцева, дочь Семена от первого брака, подозревает, что ее отца убили. В полицию она не обращалась, у нее нет никаких улик, одни догадки, поэтому она попросила меня поработать в доме и разведать ситуацию.

Вахрушина снова вскочила. Открыла кран, сунула под струю воды чашку, потом сделала большой глоток.

— Люся умная женщина. Я с ней лично не знакома, но Надя всегда говорила: «Миле досталась хватка Кирилла Алексеевича, внучка в деда удалась». Значит, вы не дворецкий? — Пожилая женщина вернулась к вежливому «вы». — Шпион?

— Лучше сказать — детектив, — мягко поправил я. — Ну, заключаем союз? Вы хотите наказать тех, кто имеет отношение к гибели Надежды Васильевны, Людмила ищет убийцу Семена. Вероятно, Елизавета Матвеевна как‑то причастна к обеим смертям и…

— Как‑то? — опять с негодованием перебила меня Мария Борисовна. Отхлебнула из чашки еще и скривилась: — Фу, хлоркой пахнет. Совсем забыла, что в Москве надо фильтром пользоваться. В Италии‑то из трубы почти минералка течет.

— К хорошему быстро привыкаешь, и оно развращает, — процитировал я своего отца. — Чем удобнее и спокойнее живет человек, тем ленивее он делается.

Вахрушина со стуком поставила чашку:

— Вот‑вот! Все детство я слышала подобные речи от своей бабушки. Вы только что произнесли: «Елизавета как‑то причастна к обеим смертям». Но из этой фразы надо убрать «как‑то». Лизка — отличная иллюстрация к словам о развращении хорошим. Сначала она, попробовав богатства, обленилась, затем, когда денежный ручей стал мелким, испугалась. Не хотелось Елизавете после золотых ложек на деревянные переходить, и тут — удача! — приносят ей новый мешок с богатством. Да только Семен не разрешает его взять. И что делать? Либо про обеспеченную жизнь забыть и до смерти по дому экскурсии водить, глупости рассказывать, либо убрать со своего пути мужа…

Мария Борисовна резанула себя ребром ладони по горлу.

— Догадайтесь, что она выбрала? Сейчас все расскажу. Не могу допустить, чтобы про Надюшу плохо думали. Решили, что она бегала по дому в костюме собаки по своей воле? Нет, Лизка ей так поступить велела. Я в этом уверена. Слушайте занимательную историю про похождения великой княгини…

Глава 26

Надежда Васильевна пришла работать в дом Винивитиновых совсем юной девушкой. Вежливая, тихая, услужливая Надя обладала всеми качествами наилучшей горничной — прекрасно выполняла свои обязанности, никогда никому не рассказывала о том, что происходит в доме, не болела, не пропускала работу, за глаза не говорила о хозяевах гадости, не пила, не курила, не воровала, не брала отпуск, не требовала повышения зарплаты.

Кирилл Алексеевич очень ценил домработницу, всегда подчеркивал, что она не простая прислуга, почти член семьи, и любил по вечерам поболтать с ней. У барина и горничной выработался свой ритуал. По вторникам и четвергам в одиннадцать вечера хозяин шел в библиотеку, усаживался в кресло с книгой и приказывал Надюше:

— Принеси‑ка мне чаю.

Горничная немедленно исполняла пожелание. Он наливал в чашку рюмку коньяка, разворачивал шоколадную конфету — он был большой сластена, — закуривал сигару и, показывая томик, который держал в руках, спрашивал:

— Читала «Дон Кихота» Сервантеса. («Сагу о Форсайтах» Голсуорси, «Ромео и Джульетту» Шекспира, «Три сестры» Чехова…)?

— Нет, — отвечала горничная.

Хозяин протягивал ей книгу:

— Начинай. Потом напиши в тетради свои мысли о произведении, а я тебе вопросы задам.

Наденька, боясь ослушаться хозяина, старательно пробиралась сквозь дебри текста. Первое время она даже плакала над страницами. Слезы вызывало не содержание романа, а отчаяние оттого, что половина фраз казалась непонятной. Вроде по‑русски написано, да трудным языком. Но потом вдруг ей стало легко. Благодаря настойчивости Кирилла Алексеевича, взявшегося учить горничную, Надя полюбила читать, научилась связно составлять письменный текст, то есть она, не посещая вуз, получила хорошее филологическое образование. Кроме того, Винивитинов давал ей альбомы с репродукциями, приказывал рассматривать картины и читать биографии художников. Каждый четверг Надя сдавала ему зачет, отвечала на вопросы, показывала свои записи. Вот с тех пор она и приобрела привычку вести дневники.

После смерти Кирилла Надежда долго тосковала, а потом купила в табачном магазине упаковку сигар и стала зажигать их в своей квартире. Тяжелый, малоприятный почти для всех женщин запах казался ей волшебным ароматом, а после написания очередной страницы дневника уходила усталость прошедшего дня.

Проэкзаменовав прислугу, Кирилл Алексеевич делился с ней своими планами. Надюша первая узнала о предстоящей свадьбе Семена, которому отец дал уничижительную характеристику:

— Уродилось яблоко в свою мать. Сеня — человек без внутреннего стержня, ведомый, ленивый. Женится сын на такой же размазне, сядут вдвоем на диване, руки сложат, и погибнет род Винивитиновых. Нужно мне ему супругу найти правильную, чтобы та не дала Сене покрыться плесенью.

И он обнаружил на ярмарке невест весьма подходящую, как ему показалось, кандидатуру — Елену Оконцеву. Лена была на семь лет старше Сени и состояла в разводе. Оба этих факта легко могли не понравиться потенциальному свекру и в особенности свекрови. Но Кирилл Алексеевич посчитал плюсом возраст и первый неудавшийся брак молодой женщины.

— С одним мужем рассталась, опыта понабралась, со вторым поведет себя правильно, — поделился он с Надеждой своими мыслями. — Ровесница Семена будет дурой, а Оконцева взрослее, значит, глупить не станет. И Елена дочь богатого отца, а у ее матери дворянские корни. Правда, семья не очень родовитая, но все же невеста не из крестьян‑пролетариев.

Сыграли свадьбу, через год родилась Людмила. А спустя еще несколько месяцев молодая мать ушла от Семена, бросив на прощание:

— Из тебя муж, как из мыши тигр.

Кирилл Алексеевич сделал попытку склеить брак сына, поехал к отцу Елены, но тот весьма нелюбезно ответил:

— Моя любимая дочь воспитывалась в семье, где мужчины за женщинами ухаживают, а не наоборот. Не вижу смысла ей в няньку для великовозрастного младенца превращаться. Слава богу, я не нищий, прокормлю и Лену, и Люсеньку. А вы своему дурачку найдите оборванку, она за кусок хлеба вам полы языком вылижет.

На том и расстались.

Кирилл Алексеевич вернулся домой чернее тучи и вечером сказал Наде:

— Мерзкий человечишка Оконцев, воспитания никакого. Одно правильно сказал: Семену нужна девчонка без средств, такая брак ломать не станет.

Промелькнуло несколько лет, и Сеня сыграл свадьбу с Елизаветой, которая отвечала всем требованиям свекра — была на пять лет старше жениха, ранее состояла в гражданском браке, происходила из интеллигентной бедной семьи. У Матвея Ильича не нашлось даже денег дочери на приличное белое платье. Праздничный наряд невесте, в нарушение всех традиций, покупал Кирилл Алексеевич.

Семен никаких особых чувств к будущей супруге не испытывал. Когда отец велел ему сделать Лизе предложение, он тихо сказал:

— Я ее не люблю.

Старший Винивитинов сурово заявил:

— Сущность брака не в любви, а в рождении здоровых детей. Елизавета полна сил, от нее появятся на свет хорошие наследники. Хочешь кого‑то любить? Пожалуйста. Но женишься ты на той, которая станет прекрасной матерью. Таков твой долг передо мной и другими представителями рода Винивитиновых‑Бельских, насчитывающего не одно столетие…

Мария Борисовна умолкла, задумчиво провела пальцами по красно‑белой клеенке. А я лишний раз подивился гримасам человеческой психики. Кирилл Алексеевич не мог не знать историю жизни своего отца — скульптора и порядочного авантюриста, поэтому его заявление о долге перед князьями Винивитиновыми‑Бельскими звучит комично. Но прав психолог Эрик Берн, написавший книгу «Игры, в которые играют люди», — кое‑кто из нас заигрывается.

Вахрушина продолжила рассказ.

— …О том, что Майя, дочь Надежды, спала с Семеном, Кирилл Алексеевич узнал лишь после того, как девушка на свадьбе выплеснула бокал красного вина на белое платье невесты. Гости сочли случившееся дурной приметой, но никто не заподозрил злого умысла.

На следующий день Кирилл позвал Майю, заперся с ней в кабинете и вытащил из девушки правду.

Вечером в библиотеке Кирилл Алексеевич сказал Надежде, ставшей уже в усадьбе кем‑то вроде экономки:

— Вот так фортель выкинули безобразники. Все необходимо сохранить в тайне. Елизавете не следует ни о чем знать. Барчуки всегда баловались с горничными, никто из этого проблем не создавал.

— Дочь сделает аборт, — заикнулась Надежда Васильевна.

— Никогда, — отрезал Кирилл Алексеевич. — Дети божий дар, нельзя брать грех на душу. Пусть рожает, я помогу деньгами. Потом выдай Майю замуж за хорошего человека.

— Она меня не послушается, — пожаловалась Надя. — Лида‑то со мной не спорит, а у Майи по каждому поводу собственное мнение.

— Мало ты ее в детстве ремнем драла, — вздохнул Винивитинов. — Ничего, перемелется — мука будет. Не переживай о судьбе внука, многие бастарды[9] становились благородными людьми. Между прочим, ребенок‑то и мой внук тоже. В нем половина крови от Винивитиновых‑Бельских. М‑да… история…

Вопреки ожиданиям Кирилла Алексеевича Майя родила дочь. А следом и у Лизы появилась разнополая двойня.

Дед не скрывал своей радости:

— Правильную жену сыну нашел, не погибнет наш род, есть наследник.

Родиона глава семьи велел воспитывать с пеленок как князя, но и Ксюше внимания досталось сполна. Не забывал старший Винивитинов и Майю, та регулярно получала деньги на Катю, а позже и на Иосифа. Еще Кирилл Алексеевич старался наладить хорошие отношения с внучкой, рожденной первой женой Семена, поздравлял Людмилу с праздниками, посылал цветы, конфеты и игрушки.

— Не нравятся мне Оконцевы, — откровенничал он с Надей, — но девочка родилась в законном браке, в ней гены Винивитиновых, значит, должна знать, кто ей родной отец и дед.

Елизавета и Семен внешне жили вполне счастливо, но Надежда Васильевна, убиравшая постели всех членов семьи, знала, что молодой муж не балует жену своим вниманием. Кирилл же Алексеевич мечтал, чтобы у них родились еще дети, и периодически устраивал сыну в кабинете взбучку.

— Супружеский долг надо исполнять. Один наследник — это неправильно, надо, чтобы было два‑три мальчика.

Сеня мрачно кивал и вечером обреченно брел в спальню к супруге. Но забеременеть у Лизы не получалось. А через некоторое время у Винивитинова‑старшего появилась новая, очень большая проблема — выяснилось, что Родион болен.

Глава 27

То, что близнецы разные не только внешне, но и по характеру, стало понятно в первые месяцы их жизни. Ксюша громко кричала, бойко сосала молоко, широко улыбалась, рано стала держать голову, живо научилась переворачиваться, садиться, ходить, в полтора года заговорила сложными предложениями. Подвижная девочка ухитрялась оказываться сразу в трех местах, чем доводила до изнеможения Надежду Васильевну, которую перевели к ней и брату в няньки. Родион же лежал в кроватке тихо, недовольно кряхтел, когда его брали на руки, никогда не улыбался, смотрел на Надю серьезным, совсем не детским взглядом, самостоятельно ходить научился в два года. Долгожданный наследник очень плохо ел, отворачивался от ложки. Потом вдруг няня поняла: если положить мальчику кашу и оставить его наедине с тарелкой, тот перемажется, но съест все, а в присутствии любого человека, даже маленькой сестры, замрет без движения.

Лечащий врач близнецов успокаивала взрослых:

— Мальчики всегда медленнее развиваются. Родион к тому же появился на свет вторым, он более слабый. Подождите, все наладится, никакой физической патологии у ребенка нет.

Но когда к четырем годам Родя так и не научился улыбаться и ни разу не произнес хотя бы «ма», Кирилл Алексеевич пригласил в дом известного профессора‑педиатра. А тот привел с собой невропатолога. Диагноз, поставленный специалистами, упал на семью, как нож гильотины на шею осужденного, — аутизм. Правда, не в самой тяжелой форме, вполне вероятно, мальчика удастся социализировать.

Начались годы лечения, в дом потянулись массажисты, врачи всех мастей, знахари, колдуны, бабки… Кирилл Алексеевич хватался за любую соломинку, он сражался за внука аки лев, пытаясь вырвать его из лап недуга. Дед обложился научной литературой, скупил медицинские журналы, приобретал все новые и новые лекарства. Наконец пришел к выводу — Родиону необходимо общаться со сверстниками. И категорично велел Надежде:

— С завтрашнего дня привозишь сюда Катю и Иосифа. Нечего им в садике с кучей других ребятишек торчать, будут воспитываться в усадьбе.

На тот момент Майя уже беспробудно пила, а ее дети находились на шестидневке в муниципальном заведении. Приказ Кирилла Алексеевича оказался большой радостью для Надежды Васильевны, которая постоянно думала о будущем внуков. И все‑таки она сказала:

— Они еще маленькие, глупые и очень шебутные. Вдруг побьют Родиона?

— И пускай, — заявил хозяин. — Ему надо понять, как себя в детском коллективе вести. Ксюша постоянно брату уступает. Может, Родиону нужна хорошая встряска. Его никто не колотил, игрушек не отнимал, все только комфортом его обеспокоены. Вот ты, Надя, начала бы разговаривать, если б твои желания исполнялись до того, как ты их вслух выскажешь?

Прислуга призадумалась:

— Наверное, нет. А зачем? И так все несут.

— Вот‑вот, — кивнул Кирилл Алексеевич. — Прочитал я тут книгу одного американца, он идет вразрез с мнением наших врачей в отношении аутистов. Пока мы, тщательно следуя указаниям медиков, особых результатов не добились. Значит, надо изменить тактику.

Патриарх семьи одним махом прогнал из дома армию лекарей, оставил лишь массажиста, пригласил учителя младших классов и Катю с Иосифом. Девочки быстро сдружились, играли вместе в куклы, а у мальчиков вспыхнула война. Роде понравилась Катя, он ходил за ней по пятам, а Иосиф отталкивал его и топал ногами:

— Моя сестра!

Однажды обозленный Йося треснул Родиона по затылку игрушечной машинкой. Надя наказала внука, тот заревел в голос, на шум явился Кирилл Алексеевич, узнал, в чем дело, и приказал няне:

— Не вмешивайся.

Через неделю, когда Иосиф опять полез в драку, Родя пнул его ногой и издал нечто вроде «ух».

— Процесс пошел! — ликовал дед.

Когда Родиону исполнилось семь лет, врачи перестали говорить об аутизме, прозвучал другой диагноз: «легкая умственная отсталость». Мальчик научился разговаривать и, хотя болтуном не стал, общался с людьми нормально. Родя умел сам одеваться, умываться, чистить зубы, освоил унитаз, самостоятельно ел‑пил, играл с Ксенией, Иосифом и Катей, слушал сказки, которые читала няня, но никогда не мог повторить то, что недавно услышал, моментально забывал. Самостоятельно читать Родион не научился, писать тоже, считать мог только до десяти, но цифры знал.

Кирилл Алексеевич очень не хотел, чтобы среди его многочисленных знакомых расползся слух, что в семье князей родился умственно отсталый ребенок, поэтому обратился к доктору Звенигородскому, одному из тех, кто раньше лечил Родю, и откровенно объяснил:

— Нужна справка для представления в общеобразовательное учреждение с упоминанием о каком‑нибудь загадочном, мало кому известном недуге. Это необходимо, чтобы мальчик обучался дома.

Эдуард Захарович, в то время еще не профессор, подумал и предложил:

— Подойдет болезнь Пертеса. Стопроцентно уверен, что директор школы никогда о такой напасти не слышала.

Узнав от врача подробности о болезни и получив справку, Кирилл Алексеевич обрадовался:

— Прекрасная идея! Будет понятно, почему Родя сидит дома, и ни одной мысли о его умственной неполноценности ни у кого не возникнет. Вы нас очень выручили. Хотите чашечку чаю?

С той поры Эдуард Захарович стал бывать в доме Винивитиновых на правах друга. И ему первому пришло в голову, что Родион страдает дислексией[10].

Кирилл Алексеевич, узнав, кто такие дислексики, возликовал:

— Мой внук не идиот! Мальчик просто чуть отличается от других!

Но восторг деда быстро утих:

— И что теперь делать? В класс Роде ходить бессмысленно, и я не хочу, чтобы народ шептался о необразованности князя Винивитинова‑Бельского.

— Пусть парень обучается музыке, а инструмент, — посоветовал Звенигородский, — сам выберет, по своему вкусу.

— Хорошая идея, — одобрил Кирилл Алексеевич. — То‑то Родя постоянно пластинки крутит.

Мальчик захотел сесть за ударную установку. Дед моментально купил лучшую и привел педагога. Однако увлечение Роди категорически не понравилось его матери. Елизавета сказала свекру:

— Скрипка, фортепьяно, даже саксофон — это приемлемо, но барабаны с тарелками… Фу! В доме грохот, Родион отказывается от приличной одежды, сооружает у себя на голове невероятные конструкции из волос. Надо немедленно прекратить это безобразие. Пусть сидит и учится читать‑писать, рано или поздно освоит грамоту.

— Дура, — коротко обронил свекор. — Знаешь ведь, что общеобразовательные науки ему преподают, только особого толка пока нет. Зато у мальчика другой талант. Смотри, он теперь ходит в музыкальную школу, делает там успехи, поет в хоре, его педагоги хвалят.

— Ужасный шум, — стояла на своем Елизавета, — идиотизм.

— По‑твоему, Мик Джаггер, Фредди Меркьюри, Чак Берри просто шумные идиоты? — усмехнулся Кирилл Алексеевич. — Да их весь мир слушает!

— Отвратительная какофония не имеет права называться музыкой, — продолжала упорствовать Лиза. — У меня теперь каждый день мигрень. Родион перестал слушаться, хамит взрослым, огрызается на замечания. Рок‑н‑ролл мальчишке пойдет во вред. Вы в курсе, что перечисленные вами Джаггер и прочие — наркоманы? Хотите внука таким же сделать?

— Здесь я хозяин! — вскипел свекор. — Как сказал, так и будет!

Невестка надулась:

— Родион мой сын, и как мать я считаю, что ему надо с утра до ночи сидеть над уроками. Он совершенно здоров, просто ленится, не желает трудиться, мальчику требуется жесткое воспитание.

— Поздновато ты, разлюбезная, парнем заниматься решила, — протянул Кирилл Алексеевич. — По какой причине от своих дел оторвалась? Что, Родя подрос, красивым стал, теперь не стыдно с ним на людях показаться? Вроде ты сегодня в бассейн собиралась? Вот и езжай туда. Да помни: ты, Лизка, в моем доме никто, я тут все решаю, могу тебя в минуту, как царь Петр Первый Александра Меншикова, в Березово сослать. Есть за что глупую бабу наказать!

В момент, когда произошел этот неприятный разговор, Надежда Васильевна меняла перегоревшие лампочки в коридоре. Она не собиралась подслушивать, но Елизавета, войдя в комнату к Кириллу Алексеевичу, неплотно прикрыла дверь. Няня была полностью солидарна со стариком. Она давно поняла: Лиза не испытывает к детям материнских чувств. Ксения раздражала мать своей активностью и говорливостью, Родион бесил неконтактностью. А когда доктора впервые сказали про аутизм, Лиза расплакалась и запричитала:

— Вот позор, у меня ненормальный ребенок! Что люди скажут? Начнут пальцем тыкать, за спиной сплетничать…

Позже один из педиатров предложил:

— Можно определить мальчика в хорошимй интернат, он там будет под постоянным надзором.

И Елизавета сразу воскликнула:

— Прекрасно, забирайте его!

Услышав эти слова, Надежда ахнула. Ну и мать, хочет избавиться от сына.

Кирилл же Алексеевич тогда зыркнул на невестку и отрубил:

— Нет. Родион останется дома.

Елизавета опасалась спорить со свекром, но всякий раз, когда в доме собирались гости или на огонек без предупреждения заглядывал какой‑нибудь знакомый, забегала в детскую и говорила няне:

— Пусть Родион не выходит во двор и не разгуливает по дому, он не любит посторонних, начнет плакать при виде чужих.

А Надежда Васильевна прекрасно осознавала: вовсе не о душевном спокойствии сына заботится мамаша, а элементарно стесняется мальчика, боится, что люди узнают о его проблеме. Лиза никогда не обнимала Родю, не целовала, не испытывала потребности общаться с ним. Да и Ксюшу она не ласкала, а вот замечания и шлепки раздавала дочери охотно. Няня видела: Елизавета не любит детей и, похоже, не испытывает никаких добрых чувств к мужу. Просто ей хотелось вылезти из нищеты, получить статус княгини Винивитиновой‑Бельской, и она добилась своего. Рождение близнецов просто плата за исполнение заветного желания. Сердце же ее отдано доктору Звенигородскому.

Ну да, как только Эдуард впервые появился в доме, молодая хозяйка оживилась, начала модно одеваться, накладывать макияж, весело смеяться, а потом неожиданно увлеклась спортом, стала посещать три раза в неделю бассейн. Правда, со временем страсть Лизы к плаванию слегка поутихла, но все равно пару раз в месяц она непременно ездила в бассейн. И после спортивных занятий прибегала домой с таким счастливым видом, что домработница старалась не смотреть ей в глаза и говорила себе: ладно Семен, он не обращает внимания на жену, но неужели Кирилл Алексеевич, без разрешения которого в доме даже муха не пролетит, не замечает, что творится с невесткой?

После того невзначай подслушанного разговора Надежде Васильевне стало ясно: выкрутасы снохи свекор прекрасно видит, однако не желает затевать развод из‑за внуков, делает вид, что в семье сына мир да любовь. А командовать в доме старик никогда ей не разрешит, и судьба Родиона будет зависеть от деда.

Кирилл Алексеевич всячески потакал желанию Роди писать мелодии, привечал его приятелей, которыми мальчик обзавелся в музыкальной школе, разрешал им приезжать в усадьбу. Радостно говорил Надежде:

— Видала аутиста? Не один приятель у него, а целых трое. Ну да, Родя не очень разговорчив, так и друзья у него такие же, все в музыке. Очень одаренные мальчики.

Дед финансировал создание рок‑группы «Живые черепа», купил гитары и прочие инструменты, профессиональное оборудование, сделал в одной из комнат дома студию, и четверо парней приступили к репетициям. Когда ансамбль впервые выступил на сцене, ребят пригласили поиграть в один из ночных клубов (угадайте с трех раз, кто договорился об этом с владельцем развлекательного заведения), Кирилл Алексеевич выкупил в шалмане ложу и отправился полюбоваться на внука. Старик позвал всех домашних, включая Катю с Иосифом. Молодежь радостно согласилась и веселилась на танцполе, а из взрослых отважилась пойти только Надежда Васильевна, которой очень не хотелось отпускать Винивитинова одного в вертеп.

Бедная домработница чуть не оглохла от шума, была потрясена видом полуголых девиц, которые выделывали неприличные па, шокирована экипировкой официанток, наряженных в нечто, напоминающее купальники из кожи и крохотные кружевные переднички, и с трудом удержалась, чтобы не выхватить из резвящейся толпы Катю, Ксюшу и Иосифа и сбежать. Но самым главным впечатлением были слезы на глазах у Кирилла Алексеевича. В какой‑то момент хозяин повернулся к ней и крикнул:

— Родион удивительно талантлив! — А затем полез в карман пиджака за носовым платком.

— Удивительно талантлив, — эхом повторила верная прислуга, у которой от ужасных звуков, извлекаемых группой юного Винивитинова из инструментов, началась мигрень.

Глава 28

К шестнадцати годам Родя превратился в симпатичного длинноволосого юношу. Читать‑писать он так и не научился, разговорчивым не стал. Кирилл Алексеевич нанял для группы «Живые черепа» агента, который пытался ее раскрутить, однако особой популярностью коллектив не пользовался. Но князь не унывал, часто говорил Наде:

— Ребята совсем юные, все у них впереди, наберутся опыта — выстрелят хитами. Нет, ты только погляди на Родю — мальчика не узнать! У него, похоже, девочка завелась — одеколоном душится, ботинки начищает, модником стал. Мораль: не надо слушать врачей. Что нам доктора каркали? Аутист, дебил, никогда не социализируется, отдайте его в специнтернат. И что? Родя умнее многих, по всей Москве один катается, песни пишет, концерты дает. Шут с ней, с грамотностью. Иной ребенок школу с золотой медалью окончит, а глупее глупого останется.

Надежда Васильевна, как всегда, согласно кивала. Она‑то понимала — никакого музыкального дара у наследника Винивитиновых нет, но если вспомнить прогнозы медиков, то Кириллу Алексеевичу, который смог вытащить мальчика из пропасти болезни, есть чем гордиться. Родя теперь мало отличается от других подростков. Ну разве что молчалив. Но ведь и Иосиф, ее собственный внук, тоже за день не более десяти слов скажет, а его никак нельзя заподозрить в дебильности. Йося с пеленок отличался недюжинным умом, пошел в школу одновременно с Катей, хоть и был младше сестры на год, ни разу не принес домой даже четверку, все учителя в один голос твердят, что подросток — гениальный математик. Да, он молчун, и что?

Каждый раз, думая о внуке, бабушка расстраивалась. Она знала, что мальчик мечтает получить работу в Америке, да не где‑нибудь, а в самой известной фирме, которая занимается компьютерными технологиями. Иосиф порылся в Интернете и выяснил: в Москве есть частный институт, и если окончить его с отличием, то вполне можно стать стажером в той компании. Надежда Васильевна съездила в учебное заведение и вернулась домой хмурая. Да, у вуза договор с американцами, которые нацелены на поиск талантливых ребят во всем мире, и действительно лучшему выпускнику предстоит попасть на службу в то место, о котором грезит Йося. Но чтобы заниматься в этом учебном заведении, надо заплатить за год такую сумму, которую домработнице не скопить за десять лет. И где бабушке взять бешеные деньги?

Вы уже, наверное, поняли, что Кирилл Алексеевич трепетно занимался исключительно Родей, остальные дети его мало волновали. Нет, старик прекрасно относился к Ксении и Кате, не забывал и о Людмиле, но законные и «левые» внучки, став взрослыми, не сохранят свою фамилию, рожденные ими дети никогда не станут Винивитиновыми‑Бельскими. Кирилл Алексеевич с радостью встречал в доме Катю, радовался школьным успехам Ксении, но основное место в его сердце занимал наследник, княжич Родион.

Наверное, поэтому дед не заметил, как сильно изменилась Ксюша, перейдя в одиннадцатый класс. Из шумной, громогласной, но милой, получавшей хорошие отметки девочки она неожиданно превратилась в грубиянку, двоечницу и хулиганку. Ни мать, ни отец, ни няня — никто не имел на нее влияния, она полностью вышла из‑под контроля — являлась домой заполночь, огрызалась на справедливые замечания взрослых.

Да, девочка и раньше не отличалась примерным поведением, она любила подшучивать над обитателями усадьбы. Окончив десятый класс, летом Ксения несколько раз посмотрела американский кинофильм «Замок в тумане» и стала изображать его главную героиню, девушку, которая обожала узнавать тайны окружающих. Ксюшу несколько раз ловили в чужих спальнях, когда она пряталась в шкафах или рылась в комодах. Ясное дело, никому из старших это не нравилось, школьницу наказывали. Но это были детские шалости инфантильного подростка. А вот осенью из веселой, совсем не злой, просто очень активной, не знающей, куда девать свою энергию, девочки вылупилось мрачное, ненавидящее всех создание.

К сожалению, Елизавете было наплевать на детей, а Семен, услышав от дочери очередное хамство, живо ретировался в кабинет, бросая на ходу:

— Ушел работать, прошу не мешать.

В декабре Ксения швырнула на стол дневник — ее оценки за полугодие оказались сплошными тройками. Семен расписался в нужной графе и молча шмыгнул на свою половину. Елизавета, равнодушно буркнув: «Учиться надо хорошо, после зимних каникул возьмись за ум», — умчалась в бассейн.

А Надежда Васильевна принялась выговаривать девочке:

— У тебя одиннадцатый класс, выпускной, нельзя так безобразничать, вот не сможешь сдать хорошо выпускные экзамены…

— И что? — перебила бывшую няню воспитанница. — Мир рухнет? Солнце потухнет? Конец света настанет?

— В университет не поступишь, будешь на улице картошкой торговать, — решила припугнуть безобразницу домработница.

— Да пошла ты… — ругнулась Ксюша.

Возмущенная до глубины души пожилая женщина сделала то, чего раньше никогда не совершала, — пошла к Семену и попросила:

— Накажите Ксению. Если девочку сейчас не окоротить, потом с ней не сладите.

Семен отложил книгу:

— Ты же ей замечание сделала?

— Конечно. Но я для нее не авторитет, — вздохнула Пирогова.

— Не вижу смысла вдвоем ругать дочь, — поморщился отец и снова уткнулся в книгу.

И тогда Надежда Васильевна, наступив на горло своему нежеланию нервировать Кирилла Алексеевича, прихватив успокаивающие капли, отправилась к нему и сообщила о всех подвигах внучки.

Дед воспринял ее слова на удивление спокойно:

— Не переживай, все в этом возрасте бунтуют. Лучше посмотри сюда. Родиона с группой приглашают летом выступить на рок‑фестивале в Болгарии.

Надежда вышла из кабинета старика расстроенной — старший Винивитинов тоже не хотел заниматься Ксюшей. Она шла по коридору в кухню и думала: «Как хорошо, что у Кати пока нет никаких особых изменений, связанных с подростковым возрастом…» Ну да, ее собственная внучка, Катюша, по‑прежнему оставалась тихой и вежливой. И она очень похорошела. Похоже, у нее появился мальчик — девочка стала много времени проводить у зеркала, а по субботам ездила в библиотеку. Однако бабушка понимала, что Катя торопится на свидание, ведь перед походом в читальный зал нет нужды по часу сооружать прическу и рыться в шкафу, горестно повторяя:

— Я ужас какая толстая! Что надеть? В любой вещи я выгляжу уродкой.

На самом деле Катюша была очень и очень хорошенькой, никаких изъянов в ее внешности не наблюдалось, разве только шрам на пояснице.

Некоторое время назад Катя поехала с классом в Питер во время каникул. А там пожаловалась сопровождавшей преподавательнице:

— У меня на спине прыщ вырос, очень болит.

Но педагог не забеспокоилась:

— Ерунда, помажь чем‑нибудь, йодом или зеленкой, и забудь.

Домой девочка вернулась с высокой температурой и фурункулом. Пришлось делать операцию, после которой осталась некрасивая отметина. Врач пообещал, что рубец рассосется, но с годами он делался лишь толще и заметнее, что очень огорчало Надежду Васильевну.

Вот у Ксюши никаких некрасивых примет не было, но характер ее испортился катастрофически. Один раз она затеяла с Катей отвратительную драку, подбила ей глаз. Надежда Васильевна с трудом оттащила дочь хозяев от своей рыдающей внучки и почему‑то подумала: «Ох, быть беде, подкрадывается она на мягких лапах». К сожалению, ее мысль оказалась пророческой.

В начале мая Майя обнаружила Ксюшу сидящей на унитазе в своей квартире с окровавленным ножом в руках, а на кровати — бездыханного юношу…

Вахрушина потерла ладонями виски.

— Как вспомню тот кошмар, голову словно раскаленным обручем перетягивает. Не представляю, как только Надя все это выдержала. Она рассказывала мне потом, что когда ей позвонила Майя, она сначала решила, что шалава опять запила. Накануне мы с ней про непутевую говорили, и Надюша радовалась: «Машенька, вразумил‑таки Господь дочь, скоро год, как она к бутылке не тянется». А я ей ответила: «Не всякого горбатого даже могила исправит, сколько раз уже ты радовалась, а она опять за водкой бежала». И тут же о своих словах пожалела. Надя заплакала, я ее утешать бросилась: мол, глупость ляпнула, полно народу от алкогольной зависимости вылечилось. А на следующий день Майя матери звонит и кричит: «Кровь кругом, Иосифа убили, здесь Ксения с ножом…» Надю слова про Ксюшу испугали, она побежала к Кириллу Алексеевичу.

Мария Борисовна снова схватилась за виски, встала, достала из буфета коробку с лекарствами и начала в ней рыться.

Я сказал:

— Да уж, такого врагу не пожелаешь, узнать о гибели любимого внука от рук своей воспитанницы.

Вахрушина замерла с блистером в руке:

— Вот мы и добрались до сердца всей истории. Нет, Иосиф жив. Ксения зарезала не его.

— А кого? — растерялся я.

Женщина выщелкнула из упаковки капсулу, запила ее водой.

— Родиона.

Мне показалось, что я ослышался:

— Кого?

— Ро‑ди‑о‑на, — по слогам повторила Мария Борисовна, — своего родного брата.

Несколько минут я молчал, переваривая сообщение, затем обратился к хозяйке:

— Вы путаете, юноша жив, я видел его сегодня в усадьбе.

Брови Марии встали «домиком», а я продолжал:

— Родя прекрасно выглядит, блестяще учится, он талантливый математик, после окончания института первый кандидат на поездку за океан и…

Слова застряли в горле.

— Ага, — прищурилась Вахрушина, — наконец‑то дошло. Дислексик Родион никак не мог стать студентом, он же читать‑писать не способен.

— Кто же тогда живет у Винивитиновых? — пробормотал я. — Что происходит у них в семье?

— Догадайтесь с трех раз, — фыркнула собеседница. — Ладно, подскажу. Кто был в школе золотой отличник? Кто мечтал попасть в дорогой институт, после которого прямая дорога на работу в американскую компьютерную фирму? А?

— Иосиф, — дошло до меня.

Мария Борисовна оглушительно чихнула.

Из меня посыпались вопросы:

— Но как? Почему? Где тело Родиона? Отчего Майя уверена, что ее сын убит? Как Иосиф оказался на месте наследника Винивитиновых?

Пожилая женщина снова села в кресло.

— Майка детей матери отдала, никогда ими не интересовалась, с ребятами не общалась, видела их в последний раз, когда Йося с Катей в детский садик ходили, потом встретилась с ними незадолго до беды. Надюша радовалась, что непутевая дочь за ум взялась, вот и устроила поганке день рождения — внуков привела, меня пригласила, Лиду, стол накрыла. Иосиф и Родион оба высокие, худые, волосы одного цвета. Как современные парни одеваются? Джинсы, футболка. Надя рассказывала, что тело вниз лицом лежало. Она как труп увидела, чуть сознание не потеряла, решила, что это Иосиф. А потом выяснилось: убит Родион. Девяносто процентов женщин, оказавшись в подобной ситуации, потеряют способность соображать, но моя подруга из того десятка, которые не впадают в панику. Пока Кирилл Алексеевич звонил куда‑то, она попыталась успокоить Ксению, узнать у нее, что случилось, но та лишь монотонно повторяла: «Иосиф, Иосиф, Иосиф…»

— Почему девочка твердила имя внука домработницы, если ее жертвой стал Родион? — снова удивился я.

Мария Борисовна развела руками:

— Понятия не имею. Придя в себя, Ксения начала врать, убеждать деда, что не убивала Родиона, нашла его в постели, лицом вниз с ножом в спине. Выдернула клинок, чтобы помочь брату, поняла, что он мертв, а дальше ничего не помнит. Елизавета, услышав эту охотничью историю, бросилась на дочку с кулаками, орала: «Убийца! Опозорила семью! Тебя посадят, в нас будут пальцем тыкать. У Кирилла Алексеевича на носу выборы, он должен стать депутатом. Что ты, тварь, наделала? Газеты раструбят об этой истории, мы умрем из‑за тебя в нищете…» Звенигородский отвез Ксюшу в какую‑то частную больницу, там сказали, что у нее шок.

Глава 29

— Мать совсем не убивалась по сыну… — вздохнул я.

— Говорила же, она детей не любила, — напомнила собеседница. — Винивитинову волновало материальное положение семьи, которое к тому времени сильно пошатнулось. Семен нигде не работал, Елизавета тоже не утруждалась на службе. Но постоянно давала деньги родителям и сестре‑лентяйке, которых обожала, заботилась о них. Прежде советские правители любили Кирилла Алексеевича, у скульптора и художника было много заказов, деньги лились в семью рекой. — Мария Борисовна продолжала рассказывать, я внимательно слушал, хотя кое‑что о последующей жизни семьи уже знал. — После перестройки и революции девяностых все резко изменилось, новой власти творчество Винивитинова пришлось не по вкусу. У хозяина усадьбы остался лишь один источник дохода — преподавание в институте, вот только платили профессору копейки. Кирилл Алексеевич занервничал, впервые в его жизни встал вопрос: на какие средства жить? Надо было урезать расходы и велеть племени тунеядцев маршировать на биржу труда. Но глава семьи очень не хотел, чтобы окружающие поняли — князья‑то голые, и продолжал вести прежний образ жизни — созывал гостей, держал штат прислуги. Ну и лечение Родиона влетало в копеечку, не говоря уж о коммунальных расходах. Как Кирилл выкручивался? Продавал произведения искусства, которые коллекционировал его отец. Верной Надюше он один раз сказал:

— Жаль, что я папенькин клад не нашел, он бы очень сейчас пригодился.

Но это, конечно, была шутка.

Вещи из усадьбы уходили на аукционы. Собрание редкостей было обширным, но не бесконечным, через несколько лет безбедной жизни оно закончилось. Вот тогда Кирилл Алексеевич собрал семью и сказал:

— Надо немного ужаться.

Семен спокойно воспринял слова отца, а Елизавета закатила истерику:

— Мы нищие? Будем жить впроголодь?

— Ну не так уж все плохо, — улыбнулся свекор, — просто временно отменим балы, уволим кое‑кого из прислуги. И пожалуйста, гасите свет, когда выходите из комнаты. Счета за электричество зашкаливают.

— Господи, я все детство про эти счета слышала и в одних ботинках три года ходила, — зарыдала невестка. — Сделайте что‑нибудь! Я покончу с собой… Не хочу быть оборванкой… Я умру…

Вскоре после того разговора Кириллу Алексеевичу предложили баллотироваться в Думу, пообещали, что никаких проблем с его избранием не будет. Он узнал размер зарплаты, оценил перспективы, которые открывались перед народным избранником, вновь протрубил семейный сбор, рассказал, что намерен на старости лет удариться в политику, и предупредил:

— Едва наша фамилия попадет в список кандидатов, как на Винивитиновых‑Бельских нацелится пресса. Следите за своим поведением, любой скандал может сорвать выгодное дело.

А через неделю Ксения убила Родиона. Думаю, понятно, почему Елизавета бросилась на дочь с кулаками. А вот Винивитинов‑старший отреагировал иначе.

Кирилл Алексеевич очень любил внука, но парень был уже мертв, отыграть ситуацию назад невозможно, рыдать, причитать и сетовать на злую судьбу бесперспективно, надо спасать фамилию Винивитиновых‑Бельских. Наследника‑то нет! Елизавета, в силу возраста, больше никого не родит, а затевать развод и приводить Семену молодую здоровую девушку сейчас не время. Сначала надо сесть в уютное кресло в парламенте, а потом уж видно будет. И звать полицию на место преступления совершенно немыслимо.

Старик постоял над телом внука и велел Семену:

— Подгони машину впритык к подъезду.

— Что ты надумал? — испугался сын.

— Молчать! Выполнять! — приказал отец.

Затем он кликнул Надежду Васильевну.

— У Майи есть длинный плащ или свободная куртка? Давай сюда.

Натянув на плечи Родиона верхнюю одежду, а на голову бейсболку, дед приказал домработнице:

— Плесни ему на брюки водки или пива.

— Спиртного в доме нет, — растерялась она.

— Так сбегай и купи, — разозлился хозяин, — эка проблема.

— Зачем вам алкоголь? — рискнула поинтересоваться Надя. И услышала в ответ:

— Возьмем Родиона — ты под правое плечо, я под левое. Зайдем в лифт. Если кто нас увидит, то сразу запах учует, подумает, мертвецки пьяного на улицу тащим.

Надежда Васильевна похолодела от ужаса. Ей придется прикасаться к трупу? Но отказаться не посмела.

Все прошло как по маслу. Ни на лестничной клетке, ни у подъездной двери они никого не встретили.

Родиона похоронили в глухом углу парка. Могилу рыли сами — ночью, при свете фар.

Наутро Кирилл Алексеевич объявил дворне, что семья собирается уезжать жить за границу, выдал щедрое выходное пособие и уволил всех. Потом сказал Надежде:

— Я считаю тебя родственницей, поэтому делаю предложение. Иосиф должен занять место Родиона. Я оплачу его учебу в институте, из которого прямая дорога ведет в Америку. Через несколько лет твой внук получит диплом и уедет в США. Непременное условие сделки: он никому не говорит о своем родстве с Майей Лапиной, живет с паспортом на имя Родиона Винивитинова‑Бельского и своих детей записывает на нашу фамилию.

— Обалдеть… — прошептала потрясенная Надежда Васильевна.

— Объясни парню, что такой шанс раз в жизни выпадает, — отрезал глава клана. — Из не пойми кого, рожденного от лапотного мужика, юноша станет представителем княжеского рода и богатым человеком. Кому после смерти Лизки и Сени усадьба достанется? Иосиф наследником будет. Чего притихла?

— Есть еще Ксюша, — заикнулась домработница.

— Кто это? — не изменившись в лице, спросил Кирилл Алексеевич. — В нашей семье такой нет. Да, еще Екатерину пригласи, ей тоже надо при разговоре присутствовать.

Иосиф согласился на авантюру и переехал жить в усадьбу. Выпускные экзамены в школе он сдавать не ходил. Верный доктор Звенигородский выдал ему справку о болезни, которую Надежда Васильевна отнесла в школу. Отличнику Лапину без всяких проблем выдали аттестат, который совершенно был не нужен — его брали лишь для того, чтобы у педагогов не возникло лишних вопросов. Эдуард Захарович настрочил бумажку и для покойного юноши. Врачу Кирилл Алексеевич правды не сообщил, просто попросил об услуге, и тот, как обычно, выполнил его просьбу.

Иосиф отнес в приемную комиссию документы Родиона, прекрасно сдал экзамены и поступил под его именем в вуз, о котором всегда мечтал. Кирилл Алексеевич заплатил за все годы обучения.

Екатерине Винивитинов пообещал:

— Если вы крепко прикусите язык, перед твоим братом откроется широкая дорога. Но и ты внакладе не останешься — выбирай любой институт, только не в Москве, я устрою твое поступление.

Катерина захотела получить актерское образование в Питере и уехала в Северную столицу.

Вскоре после этих событий старик Винивитинов скончался…

Мария Борисовна поежилась:

— Замерзла что‑то. Хотите чаю?

Я кивнул и молча стал наблюдать, как хозяйка открывает жестяную банку с заваркой.

Теперь мне понятно, почему Надежда Васильевна осталась работать в усадьбе. Иосиф жив, учится в институте, собирается работать над диссертацией в Америке.

Можно ли считать Кирилла Алексеевича психически нормальным человеком? Был бы он в самом деле потомком знатного рода и опасался бы, что многовековая история его клана оборвется, я, вероятно, и понял бы патриарха семейства. Но, простите, его отец просто придумал историю про никогда не существовавших князей. Почему же Кирилл Алексеевич совершил ужасный, нечеловеческий, на мой взгляд, поступок — зарыл любимого внука словно собаку и подменил его Иосифом? О каком сохранении фамилии Винивитиновых‑Бельских идет речь? Ее же в начале двадцатого века не существовало, а у Иосифа нет никакой генетической связи с семьей. Полный бред!

— Думаете, почему старик так поступил? — усмехнулась, оглянувшись на меня, Мария Борисовна. — Ладно, не мучайтесь, слушайте дальше.

…Перед самой смертью, почувствовав, что уход близок, Кирилл Алексеевич позвал к себе верную Надю и отдал ей последние приказания:

— Едва меня упокоят, как Елизавета в свои руки вожжи возьмет. Сеня бесхарактерный лентяй, жена его запинает. Но что бы Лизка ни творила, ты из дома не уходи, следи за хозяйством. На тебя рассчитываю. Если баба решит Звенигородского в усадьбе поселить, передай ей мое письмо. Коли надумает с Иосифом разобраться, вручи ей другое послание. Поняла?

Домработница кивнула и приняла от него два пухлых конверта. Хозяин протянул ей третий запечатанный пакет:

— Это на крайний случай. Увидишь, что Елизавету понесло, решила она с Семеном развестись, за Эдика своего замуж выйти, фамилию нашу позорить, помаши перед носом дуры этой бумагой и внятно скажи: «Заканчивай, барыня, блажить. Иначе все, что Кирилл Алексеевич про тебя и твоих родителей разузнал, в газетах опубликуют. Почитай‑ка эти интересные истории, я их уже знаю». Все тебе ясно?

— А вдруг Елизавета Матвеевна не испугается? — вздохнула Надежда Васильевна.

— Еще как струхнет! — пообещал старик. — Обделается от испуга и смирной станет. Не используй то, что сейчас получила, зря, только при крайней необходимости в ход пускай. И последнее. Сядь‑ка на кровать…

Домработница села, хозяин взял ее за руку:

— Жизнь мы вместе провели, но я никогда тебе не говорил: я за твоей, Надюша, спиной, как за каменной стеной был, ни одного неправильного шага ты не сделала. Спасибо.

— Майю я упустила, не просекла, что девка от Семена родить собралась, — вздохнула прислуга.

— Зато у меня внучка Катя есть, — улыбнулся Кирилл Алексеевич.

— Думаете, Елизавета Матвеевна так и не догадалась, от кого девочка? — пробормотала Надежда Васильевна.

— Не знаю, что у нее в голове варится, — поморщился хозяин усадьбы. — Но если знает, виду не подает.

— Вот, не такая уж Елизавета плохая, — отметила Надежда.

— Лиза не плохая, а просто дура, — усмехнулся старик. — И до денег очень жадная. Предложит кто моей невестке значимую, на ее взгляд, сумму, она на все пойдет, чтобы та в карман упала. Катя в Винивитиновых‑Бельских удалась, похожа по характеру на мою покойную маменьку так, что оторопь берет. Не слепая же Елизавета, но ни разу скандала по поводу присутствия в доме твоей внучки не устроила. А почему? Хорошо понимает, что если в мой кабинет придет и условие выдвинет, типа, или она, или Катя, то я отвечу: «Катись, дорогая невестка, на все четыре стороны, ты мне не кровная родня, а пришлая баба, в Катюше же наши гены. Я Семену новую жену найду, только свистну — девушки в очередь у ворот выстроятся». Как думаешь, почему Елизавета Иосифа приняла, спорить со мной не стала, Родионом называет?

— Не любила она сына‑то, — ответила преданная прислуга, — уродом считала, стеснялась его. Да и к Ксении мать равнодушна. Извините, коли что не так сейчас сказала, но вы же сами правду знаете.

— Верно рассуждаешь, — согласился Кирилл Алексеевич. — Но тебе известно не все. Получила Лизка от меня в подарок свадебный набор, который мой папенька маменьке в день венчания преподнес: диадему, серьги, кольцо и браслет, баснословной цены комплект. Купил я Лизку. И, хорошо ее зная, опасаюсь, что другой кто тоже сторговаться с ней может. Даст мешок золота, и она усадьбу продаст. Никогда этого допустить нельзя. Теперь о другом. Крепко я папеньку любил, он главный человек в моей жизни, великий, талантливый. И если хотел он, чтобы род Винивитиновых‑Бельских появился, так тому и быть. Скромен отец был, не понимал своего величия, считал, что его скульптуры‑картины ерунда. Но очень забвения боялся, перед кончиной мне велел: «Сделай все, чтобы фамилия Винивитиновых‑Бельских вечно звучала. Неужели я прахом стану и навсегда исчезну? Нет, должно мне остаться в памяти людей князем. Учти мой последний наказ, что бы ни случилось, выполни его: сохрани усадьбу и наш род. Поклянись на иконе, что так будет». И я, Надя, поклялся.

Старик помолчал немного. Затем снова заговорил:

— Кате оставляю кое‑какие драгоценности покойной жены — возьмешь потом шкатулку со стола. Девочке украшения пока не давай, положи в банк. Такие вещи не носят, это капитал. Увидишь, что она взрослой стала, поумнела, тогда про мой презент и сообщишь. Иосифу я всю учебу в институте оплатил, получит диплом и пусть в свою Америку улетает. Но дому с парком в чужие руки переходить нельзя. Я, Надюша, не все, что имел, по ветру пустил. Держал неприкосновенный запасец на совсем уж черный день. Всякий раз, когда понимал, что деньги заканчиваются, думал: «Может, пора поехать в банк и распотрошить заначку?» Но останавливал себя: мол, спокойно, Кирилл Алексеевич, это еще не край. Иосифу передам то, что заховано, пусть на содержание усадьбы тратит. Большая на него ответственность возложена. И вот что, Надя: в последний раз в стенах этого дома имя «Иосиф» звучало. Он — Родион! Даже когда с внуком вдвоем, даже ночью беседовать станешь, зови его Родей. На столе, около шкатулки для Кати, лежит письмо, адресованное внуку. И еще перстень, который отцу моему, Алексею, принадлежал. Папенька печатку с гербом Винивитиновых‑Бельских сам изготовил. Теперь позови ко мне мальчика, я ему наследство передам. А потом пригласи Семена. Дел еще у меня много, со всеми надо успеть поговорить, а сил мало. Все. Ступай. На том свете встретимся, я за тобой сверху следить буду. Не подведи меня, Надя…

Вахрушина схватила шаль, висящую на стуле, закуталась в нее и заметила:

— Как холодно в Москве… И вот важная деталь. Надежда, когда разговор с умирающим мне передала, сказала: «Теперь такие люди, как Кирилл Алексеевич, на свет не родятся. Свято он завет отца исполнил. Поклялся на иконе фамилию сохранить — и все сделал, чтобы обещание выполнить». И только тогда я поняла, почему старик внука подменил.

— Иосиф не знает правды о князьях Винивитиновых‑Бельских, — кивнул я.

— Конечно, нет, — подтвердила Мария, — он вырос в доме Кирилла Алексеевича и ни на секунду не сомневается в знатном происхождении хозяина. Весь этот антураж — мебель, старый дом, портреты — создает соответствующую обстановку. Да и Надя внуку с пеленок про знатность хозяев твердила.

— А где теперь письма, которые старик передал Надежде Васильевне? — заинтересовался я.

— Хороший вопрос, — протянула Вахрушина. — А я о них не подумала. Наверное, Надюша их спрятала, мы с ней больше о них не беседовали.

— Вы в курсе, куда отправили Ксению? Где она жила? — не унимался я. — Девушку вернули, чтобы выдать замуж за Пятакова? Сомневаюсь, что Семен мог согласиться на такой шаг.

— Это другая история, — вздохнула Вахрушина, — сейчас расскажу.

Глава 30

Название места, куда отправили Ксюшу, Надежда Васильевна не знала, ей, как и всем остальным, озвучили сказку про Канаду, правда, в слегка другом варианте. В тот жуткий день, когда был убит Родион, девочку домой не привезли, Звенигородский спрятал ее в какой‑то клинике. Через неделю после несчастья Елизавета Матвеевна сказала домработнице:

— Кирилл Алексеевич не желает слышать имени Ксении, и я с ним солидарна. Сдать убийцу в полицию невозможно, оставить ее в семье — тоже. Гадина отправлена в Канаду, будет там жить у давних приятелей деда. Мне не хочется о ней думать. Мерзавке запрещено возвращаться в Россию, она не посмеет нарушить приказ. Ее предупредили: «Ты на свободе, пока тебя нет в Москве, и до тех пор, пока молчишь о том, что носила фамилию Винивитинова‑Бельская. Начинай жизнь с чистого листа и навсегда забудь о семье, которой принесла огромное горе».

— Девушке вручили паспорт на другое имя? — влез я с новым вопросом.

Мария Борисовна скинула шерстяной платок:

— Надю в подробности не посвятили, но, думаю, да, Ксюше сделали фальшивые документы, а посторонним спели песню про канадского богача, которого девочка из России покорила своим умом, сообразительностью и прекрасным воспитанием. Иван Павлович, о том, что случилось с Родей и кто его заменил, знал очень узкий круг людей. Майя полагала, что Ксения убила Иосифа, получала каждый месяц деньги и молчала. Лида понятия не имела о произошедшем, считала, что племянник улетел во Владивосток, чтобы учиться там на капитана дальнего плавания.

— Кто звонил Лидии накануне празднования юбилея Надежды Васильевны? Кто требовал у нее билет из Владивостока в Москву и обратно, — опять перебил я рассказчицу.

Та слегка смутилась:

— Это была моя идея. Лидия решила устроить матери праздник, и я удивилась — ведь прежде старшая дочь никогда ради Надежды ресторан не арендовала. Хотя, с другой стороны, юбилей же не часто случается.

— Надежда Васильевна не жаловалась на здоровье? — осторожно поинтересовался я.

— Да нет, — пожала плечами ее приятельница. — Правда, на том празднике она печальная была. Когда я домой засобиралась, Надя обняла меня и шепнула: «Тебе послезавтра улетать. Увидимся ли еще?» Но многим грустно бывает, когда часы новое десятилетие жизни отмерять начинают. Нет, серьезных проблем у подруги не было, мелочь всякая, вроде гастрита. Хотя еще зрение упало. В начале лета я получила от нее письмо и удивилась. У Надюши красивый, ровный почерк, и она всегда черновик послания составляла, потом его переписывала, а тут каляки какие‑то и поправок полно. Я разволновалась, на экономию наплевала, позвонила ей, говорю: «Ничего не случилось? А то открыла твою весточку, выглядит она так, словно курица лапой накарябала. Ты не заболела?» Надюша меня успокоила: «Здоровье в полном порядке, только глаза подводить стали, надо операцию делать, а я боюсь. Извини, Машенька, пока на нее не решусь, буду кренделя выписывать». Последнее послание с лупой разбирать пришлось. А почему вдруг вы здоровьем Нади поинтересовались?

— Не нальете мне чаю? — вместо ответа попросил я. — Продрог что‑то.

Мария Борисовна поспешила к чайнику:

— Сейчас покрепче заварю.

Я, пытаясь удержать вежливую улыбку на лице, смотрел на хозяйку.

Надежда Васильевна очень любила подругу и не захотела рассказывать ей о своей тяжелой болезни и скорой смерти. Да, у нее стремительно падало зрение, но это происходило не из‑за возраста, и сохранять каллиграфию ей стало трудно, у нее тряслись руки, я видел, как у Нади подрагивали пальцы. Пожилая женщина имела сильный характер, была лишена эгоизма, она не решилась травмировать близкого ей человека.

Мария Борисовна поставила передо мной чашку чая и продолжила:

— Когда я услышала о предстоящем празднике, то забеспокоилась и сказала Надюше: «Лидия трубит большой сбор. Значит, позовет Катю, захочет связаться с Иосифом. Надо, чтобы парень ей сам позвонил и нахамил, тогда его отсутствие на юбилее бабушки Лиду не удивит. А то вдруг она начнет активничать, разыскивать племянника?» Надя со мной согласилась. После этого в недозволительно грубой форме Йося потребовал у тетки денег на билеты из Владивостока в Москву и назад. Та разозлилась, и все получилось, как я предполагала. А потом началась новая история.

…В конце прошлого года Пятаков посватался к Ксении. Он с девушкой не встречался, о горячей любви к ней речи не вел, не скрывал, что ему нужны фамилия, дом с парком и наследники. Елизавета, панически боявшаяся бедности, пришла в восторг, а Семен уперся:

— Нет. Не бывать Пятакову хозяином усадьбы.

Сначала жена пыталась убедить его, приводила разные аргументы. Мол, здание требует ремонта, все устали от экскурсантов, можно будет увидеть мир, семье перестанет грозить нищета, Винивитиновы останутся богатыми.

Семен же упрямо твердил:

— Нет. Нет. Нет.

Елизавета Матвеевна разозлилась, закатила шумный скандал, выложила мужу в лицо все, что о нем думает, назвала его лентяем, неудачником, папенькиным сынком и разозлила Семена Кирилловича. Тот впервые на памяти Надежды Васильевны раскричался:

— Отец велел мне на иконе поклясться, что я никогда не продам усадьбу. Она должна принадлежать только семье Винивитиновых‑Бельских.

— Так ведь Игорь Анатольевич станет Винивитиновым‑Бельским, — напомнила Елизавета Матвеевна, — условие будет соблюдено.

— Нет, — затопал ногами Сеня, — он нувориш, человек без роду и племени. Не хочу покидать родные пенаты, не испытываю желания мотаться с тобой по земному шару. Никаких свадеб. Точка.

— Мы умрем в нищете, — зарыдала супруга, — особняк разваливается, нужна новая крыша, мебель в ужасном состоянии, электричество стоит немерено. Если хочешь спасти дом, отдай его олигарху, а он… Господи, сколько можно повторять? Пятаков станет Винивитиновым‑Бельским и вернет усадьбе цветущий вид. Да Алексей с Кириллом на том свете кадриль от радости спляшут! Ксения нарожает мальчиков, род не угаснет.

— Никогда! — взревел Семен. — Пятаков подлый тип, капитал нажил криминальным путем. Дед с отцом меня проклянут, если узнают, что я разрешил тебе пойти на сделку. Нельзя древний княжеский род марать. И кого ты за него замуж отдавать собралась?

Елизавета, привыкшая к полной покорности мужа, растерялась, встретив столь яростный отпор:

— Что за дурацкий вопрос? Конечно, нашу дочь.

— У нас один сын, Родион, — отчеканил Семен, — сомневаюсь, что Пятаков его замуж возьмет.

— С ума сошел? — взвизгнула жена. — Нам в яму с дерьмом опускают спасательную веревку, предлагают на свет вытащить. У нас будут деньги! Много‑много денег!

Семен Кириллович сгорбился:

— Пока я жив, Пятаков сюда даже экскурсантом не войдет. И не произноси при мне вслух имени дочери. Все. Закрыта тема.

Рассказав подруге о скандале, Надежда спросила у нее:

— Может, пришла пора Лизке один из конвертов, оставленных свекром, вручить? Но какой?

— Подожди немного, — посоветовала Вахрушина, — вдруг она образумится?

На следующий день Елизавета Матвеевна, выйдя к завтраку, кинулась к мужу, встала перед ним на колени, обхватила его ноги руками и заплакала:

— Прости, Сенечка. Устроила вчера скандал, потом ночь не спала, молилась у икон, прощения у Кирилла Алексеевича просила. Сегодня же откажу Пятакову. Не держи на меня зла! Это все крыша виновата, в одном месте залатаешь, в другом протекает, измучили меня хозяйственные проблемы.

— Встань сейчас же! — испугался Семен. — Ну поспорили мы, с кем не бывает. Я сам виноват, не сдержался, раскричался.

— Ты хозяин, — всхлипнула Лиза, — имеешь право.

Надежда Васильевна, в чьем присутствии это происходило, обомлела — никогда раньше хозяйка так себя не вела. Неужели она и в самом деле устыдилась своего поведения?

Весь день жена крутилась вокруг Сени, пошла с ним гулять по парку, а вечером отнесла ему в библиотеку собственноручно сваренный грог. Домработница пребывала в изумлении. Ну и ну, вот это метаморфоза!

Ночью Семен умер.

А через день в доме появилась… Ксения. Представляете реакцию Надежды Васильевны, когда она, выйдя около семи утра на кухню, увидела у кофемашины стройную светловолосую девушку, которая делала себе эспрессо?

Домработница знала за собой грешок — она могла забыть запереть на ночь служебный вход, поэтому испугалась:

— Вы кто такая?

— Своих не узнаешь? — фыркнула гостья и обернулась.

— Ксения! — изумленно вскрикнула домработница. — Какого дьявола ты здесь делаешь?

— Шикарное приветствие, — скривилась девица.

И тут вошла Елизавета Матвеевна. У бедной Надежды Васильевны началось головокружение, в висках застучали молоточки. Слишком многое случилось за короткий период: умер Семен, невесть откуда вынырнула убийца Роди, а теперь еще и Лиза ни свет ни заря встала. Хозяйка никогда рано утром не поднимается и не любит заходить на кухню.

— Перестань шуметь, — распорядилась Елизавета Матвеевна.

— Ксения дома, — пробормотала Надежда Васильевна. — Откуда она взялась?

— Хороший вопрос, — хмыкнула хозяйка. — Напомнить тебе, что Семен Кириллович скончался? Предстоят похороны, дочь обязана проститься с отцом. Готовь молча завтрак. Да, сейчас приедут люди из выездного ресторана. Надеюсь, они не рухнут в обморок при виде нашей плиты, ровесницы Куликовской битвы.

У домработницы затряслись поджилки:

— Выездной ресторан?

Елизавета Матвеевна свела брови в одну линию:

— Имеешь что‑то против? Ну тогда придется тебе самой для тех, кто придет поднять рюмку, еду готовить, а потом ее подавать.

— Вы собираете гостей? — прошептала домработница. — Сразу после смерти мужа? Устраиваете праздник?

Елизавета закатила глаза, открыла холодильник, достала бутылку минералки и протянула прислуге:

— Выпей и очнись. После похорон положено устраивать поминки. Я подсчитала, что проститься с Семеном Кирилловичем захочет немалое количество народу. Хлопотами займется специальная служба, она называется кейтеринг.

— Фуу… — выдохнула Надежда Васильевна. — Простите, у меня что‑то с головой… мысли путаются…

Хозяйка сменила гнев на милость:

— Мы все нервничаем. Спасибо Игорю Анатольевичу за помощь. Он подсказал место, куда обратиться надо. Это ресторан «На поляне», заправляет там Яков, прекрасный повар. Пятаков его людей всегда на свои вечера приглашает и доволен ими.

— А при чем тут Пятаков? — опешила Надя.

Елизавета Матвеевна уперла руки в боки:

— А где ж еще деньги на поминки взять? Игорь — сострадательный человек, он мне хочет помочь. Хватит глупые вопросы задавать. Пошли, Ксюша, надо черное платье подыскать.

Глава 31

Спустя неделю после похорон владелица усадьбы объявила домашним:

— Через год, где‑нибудь в конце ноября — начале декабря, Ксения выйдет замуж за Пятакова и в особняке начнется капитальный ремонт. Слава богу, конец экскурсиям, осталось недолго терпеть идиотов в доме и парке, а потом — никого чужого.

Надежде Васильевне показалось, что ей на голову упал потолок, но члены семьи не смогли скрыть радости.

— Мы с папочкой и Ричиком отправимся путешествовать по миру! — ликовала Эмма Геннадиевна.

— Можно будет уехать подальше из нашей страны, где зима длится девять месяцев, а лето всего одну неделю, причем дождливую, — размечталась Анфиса.

Надежда Васильевна на подкашивающихся ногах добралась до своей комнаты и рухнула в кресло. В голову полезли мысли одна страшнее другой. Почему Елизавета на следующее утро после скандала с мужем превратилась из злобной ведьмы в нежную Белоснежку? По какой причине никогда не приближавшаяся к плите хозяйка вдруг сама сварила Семену грог, а не поручила приготовить его прислуге? Отчего, опустошив чашку с горячим напитком, Семен Кириллович в кратчайший срок скончался от инфаркта? Ксению вызвали на похороны отца, который никогда бы не захотел увидеть убийцу у своего гроба, или девчонка прибыла для помолвки с богатым женихом? Хозяин умер в пятницу, а рано утром в воскресенье Ксюша уже варила эспрессо. Когда она успела купить билет? Или ее предупредили заранее? Но каким образом ей могло стать известно, что Семен уйдет на тот свет в конце прошлой недели? Если только…

Думать дальше Надежда Васильевна побоялась. Она поняла, что настал момент, о котором ее предупреждал перед своей смертью Кирилл Алексеевич, взяла пакет и отправилась к хозяйке в спальню.

Та, не изменившись в лице, выслушала ее, вскрыла конверт, вытащила листок, прочитала текст и протянула прислуге:

— Изучи.

Домработница удивилась, она знала, что в письме содержится некая порочащая Лизу информация, и полагала, что она постарается скрыть ее.

— Читай, читай, — усмехнулась Елизавета Матвеевна. — Боже, Кирилл Алексеевич словно выпал из девятнадцатого века. Птеродактиль наш…

Надежда стала просматривать документы и пробормотала:

— Вы сделали три аборта в клинике Звенигородского.

— И что? — пожала плечами хозяйка. — Эко удивление. Операция в России разрешена, на нее идут многие женщины. Почему свекор решил, что аборт является позором?

— Наверное, потому, что вы изменяли мужу с Эдуардом Захаровичем, — выпалила домработница.

Елизавета засмеялась:

— Надя! Я не Анна Каренина, под поезд не брошусь. Кирилл Алексеевич жил в придуманном им мире, а в реальной действительности мои мелкие грешки никому не интересны. Семен еле‑еле собрался мне двух детей сделать, да и то лишь потому, что отец его пинками ко мне в спальню загнал. Вот с твоей дочуркой он по своей воле в кровати кувыркался. Интересно, понравилось бы Сене жить в браке с алкоголичкой‑наркоманкой?

— Вы все знали… — пробормотала Надежда Васильевна.

— Конечно, — кивнула Лиза. — Стоило только взгляд на Катю бросить, и понятно становилось, кто ее отец. Меня все в семье в материальном плане устраивало, а когда с Эдуардом подружилась, и в физическом тоже прекрасно стало. Жили мы с Сеней хорошо, претензий никаких друг другу не предъявляли, я его не беспокоила, а он меня.

— Ужасно! — выдохнула домработница. — Кошмар!

— Нет, это просто жизнь, — улыбнулась хозяйка. — Не сработал план Кирилла Алексеевича, Пятаков станет Винивитиновым‑Бельским. Я так решила. Ты имеешь что‑то против? Так меня твое мнение не интересует.

— Отработаю две недели и уйду, — всхлипнула Надежда Васильевна.

— Погоди, — остановила ее владелица усадьбы, — хочу тебя кое с кем познакомить. Ксения, иди сюда!

Дверь гардеробной отворилась, появилась девушка.

Надежда Васильевна заморгала. Дочь Лизы все слышала?

— Узнаешь? — вдруг спросила хозяйка. — Кто перед тобой?

— Убийца Роди, — жестко ответила домработница.

— Ба, ты чего, это же я, — неожиданно произнесла девушка.

Пожилая женщина попятилась, а Ксения повернулась к ней спиной и задрала футболку:

— Смотри, вот шрам от фурункула.

— Катенька! — вскрикнула Надежда Васильевна. — Но… Как? Зачем ты приехала? Почему выдаешь себя за Ксению? И ты постриглась, очень ярко накрасилась. Не узнала я тебя.

Елизавета Матвеевна ухмыльнулась:

— Сейчас получишь ответы на все свои вопросы. Думаю, потом не захочешь никому рассказывать о моих крошечных тайнах и не станешь увольняться. Семен глупо поступил, когда отказался от родства с Пятаковым, но в одном был прав: Ксения — испорченное создание. Если девчонка выйдет замуж за Игоря, никому в семье лучше не станет, в мерзавке злобы через край, она нам простить не может, что услали ее прочь, выгнали из дома, из Москвы, раскаяния не испытывает, врет, что не убивала брата, прикидывается невинной жертвой злых родителей. Я иногда связываюсь с теми, у кого живет пакостница, и знаю: она не изменилась ни на йоту. Как преступница поступит, став богатой? Да прежде всего нас на улицу вышвырнет, а Игоря Анатольевича так заведет, что тот мне ни копейки не даст, после смерти отца я для дочери первый враг. А вот Катюша другая. Она теперь знает, от кого родилась, благодарна мне за то, что я незаконнорожденную дочь мужа в доме привечала. Катя уж точно никогда никого из Винивитиновых не обидит и моих родных не оскорбит. Девочка под видом Ксении выйдет замуж за Игоря.

— Ну и историю вы задумали, — прошептала Надежда Васильевна.

— Чистый плагиат, — заулыбалась Елизавета Матвеевна, — я украла идею у Кирилла Алексеевича. Он же Родиона Иосифом заменил, и ничего, это прошло на «ура». Пятаков о своем желании Ксению под венец повести еще в сентябре прошлого года сказал. Я попросила тайм‑аут на пару месяцев — понимала: моя дочь плохой кандидат на роль супруги олигарха, не за что ей такие сладкие подарки от судьбы получать. Но не хотелось большие деньги, что сами в руки плывут, терять. Думала я, мучилась, и вдруг меня осенило: один раз удалось, и во второй получится, поменяю‑ка я Ксению на Катю. И созвонилась с девочкой. Катя, умница, сразу согласилась. Мы все осторожно устроили. Чтобы в институте не удивлялись, почему Лапина учебу бросила, оформили академический отпуск. Я была уверена: Семен не станет свадьбе противиться, Катя купила себе заранее билет на конец декабря. А когда я рассказала всем о том, какая нам привалила удача, Сеня вдруг устроил дебош. Я пыталась его увести, хотела объяснить, что Ксения никогда в доме не появится, выбраться из бедности нам поможет Катя, между прочим, его родная дочь. Но с мужем приключилась натуральная истерика, а ты при ней присутствовала.

Надежда Васильевна машинально кивнула.

— Я решила дать Сене успокоиться, утром попросила прощения, притащила глупца в кабинет и там открыла правду. Семен весь день думал, а вечером, когда я принесла ему грог, сказал: «Хорошо. Если женой Пятакова станет Катя, то я дам свое благословение». Я так обрадовалась! Позвонила в Питер, передала его слова Кате. А Семен неожиданно ночью умер. Пятаков знает, что невеста и ее семья согласны. Мы подождем, пока пройдет положенное после кончины главы семьи время, оформим брачный договор и сыграем свадьбу. Соображаешь, как тебе повезло? Катюша расскажет мужу, что обожает свою бывшую няню, и ты сможешь жить как захочешь. Желаешь провести старость у теплого моря? Пятаков тебе домик в Италии купит. Решишь в России куковать? Получишь коттедж в Подмосковье, разведешь сад‑огород. И уж совершенно точно не станешь считать жалкие копейки, которые в нашей стране называют пенсией. Катя бабушку не оставит, так ведь?

— Конечно! — с жаром заверила внучка. — Никогда ее не брошу! Все‑все бабуле куплю!

— Ну? Что ты думаешь? — спросила Елизавета Матвеевна.

Домработница попыталась справиться с тошнотой, подступившей к горлу.

— У вас ничего не получится.

— Почему? — удивилась вдова.

— Кто‑нибудь узнает Катерину, и будет скандал, — промямлила Надежда Васильевна.

— Кто? — засмеялась хозяйка усадьбы. — Эмма Геннадиевна? У нее на носу бифокальные очки, но даже с их помощью мать не особо хорошо видит. У Матвея Ильича тоже проблемы со зрением. Моим родителям внуки никогда не нравились, они ими не занимались. Ксения и Катя очень похожи, голоса у них идентичны, остается лишь подкорректировать свое поведение — и готово. Катюша учится на актрису, так что прекрасно сыграет эту роль. Если тревожишься из‑за моих родителей, то совершенно зря. Родион и Иосиф не очень‑то лицом друг на друга походили, но цвет волос, рост и телосложение у них были похожи. И что? Йосю соответствующим образом постригли‑одели, и старики так ничего и не поняли. Нет, они нам не помеха.

— У Анфисы зоркие глаза, — заикнулась Надежда Васильевна.

— Сестра знает о нашем плане, — улыбнулась комбинаторша, — она нас никогда не выдаст. Ни разу ведь не оговорилась, Родиона Иосей не назвала, общается с ним как с племянником.

— Фиса знает, что Родя умер? — пробормотала домработница.

— А ты как думала? — искренне удивилась Елизавета Матвеевна. — У нее, в отличие от стариков, глаза зоркие. Нет, моя сестра кремень, а уж в случае с Катей даже под пытками правды не скажет. Анфиса хочет жить в Париже, найти себе там пару. И она понимает, что Игорь Анатольевич купит ей в городе‑празднике квартиру, станет давать деньги, а на запах евро непременно какой‑нибудь мужичок прилетит.

— Небось Пятаков устроит пышную свадьбу, — привела новый довод Надежда, — сбегутся журналисты, снимки попадут в прессу, вдруг…

— Никаких «вдруг», — перебила Елизавета. — «Вдруг» случается только у дураков. Ксения покинула Москву будучи одиннадцатиклассницей и выглядела тогда отвратительно — одевалась и красилась под вампира. Не один год с той поры прошел. Все, кто полюбуется на снимки, не усомнятся, что видят дочь Семена. Она превратилась в девушку, изменилась, это естественно. Да Катюша и есть его дочь. Тебе напомнить, как сестры похожи?

— Я не об этом, — прошептала Надежда Васильевна. — Если…

— Ни малейшего «если», — возразила Лиза. — Тебя мучает моральная сторона вопроса? Мы Пятакова не обманываем. Он чего хочет? Жениться на дочери Семена Кирилловича, стать князем Винивитиновым‑Бельским, заиметь кучу детей. И что получит? Дочь Семена Кирилловича, а также все остальное. В Ксении половина крови от отца, в Екатерине тоже. Пусть твоя совесть спокойно отдыхает.

— Я говорю о настоящей Ксении, — наконец‑то домработница вставила в пылкую речь хозяйки слово. — Газеты‑журналы опубликуют фото, девчонка их увидит и закричит на весь мир: «Это не я!»

Вдова отошла к окну, посмотрела во двор, потом обернулась:

— Ну хорошо. Скажу и остальное. У Кирилла Алексеевича был приятель — Федор Хмудов, священник.

— Что‑то вроде припоминаю, — кивнула Надя, — видела его, но очень давно, когда только в дом служить пришла. Открыла дверь на звонок, а на пороге мужчина в рясе. Очень удивилась. В советское время все атеистами были, батюшки редко встречались.

— Хмудов сначала в церкви служил, — продолжала Елизавета, — а потом уехал с женой на край России. Место, где они поселились, называется Ясное, оно совсем глухое, окружено тайгой. Зимой, весной и осенью Ясное отрезано от цивилизации, дорога непроходимой делается, и летом через лес не очень‑то пройдешь, там медведи, волки и еще не знаю кто плюс гнус. Хмудовы отшельники, в город не ездят, живут натуральным хозяйством. Вроде у них два сына есть. Газет, журналов они не выписывают, телевизора у них нет, Интернета, понятное дело, тоже. Связь с таежниками осуществляется через летчиков. Кроме Ясного в том районе еще штук двадцать подобных скитов, к ним, уж не знаю как часто, прилетает вертолет, у пилота есть спутниковый телефон. Раз в год Федор мне звонит и пару слов о Ксении говорит. Никогда мерзавке из того места, самого подходящего для убийцы, не выбраться, и никто толком понятия не имеет, где оно. Ну, что ты решила?

Катюша подошла к бабушке и обняла ее:

— Мы станем богатыми.

— Если ты устроишь заваруху, Пятаков откажется от своего предложения, — добавила Елизавета Матвеевна. — Усадьба постепенно придет в негодность, дом сгниет, парк зарастет бурьяном. Ты на старости лет будешь питаться кефиром с хлебом и умрешь раньше времени, потому что не хватит денег на хороших врачей. Если тебе плевать на себя, подумай о внуках. Екатерине придется спать со всеми режиссерами, иначе хорошую роль не получить, жить в крохотной квартиренке, ездить на метро. А если она родит детей, станет копить им на дешевые ботинки, рано состарится от забот. Каково тебе будет читать в глянцевых журналах о том, что супруга Пятакова со своими отпрысками уехала на лето в собственный особняк на Мальдивах? Игорь‑то непременно женится, найдет какую‑нибудь другую знатную семью, но сговорчивее, его наследники получат лучшее образование. А твои правнуки сядут за парту в московской школе, в классе, где из сорока пяти учащихся сорок три будут из семей гастарбайтеров. Как ты станешь смотреть в глаза Кате, лишив ее счастья, а?

— Я согласна, — прошептала Надежда Васильевна, — пусть девочка выходит замуж за Пятакова.

Глава 32

— Вот это зигзаг! — закричала Нора, когда я пересказал ей свою беседу с Марией Борисовной. — Теперь ясно, что Елизавета отравила Семена, который мешал алчной супруге заполучить богатство. Никогда не поверю, что он согласился подменить Ксению Катей. Его женушка устранила препятствие и сейчас собирается резво шагать по широкой ковровой дорожке в светлое будущее.

— У нас нет никаких доказательств, — остудил я пыл дамы, — одни слова.

— Людмила хотела узнать, своей ли смертью умер ее отец, и мы ответим ей: «Нет, его убили». А затем выложим историю о подмене девушек.

— Мила захочет наказать Елизавету, а та моментально заявит: «Надежда Васильевна на старости лет из ума выжила, напридумывала глупостей и со своей подружкой ими поделилась. Где доказательства того, что я мужа жизни лишила?» И все.

— Ее можно обвинить в мошенничестве и в укрывательстве преступницы, — вскипела Нора. — Всего‑навсего надо сделать несколько исследований, и станет ясно: Родион — не Родион, Ксения — не Ксения. Свадьба не состоится. Для Елизаветы остаться бедной намного страшнее, чем в тюрьму сесть.

— Но в убийстве Семена Кирилловича предприимчивую вдову не обвинят, — стоял я на своем. — Хороший адвокат отмажет клиентку, посоветует ей: «Расскажите, что идея выдать Иосифа за Родиона принадлежит вашему свекру. Вы не хотели затевать обман, а он вас принудил, пригрозил сообщить мужу об измене, о связи со Звенигородским. Естественно, вы опасались, что Семен Кириллович вас из дома вместе с престарелыми родителями и больной сестрой выгонит. Вы жертва, а не преступница».

— Анфиса здоровее молодого шахтера! — разозлилась Элеонора.

— Нетрудно купить справку о смертельном недуге, — уперся я. — А в случае с подменой детей Елизавета Матвеевна свалит вину на Семена. Веселая вдова отделается легким испугом.

— Мария Борисовна даст показания на суде, — выложила Нора главный козырь.

Я парировал:

— Не хочу вас огорчать, но до процесса дело не дойдет. Все тот же защитник заявит следователю: «Мария Борисовна сама не участвовала в описанных событиях, ее показания — это пересказ чужих слов. Вахрушина не может считаться свидетелем. И вспомните, Надежда Васильевна за год до смерти тяжело заболела, принимала много лекарств, вот послушайте мнение консультанта…» И — раз! Вытащит из рукава какого‑нибудь профессора. А тот сообщит: «Недуг негативно влияет на мозг, домработница стала безумной». Мне продолжать?

— Что ты предлагаешь? — сердито осведомилась моя работодательница.

— Не торопиться, — сказал я. — И прежде всего отправить в Ясное, где находится Ксения, человека, который вернет ее в Москву. Пусть она напишет заявление, что ее лишили свободы, похитили. Попросите помощи у Максима Воронова, опытного следователя, моего лучшего друга, вашего верного помощника. Макс — умный человек и теперь стал полицейским начальником, неплохо бы с ним вообще по нашей проблеме проконсультироваться.

— Так Ксения и согласится писать заявление… — фыркнула Элеонора. — Ей же тогда придется рассказать, по какой причине родители ее в медвежьем углу заперли, признаться в убийстве.

— Воронов может задержать девицу. А то, что Иосиф исполняет роль Родиона, доказать легко, — пожал я плечами. — Когда Пятаков узнает про обман, он, естественно, откажется от женитьбы. Мы разрушим весь хитроумный план Елизаветы Матвеевны, а там посмотрим. Большинство женщин, понимая, что их мечты превратились в пыль, впадают в истерику и начинают совершать глупости. Помните Маргариту Филонову? В каком году вы искали убийцу ее мужа?

— Дата из головы вылетела, а Рита перед глазами стоит, — протянула Элеонора Андреевна. — Мерзкая бабенка. Поняла, что Павел, ее любовник, не намерен с ней свою жизнь связывать, прибежала к Максиму в кабинет и с порога завопила: «Немедленно арестуйте Пашку! Он моего бедного Колю задушил, сейчас всё расскажу…» Ее от обиды и желания любовнику отомстить так крючило, что она не сообразила — одновременно ведь и себя топит, поскольку заодно с ним действовала, законному супругу в кефир двойную дозу пилюль от бессонницы насыпала.

Я оживился:

— Вот видите. Может, и в случае с Елизаветой Матвеевной так же получится, — или она контроль над собой потеряет, или Анфиса впадет в панику и даст показания, или пока Максим в Ясное сгоняет, я что‑то выясню. Время работает на нас.

— Ладно, убедил, — сдалась Элеонора, — немедленно звоню Воронову.

Я попытался ее остановить:

— Сейчас три часа ночи.

— Ну и что? — удивилась она. — Много спать вредно, все интересное мимо пройдет.

* * *

В восемь утра я, постояв под холодным душем, зашел в бывшую ванную Семена Кирилловича и сурово сказал мастеру:

— Валентин! Думаю, вы уже заметили свою ошибку и быстро исправите ее.

Плиточник, задумчиво глядевший на упаковки кафеля, нахмурился.

— Напокупают хозяева ерунды, а рабочий человек мучайся. Чего им всем орнамент или всякие выкрутасы нужны? Белая плитка самая правильная, ее на стены, не парясь, нашлепать можно. А здесь… Нет, только глянь! Ну че он выбрал?

— Имя «Игорь» проще некуда, — прервал я его стенания, — всего‑то пять букв.

— И при чем тут оно? — не понял Валентин. — Я про бордюр и пояс размышляю. Захотел ваш босс сверху орнамент из лошадей, а посередине — из охотничьих собак. Как работать прикажете?

— Аккуратно, — сквозь зубы процедил я. — Сначала надо разложить картинки на полу, затем переносить их на стену.

— Не учи мастера, — взъерепенился Валентин, — я с пеленок при деле.

— Рад за вас, — не удержался я от сарказма.

— Эти собаки, — заныл плиточник, — все, заразы, разные. Одна сидит, другая бежит, третья лежит, четвертая кверху ногами. Ну зачем это? И лошади, блин, серые, коричневые, рыжие… Паззл складывать придется.

— Прекрасно, — прервал я его жалобы, — головоломки развивают мозг.

Валентин надулся:

— Я, по‑твоему, идиот? Вона как! Хозяину прислуживаешь, рабочего человека в грязь втаптываешь…

— Прочитай имя, выложенное над зеркалом, — потребовал я.

— Тебе никто не говорил, что ты на пластырь похож? Прилипнешь — не отодрать, — схамил мужик. — Там выложено «Игорь».

— Добро бы так, — вздохнул я. — Ан нет, сначала стоит мягкий знак, а за ним ОРИГ.

— Брехня, — не глядя вверх, отмахнулся Валентин. — Я ложил аккуратно, по буковке. Вам, барским холуям, лишь бы рабочего человека грязью облить… Вот уж правду говорят: хуже хозяйской собачонки никого нет. Ты трудишься, спину гнешь, а шавка вокруг носится и тявкает. Сам ничего делать не умеешь, мне, рукастому, завидуешь и нарочно над бордюром думать мешаешь. Вот от какого, блин, зверя эти ноги? Они лошадевые или собачьи, а?

Валентин начал вертеть в разные стороны взятую из упаковки плитку, а я неожиданно ощутил обиду, усталость, раздражение и острое желание отпустить люмпену пару «комплиментов». Но сдержался, схватил долото и небольшой молоток, живо вскарабкался на стремянку, за считаные секунды отковырял плитки, слез, потянулся за клеящей массой…

Понимаю, вы удивлены, как ловко я управляюсь с инструментом. Да, раньше мне, чтобы вбить гвоздь, приходилось вызывать мастера. Но, знаете ли, поездки по всей стране с передвижным цирком здорово изменили и закалили господина Подушкина. Теперь я умею варить суп в раковине ванной комнаты захудалого отеля, могу спать в любом положении где угодно, мыться ледяной водой, знаю, как выбить из хитрого администратора, обманывающего артистов, гонорар за выступление, легко договариваюсь с любым заказчиком. А тараканы? Да я почетный истребитель прусаков, коих тучи в общежитиях, где часто приходилось ночевать циркачам! Еще я ловко штопаю старое трико акробатов, разбиваю пуанты, умею завивать волосы Жозефины щипцами, фильтровать воду через тряпку и гладить брюки при помощи кирпичей. Отковырять пару кафелин и заново уложить их мне, человеку, легко чинившему повозку, которую вытаскивал на арену медведь, — как чихнуть. А еще я отлично знаю, что дешевые пельмени с майонезом прекрасный ужин (в особенности, если позавтракать и пообедать не удалось).

Внезапно пришедшее на ум воспоминание про майонез почему‑то заставило меня насторожиться. Я не люблю сей соус, он излишне жирный, калорийный, но голодный человек не раздумывает о здоровом питании, а ест что дают. Снова осев в Москве, я не прикасаюсь к майонезу, но почему мысль о нем так меня встревожила?

Продолжая недоумевать, я слез со стремянки и услышал недовольный голос Ксении:

— Какого черта? Сколько можно колотить в стену? Ночь на дворе. Иван, прикажи кретину не шуметь.

— Ни фига себе ночь! — заржал Валентин. — Скоро девять утра натикает, уже завтракать пора.

Я посмотрел на стоящую в дверях Ксению, одетую в теплый халат. Она стянула с волос резинку‑махрушку, светлые локоны рассыпались по плечам. Ксюша тряхнула головой, волосы почти закрыли ее лицо. Я с интересом наблюдал за ней. После беседы с Марией Борисовной мне стало ясно, почему Ксения (дабы избежать путаницы, пока я буду именовать так Катю) до предела вульгарно красится. Мошенница все‑таки побаивается, что старики или Родион‑Иосиф сообразят: перед ними не оригинал, а, так сказать, копия, и в целях безопасности переусердствовала с макияжем. Резон в ее поведении есть. Иные дамы, желая стать красивее Елены Прекрасной, так размалевывают свои лица, что их родная мать не узнает. И понятно, отчего Ксения столь усердно хамит окружающим. Но она, старательно исполняя роль грубиянки, подчас перегибает палку, что не очень нравится хозяйке усадьбы. Я, случайно обнаружив в библиотеке дыру, заглянул в спальню Елизаветы Матвеевны и стал свидетелем того, как та журила «дочку», просила ее притушить боевой раскрас и скорректировать свое поведение.

— Ваще‑то это не я колотил, а он, — наябедничал Валентин.

Девушка исподлобья взглянула на меня, и я объяснил, что происходит.

— Мастеру велели выложить над зеркалом имя «Игорь», но он перепутал плитки, у него получилось «ЬОРИГ».

Ксения отступила на пару шагов и задрала голову:

— Прикольно. Но сейчас там…

— Все верно, — весьма невежливо перебил я ее, — уже полный порядок. Вы видите слово «Игорь», потому что я сам поменял кафель, собственноручно исправил нелепицу. Прошу прощения за то, что шумел и разбудил вас.

Ксения поманила меня пальцем:

— А ну прочти, что красуется над рамой.

— Игорь, — повторил я.

— Не‑а, — ехидно засмеялась девушка, — «ГРИЬО». Неужели не видишь?

Я поднял глаза и замер. Нет, это невозможно! «ГРИЬО»? Как же так? Я очень аккуратно приклеивал плитки. Что за чертовщина?

Валентин от хохота сложился пополам:

— Грамотей! А еще над рабочим человеком глумился. Вали отсюда, буду твое художество переделывать. «ГРИЬО». Охренеть! Ну ты даешь, парень.

Я продолжал стоять молча. Ксения дернула меня за рукав.

— Иван! Очнись! Свари мне кофе.

Я наконец справился с обуревавшими меня чувствами:

— Если пройдете в столовую, я немедленно подам туда напиток.

— Во, блин, житуха, — прохрипел Валентин. — Мне тоже какавы охота.

Ксения развернулась и убежала.

— Не противно перед девчонкой прогибаться? — осведомился мастер.

Я направился к двери:

— Около полудня зайду и проверю, как у вас движется дело. Не перепутайте собак с жеребцами.

— Эй, я тоже жрать хочу, — сказал мне в спину рабочий.

— Светлана Андреевна позовет вас обедать в половине первого, — не поддался я на провокацию.

Глава 33

Домработницы на кухне не оказалось. Я хотел пойти постучать в ее спальню, но тут служебная дверь распахнулась, и вошла прислуга.

— На улице морозец, — обрадованно сообщила Светлана Андреевна, — и снег пошел. С другой стороны, чему удивляться. На дворе‑то ноябрь. Надеюсь, в Новый год тоже метель будет, нехорошо, когда Дед Мороз в дождь приходит. Люблю, когда тридцать первого декабря с неба падают огромные хлопья. Вокруг тихо, снег валит, деревья белые, под ногами поскрипывает, воздух свежий, пахнет антоновскими яблоками, мороз за щеки кусает. Вот это красота! А если вода с неба льет, под ногами слякоть, оттепель, нет ощущения праздника. Согласны со мной, Иван Павлович?

Я посмотрел на легкие туфельки женщины, окинул взглядом ее тонкое платье с передником и укоризненно сказал:

— Насчет погоды вы совершенно правы, а вот в отношении одежды нет. Нельзя выходить в ноябре на улицу в летней обуви и без пальто. Подхватите воспаление легких, угодите в больницу.

— Да я только до помойки с пакетом добежала, — легкомысленно отмахнулась Светлана Андреевна. — Поленилась куртку и сапоги натягивать, это ж надо в прихожую топать, верхнюю одежду застегивать, обувь шнуровать, потом назад к вешалке скакать. Заморачиваться не хотелось. Туда‑сюда за пять минут слетала, замерзнуть не успела.

— До забора идти дольше, — ввязался я в пустой спор. — Надежда Васильевна иногда по четверти часа отсутствовала.

Домработница пригладила волосы и начала старательно вытирать балетки о положенный у двери половичок.

— Так ей сколько лет стукнуло? Наверное, артритом страдала, колени болели, сердце подводило. И отдохнуть хотела, поэтому шла медленно, воздухом дышала. Я моложе, неудобств при ходьбе не испытываю, слетала мигом. Хотите какао?

Я почему‑то никак не мог оторвать взгляда от легких темно‑коричневых туфелек домработницы. Балетки переобувать она не пожелала, куртку не надела… Почему пустяковая информация кажется мне крайне важной? Может…

— Ваня, вы спите с открытыми глазами, — захихикала Светлана Андреевна. — Чем по ночам занимаетесь?

Я вздрогнул:

— Сейчас в столовую придет Ксения, сварите ей кофе.

— Вот не лежится ей под уютной перинкой, — вздохнула домработница. — Я бы на ее месте неделю с кровати не вставала.

— Если понадоблюсь, ищите меня в комнате Надежды Васильевны, — предупредил я. — Надо сложить вещи покойной.

— Может, лучше мне шмотками заняться? — предложила свои услуги прислуга.

— Нет, ваша задача вовремя подать завтрак, — отказался я от помощи.

* * *

В спальне Надежды было немного мебели. За полчаса я обшарил шкаф, тумбочку, стол и лишь потом догадался приподнять матрас на кровати. Увидел под ним темно‑коричневую толстую тетрадь и обрадовался. Пожилые женщины предсказуемы, многие из них считают самым надежным тайником полку с бельем в гардеробе, бачок унитаза или собственное ложе. Еще как «сейф» с успехом используют холодильник и банки с домашними заготовками. Небольшие пакеты с ценностями кладут в непромокаемую упаковку и топят в варенье или засовывают в морозильную камеру. Хорошо помню, как к нам пришла соседка с шестого этажа, известная переводчица художественной литературы, и сказала маменьке:

— Николетта, две недели назад я попросила воспользоваться вашим холодильником, у мужа приближался день рождения, ждали толпу гостей, все куры ко мне в морозилку не вместились…

— Ну и что? — удивилась Николетта.

Для тех, кто не жил при коммунистах, поясню. В СССР было плохо с продуктами, и если хозяйки планировали большой сбор друзей, то им приходилось озаботиться добычей цыплят, мяса, зеленого горошка, копченой колбасы, майонеза (ну почему я о нем сегодня постоянно вспоминаю?) и прочих гастрономических изысков заранее, этак за месяц, а то и за два до торжества. Ну и где хранить припасы? Зимой их вывешивали за окно. Хорошо помню, возвращаюсь домой из школы, а из всех форточек родного дома свисают авоськи, из которых торчат свиные голяшки на холодец. У маленького Вани от этого зрелища резко повышалось настроение. Ура! Скоро Новый год! А вот в теплое время многие ходили с пакетом к соседям и просили: «Пустите ненадолго в морозильник. У нас праздник намечается, разжилась свининой, а положить некуда…»

— Что случилось с твоими курами? — занервничала Николетта. — Только не говори, что наша дура‑прислуга их сварила!

— Нет, я забрала бройлеров в целости и сохранности, — успокоила маменьку переводчица. — Стала их размораживать и у одной в брюшке нашла пакет с деньгами.

Николетта издала возглас удивления, а домработница, верой и правдой служащая у маменьки до сих пор, закричала:

— Ой! Я прячу свои накопления в перловке, а эти не влезли, вот и пихнула их в куру, забыла, что она ваша!

Николетта, забыв выгнать из кухни сына‑первоклассника, произнесла тогда, помнится, несколько непарламентских выражений, сильно расширивших словарный мой запас.

Но Надежда Васильевна прятала свой дневник под матрасом. Я схватил толстую книжку в темно‑коричневой обложке, раскрыл ее и с разочарованием понял, что у меня в руках фотоальбом. Начал машинально переворачивать страницы, и мне стало ясно: домработница хранила снимки, которые не представляли интереса для посторонних людей. Вот маленькая Майя, которую держит на руках Лида. На следующей странице — две девочки и пара мальчиков, которых можно легко принять за братьев и сестер. Катя крайняя слева. Или это Ксения? Парнишки тоже удивляют сходством: один рост, телосложение, цвет волос, оба стоят без улыбок, угрюмо смотрят в объектив. Дальше замелькали школьные фотографии, на некоторых красивым почерком человека, который в первом классе занимался чистописанием, сделаны пояснения. Я перевернул один снимок: «Катя после выхода из больницы. Удаляли фурункул». Я снова посмотрел на карточку, которая запечатлела худенькую девчонку‑подростка в простой трикотажной кофточке, джинсах и кроссовках. Личико у нее несчастное, волосы стянуты в хвост, в руках большой рожок с шапкой мороженого. На последней странице попалось изображение незнакомой брюнетки с кроваво‑красными губами, иссиня‑черными волосами, бледными до зелени щеками и фиолетово‑розовыми веками. Девочка одета в черную футболку, того же цвета брюки, на руках у нее штук двадцать браслетов, смахивающих на железные цепи, ее шею украшает широкая полоска кожи, из которой угрожающе торчат шипы. Добавьте сюда взгляд затравленного волчонка, зло искривленный рот — и станет ясно: родителям надо срочно тащить дочь к психологу. Я не сразу сообразил, что это Ксения, а когда понял, кого запечатлел фотоаппарат, то перелистнул назад пару страниц и посмотрел на милую веселую девочку‑блондинку в ситцевом платье. По датам, стоящим внизу на обоих фото, видно, что их разделяет всего несколько месяцев. Странно, что случилось с Ксюшей за столь короткий период времени?

В моем кармане заработал мобильный, я вынул трубку, слегка удивился, увидев определившийся номер, и сказал:

— Доброе утро, Мария Борисовна.

— Сейчас я проверила почтовый ящик в подъезде и нашла письмо от Нади, — скороговоркой произнесла Вахрушина. — Вам с ним обязательно надо ознакомиться. Я поеду по делам, буду на Хорошиловской улице, это в пяти минутах езды от усадьбы. Встретимся там через час у торгового центра. Знаете его?

Я вспомнил дурацкую историю с галстуком‑бабочкой, приобретенным в магазине, о котором шла речь, и ответил:

— Да, буду у центрального входа в указанное время.

Мария Борисовна отсоединилась, и трубка снова зазвенела. На сей раз меня разыскивала Нора, она зачастила:

— Федор Хмудов и вся его семья погибли в пожаре. Максим сегодня с утра начал выяснять, как можно побыстрее добраться до Ясного, дозвонился в местную авиакомпанию, чьи вертолеты туда летают, и узнал: один из летчиков, Степан Перминов, прибыв в очередной раз к отшельникам, обнаружил на месте дома головешки. Было проведено расследование, происшествие сочли несчастным случаем, все Хмудовы погибли. Очевидно, вместе с Федором, его женой и сыновьями сгорела и Ксения.

— Ужасная смерть, — поежился я. — А полиция уверена, что там не имел место поджог?

Элеонора сбавила обороты:

— Понимаю ход твоих мыслей, Елизавете Матвеевне выгодна смерть девушки. Но пока ни малейших подробностей не знаю. Официально причиной возгорания названо неосторожное обращение с огнем — у Хмудовых в доме была самая обычная дровяная печь.

— Что ты тут делаешь? — поинтересовалась Ксения, входя в комнату.

Я быстро засунул сотовый в карман пиджака:

— Пришел собрать вещи домработницы, их надо передать ее родственникам.

Девушка, одетая на сей раз не в теплый халат, а в пижаму, состоявшую из широких шаровар и коротенькой кофточки, едва достигавшей талии, скорчила гримасу:

— Экий ты старательный и правильный, прямо противно смотреть. Ой, куколка!

Ксения захлопала в ладоши и схватила с тумбочки Барби в розовом пальто:

— Прелесть. Откуда она тут?

Я развел руками:

— Не знаю. Наверное, кто‑то подарил игрушку Надежде Васильевне. Или она принадлежала ее любимой внучке Кате. Бабушка хранила безделицу как память о ней.

— Раз она умерла, вещи ей не нужны, — деловито ответила Ксения, — возьму себе.

— Думаю, это неправильный поступок, — попытался я остановить девушку. — Все находящееся в этой комнате после кончины домработницы принадлежит ее наследникам, то есть дочерям и внукам.

Ксения нахмурилась.

— Тут полно мебели, люстра, занавески. Тоже им отдать?

Я откашлялся.

— Я имел в виду личные…

— А мне плевать, что ты думал! — взвизгнула девица. — Хочу и унесу!

Она резко повернулась, споткнулась ногой о ковер и упала на четвереньки. Коротенькая пижамная курточка задралась почти до шеи, стало видно спину с идеально ровной, гладкой кожей.

Сначала в голове у меня промелькнула мысль, что юное создание очень красиво, потом возникло удивление. Минуточку, а где уродливый шрам от фурункула? Мария Борисовна говорила, что он со временем не исчез, наоборот, вроде даже стал заметнее, что огорчало Надежду Васильевну.

— Чего стоишь? — взвизгнула Ксения. — Помоги встать.

Я быстро наклонился и поставил ее на ноги.

— У тебя очень грубые руки, — возмутилась капризница и, задрав верх пижамки, изогнулась, чтобы увидеть свою спину. — Вон, смотри, на пояснице остались красные пятна.

— Извините, — смутился я. И вдруг все понял.

Не знаю, бывали ли у вас подобные озарения, когда некая загадка, вроде бы совершенно нерешаемая, неожиданно становится понятной, и ты изумляешься: ну не дурак ли ты, не мог ее решить, все же так просто!

Попятившись, я наткнулся на кровать и опустился на матрас.

— У тебя рожа как у идиота, который увидел ночью на кладбище мужика с пистолетом, требующего: отдай кошелек, — хихикнула Ксюша и убежала, не забыв прихватить куклу.

Я остался сидеть на кровати. Ксения не права: ночью на кладбище наибольший ужас у любого человека вызовет не грабитель с оружием, а молчаливая женщина в белом платье, стоящая у какой‑нибудь могилы.

Оцепенение прошло, я вытащил телефон, набрал номер Норы и устало произнес:

— Пожалуйста, приезжайте как можно быстрее в усадьбу. Возьмите с собой Людмилу Оконцеву и Максима Воронова. Никаких доказательств убийства Семена Елизаветой я не обнаружил, но думаю, в процессе нашей беседы вдова так разнервничается и разозлится, что выдаст себя.

— Будем часа через два, — бросила Элеонора.

— Хорошо. Успею встретиться с Вахрушиной и забрать письмо, — завершил я разговор.

Глава 34

— Что происходит? — скорее удивленно, чем гневно поинтересовалась Елизавета Матвеевна, увидев в комнате непрошеных гостей. — Мила? Я тебя не приглашала. И твоих приятелей тоже.

— Сядь, Лиза, — холодно велела Оконцева, — и пусть Ксения тоже устроится в кресле.

— Нечего мной командовать, — мигом схамила девица, которая тоже вошла в гостиную в сопровождении молчавшего Иосифа‑Родиона.

— Иван Павлович, начинайте, — распорядилась Людмила.

— Какого черта? — вышла из роли княгини вдова. — Зачем здесь прислуга?

— Иван Павлович не дворецкий, а детектив, который нанят мною для расследования обстоятельств странной смерти моего отца, Семена Винивитинова, — объявила Людмила.

Изо рта Ксении посыпались грязные ругательства.

— Я не стану участвовать в этом фарсе! — взвилась и Елизавета Матвеевна. — До свиданья, господа. Иван, уж не знаю, кем вы являетесь в действительности, но я взяла вас на службу в качестве дворецкого. Извольте выполнять свои обязанности. Проводите госпожу Оконцеву и сопровождающих ее лиц на улицу и удостоверьтесь, что они вышли за ворота. Если господа откажутся покидать частную собственность князей Винивитиновых‑Бельских, вызывайте полицию. А потом зайдите в мой кабинет за расчетом — вам отказано от места. И не ждите хороших рекомендаций! Да они вам и не понадобятся. Как только Игорь Анатольевич узнает…

Макс помахал вынутой из портфеля бумажкой:

— Полиция уже здесь, это ордер на обыск. И не советую звонить Пятакову. Когда он выяснит, что придумала Елизавета Матвеевна… Ох, лучше не говорить вслух о реакции Игоря Анатольевича на вашу аферу!

Я сидел с привычно вежливой улыбкой на лице, но в душе испытывал беспокойство. По‑моему, Максим зря заявил про обыск. Елизавета совсем не дура, сейчас она воскликнет: «Хорошо. Звоню своему адвокату». И как тогда поступит Воронов? Естественно, у него нет никакого разрешения на то, чтобы перевернуть вверх дном усадьбу, он просто блефует, демонстрирует хозяйке собственноручно сфабрикованный документ. Юристу Макс свою филькину грамоту не покажет.

Но Елизавета повела себя вопреки моим ожиданиям. Она закрыла лицо руками и простонала:

— Как же я устала… сил нет… Семен ни дня на службу не ходил, Анфиса бездельница, дети отвратительные, родители эгоисты. Кирилл Алексеевич меня презирал, никогда не забывал напомнить, что я без роду‑племени, впустили нищенку в богатую семью. И я молчала. Знала, от кого Майя Катю родила, но виду не подавала. А почему? Если скандал устрою, придется развестись. И что дальше? Жизнь в хрущобе? Работа за копейки, которые я потрачу на родню? Они меня заездили. Я просто хотела пожить спокойно.

— Чему мешал ваш муж, — кивнул Макс. — Семен Кириллович воспротивился вашей идее превратить Катю в Ксению, не желал стать тестем олигарха, отдать Пятакову родовое гнездо. Ваш муж тоже нес ответственность перед своими родителями, он отцу на иконе поклялся сохранить и дом, и фамилию. И пусть мы знаем, что князей Винивитиновых‑Бельских до начала двадцатого века не существовало, но для вашего супруга этот факт значения не имел, главным для него являлось иное — он дал честное благородное слово отцу, лежащему на смертном одре. Может, это и покажется кому‑то смешным, но еще остались люди, для которых такое обещание свято.

— Хорошо играть в благородство, когда тебе на подносе готовую еду подают, — усмехнулась Елизавета Матвеевна. — Большего эгоиста, чем Сеня, свет не видывал. Ему ума не хватило понять: Пятаков возродит усадьбу, заставит Ксению родить десять детей, не успокоится, пока армией сыновей не обзаведется, то есть как раз расплодит Винивитиновых‑Бельских, сделает семью богатой и мощной. Вдумайтесь, у Игоря не миллионы — миллиарды! И отвергнуть такого человека, потому что он нувориш и тебе не нравится? Думать о каких‑то клятвах, произнесенных для успокоения больного старика? Но я мужа не убивала, он сам умер.

Максим посмотрел на меня:

— Иван Павлович, расскажи‑ка нам свою историю…

Я откашлялся:

— Я понимаю хозяйку усадьбы. Она действительно устала: ей приходится кормить голодную ораву, по дому с утра до ночи носятся экскурсанты, среди которых есть наглые и бесцеремонные люди, вроде хама Анатолия, крыша дома течет, счета за электричество шокируют, а когда судьба в лице Пятакова бросает ей спасательный круг, муж изображает из себя благородного потомка древнего рода, нежелающего породниться с чернью. И что особенно злит Елизавету Матвеевну, так это воспоминание о его поведении в день, когда Ксения убила Родиона. Кирилл Алексеевич приказывает: «Закапываем тело парня в парке, Иосиф будет исполнять его роль». И Семен молча берется за лопату. Давайте не будем говорить о том, что отец зарыл собственного сына. Родители считали Родю неполноценным, стыдились его, не испытывали к парню любви. Почему Семен не закричал: «Никогда! Папа, опомнись! В Иосифе нет ни капли дворянской крови, он родился от алкоголички, дочери прислуги. Разве можно назвать его Винивитиновым‑Бельским?» Но Сеня молчит. А в случае с Пятаковым вдруг уперся. Я не хочу сейчас рассказывать о том, как Елизавета отравила мужа ею же сваренным грогом. Отмечу лишь, что ранее она не приближалась к плите, даже чай супругу не заваривала. Лучше вспомним, как события развивались дальше. В усадьбе появляется Катя, которой предложено изображать сосланную в таежное Ясное за убийство брата Ксению, и спектакль разыгрывается как по нотам. Лиза довольна, она прекрасно срежиссировала его. Но вдова понятия не имеет, что у пьесы есть еще один постановщик, и он задумал свой финал.

— Вы о чем говорите? — пролепетала дама. — Не понимаю. Все ложь.

Ксения‑Катя встала:

— Очень голова заболела, сбегаю за таблеткой.

— Сидеть! — стукнула кулаком по подлокотнику кресла Нора. — Ваня, продолжай.

Я переменил позу:

— Что губит преступников? Мелочи. Крохотные детали. Ну, например, балетки и отсутствие куртки, грязное нижнее белье, гладкая кожа на спине.

— Ну и чушь он лепит! — возмутилась девица.

— Пока сюда ехала Элеонора Андреевна и сопровождающие ее лица, у меня хватило времени на раздумья, — продолжал я. — Давайте зададим себе вопрос: почему веселая, беззаботная блондинка, шумная отличница Ксюша в начале одиннадцатого класса внезапно превратилась в угрюмую брюнетку, которая не вылезала из солярия, мазала губы бордово‑кровавой помадой, получала сплошные тройки и сладострастно хамила родителям и Надежде Васильевне? И именно в этот период в спаянной компании друживших с малолетства ребят намечается раскол. Ксения даже один раз кидается на Катю с кулаками, подбивает ей глаз.

— Ну и че? — напряглась девушка. — Все в детстве дерутся.

Я с интересом посмотрел на юную особу:

— Вы оправдываете Ксению? А почему не жалеете себя? Все еще исполняете роль дочери Лизы? Пора перестать, мы же знаем, что перед нами Катя. Или нет?

— Что за тупые намеки? — вспыхнула красавица. — Да, я Катерина.

— Пусть будет так, — кивнула Нора. — Продолжайте, Иван Павлович.

— И мне пришло в голову: что, если Ксения узнала об измене отца, выяснила правду о том, что он переспал с горничной Майей незадолго до своей свадьбы и Катюша его дочь? Дедушка в курсе дела, няня Надежда Васильевна, естественно, тоже, да и для матери с Анфисой это, похоже, вовсе не секрет, взрослые насквозь фальшивы, они постоянно врут. Каким образом Ксюша выяснила истину? Давайте вспомним про дырку, проверченную в стене между библиотекой и спальней Елизаветы Матвеевны. Кто ее сделал? Семен Кириллович? Зачем ему подглядывать за женой — она же его совершенно не волнует. Кирилл Алексеевич? Ну, это смешно. Думаю, всем ясно, что Эмма Геннадиевна, Матвей Ильич, Анфиса и Надежда Васильевна тоже отпадают. И потом, отверстие! Это так наивно, по‑детски. Взрослый человек установил бы камеру слежения, а у подростка на этот прибор денег нет. Итак, дети. Катя и Иосиф не в счет, они в доме гости, им непросто улучить момент для порчи стены. И зачем брату с сестрой интересоваться Елизаветой Матвеевной? Родион? Он занят музыкой, до матери ему нет дела. И кто остается? Ксения. Я слышал от членов семьи, что девочка обожала играть в шпионов, подслушивать чужие разговоры, Мария Борисовна обмолвилась, что Ксюша летом, до того как пойти в одиннадцатый класс, раз десять посмотрела фильм «Замок в тумане» и стала изображать главную героиню нашумевшего голливудского фильма. Я тоже видел его и помню, там женщина расковыряла перегородку между комнатами и узнала море тайн. Ксения берет пример с американки. Но не зря французская пословица гласит: «Если подслушиваешь у чужой двери, можешь узнать свой секрет». Ксения выясняет правду про Катю. Такая информация способна искорежить неокрепшую психику подростка. Ксюша впадает в панику, ей плохо, ужасно, девочка ощущает себя щепкой в океане лжи взрослых. И она меняет свою внешность: красит волосы, ходит в солярий. Ей не хочется быть похожей на Катю. Ей не с кем посоветоваться, Ксения ни слова не говорит даже Иосифу, который ей очень и очень нравится. Ненароком выведанная тайна кажется настолько мерзкой, что легче, наверное, спрыгнуть с крыши, чем с кем‑то поделиться правдой.

Я сделал паузу, медленно обвел присутствующих взглядом:

— Сейчас я фантазирую, рассказываю, как, по моему мнению, развивались события, и, может быть, ошибаюсь. Дальнейший мой рассказ тоже импровизация.

— Говори, Ваня, говори, — одобрила Людмила, — мы очень внимательно слушаем.

Я встал, подошел к окну и приоткрыл форточку.

— Вероятно, спустя какое‑то время Ксения могла бы оправиться от стресса и понять: она оканчивает школу, имеет право получать высшее образование где пожелает, например в Питере. Можно уехать из дома, никогда туда не возвращаться, разорвать отношения с теми, кто ее постоянно обманывал… Думаю, девушка смогла бы справиться с проблемой, но тут судьба подкинула мятущейся душе новое испытание. Иосиф открывает Ксюше тайну — у Родиона и Кати любовь, причем самая настоящая, и дело вот‑вот дойдет до интимных отношений. Откуда ему известны подробности? Они с Родионом очень близкие друзья, тот пожаловался, что им с Катериной негде встречаться. А Иосифа осенило — Майя целыми днями пропадает на работе, ее квартирка в Капотне пустует, надо лишь разузнать, когда мать уходит и во сколько возвращается. У парня с ней душевных отношений нет, Лапина никогда не занималась детьми, сбагрила их Надежде Васильевне, сын не горит желанием общаться с «кукушкой», но ради друга Йося готов на подвиг. Вот только он не понимает, под каким предлогом заявиться к мамаше в гости, чтобы та не заподозрила неладное. И вдруг Надежда Васильевна решает отпраздновать день рождения непутевой дочери, которая взялась за ум. После праздника мальчик заявляется к матери с тортом, говорит, что хочет наладить контакт, легко выведывает информацию, даже, думаю, ухитряется сделать оттиск ключей от жилья Майи и сообщает Роде радостную весть — есть свободная берлога. Надо лишь убирать квартиру перед уходом оттуда.

Родя и Катя начинают ездить в Капотню. Они помнят об осторожности и, как им кажется, прекрасно справляются с задачей. Но Катя, брезгливая до крайности, забывает на бачке унитаза мирамистин, которым дезинфицирует стульчак. Ранее девочка оставила в ванной комнате заколку, а Родион бросил в мусор пустую коробку из‑под конфет. Майя понимает, что в ее доме кто‑то бывает и, когда случается несчастье, не сомневается, что убили ее сына, а преступница Ксения. Кирилл Алексеевич, Семен, Лиза и Надежда Васильевна тоже считают девочку преступницей. А что они должны были подумать? Ксюшу находят в шоковом состоянии, она сжимает окровавленный нож и бормочет: «Иосиф, Иосиф…» Увы, взрослым людям не пришло в голову спросить: зачем Ксении убивать родного брата? Почему она повторяла имя сына Майи? Нет, присутствующие мигом решают, что Ксюша убийца, и начинают спасать реноме семьи. Девочку отсылают в скит к Хмудову, а это намного хуже, чем очутиться в тюрьме. Из заключения можно выйти, рано или поздно срок закончится, а Ксюшу родня осудила пожизненно. Несчастная пытается оправдаться, твердит: «Я не убивала Родиона».

Но кто же ей поверит! Похоже, только два человека поняли, что Ксения не виновата. И один из этих людей — я. Мне кажется, в Капотне события разыгрывались иначе.

Узнав от Иосифа, что Родион и Катя любовники, Ксения приходит в ужас — она‑то знает, что подростки кровные родственники. Рассказать кому‑то об инцесте невозможно, но и разрешить паре дальше заниматься сексом никак нельзя. На тот момент дети уже поругались. Ксюша подбила Кате глаз, внучка Надежды Васильевны в усадьбе не показывается, на звонки не отвечает. А с Родионом беседовать бесполезно, он ей не поверит. Ксюша узнает у Йоси, когда юные любовники в очередной раз посетят квартиру Лапиной, и мчится туда. Наверное, Ксения колотила в дверь, потом догадалась звякнуть Родиону на мобильный, вбежала в квартиру и выложила влюбленным всю правду. Брат растерялся, а Катя схватила на беду оказавшийся под рукой тесак и кинулась на сестру со словами:

— Все врешь! Я убью тебя!

Родион бросился разнимать девочек, и Катя случайно воткнула в него лезвие. Скажите, Ксения, это так? Я не ошибся?

— Она Катя! — зло выкрикнула Елизавета Матвеевна. — Ка‑тя! А вы зря пытаетесь обелить убийцу.

— Надо же так ненавидеть собственного ребенка… — горестно произнесла Людмила.

— Нет, Елизавета Матвеевна ненавидит себя, — сказал я. — За то, что вышла замуж по расчету, что терпела унижения в семье мужа, скрывала свою любовь к доктору Звенигородскому, родила не тех детей от нелюбимого человека. Но ведь трудно в этом признаться, потому вся злость госпожи Винивитиновой‑Бельской вылилась на Ксению и Родиона. Елизавета Матвеевна очень несчастный человек. И она до сих пор не понимает: Катя убита, в гостиной сейчас находится Ксюша.

Глава 35

Вдова вцепилась руками в подушку дивана.

— Нет!!!

— Да, — твердо возразил я. — У внучки Надежды Васильевны чуть повыше поясницы был шрам от фурункула, а у Ксении его нет. Сегодня, когда у нее случайно задралась пижамная курточка…

На секунду я примолк, в голове промелькнула какая‑то мысль, очень важная…

Ксения встала, быстро скинула куртку от пижамы и повернулась к матери спиной:

— Видела?

— Прикройся, — поморщилась Людмила.

Ксюша засмеялась:

— А ты ханжа. Смутилась при виде моей обнаженной груди? Но почему бы и не показать такую красоту? Когда от старости, как у тебя, все обвиснет, уже не похвастаешься. Он прав, Родю зарезала Катька. Но там все немного по‑другому вышло. Когда я рассказала любовникам правду, Родька, как всегда, ни слова не произнес, сидел и моргал, по своему обыкновению, луп‑луп‑луп. Я брата прекрасно знала и другого от него не ожидала. А Катька, хоть и дружила с ним с детства, а теперь еще и спала, в его характере не разобралась. Она решила, что Родька в курсе, а от нее правду скрыл, сцапала резак, заорала: «Сволочь! Гад! Как ты мог так поступить? Ни слова мне не сказал!» И хрясь тесаком в него. Я, наверное, в обморок упала. А когда очнулась, вижу: Кати нет, Родя на кровати хрипит. Бросилась к нему, нож из раны выдернула, чтобы не так больно брату было. А кровь как хлынет! Родион прошептал: «Позови Иосифа». И снова на меня темнота навалилась. Когда наконец рассеялась, оказалось, что я в больнице. Потом меня в Ясное привезли. Как увидела, куда попала, подумала, что умру тут, и никто не узнает, где ни в чем не виноватая Ксюша жизнь окончила. Первый год целыми днями рыдала, а Федор с женой злыми осами жужжали: «Покайся, неси наказание достойно». Я им: «Никого я не убивала». А они: «Не желаешь смириться? Сиди на хлебе с водой». Сыновья у них на всю голову были долбанутые, перед родителями на коленях стояли, от таких тоже ничего хорошего не жди. Телефона в Ясном нет, о компьютере они даже не слышали, бумагу с ручкой мне не давали. Бежать невозможно, через тайгу одной не пройти. Иногда в дом забредали охотники. Только собаки залают, Федор меня за волосы хвать — и в подвал. Хоть оборись, звук наружу не выходит. Как‑то неделю там просидела — на такой срок посторонние мужики задержались, кто‑то у них заболел, а в тех краях закон: если гость пришел, помогать надо. Анна хлеб мне сбрасывала и флягу с водой.

Ксения шмыгнула носом.

— Елизавета, ты гадина, — прошептала Людмила. — Это тебя надо в то Ясное навсегда отправить.

Вдова дернула плечами, но промолчала. Я подошел к Ксюше:

— Думаю, вы подружились с летчиком?

Девушка отодвинулась от меня:

— Федор, Анна и парни пошли за ягодами, меня на хозяйстве оставили. Я уже поняла: надо признаться в убийстве Роди, иначе Хмудовы голодом меня заморят. Ну и покаялась. Они сразу ласковыми стали, за стол с собой сажать начали. И через полгода разговоры о моем замужестве с их старшим сыном завели. Представляете? Я решила: если они свадьбу устроить захотят, убегу в тайгу — лучше замерзнуть, медведю ужином стать, что угодно, только не с этим уродом трахаться. И вдруг мне повезло, во вторник идиоты поперлись за брусникой, вернуться обещали в пятницу вечером, а в четверг вертолет припорхал, хотя ему по расписанию в воскресенье положено прилетать. Очень я удивилась, а летчик объяснил: «Прогноз погоды плохой, поэтому в неурочный день прибыл, крупу вам привез, лекарства». Я ему все рассказала. Степан обещал помочь и не подвел, нашел Иосифа в социальной сети. Догадался: если Родион Винивитинов‑Бельский убит, кто ж тогда под его именем в Интернете бродит? Я Хмудовым согласие на свадьбу дала, они меня невесткой считали и мою просьбу венчать нас с кретином в конце года уважили.

Девушка села в кресло и закрыла лицо руками.

— У вас родился план убить Катю и стать невестой Пятакова, — сказал я. — Вы подожгли скит Хмудовых…

— Нет! — возмутилась Ксения. — Дом сам вспыхнул ночью, я едва успела в окно выскочить. Хорошо, конец августа стоял, тепло было. Я две недели в сарае с коровой жила, ждала, пока Степа прилетит. Честное слово, хотела Хмудовым помочь, к колодцу за водой помчалась, а у избы крыша провалилась. Никогда не думала, что дом может за пять минут сгореть. Степан меня сначала в город привез, я там отмылась, в салон сходила, вещи купила на его деньги. С Йосей мы по скайпу каждую ночь разговаривали, план составили. А как ты понял, что я вместо Катьки?..

— Окончательно сообразил, лишь увидев вашу спину, — признался я. — Вообще‑то звоночки и раньше дребезжали, но я не замечал их. Например, майонез. Вы положили его в салат, а Елизавета Матвеевна удивилась: «Ты забыла про свою аллергию?» Ксения на самом деле не помнила, что Катя не употребляла майонез, поэтому совершила ошибку. Но вы весьма удачно выпутались из конфуза. И раньше я думал, что ваш излишне яркий макияж и пещерное хамство — это роль. Но сейчас понял, вы усиленно изображали Катерину, которая играет Ксению. А избыток краски на лице — на всякий случай, вдруг мать все же что‑то заподозрит. Но нет, материнское сердце молчало.

— Оно у нее из нержавейки! — выпалила Людмила.

— И я догадываюсь, когда вы заменили Катерину, — продолжал я. — Интересно, кто придумал сбросить на нее вазу с крыши? Полагаю, вы?

— Так ей и надо, — зло произнесла девушка. — Она прекрасно знала, что я не виновата, но молчала. Собралась замуж за большие деньги, вот и получила по заслугам.

— Боже… — простонала Оконцева. — О господи…

— Камень скинул Иосиф‑Родион, — скорей утвердительно, чем вопросительно произнес я. — Он занимается стрельбой из лука, у него отличный глазомер. Кое‑кому такой способ убийства покажется трудоемким и ненадежным: возможен промах. Но я понимаю, вам нужно было разбить лицо Катерины, чтобы ее приняли за любопытную экскурсантку.

— Мне дурно… — прошептала Елизавета Матвеевна, — сейчас стошнит…

— И тут вам повезло, — безжалостно продолжал я. — Пятакову категорически не нужен скандал. Игорь, узнав о трупе во дворе, приказывает начальнику своей охраны и секретарю решить проблему, да так, чтобы не было ни пыли, ни шума. Бабичев увозит тело. Куда он его дел, понятия не имею, думаю, где‑то тайком похоронил. Небось не первый раз боссу подобную услугу оказывает. Когда же я, проявляя неуместное любопытство, поинтересовался у Аносова, не выяснил ли он, кто погиб у черного хода в дом, тот спокойно соврал про некую Галину Андрееву, охотницу за кладом. Тогда я поверил ему, но сейчас понимаю: такой женщины в реальности не существует. Юрий просто обвел меня вокруг пальца.

Я посмотрел на Ксению:

— На трупе не было осенней обуви и теплой куртки, а на дворе, между прочим, ноябрь, резко похолодало, даже один раз шел снег. И сумки у погибшей при себе не оказалось. Меня слегка удивили данные обстоятельства. А потом я увидел домработницу Светлану Андреевну, которая налегке бегала выносить мусор, укорил ее за беспечное отношение к собственному здоровью и услышал от нее фразу: «На минуточку выскочила, одеваться лень». Но даже тогда я не сообразил что к чему. А сегодня вдруг словно кто на ухо шепнул: «Иван Павлович, та несчастная была не охотницей за кладом, которая хотела проникнуть в дом. Нет, она из него на секундочку вышла, поэтому была в балетках, без верхней одежды и сумки». Я прав?

— Догадливый… — с издевкой сказала Ксения. — А что, хорошая была идея. Иоська позвонил сестричке и сказал: «Ксюха, выйди на секундочку. Я на заднем дворе, такое тебе покажу, чума! Только никому не говори!» А я, уже одетая, как эта дура, в джинсы‑пуловер, причесанная под Катьку, накрашенная, как она, бросила на кухне здоровенную коробку из‑под сапог…

— Ты что, была в доме? — слабым голосом осведомилась Елизавета Матвеевна.

— Доброе утро, маман, — заржала дочь, — рада, что вы проснулись. Ну конечно! Уже давно тут. В здании хренова туча комнат, но по ним экскурсанты носятся. А вот на чердак никого не водят. Он огромный, мы там все детство играли. Небось понятия не имеешь, что там и кровать, и кресло, и даже книги есть. Надька увидела коробку из‑под сапог и, как мы рассчитывали, рысью на помойку полетела, она ненавидела, когда пакет с мусором переполнялся, прямо мания у бабы была: заметит, что отходов через край, аж трясется. Анекдот! Пошлепала она к бачку, значит, у нас времени пятнадцать минут — бабка медленно ползает, отдыхает, воздухом дышит. Йося звякнул Катьке, та выскочила во двор. Бумс! Ваза на ее башке.

Я вдруг ощутил беспокойство:

— Вы сильно рисковали. Иосиф мог промахнуться или камень не попал бы несчастной в голову, Катя могла упасть лицом вниз.

— Зачем думать о том, чего не случилось? — отмахнулась Ксения. — Я видела из кухни, как Катьку прихлопнуло, выбежала на улицу, заорала. А тут Иван Павлович, рыцарь в сияющих доспехах, из окна коридора вываливается. И что у нас вышло? Для всех я Ксюша, которая нашла чей‑то труп, для мамаши Катя, которая играет роль Ксении, нашедшей чей‑то труп. Никто в моей личности не усомнился. Спасибо Майке за то, что она под Семена легла, мы с левой дочкой папочки очень похожи.

Ксения задрала подбородок. А я вынул из кармана письмо Надежды Васильевны, отправленное ею незадолго до смерти подруге:

— Поговорим теперь о гибели домработницы. Я уже не раз произносил сегодня слово «мелочи». Спланировать преступление так, чтобы не допустить ни малейшей оплошности, трудно. Домработница целыми днями крутится по хозяйству, и вам не пришло в голову, что у нее есть лучшая подруга, почти сестра, с которой она делится всеми мыслями. Мария Борисовна Вахрушина последний год работает в Италии няней, и они с Надеждой отправляли друг другу письма. Не электронные, а обычные, на бумаге. Последнее пришло сегодня.

Я начал открывать клапан и услышал, как кто‑то невидимый шепнул мне в ухо:

— Ваня, посмотри на конверт.

Голос был таким четким, что я повиновался, но ничего удивительного не заметил. Адрес правильный, город Москва, стоит штемпель с датой 20.11. Я вынул чуть помятый листок бумаги и начал читать вслух текст, написанный красивым ровным почерком:

«Маша, я, кажется, схожу с ума. Нет, этого не может быть! Катя не Ксения, она Ксения! Ох, извини, путано пишу. Попробую объяснить. Сегодня я зашла в ее комнату, хотела поменять белье на кровати. Думала, в спальне нет никого, толкнула дверь, а внучка стояла там голая по пояс. Она услышала скрип, выронила из рук футболку и как закричит:

— Какого черта прешься? Я переодеваюсь! Совсем ослепла?

Я опешила. Ведь Катя, внучка, когда мы оставались вдвоем, никогда мне не хамила. При посторонних — да, она же играла роль Ксении, но если мы оказывались с глазу на глаз, то нет. Тайком обнимет меня, шепнет:

— Держись! Еще чуть‑чуть, и мы богаты.

А тут… Мне стало так обидно! Я вошла в комнату, захлопнула дверь и тихо ей сказала:

— Заигралась, да? Смотри, прирастет маска к лицу.

Чтобы посторонние, не дай бог, моих слов не услышали… хотя, кто их услышать‑то в закрытой спальне мог… я подошла к девочке вплотную и погладила ее по плечу. Она дернулась, повернулась спиной, наклонилась, чтобы поднять валявшуюся на ковре майку, и ее поясница оказалась прямо перед моим носом. Глаза у меня ослабели, но я увидела: шрама нет. И так поразилась, что провела ладонью по ее коже. Она взвизгнула, словно ее крапивой обожгло, прошипела:

— Отвали, дай одеться, потом тут уберешь. Нечего со мной нежничать. Опасно это. Еще увидит кто и поймет, что я Катька.

Слово «Катька» хлестнуло меня плеткой. Внученька никогда так не говорила, всегда называла себя «Кэтти». Как я ушла из спальни, не упав в обморок, не знаю.

Маша, что делать? У меня галлюцинации? Я брежу? В доме Ксения? А где Катя? Наверное, надо поговорить с Йосей. Хотя он в последний год так изменился, общается со мной как с посторонней. Машенька, ну почему тебя нет в Москве?»

Я спрятал листок в конверт и убрал его в карман пиджака.

— Надежда Васильевна побеседовала с Иосифом‑Родионом, тот понял, что она узнала Ксению и может испортить весь их хитроумный план, а значит, от нее надо избавиться как можно скорей.

— Убить собственную бабушку! — ужаснулась Людмила. — И родную сестру!

Иосиф‑Родион продолжал сидеть молча, словно изваяние. Я навесил на лицо подобие вежливой улыбки:

— Парень давно влюблен в Ксению, та отвечает ему взаимностью, они хотят счастливо жить на деньги Пятакова. А после того, как он сообразил: бабушка в курсе и одобряет план, по которому его родная сестра Катя под видом Ксюши пойдет под венец с Пятаковым, получит кучу денег, а его любимая — настоящая Ксюша — обречена мучиться в тайге, он возненавидел Надежду Васильевну и Екатерину. Так?

Иосиф даже не пошевелился.

— Молчание знак согласия, — кивнул я. — Ну и как избавиться от старушки? Подсыпать ей яду в стакан? Отраву может найти патологоанатом. И тут кому‑то из парочки приходит в голову мысль — старуху надо напугать. У пожилых людей слабое сердце, проблемы с давлением, сильный стресс может спровоцировать у них инфаркт или инсульт. Иосиф решает использовать шкуру Корнелия. Парень прекрасно знает о привычке Надежды Васильевны никогда не запирать дверь своей спальни. Внук планирует подойти к кровати спящей бабушки и разбудить ее. Поставьте себя на место домработницы: она мирно похрапывает в своей постельке, совершенно уверенная в собственной безопасности, но вдруг ощущает толчки, открывает глаза и видит… огромную собачью морду. Лично я мог бы от неожиданности и испуга заработать гипертонический криз, чего уж тут говорить о даме отнюдь не юного возраста… Иосиф рано утром заходит в охотничью гостиную, где хранится шкура пса‑убийцы, переодевается в костюм Корнелия и выходит в коридор. Зачем он так поступает? Юноша хочет попасться на глаза кому‑нибудь из членов семьи, допустим Анфисе, та потом за завтраком непременно скажет: «Папа, ты меня напугал. Зачем в образе собаки по дому перед завтраком бродил?» Матвей Ильич, естественно, ответит: «Я этого не делал». Возникнет небольшая перепалка, и тут Ксения скажет: «И я видела Корнелия». Эту же фразу повторит сам Родион. Присутствующие станут недоумевать, обсуждать событие, пугаться. Домработница узнает о том, что по усадьбе ходит собака, которую видели почти все члены семьи, причем она лаяла, предвещая чью‑то скорую кончину, поэтому ночью, когда «Корнелий» к ней заглянет, перепугается до смерти.

— Да уж, милые дети решили обстоятельно к богатой жизни подготовиться, — процедила Нора.

— Иосиф вышел из холла, — продолжал я, — услышал шаги, обернулся и увидел, как в охотничью комнату входит дворецкий. Я не заметил «пса», потому что он стоял в плохо освещенной части коридора. Парень живо вернулся назад, думаю, решив, что рассказ рассудительного, не истеричного Ивана о встрече с Корнелием лучше, чем сообщение Анфисы, ведь слова последней окружающие могут посчитать розыгрышем. Фиса обожает подтрунивать над членами семьи и прислугой, вспомним, например, как она отправила меня покупать галстук‑бабочку. А вот дворецкий человек серьезный, даже нудный, чувство юмора у него начисто отсутствует. Услышав от него: «Я видел в коридоре огромного пса», все придут в удивление, но поверят ему. И действительно во время завтрака заходит разговор о Корнелии, и я веду себя, как ожидалось, сообщаю о собаке. Юноша с девушкой самозабвенно врут о своих встречах с привидением, чем доводят бедного Матвея Ильича до исступления. Старик впадает в ярость, говорит Ксении много «добрых» слов…

Я на секунду притих. Что‑то не так… Но что?

— Продолжай, Иван, — попросил Максим.

Я прогнал ощущение дискомфорта.

— Почва подготовлена. Ночью, переодевшись в пса, внук идет в комнату к бабушке. Думаю, Надежда Васильевна еще не спала, а сидела в кресле, читала книгу. Она увидела водолаза, вскочила, споткнулась о ковер или просто потеряла равновесие, упала, ударилась виском об острый прут решетки камина и мгновенно скончалась. Иосиф выходит в коридор, у него прекрасное настроение, все прошло лучше некуда, остается только дойти до гостиной и вновь превратиться из собаки в человека. И тут на его пути появляются Иван Павлович и Анатолий. Охотник за кладом цепенеет от ужаса, поскольку верит в придуманную Семеном Кирилловичем легенду, я тоже поражен. Но и убийца в растерянности. Куда ему деваться? Впереди двое мужчин, позади тупик с комнатой домработницы. Иосиф разворачивается, влетает в спальню бабушки, запирает дверь, в мгновение ока сбрасывает с себя костюм, натягивает его частично на труп, открывает окно и выпрыгивает во двор.

Я тем временем колочусь в дверь, а Анатолий, прекрасно знающий особняк, бросается в расположенную рядом кухню, отпирает черный ход и уносится прочь из дома. Всем понятно, что охотник за сокровищами не смог задвинуть на двери внутреннюю щеколду? Иосиф видит, как тот улепетывает, и мгновенно соображает: вот он, шанс. Парень вбегает в дом, тихо подходит сзади к дворецкому и спрашивает:

— Что случилось?

Я оборачиваюсь. Передо мной стоит сын хозяев в одном нижнем белье. Он говорит, что по ночам любит поесть, вот и ходит на кухню в неглиже. Сомнений в правдивости его слов у меня не возникает. Затем парень подсказывает, где можно взять запасной ключ, и мы входим в спальню. А там картина: домработница в полуснятом костюме собаки — хотя правильнее было бы сказать «в полунадетом» — лежит с разбитой головой. Я только что видел Корнелия, который скрылся в спальне Надежды Васильевны, поэтому представить не мог, что в деле замешан юноша. Но все же мое внимание привлекла одна мелочь. Опять мелочь! Когда парень повернулся ко мне спиной, его нижнее белье оказалось грязным, в черных пятнах. Но только сегодня, ожидая Элеонору Андреевну, я вспомнил, как Матвей Ильич жаловался на то, что подкладка в костюме пса линяет от пота и пачкает его одежду. Ну, мне и стало сразу ясно, как обстояло дело.

— Остается позавидовать твоей способности замечать пустяки и складывать из них целую картину, — вздохнул Максим.

— Иван Павлович очень талантливый, я бы даже сказала — гениальный детектив с потрясающим чутьем, — неожиданно польстила бывшему секретарю Нора.

Я испытал удивление. Что такое? Нора меня хвалит? Это совсем не характерно для нее, этим она похожа на Николетту. Из моей маменьки тоже ласкового слова клещами не вытащишь.

— Хватит! — заорала Елизавета Матвеевна. — Не желаю более вас слушать! Мне плохо!

— Мы еще не договорили, — сухо заметил Макс.

— И долго будем беседовать, — злорадно добавила Людмила. — Целые сутки тут просидим, двое, трое…

Ксения зарыдала, Иосиф зажал уши руками и, раскачиваясь из стороны в сторону, стал монотонно повторять:

— Отвалите, отвалите, отвалите…

Елизавета Матвеевна схватилась за голову:

— Что сделать, чтобы этот кошмар прекратился?

— Рассказать об убийстве Семена Кирилловича, — подсказал Воронов. — Добровольное признание вам зачтется.

Вдова минуту стояла молча, потом, сжав кулаки, произнесла:

— Да, я отравила мужа. Подлила ему в грог капли, которые посоветовал Звенигородский. Это была идея Эдуарда.

Людмила вскочила:

— Врач умер, теперь на него можно все свалить. Не помогла ли ты случайно отправиться на тот свет и любовнику?

— Нет, — прошептала вдова, — мы любили друг друга, планировали после свадьбы Пятакова и девчонки пожениться. У Эдика случился инфаркт.

— Так ему и надо! — закричала Оконцева. — Максим, арестуйте их всех! Иван Павлович, предлагаю завтра приехать в мой офис. Для вас есть работа с прекрасной оплатой.

Воронов достал мобильный:

— Егор, приезжай немедленно по адресу, который высылаю тебе эсэмэской. Бери парней, экспертов. Да, убийство, и не одно. Жду.

Потом Максим повернулся ко мне.

— Ваня, увози Элеонору. Вы молодцы, но теперь должны выйти на сцену мои люди.

* * *

— Ты чего такой грустный? — поинтересовалась Нора, когда я вырулил на шоссе. — Прекрасно сработал.

— Почему Елизавета Матвеевна призналась? — вздохнул я. — Ей надлежало молчать, звать адвоката.

— Многие убийцы морально ломаются. Очень уж неподъемен груз, который отягощает их душу, — мигом ответила Элеонора. — Выкинь ерунду из головы. Думай о квартире, в которую въедешь, и о том, что Людмила предложила тебе работу. Ты забудешь об ужасной дыре, в которой сейчас живешь, и выберешься из нищеты. Жаль, конечно, что не хочешь снова со мной работать. Или передумал?

Я перестроился в левый ряд.

— Неспокойно мне, кошки на душе скребут. Остались вопросы, на которые я не нашел ответов.

— Какие, например? — начала сердиться Нора.

— Где письма Кирилла Алексеевича, которые он перед смертью передал Надежде Васильевне? В спальне домработницы я их не нашел. Впрочем, ее дневников тоже. Почему Матвей Ильич, впав в истерику, закричал Ксении, или Кате, игравшей ее: «Забыла, что мы для тебя сделали? Из тюрьмы вытащили!» За точность слов я не ручаюсь, но суть передал верно, — перечислил я. — Что он имел в виду? Еще у меня создалось впечатление, что Ксения упорно демонстрировала мне свою спину — задрала пижамную кофту, изгибалась в разные стороны, делала так, чтобы ее голая поясница мелькала у меня перед глазами. Неужели она забыла про шрам от фурункула, который должен быть у Кати?

— Перестань, Ваня, — поморщилась Нора, — на все вопросы непременно найдутся ответы. Думаю, письма домработница хранила у себя дома.

— Ее квартира сдана, — напомнил я.

— Значит, положила их в банковскую ячейку, — не дрогнула бизнесвумен. — Сейчас арендовать сейф не так уж дорого. О чем говорил Матвей Ильич? Скорей всего, он припомнил какую‑то подростковую шалость внучки. Может, она лет в тринадцать шоколадку в магазине сперла. А с прыщом вообще смешно. Наверняка Ксения забыла о шраме, она с Катей не виделась несколько лет, старая история выветрилась у Ксюши из головы. Ты красивый мужчина, девушка решила с тобой пококетничать, потому и задрала кофту.

— А последнее письмо Надежды Васильевны? — не унимался я.

— С ним‑то что не так? — разозлилась моя работодательница.

— Очень уж оно своевременно появилось, — протянул я. — И быстро. Ксения подменила Катю два дня назад. А сегодня утром Мария Борисовна уже получила от подруги послание. Когда домработница успела его написать? А главное, почта у нас работает отвратительно, отправления вечно задерживаются, из дома номер один в дом номер десять по одной и той же улице письмо две недели ползет. А тут такая оперативность — не сутки, а часы доставки.

— Блогеры постарались, — засмеялась Нора. — В последнее время в Интернете все почтовиков ругали, вот те и решили исправиться.

— Надежда адресовала письмо на российский адрес Вахрушиной, а последняя фраза послания звучит так: «Машенька, почему тебя нет в Москве?» Разве логично посылать весточку в город, где подруга отсутствует? И почерк — аккуратный, ровный. А Мария Борисовна жаловалась, что в последнее время тексты от Надежды стало трудно разобрать. Все это очень странно, — договорил я.

Нора сжала губы и молчала до тех пор, пока я не въехал во двор ее дома. Увидев дверь своего подъезда, она произнесла:

— Ваня! Нас нанимали для того, чтобы выяснить правду о смерти Семена Кирилловича. Ты блестяще справился с задачей, Елизавета Матвеевна призналась в убийстве. Остальное не имеет значения, хотя я уверена, что после окончания следствия Максим ответит на все твои вопросы. Завтра Людмила вручит тебе ключи от новой квартиры, порадуйся хоть немного.

— Хорошо, — улыбнулся я, стараясь прогнать чувство тревоги.

Эпилог

Тридцатого декабря около полуночи меня оторвал от книги звонок в дверь. Весьма удивленный, я посмотрел на экран домофона и поразился: на лестничной клетке стоял… Анатолий. Я отпер замок.

— Впустишь? — спросил охотник за кладом.

Я посторонился.

— Хороша квартирка! — восхитился он, шагая за мной на кухню. — Дорого стоила? Мебель шикарная. Отлично живешь, Ваня. Устроился прямо как Иван‑царевич. У кого теперь дворецким служишь? Слышал, чего у Винивитиновых‑Бельских стряслось? Говорят, они все поумирали.

— Присаживайтесь, пожалуйста, — предложил я. — Да, Елизавета Матвеевна выбросилась из окна. Родион и Ксения тоже погибли.

— Вроде их арестовали, — не успокаивался Анатолий.

— Да, — без особой охоты подтвердил я. — Парня убили в изоляторе временного содержания уголовники, а девушка повесилась в камере. Дело не дошло до суда из‑за кончины основных фигурантов. Мне не хочется вспоминать Винивитиновых. Зачем я вам понадобился? Вы же пришли не о них говорить?

— Нет, как раз о них, — ухмыльнулся Анатолий. — Помнишь картины в библиотеке?

— Конечно, — усмехнулся я. — Они комичны, там полно ляпов, вроде электролампы и книги «Евгений Онегин» на полотне, якобы написанном в шестнадцатом веке.

— Ваня, я докопался до истины, — торжественно заявил гость. — Это не ошибки, а шифр. Теперь я точно знаю, где спрятан клад.

— Ой, умоляю вас… — поморщился я. — Князей не существовало, сокровище придумал Семен Кириллович, желая заманить в усадьбу побольше таких людей, как вы.

— Точно, князей Винивитиновых не было, — согласился Анатолий. — А купец Бельский существовал. И он в тысяча девятьсот восемнадцатом году понял: большевики в России надолго укоренились, надо надежно спрятать свои ценности. Знаешь, кто его родная внучка? Элеонора Андреевна Родионова. Бельского из усадьбы выгнали, сделали в ней дом отдыха для партийных шишек. Купец умер, его сын, отец Норы, погиб на войне. После перестройки, заработав кучу денег, Нора выкупила собственность деда. У нее сохранились документы, подтверждающие, что усадьба ранее находилась во владении купца Бельского. Уж не знаю, благодаря бумагам или щедрым взяткам, но сделка удалась. Элеонора Андреевна выселила санаторий, ей надо бы поблагодарить советских чиновников, потому что они сохранили мебель, ковры, посуду, картины Бельского. В частности, портреты в библиотеке, в которых зашифровано, как найти клад. Купец был неглуп, хорошо образован и надеялся, что настанет время, когда большевики сгинут, а его потомки догадаются, что несуразица на холстах неспроста. Нора открыла в здании музей купеческого быта, в нем бывает немало посетителей. Но сейчас дом и парк закрыты. Замки на дверях поменяли на суперсовременные, их отмычкой не вскрыть. Если ты найдешь у Норы ключи, мы с тобой отыщем сокровища. Я так понимаю, ты вернулся к Родионовой, она секретаря назад заполучила. Оконцева открыла детективное агентство, сделала там тебя главным начальником, а потом попала в авиакатастрофу, и выяснилось, что Людмила завещала сыскную контору Норе. Так?

— Верно, — подтвердил я. — Это в знак благодарности за помощь в разоблачении убийцы ее отца. Поэтому я вновь оказался подчиненным Норы. Но она очень изменилась…

— Как трогательно! — всхлипнул Анатолий. — Иван, ты меня поражаешь. Такой умный — и полный дурак. Неужели ты не удивился, что СМИ и Интернет ничего не написали про события в доме Винивитиновых‑Бельских? Это же суперистория для прессы.

— Не читаю газет, не смотрю телевизор и не пользуюсь компьютером, — пояснил я.

— А тебе не странно, что все домочадцы в ящик сыграли? — воскликнул Анатолий. — Из окон повыпрыгивали, в СИЗО с жизнью простились, с самолетом грохнулись… Ваня, очнись! Давай так: я расскажу тебе правду, а ты добудешь ключи от замка.

Мне стало не по себе:

— Вы о чем?

Анатолий расхохотался:

— Ну ты идиот… Ничего не было! Элеонора очень хотела вернуть Ивана Павловича. Она тебя обидела, ее грызла совесть. Ты катался с бродячим цирком, потом вернулся в Москву, жил на помойке, перебивался случайными заработками, но более от своей благодетельницы зависеть не желал. Гордый оказался. Ваня! Эту прекрасную квартиру для тебя купила Нора. Но как ее вручить? Вот она и придумала историю: Людмила, богатая владелица риелторского и строительного бизнеса, ищет убийцу своего отца, а вместо гонорара отдает детективу свои хоромы. Ну просто «Гамлет». Шекспир тихо плачет за кулисами. И ведь все получилось, хотя не обошлось без косяков. Между прочим, Матвею Ильичу за дурацкую фразу про избавление Ксении от тюрьмы треть гонорара срезали. А поделом ему, надо по тексту работать.

— По тексту? — ошарашенно повторил я. — По какому?

— Написанному! — заржал поздний гость. — И Ксюхе досталось за то, что с кофтой переиграла. Лизке тоже вломили — она забыла сказать, что письма Кирилла Алексеевича и дневник домработницы после смерти Надежды Васильевны в ее комнате нашла и сожгла. Ну, а уж с посланием Марии Борисовне сама Нора лопухнулась. Сценарий‑то она писала и ступила, вставила фразу: «Машенька, ну почему тебя нет в Москве?», а на конверте столичный адрес. Прикольно. И про почерк наш главный режиссер и драматург не подумала. Ну а самый большой косяк — это то, что конверт двадцатым числом проштемпелевали, не подумали, что письмо не может мгновенно прийти, а ты сразу за эту оплошность зацепился.

Мне показалось, что в квартире исчез воздух:

— Не верю!

Анатолий чуть склонил голову:

— И почему я не удивлен? Предполагал такой поворот сюжета. А сейчас удивительный фокус — ожившая покойница. Иван, пошли откроем входную дверь.

Не знаю почему, но я послушался. Ощущая, как под ногами чуть‑чуть покачивается пол, дошел до прихожей и, не глядя на домофон, распахнул тяжелую дверь.

— Здравствуйте, Иван Павлович, — смущенно произнесла вроде бы знакомая женщина. — Я затею мужа не одобряю, но нам деньги на дом нужны, хотим на природе пожить. Да и в театре давно ремонт делать пора.

Я отступил к встроенному шкафу.

— Узнал Надежду Васильевну? — деловито поинтересовался Анатолий. — Она не умерла, а наоборот, помолодела, постройнела. Чего не спрашиваешь, откуда я историю про клад Бельского и про то, что купец дед Норы, знаю? Сама Элеонора и рассказала. Ладно, начну сначала. Давай познакомимся. Я Анатолий Луганцев, главный режиссер и владелец театра «Экспромт». Надя — моя жена и ведущая актриса, очень талантливая. Да и остальные члены труппы тоже. Мы не известны широкой публике, в телесериалах не играем и не собираемся. Наши спектакли строятся так: перед началом первого действия берем из зала двух зрителей наугад, приглашаем их на сцену и говорим каждому: «Вы одни из героев, приспосабливайтесь к действию, придумывайте реплики. Сейчас вас загримируют, переоденут — и вперед».

— Видели по телику программу: «Слава богу, ты пришел»? — вмешалась в разговор Надя. — Импровизационное шоу. Там, правда, участвовали знаменитости, а у нас обычные люди. Спектакли чрезвычайно популярны, к нам рвутся люди, которые хотят поиграть на сцене.

Анатолий похлопал меня по плечу:

— Ваня, ты стал главным героем такой постановки. Элеонора сама написала сценарий, рассказала мне о своем деде, купце Бельском, который сказал своему сыну перед смертью: «Андрей, я спрятал в нашем бывшем доме клад. Как его найти, зашифровано в моих портретах, которые висят в библиотеке. Они до сих пор там, я проверил. Ты должен…» И все, умер. Папаша Норы подумал, что его родитель сбрендил, внучка тоже не отнеслась к словам умирающего деда всерьез. Элеонора Андреевна решила вплести эту историю в сценарий.

Я выставил вперед руку:

— Погодите! Все — спектакль? Ничего в действительности не было? Но я же видел труп Надежды Васильевны!

— Да вот же она, перед тобой! — ухмыльнулся режиссер. — Была состарена особым гримом, его даже вблизи не разглядеть, плюс седой парик, накладки на зубы, накладки на живот, талию. Мы не впервые людей разыгрываем, умеем виртуозно это делать. Во дворе усадьбы на земле лежала кукла, на голове у нее была настоящая ваза с крыши, а кровь искусственная. Тебе, чтобы не распознал манекен, не дали близко подойти к «трупу», Ксения устроила истерику, пришлось ее уводить. А в спальне Надежды Васильевны Иосиф‑Родион тебя отвлек. Моя жена, изображая покойницу, лежала тихо, но ведь она дышала. Молчишь? Тобой манипулировали как марионеткой! Ну, например, понадобилось, чтобы ты зашел в библиотеку и обнаружил там кладоискателя Анатолия, сидящего в чучеле тигра…

— Зачем? — одними губами спросил я. — От нашей встречи ничего не изменилось.

Режиссер расплылся в улыбке.

— Если б наш главный герой во время беседы с Лидией не сообразил что к чему, не взял у нее телефон Вахрушиной, мне надлежало встретиться с тобой и рассказать, что во время очередного своего тайного визита я слышал, как домработница откровенничает с подругой, Марией Борисовной, короче, навести тебя на приятельницу прислуги. Но ты оказался не дурак, и мне не пришлось играть роль до конца. Ты правильно отреагировал на слова Лидии и попросил у нее номер Вахрушиной. Ну же, Ваня, очнись! По всему дому были развешаны камеры, я сидел у мониторов, видел, куда ты пошел, и отдавал команды артистам. Ну, например, порулил ты на крышу осматривать место, откуда свалилась ваза, — я велел Лизе: «Начинай разговор на балконе своей спальни». И ты услышал, как Елизавета Матвеевна общается с Майей. Когда я сам был задействован, бразды правления брал в руки Матвей Ильич. Надеюсь, ты уже понял, что он совсем не глупый человек, и вовсе не затюканный авторитарной женой муж. Иван, что ты сидишь с таким видом, словно я тебе лекцию по квантовой физике читаю? Все еще не врубился? Ну просто смех и грех Ивана‑царевича! Ладно, растолкую, как мы работали. Помнишь, где ты меня увидел впервые? В чучеле. Нам требовалось, чтобы ты «случайно» обнаружил непрошеного гостя, значит, дворецкий должен был зайти вечером перед сном в библиотеку. И как заставить Подушкина туда пойти? Да очень просто! Елизавета взяла в твоей спальне том Диккенса и отнесла его в библиотеку. Ты лег в кровать, а почитать‑то нечего, вот и пошел за книгой. Элементарно, Подушкин!

— Можете не продолжать, я понял: Элеонора все подстроила, чтобы подарить мне квартиру и вновь заставить работать с ней, — протянул я. — Все живы. Ничего не было в реальной жизни. Имел место спектакль, импровизационное шоу. И это ответ на все возникшие у меня вопросы, ответа на которые я ранее найти не мог. То‑то мне казалось странным поведение Кирилла Алексеевича… Надо же такое придумать — заменить Родиона Иосифом! Да, мне объяснили, что князь был человеком чести и исполнял завет умершего отца, поклялся, когда тот лежал на смертном одре: род Винивитиновых‑Бельских не прервется. Но все равно что‑то меня царапало. Дед обожал внучка, сделал ради него почти невозможное, практически вылечил мальчика и… зарыл его в парке? Назначил Иосифа наследником? Сценарист допустил массу оплошностей, но эта главная.

— И все равно ты нам поверил, — обиделся Анатолий. — И не я придумал пьесу, а Нора. Между прочим, в ее сюжете еще больше косяков было. Я многое исправил. А еще Элеонора сказала: «Иван сам такой, — если даст слово, то никогда его не нарушит. Для него клятва умирающему отцу свята».

— Да, поверил, — кивнул я. — Пообещать отцу выполнить его наказ и обмануть уходящего навсегда человека — это подло. Но зарыть внука в парке? Кирилл Алексеевич должен был похоронить Родиона рядом с отцом, и…

— Хватит обсуждать ерунду, — перебил меня Анатолий. — Речь о другом. Я заинтересовался историей про клад, посидел в архиве, порылся в бумагах, тщательно изучил портреты в библиотеке и понял: клад существует, я даже знаю, где он. Портреты на самом деле шифр. Купец Бельский отнюдь не был дураком и получил прекрасное образование. Но схрон очень хитро устроен, одному мне к нему не подобраться. Элеонора, опасаясь, чтобы ты не узнал, что в усадьбе преспокойно работает музей купеческого быта, закрыла лавочку. Все замки поменяла, окна намертво закрыла железными ставнями. Захочет Иван Павлович посетить дом — увидит его законсервированным. Оно и понятно, владельцы‑то все поумирали. Короче, Нора постаралась все предусмотреть. Но клад существует! И будет наш, Ваня! Только найди у хозяйки ключи, и мы заберем сокровища.

Я сложил руки на груди:

— Польщен вашим предложением, но не могу его принять.

Анатолий отступил к жене:

— Ваня, Нора тебя обманула. Найди ключи, давай возьмем клад. Таким образом ты отомстишь ей за то, что выставила тебя идиотом. Неужели не хочешь насолить хозяйке? Она же тебя надула как дурачка!

Я распахнул входную дверь:

— Нет. До свидания. Буду рад более никогда с вами не встречаться. Полагаю, что вы не имеете права кому‑либо сообщать правду о спектакле, поставленном Элеонорой Андреевной. Если моя шефиня подаст на театр «Экспромт» в суд, она выиграет дело, а вы потеряете бизнес.

— Я же тебе говорила, что он не согласится, — заныла Надежда, — у него свои принципы.

— У него в голове не принципы, а тараканы! — разозлился Анатолий. — Нет, там мыши, и они мозг Подушкина сгрызли! Иван, тебя унизили. Обманули. Заставили делать то, чего ты не хотел. Есть возможность отомстить и заработать на этом. А‑а‑а‑а, понял. Ты решил сам найти ценности и их захапать. Ошибаешься, без меня ничего у тебя не получится, потому как основную часть информации я тебе не сообщил. Ты не знаешь, чем отпирать сейф. Даже если и дотумкаешь, где схоронен железный ящик, не откроешь его. Там такое устройство вмонтировано! Если взломаешь, кислота прольется, и абзац содержимому.

Я опять указал на дверь:

— Прощайте.

— Нет, ты правда идиот! — заорал Анатолий. — Ладно, подумай немного, остынь, сообрази, что тебе предложили. Я еще вернусь. До встречи, Иван‑царевич. Пошли, Надя.

Парочка наконец‑то покинула мою квартиру.

Я запер дверь, прислонился к ней спиной и закрыл глаза. Ну и как быть? Прямо сейчас пойти к Элеоноре? Путь недалек, надо лишь перейти узкую улочку. Но что я скажу ей? «Вы меня обманули, прощайте»? Или «Ваш дедушка действительно спрятал в своем особняке клад, давайте внимательно изучим картины и сообразим, что в них зашифровано»? Сообщить ей, что знаю про спектакль? Или сделать вид, будто ни о чем не подозреваю? Продолжить жить в этой прекрасной квартире с садом на крыше, работать с Элеонорой? Или, гордо хлопнув дверью, уйти в никуда, как я уже один раз сделал? Решай, Иван Павлович!

По коже побежали мурашки, тело будто кололи маленькими острыми иглами. Я поежился — очень неприятное ощущение. Наверное, такое испытываешь, когда падаешь на клумбу с кактусами.

Я немного постоял в бездействии, затем взял с вешалки куртку и вышел к лифту. Что я решил? Отвечу на этот вопрос позднее. Скажу лишь одно: если жизнь швырнула тебя на кактусы, не хнычь от боли, вынимай из кармана перочинный нож и нарежь побольше шишек — из них получается прекрасное варенье.

Примечания

1

О том, как Иван Павлович и Элеонора поссорились, рассказывается в книге Дарьи Донцовой «Продюсер козьей морды», издательство «Эксмо».

2

Денежная реформа 1991 года, названная потом по фамилии тогдашнего премьер‑министра Валентина Павлова. Проводилась в сжатые сроки и лишила многих граждан их накоплений. Здесь и далее примечания автора.

3

Et cetera — и так далее (лат.).

4

Уважаемые читатели, по телефону Ивана Павловича Подушкина 8 (915) 386‑99‑82 вы можете позвонить и услышать голоса трех героинь Дарьи Донцовой. Угадайте их имена и получайте призы. Подробности акции смотрите на с.4 (перед началом текста романа).

5

Биография Ивана Павловича подробно описана в книге Дарьи Донцовой «Букет прекрасных дам», издательство «Эксмо».

6

Суарэ — вечеринка (фр.).

7

Enfant terrible (франц.) — ужасный ребенок. Человек, смущающий окружающих своим поведением, бесцеремонностью.

8

Альфонс Доде (1840–1857 гг.) — французский романист и драматург, автор книг «Малыш», «Набоб», «Письма с моей мельницы», «Тартарен из Тараскона» и др.

9

Бастард — от английского bastard — незаконнорожденный, внебрачный ребенок.

10

Дислексия — неспособность быстро и правильно распознавать слова, осваивать навыки чтения и письма. Дислексикам трудно воспринимать информацию. Но такой человек совершенно нормален в обычной жизни, часто он талантливый художник, актер, спортсмен, музыкант. Дислексия диагностирована у Тома Круза — звезда Голливуда пишет буквы в зеркальном отображении; у Ганса Христиана Андерсена — великий сказочник поражал редакторов своей редкостной безграмотностью и был вынужден диктовать свои произведения секретарю; у Агаты Кристи, которую родители забрали из школы и обучали дома, писательница до конца своей жизни так и не освоила правильное написание слов; у сэра Ричарда Брэнсона, миллиардера, основателя корпорации Virgin. Список можно продолжить.

Content

Дарья Донцова
Смех и грех Ивана‑царевича

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Эпилог

Примечания