Инна Волкова

Медовый месяц

Часть 1

— Не плачь, — сказал он и коснулся моей руки. — Не надо плакать. Все пройдет. Ты еще будешь счастлива.

Я посмотрела в его глаза, и на миг мне показалось, что ВСЕ ХОРОШО, что медовый месяц еще впереди, а значит, это лето принесет нам только свет и тепло. И то плохое и страшное, что случилось со мной, окажется не более, чем дурным сном, который забудется и растворится в туманной дымке, стоит мне только открыть глаза и проснуться. Но вместо этого я закрыла глаза и спрятала лицо на его груди. Так мы стояли долго-долго, и мне хотелось, чтобы эти минуты длились вечно. Но нам пора было расставаться. Мы оба знали, что, после того, что случилось, мы не сможем быть вместе. Медовый месяц оказался слишком горек. Привкус полыни и меда, привкус крови и тепло его губ на моих губах…

— Ты любишь меня? — задала я нелепый вопрос, поднимая залитое слезами лицо и глядя на него.

И он ответил, не отводя взгляда, и я видела, как в глубине его зрачков плескались нежность и грусть:

— Я люблю тебя. Я очень люблю тебя, Машенька… Прости меня, за все…

А я ответила, вытирая слезы:

— И ты, и ты прости меня, если, конечно, сможешь…

Глава 1

Уже вторая половина апреля, а зима еще не спешит уходить и огрызается напоследок в виде прощальных морозцев и неожиданных снегопадов. А я уже мечтаю о теплом лете и солнышке. Странно устроен человек, всегда-то ему хочется того, чего он не имеет в данный момент. Может быть, это я одна такая клуша? Не ценю того, что имею, а мечтаю о чем-то далеком, самой мне не ясном. И о чем я думаю в самый, можно сказать, ответственный и торжественный момент моей жизни? Бог знает о чем. Совсем скоро я стану замужней женщиной. И впервые за девятнадцать лет жизни назову кого-то немного странным словом «муж». Не нравится мне это слово, напоминает жужжание жука — ж-ж-ж, муж. Но супруг звучит еще хуже, таким официозом веет от этого слова «супруг», что хочется невольно вытянуться по струнке и отдать честь. Господи, опять какой-то бред лезет в голову! Хорошо бы узнать, где же до сих пор шляется тот самый мужчина, которого вскоре мне и предстоит назвать этими самыми словами. Пора бы ему уже давно появиться. Я взглянула на часы и невольно присвистнула. Однако он здорово опаздывает. Правда, я привыкла к его постоянным опозданиям, это не поддается исправлению, это его хроническое состояние, и сколько я ни пыталась бороться с этим недостатком и обижаться — ничего не помогало. И, решив не портить наши нервы и отношения, я плюнула и просто приходила на свидания на полчаса позже назначенного времени. У каждого свои недостатки, по крайней мере, этот недостаток можно пережить. В остальном мой будущий муж почти идеал мужчины: хорош собой, умен, почти не пьет, не курит, и главное, любит меня. Я его люблю, — а как же иначе? Свадьба у нас тоже получается несколько странная. Почему? Да потому, наверное, что у нас нет гостей, кроме моей подруги Лизы и друга Павлика, Семена, выступающих в роли свидетелей. Нет также белого платья, фаты, машины, куклы и прочих свадебных атрибутов. Мы сами отказались от этого. Сознательно не оповестили наших друзей и сокурсников о времени и дне нашего бракосочетания. О господи, еще одно неприятное слово. Сочетаться браком с чем? С любовью? Но зачем любовь с чем-то сочетать? Она самодостаточна. Я снова посмотрела на часы. Нет, ну мог бы он хотя бы один раз в жизни прийти вовремя, на собственную свадьбу! Я начала нервничать. А что, если он вообще не придет? Передумал, испугался? — вдруг промелькнула мысль. Странное дело, эта подлая мыслишка не только не бросила меня в дрожь, но даже обрадовала. Нет, не то слово, не обрадовала, а принесла облегчение. Он не придет, а значит, не будет свадьбы, все останется по-прежнему. Мы станем продолжать наши отношения, встречаться в университете; сбегать с лекций в кафе и в кино; болтать по телефону до тех пор, пока ухо не покраснеет и не вспухнет от длительного контакта с трубкой; скучать, когда не удается увидеться несколько дней подряд, и, блуждая по вечернему городу, мечтать о том, как мы будем жить вместе, одной семьей, и как это будет здорово и замечательно. Видеть друг друга каждый день, засыпать и просыпаться в одной постели, вместе завтракать на уютной кухне, беседуя за чашкой ароматного кофе, и намазывать шоколадное масло на свежий хлеб, так обожаемое нами обоими. Да, мы часто мечтали об этом, и я представляла, как это будет здорово — никогда не расставаться. И мне действительно очень этого хотелось. Почему же сейчас эта предательская мысль о том, чтобы все осталось по-прежнему, возникла в моей голове, вынырнув из глубин подсознания? Неужели я не хочу стать женой того человека, которого, несомненно, люблю? Чего я испугалась? Перемен в жизни? Но ведь это приятная перемена, разве стоит ее бояться? А вдруг это не любовь, а всего лишь симпатия, привычка? Ведь, если смотреть объективно, Паша хотя и очень славный парень, но отнюдь не выдающийся и необыкновенный мужчина, из-за которого можно потерять голову. Нет, не может быть! Эта мысль бросила меня в дрожь. Я даже похолодела от пяток до затылка. Как я могу даже думать о таком?! Мой Павлик самый лучший, самый замечательный, и я очень его люблю. Лучше его не найти. И все у нас будет отлично, а мои страхи и сомнения — это просто минутная слабость, вполне простительная молодой девятнадцатилетней девушке. Я представила себе, как сегодня, в субботний вечер, мы с Павликом, как обычно, придем ко мне домой на вечерний чай с традиционными пирогами и за чашкой чая, как бы между прочим, скажем ничего не подозревающей маме:

— Знаешь, мама, мы с Павликом поженились, сегодня утром. Вот кольца и паспорт.

Интересно, поперхнется мама пирогом или спокойно воспримет эту новость? Конечно, она с большой симпатией относится к Павлику и всегда рада его появлению в нашем доме, считает его очень милым и славным молодым человеком, но вряд ли серьезно рассматривает его кандидатуру в качестве потенциального жениха, по крайней мере, в ближайшее время. Но «если очень хочется, то надо делать, а потом будет видно» — это жизненный девиз моей подружки Лизы. Именно она убедила меня в правильности решения соединить наши с Павликом судьбы. «Что ты теряешь, в конце концов? Слава богу, разводы у нас не запрещены, и если ты разочаруешься в семейной жизни, то с такой же легкостью сможешь развестись, с какой и вышла замуж», — оптимистически уверяла меня подруга. «И вообще, — добавляла она, — для женщины даже полезно выходить замуж, это поднимает тонус и позволяет повысить самооценку». Что касается меня, то в моей жизни мне бы хотелось ограничиться единственным браком.

Я вздохнула и снова посмотрела на часы. Господи, это уже переходит все границы! Скоро подойдет наша очередь в загсе, а его все нет. Мне еще повезло, что у них там какие-то накладки и церемония задерживается, а то я бы попала в дурацкое положение. Как в фильме «Любимая женщина механика Гаврилова» с моей обожаемой актрисой — Людмилой Гурченко. Правда, в фильме жених в конце концов все же явился и обеспечил хеппи-энд. Но это в кино, а как будет в жизни? Вдруг с Павликом что-то случилось? От этой мысли я похолодела. Да нет, ерунда, что может случиться? Он едет на метро, дорогу переходит только на зеленый свет и вообще осторожен и внимателен. На улице светло, что же может произойти? Да, но тем не менее прошли уже все сроки, а его все нет. Черт, как же я, оказывается, продрогла! Апрельское солнышко весьма обманчиво. Сколько времени я стою здесь, на улице, провожая заинтересованными взглядами нарядные парочки женихов и невест, входящих и выходящих из дверей загса. Многие невесты — в белых платьях, некоторые просто в нарядных платьях и костюмах, с цветами. Одна я в джинсах, правда совсем новых и фирменных, небесно-голубого цвета, и в ярко-розовом свитере. Вот служащие загса удивятся, когда увидят невесту в таком виде! Впрочем, они, наверное, за годы работы и не такое видели и привыкли к любым странностям брачующихся. Еще одно милое словечко, ха-ха! Черт, ну где же он, в самом-то деле?!

— Ну и где же бродит твой драгоценный женишок? — озвучил мои мысли громкий, слегка ехидный женский голос за моей спиной.

Я обернулась. Голос принадлежал моей подружке, свидетельнице, на зависть бодрой и жизнерадостной девице.

— Я уже замучилась ждать. И есть хочу страшно. С утра не успела позавтракать, спешила на ваше мероприятие, а теперь, оказывается, зря суетилась. Вполне успела бы спокойно насладиться едой и еще подремать в теплой постельке, — с шутливой укоризной пожурила меня подруга.

— Приземленный ты человек, Лисичка, — парировала я, — думаешь о еде и постели, в то время как надо думать о вечном. Твоя лучшая подруга вступает в новую полосу своей жизни, а ты еще не прониклась всей ответственностью момента.

— Ща проникнусь. — Лиза прищурила свои раскосые изумрудные глаза и сладко потянулась, как большая рыжая кошка. — Вот съем парочку восхитительных пирожков твоей мамы — и проникнусь непременно, и даже помогу тебе выдержать шквал материнских упреков и вздохов, адресованных своему неразумному дитятке.

— Да брось ты, — отмахнулась я. — Моя мама — мудрая женщина, не станет она охать и стенать, узнав о нашем с Павликом решении.

— Может быть, — согласилась Лиза, — только она все же твоя мать, и не каждый день единственная, горячо обожаемая доченька выходит замуж и покидает отчий дом.

— Слушай, я начинаю волноваться. — Я уже в который раз посмотрела на часы. — Где он может быть? Вдруг что-то случилось?

— Брось, Машка, — утешила меня подруга, — что могло случиться? Скоро появится твой ненаглядный, разве ты еще не привыкла к его бесконечным опозданиям?

— Привыкнуть-то привыкла, но все-таки хотя бы сегодня он мог бы изменить своей привычке опаздывать и прийти вовремя, — проворчала я, нахмурившись.

— На то и существуют привычки, чтобы им не изменять, — менторским тоном изрекла Лиза и сдула со лба волнистую рыжую челку.

Мы обе помолчали.

— А где Сенька? — спросила я, имея в виду приятеля Павлика, который тоже явился в загс к назначенному времени.

— Томится, — пожала плечами Лиза. — Мы уже обсудили с ним все возможные темы, и больше уже не знаем, о чем говорить. Кстати, кажется, я произвела на него сильное впечатление. — Она кокетливо поправила волосы. — Он так на меня смотрел!

— Не сомневаюсь, ты на всех мужчин производишь неизгладимое впечатление. Столь неизгладимое, что его не разгладишь никаким утюгом.

— Все шутишь, — хмыкнула подруга, — а знаешь, он мне тоже симпатичен. Занятный парень. Надо будет узнать его получше.

— Интересно, а как Виталик, отнесется к такому узнаванию? — напомнила я своей ветреной подруге о существовании ее сердечного дружка, с которым она встречалась уже почти четыре месяца, что являлось поистине рекордным сроком в ее отношениях с лицами мужеского пола.

Лиза беспечно махнула рукой:

— Ну я же ничего такого делать не собираюсь. Просто хочу пообщаться с интересным человеком.

— Смотри, как бы твое общение не зашло слишком далеко, — предупредила я.

Лиза хотела что-то ответить, но тут на крыльцо вышел «интересный человек» собственной персоной.

— Ну что, девочки, скучаем? — обратился он к нам. Мы лишь неопределенно пожали плечами.

— А может, Пашка встретил по дороге ослепительную блондинку с ногами от шеи и увлекся? — выдвинул свое предположение Сенька.

— Пора бы знать, что твой друг не любит блондинок, — парировала Лиза, — а что касается ног, то у нашей невесты, хотя она и брюнетка, они растут даже не от шеи, а от самой макушки.

Я благодарно взглянула на подругу, возможно, она несколько преувеличила мою «ногастость», но все же услышать такой комплимент было приятно.

— Да, ты девчонка что надо, — Сеня одобрительно оглядел меня с ног до головы и почему-то очень печально вздохнул.

— По какому поводу столь горестные вздохи, рвущие сердце? — тут же подметила моя глазастая подруга.

— Ну как же, такая девушка — и уплывает из-под самого носа, достается другу, — пошутил Сенька.

— Согласна, девушка у нас что надо, но есть и другая девушка, не менее достойная, которая не прочь утешить симпатичного молодого человека, — кокетливо произнесла Лиза, стреляя своими изумрудными глазами в сторону Сени.

— И у этой девушки имеется молодой человек, с которым у нее все прекрасно, — не могла я не подколоть эту бесстыжую кокетку.

Лиза бросила в мою сторону не самый любезный взгляд, собираясь достойно отразить мой удар, но тут мы заметили Павла, выходящего из-за угла соседнего дома.

— О! Вот и жених! Не прошло и года! — иронично заметил Сеня.

Я же облегченно вздохнула. Слава Богу, что ничего не случилось! Впрочем, по мере того, как он приближался к нам, моя радость заметно улетучивалась. Вид у долгожданного жениха был, прямо скажем, не фонтан. Сначала бросилась в глаза его странная прихрамывающая походка, потом помятый внешний вид, а конкретнее, испачканные светлые брюки, рубашка и разорванная ветровка. Когда он подошел совсем близко, я увидела, что его лицо тоже выглядит не по-жениховски. Щеку украшала длинная багровая царапина, под глазом красовался внушительных размеров синяк, верхняя губа — разбита.

— Боже, что с тобой?! — почти хором воскликнули мы, когда вновь обрели наконец утраченную на время способность к воспроизведению речи.

— Извините за опоздание. — Он виновато улыбнулся. — Произошло небольшое недоразумение.

— Это мы уже поняли, — за всех ответил Сеня. — Но что все-таки случилось, ты подрался? Тебя избили?

Вообразить, что мой интеллигентный жених может с кем-то подраться, было нелегко, конечно, если только ему не пришлось защищаться, но, во-первых, тогда нападавшие должны были выглядеть еще плачевнее. Паша несколько лет профессионально занимался борьбой, и неужели криминал в нашем городе дошел до такой точки кипения, что на людей уже нападают среди бела дня? Но все быстро разъяснилось с помощью самого пострадавшего. Пашка поведал нам историю своего падения в прямом смысле этого слова. Оказалось, что, торопясь и, как всегда, опаздывая, он не заметил мирно спящего посреди дороги пьяницу, и со всего разбегу споткнулся о его грузное тело и благополучно пропахал носом асфальт, пролетев довольно солидное расстояние по воздуху. Сам же пьяница даже ухом не повел, только что-то недовольно пробурчал и снова погрузился в свой крепкий алкогольный сон. Рассказывая эту историю, которая при других обстоятельствах меня бы даже рассмешила, произойди она с кем-то другим, Паша пытался представить ее с юмором, но было видно, что он порядком расстроен и огорчен всем произошедшим.

— Мой бедный мальчик, — я привлекла любимого к себе и нежно поцеловала в лиловый синяк. — Ты очень грязный и очень несчастный, но от этого я не стану любить тебя меньше, наоборот, — и мы поцеловались под одобрительные восклицания наших свидетелей…

Потом мы долго смеялись, вспоминая округленные до размеров чайных блюдец глаза важной тети с высокой прической, в строгом, безупречно отглаженном костюме, той, которая соединяет судьбы и торжественно поздравляет молодоженов, когда она увидела хромающего жениха с подпорченным лицом и свидетеля с невредимым лицом, но зато в разодранной испачканной рубашке и брюках, да еще с дыркой на коленке. Благородный Сеня, следуя правилам мужской дружбы, пожертвовал свою чистую одежду другу. Самому же пришлось напялить на себя испорченную одежду Паши. Если к тому же учесть, что ростом он был значительно ниже жениха, а в плечах и прочих частях тела уже, не трудно представить, как сидела на нем эта одежда. Слишком длинные брюки пришлось подвернуть. Жених выглядел не намного лучше, брюки были ему явно коротки и узки в поясе, а рубашка казалась взятой напрокат у младшего брата-школьника. Впрочем, надо отдать должное профессионализму тети с высокой прической, несмотря на явное удивление столь странным внешним видом жениха и свидетеля, она тем не менее без запинки прочитала речь, положенную в таких случаях, исполнила все необходимые формальности и сердечно поздравила нас с вступлением в новый важный этап нашей жизни. При этом ее взгляд, обращенный ко мне, выражал явное нескрываемое сочувствие.

«Да, милочка, несладко тебе придется с этим алкоголиком и дебоширом, который даже на собственную свадьбу не мог явиться в приличном виде, — говорили ее глаза. — Что же дальше-то будет? И зачем ты, такая молодая и симпатичная, замуж за него выходишь?»

Бедный Паша был смущен и не знал, куда глаза девать. Естественно, от записи церемонии на видеокассету и фотографий мы отказались. Едва все закончилось, мужчины пулей выскочили на улицу, провожаемые удивленными взглядами. За ними следом бежали мы с Лизой, едва не умирая от сотрясавшего наши хрупкие тела приступа гомерического смеха. Да, что и говорить, зрелище было уморительным!

— Зря вы отказались от съемки, это были бы неповторимые кадры, почище любой комедии, — приговаривала сквозь смех Лиза.

Я от нее не отставала. Вскоре к нам присоединился Сенька. Паша поначалу дулся и даже собрался обидеться на наше нетактичное поведение, но в конце концов не выдержал и присоединился к всеобщему веселью.

— Черт возьми, — хрюкая от смеха, приговаривал Сеня, — клянусь, это самая веселая свадьба из всех, на которых мне пришлось за всю свою жизнь побывать.

— Значит, и семейная жизнь будет такой же веселой и радостной, верная примета, — сквозь смех произнесла я.

— Да здравствует тот самый пьяница, о которого я споткнулся! — радостно закричал Паша, и мы все с готовностью его поддержали…

Глава 2

В понедельник мы с Лизой сидели в кафе, недалеко от нашего института. У нас образовалось «окно», отменили лекцию, и мы решили немного подкрепиться и поболтать перед тем, как вернуться на занятия.

— Вот ты и замужняя дама, — с ноткой легкой грусти сказала Лиза и отпила глоток апельсинового сока из бумажного стаканчика.

— Да, — согласилась я, — это верно.

— А особых изменений в тебе не заметно, — подруга внимательно оглядела меня, словно надеясь отыскать эти самые изменения.

— Что же ты хочешь? — удивилась я. — Какие изменения могут произойти за один день? Что у меня, рога должны были вырасти, что ли? — сказала просто так и осеклась, осознав двусмысленность этой фразы.

Лизка прыснула со смеху.

— Насчет рогов не беспокойся, еще успеют вырасти, — утешила она.

— Вот спасибо! Типун тебе на язык, подружка, — слегка возмутилась я.

— Скажи. — Она немного помолчала, потом взяла в рот ложечку мороженого из вазочки, — а ты бы могла изменить мужу?

— Лиса, побойся бога, мы только что поженились, а ты уже говоришь об измене, не торопи события.

Лиза тяжело вздохнула и тоскливо посмотрела куда-то вдаль.

— По какому поводу томимся? — поинтересовалась я.

— Понимаешь, вчера, когда мы возвращались из театра и Сеня, как ты знаешь, пошел проводить меня домой, то я, то мы… — Она покраснела, она всегда сильно краснела, так, что ее конопушки становились заметнее.

Это вовсе не значило, что моя подружка столь застенчивая и стыдливая, просто она была рыжей, а все рыжие краснеют заметно. Вот, например, я, брюнетка со смуглой кожей, если и покраснею, то это вряд ли кто заметит. А это очень хорошо, потому что я особа гораздо более стыдливая и даже в чем-то чопорная, в отличие от моей ветреной подружки.

— Можешь не продолжать, я и так все поняла, — зловещим тоном закончила я, — ты изменила Виталику, коварная женщина. Так я и знала!

— Ну не то чтобы изменила. — Лиза нахмурила свои тонкие брови-ниточки. — Мы только целовались, ну и все такое. Если бы ты знала, как он целуется, как Дионис! — Она закатила глаза и даже причмокнула от приятных воспоминаний.

— Какой еще Дионис?

— Бог любви, какая же ты необразованная, — укорила меня подружка.

— Это ты необразованная. Дионис, да будет тебе известно, бог виноделия, а бог любви — Аполлон. Все культурные люди это знают.

Но смутить Лизу было не так-то просто. Она с самым нахальным видом заявила:

— А я и так это знаю. Просто решила проверить, насколько хорошо ты образована, — вывернулась Лиза и снова заговорила о своем: — Понимаешь, вчера был такой чудный вечер. Луна, звезды и…

— Насколько я знаю, луна и звезды бывают каждую ночь, — скептически заметила я.

Лиза бросила в мою сторону презрительный взгляд.

— Приземленная ты девица, Машка, нет в тебе романтики. И как тебя твой Пашка терпит, такую рациональную? Я после спектакля не могла прийти в себя. Какая красивая история любви! Ты не поверишь, но я даже плакала в конце, настолько трогательная сцена была, когда он умирал с ее именем на устах. Господи, как же это трогательно! — Зеленые глаза Лизы засверкали, щеки разрумянились.

Тут необходимо пояснить, какой спектакль привел мою подругу в такое романтическое настроение, и рассказать, чем мы занимались после того как, сотрясаясь от хохота, вышли из загса. Субботний день был отдан посвящению моей мамы в новый статус дочери. Что за фразу я сказала? Сама не поняла. Короче, за вечерним чаем с традиционными пирогами я сообщила маме о том, что с этого дня официально являюсь замужней дамой, а она имеет счастье обрести зятя и именоваться отныне тещей. Надо отдать должное моей маме, она стойко восприняла эту новость. Обошлось без обморока и сердечного приступа. Мама только пожурила нас за то, что мы сделали все тайно, скомкали, как она выразилась, свадьбу. Но в итоге все закончилось хорошо, и новоиспеченные родственники обнялись и облобызались. Воскресенье мы посвятили культурной программе. Гуляли по городу вчетвером, благо погода выдалась отличная, заходили во все кафешки, что попадались на нашем пути, много смеялись, шутили, а вечером забрели в театр. Смешно, но, беря билеты, мы даже не знали, какой спектакль идем смотреть. Оказалось, что в тот вечер на сцене шла пьеса о любви королевы и придворного, любви трагичной и необыкновенно красивой и сильной. «Рюи Блаз». Я вспомнила, как в детстве учительница литературы, пытаясь приобщить нас к прекрасному, повела наш класс на этот же спектакль. Вели себя юные лоботрясы не лучшим образом, откровенно скучали или хихикали, шумно грызли карамель, купленную в буфете, и болтали друг с другом. Напрасно бедная преподавательница пыталась призвать нас к порядку. Мы ничего не желали слушать, возвышенные страсти героев и их терзания были нам непонятны и неинтересны и оставили нас равнодушными. Я же, как примерная девочка, сидела тихо весь спектакль, не шуршала фантиками, не переговаривалась с соседками. В результате умиленная учительница на следующий день приводила меня в пример перед всем классом, как единственного взрослого человека среди всех, который способен тонко чувствовать и воспринимать прекрасное, а не только мечтать о том, как набить свое пузо булочками и конфетами. Я с удовольствием выслушала все комплименты в свой адрес, изо всех сил стараясь при этом сохранить умный вид. Но на самом деле я чувствовала себя ужасно неловко, потому что, несмотря на примерное поведение, смысл высокой любви и высокого искусства прошел мимо меня и не затронул мое сердце. Впрочем, сейчас я думаю, что для девятилетней девочки это было простительно. Через десять лет эта трогательная история любви наконец нашла понимание в моей душе, и весь спектакль я просмотрела на одном дыхании, а под конец, хотя и подшучивала над своей сентиментальной подружкой, сама пустила слезу. Надо отдать должное, актеры играли великолепно, и их часто вызывали на бис.

— Вот бы встретить такую любовь, как в спектакле, — мечтательно проговорила Лиза. — Бывает же такое на свете!

— Ты сама сказала — это спектакль, в жизни так не бывает, — вернула я на землю свою не в меру расчувствовавшуюся подругу.

— Как это не бывает? — горячо возразила Лиза. — В жизни все бывает, на то она и жизнь. Другое дело, что бывает редко. К сожалению. Почему такое не может случиться со мной? Я так этого жду!

Я ничего ей не ответила, да и что тут скажешь? Мечтать, как говорится, не вредно.

— А ты могла бы умереть ради своего Паши? — спросила Лиза, не в силах оставить эту волнующую тему.

— Я лучше буду жить ради него, — уклончиво ответила я и предложила: — Может, еще по мороженому?

Но так быстро увести подругу от любимой темы не удалось, она любила порассуждать о безумной любви, что вовсе не мешало ей несколько минут спустя заявить, что не надо относиться к любви серьезно, что это просто игра.

— Нет, все же скажи честно, — не отставала она, — а если бы так сложились обстоятельства, ты смогла бы умереть ради него?

— Да не знаю я, — слегка рассердилась я. — Ты что, мексиканских сериалов о любви насмотрелась? Это там все пачками умирают от любви. А я предпочитаю жить для любви.

— А можешь ты ради любимого пожертвовать всем? — не унималась Лиза. — Простить ему все, что угодно? Знакомо ли тебе такое чувство, когда ты физически не можешь дышать, щемит сердце, тебе плохо, если его нет рядом.

— Ну я же дышу, как видишь, — ехидно вставила я и вздохнула.

Когда на подругу находило вдохновение, пытаться ее остановить было бесполезно. Оставалось только ждать, когда запас красноречия у нее наконец иссякнет и она вернется на грешную землю.

— Знаешь ли ты, что это такое, когда ты не можешь и дня прожить вдали от него? Когда простое прикосновение его горячей ладони обжигает тебя словно электрическим током? Когда, проснувшись рядом с ним, ты готова рыдать от счастья и благодарить Бога за тот бесценный дар, что он ниспослал тебе. Ты готова целовать его руки, следы его ног, часами любоваться на его спокойный мужественный профиль и вздрагивающие во сне ресницы, и…

— Стоп! — не выдержала я. — Я вовсе не собираюсь целовать ничьи следы. Зачем? Бред какой-то! Все, что ты сейчас наговорила с таким пафосом, напоминает мне низкопробную литературу из серии женских романов, читать которые могут лишь умственно неполноценные особи женского пола.

Подруга немного надулась на меня, но долго обижаться она не умела, вскоре сменила гнев на милость и принялась весело болтать уже на более земную тему.

— Как ты думаешь, как его родители тебя встретят? Ты им понравишься?

— Ну откуда же я знаю? — пожав плечами, ответила я. — Пашка говорил, что его мама очень милая женщина, думаю, я смогу наладить с ней хорошие отношения. Мне почему-то кажется, что это будет нетрудно.

— Со свекровью возможно и да, но вот как быть со свекром?

— А что свекор? — я сделала вид, что не понимаю, о чем речь. — Почему с ним что-то должно быть иначе?

— Ну как же, ведь он такой важный человек! — протянула Лиза. — Вдруг его не обрадует тот факт, что его единственный сыночек женился на девушке, хотя и очень милой и славной, но из простой небогатой семьи, не принадлежащей к его кругу?

Я тяжело вздохнула. Этот вопрос я сама не раз задавала себе. Тут надо пояснить, кем был отец моего жениха, пардон, мужа, пока я еще не привыкла так его называть. Александр Владимирович Южный занимал должность главного прокурора города, где родился и вырос мой драгоценный супруг. И, следовательно, был человеком весьма влиятельным и, как я подозревала, небедным. Так что семья моего мужа, которая теперь стала и моей семьей, являлась, по образному выражению Лизы, «мечтой идиотки», и она никак не хотела принять тот факт, что мне совершенно все равно, к какому кругу принадлежат родители моего Пашки. Кстати, я довольно долгое время не знала, кто его отец. На вопросы о профессии родителей он уклончиво отвечал, что мама врач, а по поводу отца отделывался общими фразами. Узнала я обо всем совершенно случайно. Как-то раз, возвращаясь домой после занятий, я услышала за своей спиной шепоток двух моих однокурсниц, обсуждающих, судя по всему, мою скромную персону. Я прислушалась, и мне стало любопытно, а реплика одной из них меня очень удивила:

— Какая шустрая девица! Захомутала сына самого прокурора! Я пыталась его соблазнить, но ничего не вышло.

Тогда мне показалось, что я неверно поняла, решив, что речь идет обо мне, скорее всего они обсуждали кого-то другого. Эти две девицы обожали посплетничать и перемыть всем косточки, хлебом не корми. Но вскоре выяснилось, что речь все же шла обо мне. Когда же я, безмерно удивленная, сказала им, что даже знать не знала о том, что Пашка сын прокурора, и впервые это слышу от них, девицы мне не поверили и недоверчиво ухмылялись: мол, вешай нам лапшу на уши, вешай, как же, не знала она, да кто тебе поверит. После этого случая, поставившего меня в неловкое положение, мы даже немного поссорились с Пашей. Я упрекала его за то, что он скрыл от меня профессию и занимаемую должность своего отца. Он оправдывался, говорил, что очень боялся, что я стану воспринимать его как прокурорского сынка, и искать в наших отношениях какую-то выгоду, и притворяться в искренности своих чувств. Говорил, что такое с ним уже случалось. Однажды он увлекся девушкой, которая уверяла, что безумно его любит, а на самом деле просто хотела выйти замуж за сына влиятельного человека и войти в элитную семью. Один раз обжегшись на молоке, что называется, он дул теперь на воду. Я заверила его, что для меня совершенно не имеет значения, кто его родители, так как нужен мне только он сам. И мы быстро помирились. Позднее я заметила, что Паша не очень охотно говорит о своем отце. Скорее всего у него был комплекс сына известного человека, есть такое определение для детей популярных и влиятельных людей, я где-то читала об этом. Им все время кажется, что окружающие воспринимают их не как самостоятельную личность, а только как приложение к известному папе или маме, постоянно сравнивая их. Конечно, у Паши был не такой ярко выраженный случай, но все-таки, насколько я успела понять из его немногословных рассказов, сын с отцом были не очень близки, гораздо ближе его отношения сложились с матерью. Это и не удивительно, учитывая, что отец очень много работал и мало времени уделял сыну. Так было с самого Пашкиного детства, но тем не менее Павел уважал отца, высоко его ценил и считал человеком мудрым и порядочным. Думаю, теперь понятно, почему я испытывала некоторую дрожь в конечностях и трепет в сердце, когда думала о предстоящем знакомстве с его родителями. Может быть, я и последняя дура, другая девушка была бы рада иметь такого свекра, но я бы предпочла, чтобы он занимал более скромную должность. Впрочем, что это со мной, в самом деле, я же выхожу, вернее, уже вышла замуж за Пашку, а не за его родителей.

— Неужели он не купит вам квартиру? — спросила Лиза, плавно переходя от неземных страстей к более земным вещам. — Наверняка у него денег полно.

— Этот вопрос мы с тобой уже обсуждали. Пашка не хочет ничего просить у родителей. Он слишком гордый. Сами заработаем.

— Ну конечно, к старости заработаете, — недоверчиво хмыкнула Лиза. — Не понимаю я такой гордости. Он же его родной отец, для кого же деньги зарабатывать, как не для единственного сына?

— Давай закроем эту тему, — предложила я.

— Странная ты, Машка, — укорила меня подруга, — похоже, ты даже удручена тем фактом, что твой свекор небедный и влиятельный человек. Другая бы радовалась этому и визжала от восторга, а ты… Все у тебя как-то не по-людски.

— Вот другая пусть и визжит, — парировала я, — а у меня другие принципы и другое отношение к жизни. Нет, я, конечно, не такая бессребреница, если его родители сами решат подарить нам квартиру, то я отказываться скорее всего не стану. Но только если сами предложат, а просить ни я, ни Пашка не хотим.

— Святые люди, — иронично заметила Лиза. — Прямо как у Булгакова — ничего не просите у тех, кто сильнее, сами предложат и сами дадут. Хорошая мысль, только неверная. Никто ничего сам не даст, пока как следует не попросишь. И так во всем.

Лиза тяжело вздохнула, видимо вспомнив некоторые моменты своей жизни.

— Ладно, умница моя. — Я допила свой сок и встала со стула. — Нам пора на лекцию. Если опоздаем, Петровна голову оторвет, она злая последнее время.

— Это потому, что ее муж любовницу завел, вот она и нервничает, — охотно подхватила Лиза, тоже вставая и на ходу доедая мороженое.

— Ты-то откуда об этом знаешь? — удивилась я.

— Да об этом весь курс знает, кроме тебя. Одна ты в облаках витаешь.

— Вот и хорошо. Буду витать, мне там неплохо. К тому же теперь я там не одна. Со мной мой ангел-хранитель, он же законный супруг и любимый человек.

— Мой ангел-хранитель, почему ты оставил меня? Я так верил в тебя, но ты не помог мне. Ты же обещал мне, что тот раз будет последним. Я не хочу этого делать, но не могу не делать. Это сильнее меня. Мой ангел-хранитель, я так умолял тебя, так просил избавить меня от этого зла, от этой боли, которая не дает мне жить и дышать. Я почти каждый день приходил в твою обитель и ставил свечку, читал молитву, просил тебя об избавлении. Я смотрел, как догорает тонкая свеча, как оплывает воск. Словно ее слезы, слезы той несчастной, которая умоляла меня, как я умолял тебя, мой ангел, пощадить ее, не причинять ей боли. Но я не смог исполнить ее просьбу, мой ангел, ты оставил меня, и душой моей завладел он, чье имя нельзя произносить в храме твоем. Когда он приходит ко мне, я бессилен перед ним, я хочу прогнать его, но он парализует мою волю, мой мозг и подчиняет его злой воле, его приказам. Почему ты, мой милый ангел, не приходишь мне на помощь в эти страшные минуты? Меня считают сильным человеком, но, видимо, человеческой силы недостаточно, чтобы противостоять ему. Я видел тебя, мой ангел, в раннем детстве, когда лежал в своей колыбели беззубым младенцем, питающимся материнским молоком, еще не умеющим думать и говорить. Но уже тогда я умел чувствовать. И я ПОЧУВСТВОВАЛ тебя, мой ангел. Да, я помню этот миг, хотя считается, что грудные дети не могут ничего помнить, но я-то знаю, что это не так. Я помню этот дивный свет, который лился на меня из твоих прекрасных глаз, мой ангел, я помню прикосновение твоих крыльев, тихую дивную музыку твоего голоса. Я никогда не забуду этот миг, никогда! Почему ты не забрал меня с собой тогда, мой ангел? Пока я был еще невинным младенцем и еще не успел согрешить, и руки мои еще не были обагрены ничьей кровью…

Он вышел из церкви и невольно сощурился от яркого солнца, которое слепило глаза. Надо же, апрель на дворе, а солнце жарит, как летом. Он вынул из кармана стильного черного пальто солнцезащитные очки и надел их. Очки помогают не только от солнца, не хотелось, чтобы кто-то увидел его здесь и узнал. В принципе ничего предосудительного нет в том, что он, главный прокурор не самого маленького города, посещает церковь. Сейчас другое время, это раньше за подобные вещи можно было запросто вылететь из партии и вообще сломать свою карьеру. А сейчас даже считается неприличным, если влиятельный человек не посещает церковь на Пасху, не носит крест и не рассуждает о Боге. Это стало своеобразной модой, модой на веру, модой на Бога, но как это нелепо звучит! Сейчас все стали верующими, начиная от матерых бандитов, чьи руки по локоть в крови, до высших правительственных чиновников, и впереди на белом коне сам президент, принародно лобызающийся с патриархом. На белом коне въехать в церковь… Интересно, это возможно? А он сам разве не едет на белом коне по жизни? Вперед, вперед, только бы конь не понес слишком быстро, а то можно сорваться и упасть. А это больно. Можно потом и не подняться, так и остаться лежать в крови, которая по капле вытекает из тела и впитывается землей, выпивается ею по капле. Земля — вампир, земля — вурдалак. Она любит кровь… Он вздохнул и мотнул головой, словно отгоняя прочь мучившие его мысли. Посмотрел вниз, с холма, на котором находилась церковь. У его подножья открывалась такая красота, что захватывало дух. Гордые зеленые ели, столь величавые, что хотелось низко поклониться им в пояс. Бескрайние поля, уводящие в никуда или в тот мир, который каждый создает себе сам. Идти бы по ним куда глаза глядят и смотреть в синее безмятежное небо, которое словно окутывает, обволакивает собой этот холм, этот лес и эту маленькую церквушку с позолоченными куполами. Церковь и в самом деле была небольшой и еще не до конца отреставрированной, ее восстановление началось не так давно. До сих пор она стояла заброшенная, одинокая, как опечаленная, покинутая всеми женщина, и слезы текли из ее глазниц-окон на землю. Он иногда приходил сюда и подолгу смотрел на несчастную церковь, пытаясь найти слова утешения и сострадания.

— Потерпи, моя милая, — ласково говорил он, гладя ладонью ее прохладные стены, — потерпи немного, я помогу тебе, я спасу тебя, и ты станешь молодой и красивой, как была когда-то, полтора века назад.

Она грустно смотрела на него, не веря обещаниям, и слезы текли по ее холодному лицу, воплощенному в камне. Он сам не знал, отчего его так тянуло именно сюда, к ней. Была в городе еще центральная церковь, роскошная, яркая, со сверкающими золотом иконами, величавыми куполами, поражающая взор изысканной роскошью. Эту церковь посещали городские власти на Пасху и Крещение, в ней мэр города крестил свою новорожденную дочку, и там же венчался его старший сын. Все наиболее значительные и важные службы и торжества проходили в главной церкви. Он же предпочитал посещать эту скромную маленькую церквушку, к тому же находящуюся практически на окраине города. Не то чтобы главная церковь не нравилась ему, нет, она, несомненно, была прекрасна и достойна уважения, но она была слишком чопорной, слишком роскошной, слишком большой, и вообще много было всяких слишком. В ней не хватало того уюта, нездешнего покоя и чувства благодати, которое он испытывал в этой маленькой скромной обители. Кстати, именно он убедил мэра города, своего друга и соратника, заняться восстановлением этой церкви. Поначалу тот сопротивлялся, не понимая, почему надо вкладывать деньги, которых и так в городской казне катастрофически не хватает, в реконструкцию этой ничем особенно не примечательной церквушки, к тому же находящейся в неудобном, хотя и красивом месте, вдали от центра, и добираться до нее сложно даже тем, кто живет недалеко. Не говоря уже о жителях центральной части города. К тому же в городе есть еще несколько церквей, нуждающихся в реставрации, гораздо удачнее расположенных и интересных с точки зрения архитектуры. Главный театр нуждается в ремонте, университет, да и вообще… Все эти слова и еще много других говорил ему мэр, не понимая его упорного желания «вх…ть» деньги, как он выражался в интимной дружеской беседе за кружкой пива, в эту церквушку. Но ему все же удалось убедить мэра воплотить в жизнь его предложение, как, впрочем, и во многом другом. Несмотря на свой упрямый нрав, мэр прислушивался к его советам, и чаще всего ему удавалось удержать своего, иногда излишне горячего друга от необдуманных поступков. Впрочем, это был, наверное, единственный раз, когда его предложение было продиктовано не трезвым рациональным подходом и верным расчетом того, что необходимо городу и людям, а самому ему до конца не ясным, смутным чувством, на подсознательном уровне поселившемся в его обычно реальном и трезвом рассудке. Он бы ни за что не признался ни мэру, ни кому-нибудь другому в существовании этого чувства, природу которого он и сам не мог объяснить. А в его жизни, надо сказать, было не так много вещей, которым он бы не мог дать объяснения. Он даже сам перед собой устыдился этого порыва, почти детского стремления осуществить заветное желание. Но каково же было его удивление, когда предположения мэра о том, что народ не станет посещать эту церковь и что она не будет пользоваться популярностью, не оправдались. Напротив, люди отчего-то так полюбили эту милую церквушку, что специально ездили из другого конца города на утренние и вечерние службы и просто только для того, чтобы поставить свечку. Даже в дни церковных праздников многие горожане предпочитали скромную, еще до конца не отреставрированную церковь роскошной красавице в центре города. Возможно, они чувствовали то же самое, что и он, что так влекло их под своды этой обители. После этого мэр в очередной раз подивился его проницательности и дальновидности и в благодарность за совет подарил ящик темного немецкого пива, который они с женой до сих пор так и не одолели…

Подул резкий ветер, на холме его порывы ощущались с особенной силой. Солнце скрылось за облаками. Стало холодно. Прокурор плотнее запахнул пальто. Обдуваемая ветрами со всех сторон церковь. Обитель Бога и ангела. Его ангела. Он последний раз обернулся, бросив прощальный взгляд на золотистые луковки куполов, и начал быстро спускаться вниз легким уверенным шагом…

Глава 3

Вот и начались долгожданные каникулы! Позади утомительные экзамены, впереди куча свободного времени и столько счастливых солнечных дней! И вот уже самолет уносит меня с мужем. Наконец-то я стала привыкать к этому слову «муж», и оно уже не кажется мне таким чужим и далеким, как прежде. Итак, мы летим в его родной город. Там мне предстоит первая встреча с его родителями. Признаюсь, я немного робею и волнуюсь, но присутствие любимого успокаивает и вселяет надежду, что все будет хорошо, а может быть, даже замечательно…

Людмила Александровна, именно так зовут мою будущую, тьфу, черт, никак не привыкну, мою нынешнюю свекровь, восприняла известие о нашей свадьбе весьма спокойно. Она сказала, что мой муж — ее сын — уже вполне взрослый и самостоятельный человек и поэтому вполне может сам принимать решения и нести ответственность не только за себя, но и за свою очаровательную жену. Честное слово, именно так она и сказала, и еще добавила, что всегда хотела иметь дочку, но получилось так, что пришлось ограничиться одним сыном. И теперь она очень рада обрести дочку, да еще такую милую и славную. Я аж зарделась от комплиментов в мой адрес. И самое приятное было то, что ее слова не звучали фальшиво, приторно-сиропно, как это часто бывает, когда за внешней ласковостью и сюсюканьем пытаются скрыть неприязнь. Мне показалось, что все ее слова вполне искренни. И вообще мне все больше и больше нравилась эта моложавая привлекательная женщина, одновременно простая и интеллигентная. В свои сорок три года она выглядела лет на десять моложе — стройная, элегантная, со стильной короткой стрижкой, минимум косметики на свежем красивом лице. Из одежды она предпочитала брюки, брючные костюмы, которые очень шли ей и выгодно подчеркивали ее гибкую фигуру, которой позавидовала бы и совсем юная девушка. Я так подробно описываю ее, потому что практически влюбилась в свою свекровь. Честное слово! И я очень надеюсь, что первое, благоприятное впечатление не обманет меня и в дальнейшем. Впрочем, Паша и раньше говорил мне, что его мама очень милая и доброжелательная женщина, приятная и простая в общении, с чувством юмора. Теперь я сама смогла в этом убедиться.

Надо сказать пару слов о квартире. Честно говоря, я ожидала, что прокурорская семья должна жить в гораздо более шикарных условиях. Нет, сама квартира вовсе не была плохой: высокие потолки, просторные светлые комнаты, сам дом довольно старый, кирпичный, — я люблю такие дома. Но я ожидала увидеть нечто вроде подвесных потолков, арок, двухэтажной планировки, не говоря уже о джакузи, евроремонте и прочих необходимых и модных элементах в интерьере квартир богатых людей. Ванна, кстати, была самая обыкновенная, хотя и довольно большая, но никаких джакузи-кузи, евроремонтом тоже не пахло, что, правда, меня порадовало — не люблю популярного ныне белого цвета, в котором почему-то выражается этот самый европейский стиль. Мебель отнюдь не какая-нибудь современная — супермодная и навороченная, в виде кожаных кресел и диванов, — и не антикварная, прошлого века, но вполне добротная и подобрана со вкусом. Вообще мне понравилась обстановка квартиры, здесь было не казенно и чопорно и не было бьющей в глаза кичливой, часто безвкусной роскоши, которая так часто встречается в жилищах «новых» русских. Уютно, мило и очень аккуратно. Пашкина комната, гостиная, спальня супругов и еще одна небольшая комната, закрытая на ключ. Как пояснил мне Пашка, кабинет отца, — когда он уезжает, то всегда запирает его. Это сообщение неприятно удивило меня, подумать только, какой скрытный тип, от кого и что прятать? От жены и родного сына? И что там находится такого, что надо так тщательно скрывать от посторонних глаз? Какие тайны мадридского двора? Понятно, он прокурор. И наверняка имеет дело с секретными бумагами и документами, но вряд ли он хранит их дома, скорее всего на работе, в сейфе. Хотя кто его знает, но в любом случае это обстоятельство настроило меня против моего свекра, с которым я так и не познакомилась до сих пор, и признаться, не очень огорчалась по этому поводу, я боялась встречи с ним, сама не знаю почему. Ну не съест же он меня, в самом деле? А может, я вообще ошибаюсь на его счет, и он окажется весьма милым и добрым человеком, приятным в общении, таким же, как моя свекровь?

Первое ощущение после нашего знакомства меня не обмануло, и даже более того. Первая встреча с новоявленным родственничком произвела на меня весьма неприятное впечатление…

В тот день мы долго гуляли с Пашкой по городу, осматривали местные достопримечательности, устали, проголодались и поэтому, вернувшись домой, первым делом полезли в холодильник, дабы насладиться пищей телесной, вдоволь вкусив пищи духовной. Но только мы собрались приступить к трапезе и сдерживали текущие слюни, как вдруг — о горе! Оказалось, что в доме нет ни куска хлеба, чтобы сделать бутерброды. Пришлось Пашке срочно бежать за хлебом. Я осталась ждать его дома и резала ветчину, сыр, колбасу и прочее. Когда же я закончила с этим, успев попутно нахвататься кусочков, то решила прогуляться по квартире. Мне все больше нравилось строгое, но уютное убранство комнат. Я заглянула в спальню. Широкая кровать, застеленная коричневым атласным покрывалом, две тумбочки, бра, шкаф для одежды и белья. Окна плотно задернуты очень красивыми золотисто-коричневыми шторами, в тон покрывалу. Полумрак, прохлада… Я представила, как мои новые родственники занимаются любовью на этой широкой кровати. Наверное, на таком ложе, словно специально созданном для любви, здорово заниматься сексом. Просторно, удобно… Я провела ладонью по покрывалу, прохладный атлас приятно ласкал кожу. Интересно, они занимаются любовью в темноте или предпочитают свет ночника? Хотя Людмиле и за сорок, но фигура у нее классная, стесняться перед мужем явно не приходится. Любопытно, а каков в сексе ее муженек? Я вдруг подумала, что даже не видела своего свекра не то что живьем, но даже на фото. По словам Пашки, он не любил фотографироваться. Вообще оригинальная ситуация получается. Могу встретить его на улице — и не узнать. Права Лиза, все у меня не как у людей. Какой он, мой свекор? Почему-то прокурор представляется мне рослым мускулистым мужчиной с фигурой Шварца или Сталлоне. Пашка мой высокий и мускулистый, хотя и не так сильно накачанный, как вышеупомянутые актеры. Наверное, и отец его такой же, к тому же Пашка говорил, что его отец серьезно занимался борьбой. Он не красавец, но очень привлекателен по-мужски, у него мужественное лицо, открытый, хотя и немного жесткий взгляд умных глубоких глаз, выразительное лицо, обаятельная улыбка и борода. Почему вдруг борода? Не знаю, но мне отчего-то образ моего свекра представился в бородатом воплощении. Голос у него громкий и сильный, немного хрипловатый, как у Высоцкого. Он похож на былинного богатыря из легенд, этакий Илья Муромец или Добрыня Никитич. Созданный моим воображением образ свекра мне понравился. Внезапно я почувствовала сильную усталость, видимо, долгая прогулка по городу меня утомила. Я легла на кровать, прикрыла глаза. Ах, как удобно, какая мягкая постель, не иначе пуховая перина, как в сказке о Принцессе на горошине! Я не собиралась спать, зная, что Паша должен скоро прийти. Я просто решила отдохнуть несколько секунд, но получилось так, что я сама не заметила, как уснула. Мне снился красивый бородатый богатырь на белом коне и я, в длинном розовом платье. Красавец протягивал мне букет ромашек и улыбался… Сквозь сон я услышала чьи-то шаги, замершие на пороге спальни. Пашка вернулся, ну наконец-то!

— Иди ко мне, милый, — сонно и нежно проворковала я и протянула к нему руки, все еще не открывая глаз. — Обними меня, я соскучилась. Почему ты так долго?

Он подошел совсем близко к кровати, и я, протянув руку, взяла его ладонь в свою и уже собралась поднести к губам и поцеловать, но в этот момент открыла глаза и… чуть не вскрикнула от неожиданности. Передо мной вместо мужа стоял незнакомый мужчина и смотрел на меня с любопытством и усмешкой. Я сразу же поняла, что этот человек мой свекор. Покраснев, как сто вареных раков, я вскочила с постели, одновременно пытаясь пригладить растрепанные волосы, заправить в джинсы выбившуюся из них кофточку и принять спокойное выражение лица.

— С добрым утром, надеюсь, вы хорошо выспались? Извините, что помешал вам спать на моей постели. — Слово «моей» было подчеркнуто, и вся фраза была произнесена иронично-ядовитым тоном и с весьма ехидной улыбочкой.

Я пробормотала что-то нечленораздельное, сама толком не понимая, что именно. Никогда я не чувствовала себя столь неловко. Он молчал, разглядывая меня словно насекомое под микроскопом, и мне ужасно хотелось провалиться под землю, то есть под пол, поскольку земли здесь не было. Наконец, не в силах больше терпеть это тягостное молчание, я брякнула:

— А у вас мягкая постель, мне понравилось.

И тут же испугалась, что за бред я несу?

Он усмехнулся:

— Охотно верю, только, знаете ли, милая дама, мне не слишком нравится, когда на моей постели лежат посторонние и тем более заходят в нашу с женой спальню.

Он произнес эти слова совсем не сердитым тоном, скорее, слегка насмешливым, но уши у меня загорелись от стыда.

— Извините, — пробормотала я, не решаясь поднять глаза. — Я случайно зашла сюда, мне стало любопытно. А Пашка пошел за хлебом, он скоро вернется. — Я сглотнула слюну и подумала: «Когда же он наконец вернется, черт возьми, и избавит меня от этого дурацкого и унизительного положения?»

— Ну ладно, прощаю вас на первый раз, — смилостивился свекор, — особенно если учесть, что любопытство — это порок, присущий многим женщинам. Ведь именно за любопытство Еву изгнали из рая. — И тут же безо всякого перехода спросил: — Так вы и есть, насколько я понимаю, моя новая родственница?

— Да, это я, — уже смелее проговорила я, пытаясь взять себя в руки. И что это я так перепугалась? Ведь ничего особенного я не делала, ну подумаешь, прилегла отдохнуть, что ж за это, убивать теперь?

Я вдруг разозлилась на себя и на этого противного типа, который мог бы и помягче разговаривать со своей невесткой.

— А вы, как я понимаю, Александр Владимирович, мой свекор? — громко спросила я и, заставив себя поднять голову, прямо и даже с некоторым вызовом посмотрела ему прямо в глаза.

Честное слово, не помню, кто из нас первым протянул руку, возможно, мы сделали это одновременно. Мы смотрели друг другу в глаза, словно состязаясь в некоем поединке — кто кого? В его глазах была насмешка и в то же время некоторое любопытство.

«Ну, девочка, давай, покажи, на что ты способна и что ты из себя представляешь», — словно говорил его взгляд.

Впрочем, возможно, все это были мои домыслы, потому что его взор был довольно непроницаем. Я бы даже сказала, бесстрастен. Мне никогда не нравились люди, на лицах которых очень трудно прочесть обуревающие их чувства. Мне ближе открытые светлые лица, на которых отражались как положительные, так и отрицательные эмоции, начиная от радости и заканчивая грустью или растерянностью. На лице же этого человека явно читалось только одно — полное отсутствие эмоций. Видно было, что он не привык открыто проявлять свои чувства, какими бы они ни были. Впрочем, чему тут удивляться, он же прокурор, а значит, сама профессия накладывала на его характер определенную строгость. Я наконец-то смогла рассмотреть его внимательнее. До этого все мои душевные силы ушли на то, чтобы взять себя в руки и побороть это дурацкое чувство неловкости, овладевшее мной. Честно скажу, я была разочарована. Человек, стоящий передо мной, никак не походил на сказочного красавца-богатыря, чей образ нарисовало мое богатое воображение. Во-первых, он не был красавцем, его трудно было бы назвать даже симпатичным. Не знаю, конечно, это дело вкуса, но на меня его внешние данные не произвели приятного впечатления, равно как и он сам. Это был человек невысокого роста, даже пониже меня на четверть головы, не говоря уже о Пашке, с его ста девяноста двумя сантиметрами. Он был довольно худощав, хотя и неплохо сложен. Глядя на его щупловатую фигуру, я не могла поверить, что он, как с гордостью говорил мне Паша, имеет черный пояс по дзюдо и карате. Впрочем, всякое бывает, конечно. Но вот его лицо мне не понравилось совершенно. Черты лица никак нельзя было назвать правильными, в отличие от точеных мужественных черт Пашки. Я невольно их сравнивала, и сравнение получалось явно не в пользу моего свекра. В целом его внешность была довольно незапоминающейся и даже блеклой. Увидишь такого человека на улице в толпе — и не заметишь, равнодушно пройдешь мимо. Взгляду не на чем остановиться, — таких тысячи. Мне не понравились даже его коротко постриженные ежиком светлые волосы. Понятно, что прокурор не может носить длинные волосы по статусу, но все же я представила волнистые мягкие волосы Паши, красиво уложенные в модную прическу, и на этом фоне его отец тоже проигрывал. Единственной чертой, которая все же позволяла выделить его из толпы, были его глаза, точнее, взгляд. В глазах не было ничего особенного: голубые, но не нежно-голубые, а скорее стального цвета, у меня они вызвали ассоциации со льдом, двумя льдинками, холодными и твердыми, как и его взгляд. Не знаю, как я первый раз выдержала, но вообще-то долго смотреть в эти ледяные глаза было задачей не для слабонервных. Равнодушие, полнейшее спокойствие, уверенность в себе и нечто вроде легкого презрения к собеседнику, вот что я увидела в них. А также холод и жесткость. Я подумала, что не хотела бы иметь врага с таким взглядом. Очень бы не хотела. Впрочем, мне трудно было представить себя в роли его друга или близкого человека, да может ли вообще человек с таким взглядом любить кого-то и испытывать к кому-то нежность? Верилось с трудом…

Когда мы стояли друг перед другом в спальне, все эти мысли пронеслись в моей голове в один миг. Они родились и оформились позже, когда я анализировала и обдумывала увиденное. Но в целом первоначальное впечатление впоследствии почти не изменилось. Я только убедилась в его правильности. Меня поразил также тот факт, что когда Пашка наконец вернулся из булочной (и где его столько времени черти носили? Я к тому времени уже не знала, куда себя девать, готовая превратиться в маленькую мышь под этим холодным взглядом и юркнуть в щель в полу). Так вот, когда Пашка радостно завопил из прихожей:

— Машка, я купил еще кучу вкусного. Ты где?

Услышав голос сына, вместо радости на лице его отца не отразилось ничего, кроме легкого снисходительного презрения. Впрочем, это все могло мне показаться, в свете первого неблагоприятного впечатления. Когда сияющий Пашка, с улыбкой до ушей, влетел в спальню, то, увидев отца, улыбка сразу сползла с его физиономии. Он сразу как-то сник, посерьезнел, поскучнел и, откашлявшись, произнес:

— Здравствуй, папа. Ты уже дома?

— Как видишь, — усмехнулся тот.

И они пожали друг другу руки, что меня очень удивило. Даже не обнялись, не поцеловались, и это после довольно долгой разлуки! Может быть, мужчины должны быть сдержанны и не обязательно по-женски сюсюкаться и облизывать друг друга с ног до головы, я сама этого не люблю, но просто сухо пожать руки, как на каком-нибудь официальном приеме, — это уж слишком. Правда, потом обстановка несколько разрядилась. Мы все вместе попили чаю с разными вкусными вещами, которых накупил Пашка. Я уже не ощущала такого ступора и неловкости, как в начале нашего знакомства, но все же некоторая скованность все еще оставалась. И мне показалось, что Паша тоже ее чувствует, он избегал смотреть отцу прямо в глаза, словно чувствовал себя в чем-то провинившимся. Тут я его понимаю, такой взгляд, как у его папаши, выдержать непросто. По-моему, он слегка нервничал и один раз даже чуть не уронил чашку, а другой — пролил чай, что было ему несвойственно, так как обычно он не отличался неуклюжестью. Один Александр Владимирович держался свободно и уверенно, но, похоже, по-другому он просто не умел. Надо признать, он оказался довольно неглупым и эрудированным собеседником. И сумел втянуть в разговор меня, расспросить о моих пристрастиях, увлечениях, планах и т. д. К концу чаепития я даже стала получать удовольствие от беседы. Он спросил, как мне удобнее, чтобы он меня называл, я ответила — Маша. И он даже сделал мне комплимент, что это имя ему нравится, красивое русское имя, жаль, что сейчас оно редко встречается, чаще предпочитают довольно нелепые иностранные имена. В этом я была с ним согласна, мне тоже нравилось мое имя. При обращении ко мне он употреблял местоимение «вы». Я хотела сказать, но постеснялась, что мне было бы удобнее, если бы он говорил мне «ты».

Такой была наша первая встреча. Когда же вернулась Людмила Александровна, мы все вместе очень мило поужинали и поговорили на разные темы. Честно говоря, мне очень хотелось взглянуть на то, как супруги встретятся друг с другом. Неужели даже не поцелуются, и их встреча будет столь же сухой, как и встреча отца с сыном? Но, к сожалению, я пропустила этот момент. А так супруги общались вполне доброжелательно, хотя и без особой нежности. Впрочем, нельзя же судить только по первым впечатлениям о людях и их взаимоотношениях, верно? Так что в процессе общения со свекром я скорее стала лучше о нем думать, но в целом мне этот человек не понравился. Ну, не было такой симпатии и такого расположения, которые я почувствовала к его супруге, едва увидев ее. Было в этом человеке что-то настораживающее, даже пугающее. Но, разумеется, я не стала всего этого говорить Пашке, а на его вопрос, как мне понравился его отец, я ответила:

— Умный человек и образованный. Это сразу видно.

И я ведь не соврала.

Глава 4

Сегодня ночью мне приснилась она. Моя первая… нет, не жертва, я не хочу так называть ее. Моя первая девушка, первая страсть. Я помню ее глаза, светло-карие, с золотистой радужкой зрачков, искусно подведенные черным карандашом, ее взгляд уверенной в себе красивой женщины, знающей себе настоящую цену. Она притягивала к себе мужчин, словно магнитом. Она была проституткой, но не рядовой примитивной шлюхой, которую можно презирать и пользоваться ею, как удобной и привлекательной вещью. Нет. Хотя она и брала деньги с тех, с кем спала, но делала это только по собственному желанию. И если мужчина был ей неприятен, никакие деньги не могли ее заставить лечь с ним в постель. Она была гордой, умной, обожала себя и презирала других. Не всех, а только тех, кого считала ниже себя. Причем это ее пренебрежительное отношение не зависело от материального положения того, кого она презирала, от занимаемой им должности, социального статуса, внешности и ума. Своим звериным чутьем она определяла, кто достоин ее, а кто нет. Она сама называла себя волчицей. Хищницей, красивой, жестокой, гордой и беспощадной к тем, кто был ей неприятен. В их числе оказался и я. Сначала я не мог поверить в то, что эта чертова шлюха может меня презирать. Несмотря на все ее достоинства, кем была она и кем — я? Она должна была молиться на меня и целовать следы моих ног, она должна была гордиться тем, что спит с таким человеком, как я. Но она этого не делала. Когда я сказал ей об этом, она рассмеялась мне прямо в лицо. Она смеялась, запрокинув свою красивую, тщательно ухоженную голову, большие глаза блестели, щеки разрумянились, а яркий подвижный рот все смеялся и смеялся. Она сказала мне, что я только кажусь сильным и мужественным, а на самом деле я ничего из себя не представляю, я трус и всего боюсь. И моя внешняя сила лишь отражение моей внутренней слабости. Я был так ошарашен, что сначала не нашелся, что ей ответить. Я пытался что-то сказать, но не мог этого сделать, мне не хватало воздуха. И я лишь беззвучно открывал рот, словно рыба, выброшенная на берег. Это рассмешило ее еще больше. Я до сих пор вижу ее перекошенное от смеха лицо, ее рот и слышу те обидные и злые слова, которые вырывались из него на свободу. Эти слова ударяли меня, словно плетью. Я физически ощущал их удары и корчился от боли. Я пытался защищаться. Но удары все сыпались и сыпались на меня. И тогда я не выдержал. Я ударил ее, ударил это хохочущее, расползающееся лицо… Со всей силы, на которую только был способен. А сила эта была немалая. Ее голова дернулась, как у куклы на шарнирах. Из разбитой губы и носа потекла кровь. Она молча вытерла ее, не заплакала, не закричала, не стала жаловаться, как сделали бы большинство женщин на ее месте. Она смотрела на меня, и ее карие глаза выражали ненависть.

— Будь ты проклят, — сказала она. — Я тебя презираю. Ты даже не достоин того, чтобы тебя ненавидеть. Ты заслуживаешь только презрения. — И она плюнула мне в лицо.

Ее слюна попала мне в глаз, растекаясь по нижнему веку. Я был так ошеломлен, что не сразу смог среагировать. Я стоял неподвижно, потом вытер слюну, она же в это время вытирала кровь, стекающую по лицу алой струйкой. Крови было много, я едва не выбил ей зубы. И ей было очень больно. Ведь я ударил со всей силы, таким ударом во время поединка я вырубал здоровых мужиков, своих противников. Но эта хрупкая, тонкая женщина оказалась слишком сильной. И мне не удалось ни победить ее, ни сломить.

— Ты не только трус, но еще и подонок, — спокойно сказала она, смывая кровь под струей воды. — Теперь я до конца поняла, кто ты такой. Ты ничтожество, которое всю жизнь пытается доказать себе, что оно чего-то стоит, себе и другим. И многие верят, попадаются на обман. Я же не из таких. Я вижу твое гнилое трусливое нутро, как заячий хвост. Я не боюсь тебя. Это ты меня боишься. Ты проиграл. Прощай.

Она сбросила шелковый халат, не обращая на меня никакого внимания, словно я был не больше чем предметом мебели. Абсолютно голая, демонстрируя свое совершенное тело, она прошлась по комнате. Не торопясь, стала одеваться, натянула кружевные трусики, чулки на подвязках, короткое обтягивающее платье.

Я смотрел на нее и ненавидел ее так сильно, что сводило скулы, но в то же время безумно ее хотел. Хотел схватить ее за узкие плечи, сделать ей больно, бросить на пол и силой войти в нее. И пускай она станет сопротивляться, вырываться, изрыгать проклятия в мой адрес, царапать мое лицо своими острыми ярко-алыми ногтями и терзать мою плоть крепкими, как у хищника, белыми зубами. Волчица. Я хотел ее, так сильно, что мне казалось, моя плоть не выдержит такого напряжения и разорвется на тысячи мелких кусочков. Я подошел к ней совсем близко. Она подняла на меня глаза. Ее лицо, разбитое и поруганное, было тем не менее прекрасно. Она сразу поняла, что со мной происходит, и усмехнулась презрительно и зло, с видом победителя.

— Ты кобель, — сказала она, — как и большинство мужиков. Грязный мерзкий кобель, у которого весь ум в штанах. Ты хочешь женщину, которая тебя презирает, которая плюнула тебе в лицо, оскорбила тебя. И ты все равно ее хочешь. Но ты меня не получишь. Потому что Я не хочу этого. — И она, оттолкнув меня, спокойно прошла к двери, собираясь уйти.

Она не боялась меня, ни капли не боялась, об этом говорила ее прямая спина, уверенная твердая поступь, высоко поднятая голова. И я понял, что если сейчас я отпущу ее, позволю ей уйти и, следовательно, одержать над собой верх, победить, то никогда потом не прощу себе этого. Никогда. Я просто не смогу дальше жить с этим ощущением поражения. И не буду. Значит, есть только один выход, один-единственный выход. Я улыбнулся, я знал, ЧТО мне делать и как. Я принял решение, может быть, самое важное решение в своей жизни. Я настиг ее в два прыжка, как настигает дикий зверь. Развернул к себе, схватив за плечи. Она обернулась, в ее глазах сверкнули молнии.

— Отпусти меня! — приказала она.

Но я не подчинился ее приказу. Я смотрел в ее глаза пристально, не отрываясь. Вложив в этот взгляд всю силу ненависти и превосходства, на которые только был способен. И тогда что-то дрогнуло и изменилось в ее бесстрастном и холодном лице, нечто похожее на страх промелькнуло в ее расширенных зрачках. Но все равно она до последнего момента не верила в то, что я смогу это сделать, что у меня хватит воли и внутренней силы, чтобы решиться на такое. Она все еще считала меня трусом и слюнтяем. Но она ошибалась. Я не был таким. Я сжал ее тонкую шею двумя пальцами. Она хрипела, пыталась вырваться. Она боролась изо всех сил, она не хотела умирать. И не верила в то, что это случится, что все это всерьез, что я доведу до конца то, что начал. Но когда она поняла, что умирает, в омуте ее глаз я увидел страх, смешанный с удивлением. Это то, что мне было нужно! Я видел страх, ужас в ее зрачках. И этот миг был высшим наслаждением для меня, пиком удовольствия, с которым не сравнится ни один оргазм, и, перед тем, как ее красивые глаза навек погасли, я успел увидеть в них еще одно чувство, столь важное для меня, — уважение. Она уважала меня, восхищалась мной, несмотря на боль, несмотря на весь ужас надвигающейся смерти. Она поняла, что ошиблась во мне, считая меня слабым и трусливым. И когда ее тело безжизненно поникло и обвисло в моих руках, красивое лицо посинело и стало страшным и отталкивающим, огромный и разбухший язык высунулся изо рта, я бережно опустил ее на пол и нежно поцеловал в обезображенные губы. Они уже не смеялись. Они были неподвижны и холодны.

— Прощай, — сказал я, обращаясь к ней. — Ты проиграла. Я — победитель. Я всегда буду победителем. Я не стану проигрывать. Никому. Ни в чем. Никогда.

Это была моя клятва, которую я дал над ее мертвым телом. И я знал, что не смогу ее нарушить. Не имею права. Никогда…

— Иди ко мне, — сказал он, и я почувствовала его желание и нежность.

Я испытывала то же самое.

— Мой милый мальчик, такой ласковый, такой хороший. — Я нырнула в его объятия, как в теплую воду.

Его губы, такие нежные и мягкие, осторожно, но настойчиво ласкали мой рот. Мне нравилось заниматься с ним любовью. Он был моим первым мужчиной. И мне хотелось, чтобы он же оставался и последним. Смогу ли я прожить всю жизнь, не изменяя одному человеку? Возможно ли такое? Впрочем, что толку сейчас об этом думать? Нам хорошо, мы счастливы в настоящем, и это главное. Зачем думать о будущем? Мы не знаем, что случится с нами завтра, послезавтра, через месяц, год…

Надо жить сегодняшним днем и наслаждаться тем, что имеешь. Я чувствовала, как он входит в меня, как мое лоно становится влажным и податливым. Мне сказочно нравилось это ощущение. И с каждым разом это проникновение восхищало меня все больше и больше. Мы соединяемся, мы становимся одним целым, срастаемся корнями, как деревья, как растения. Пусть не навсегда, на краткие мгновения, но все же это происходит. И это прекрасно. Когда первый раз он пытался войти в меня, я вдруг испугалась, хотя и была готова к этому шагу и даже хотела его. Но в последний момент мной почему-то овладел страх. Я не знала, чего именно я боюсь, физической боли, крови, потери девственности, тех изменений, которые последуют за этим шагом? Я боялась становиться женщиной. Хотела, но боялась, и ненавидела себя за этот страх. В самый первый раз у нас так ничего и не получилось, и мне было до слез обидно. Я плакала, а он утешал меня, гладил по голове, словно маленькую девочку, и говорил, что ничего страшного, так часто бывает у девушек, когда они становятся женщинами. Что мы непременно попробуем еще раз, и все у нас получится, все будет хорошо, просто замечательно. И вообще это не главное, мы любим друг друга, и это самое важное, а все остальное мишура, приходящее и проходящее. И мне очень хотелось поверить ему, но я все равно боялась, и этот страх противным холодком не тающей льдинки рос в моем сердце…

А после той ночи он уехал. Сказал, что ему нужно навестить друга, у которого какие-то проблемы, но я-то понимала, что друг тут ни при чем. Дело было во мне, в нас, в той ночи. С одной стороны, я была даже рада, что он уехал, мне надо было побыть одной и привести свои мысли в порядок. Но с другой стороны, я боялась, что это конец, что он не вернется ко мне или вернется уже другим. Что я, ТАКАЯ, больше не нужна ему. И что, несмотря на все его слова утешения, он не может изгнать обиду из своего сердца и пережить поражение. Я даже сердилась на него и почти ненавидела, когда целых десять дней он не звонил мне, не писал и вообще никак не давал о себе знать. Я решила, что он бросил меня, нашел другую. Сидела у молчавшего телефона и молила, чтобы он позвонил. И в то же время боялась этого. И когда я уже почти смирилась с этой потерей, в одно раннее утро, едва разлепив глаза, разбуженная звоном будильника, чтобы идти в институт, где я не была уже несколько дней, раздался звонок в дверь.

— Мама вернулась, опять что-нибудь забыла, — лениво подумала я.

Вылезать из теплой постели не хотелось. «Сама откроет, своим ключом», — решила я, но настойчивые звонки не прекращались. Я, чертыхаясь, вылезла из постели и, сунув ноги в тапочки, позевывая, побрела к двери.

— Мам, ну что ты опять забыла? — недовольно спросила я, открывая дверь.

И замерла… на пороге стоял он, мой Пашка, мой мальчик, мой мужчина. Я застеснялась своей старой ситцевой ночнушки до пят, в тот раз я надевала изящный кружевной пеньюар, специально купленный для этого случая. Мы стояли и смотрели друг на друга. Не знаю сколько времени. Наконец он робко спросил:

— Можно войти?

Я поспешно кивнула, не в силах сказать ни слова, мое горло сжалось от волнения.

Он вошел. Торопливо снял обувь в прихожей. Я попросила его подождать пару минут, пока я переоденусь. Я стеснялась своей нелепой ночнушки, но он молча подошел ко мне, обнял. И тогда все и произошло, то, что должно было произойти в первый раз. И не помешала нашему сближению ни старомодная ночнушка, ни мои растрепанные волосы и ненакрашенное и даже неумытое лицо. И все у нас получилось. Мне было немного больно, но в целом все прошло отлично. Я стала женщиной. Его женщиной. И на сей раз искренне радовалась этому обстоятельству…

Мы одновременно выдохнули воздух и негромко рассмеялись.

— Тебе было хорошо? — спросил он слегка охрипшим голосом.

— Супер, — отозвалась я. — Знаешь, о чем я сейчас думала?

— Ты еще о чем-то думаешь в эти мгновения? — Казалось, он слегка обиделся.

— Глупый, ты же не знаешь, о чем я думала, вернее, о ком.

— Ну и о ком же? О Петре Первом?

— Почти. О тебе, о нас с тобой, я вспоминала о том, как все произошло у нас в первый раз, в самый первый.

Он вдруг странно напрягся и отодвинулся от меня.

— Ты что?

— Ничего. Все в порядке. — Он сполз с меня и повернулся на другой бок.

— Я что-нибудь не так сказала? — расстроилась я.

— Все нормально.

— Тогда в чем дело?

— Ни в чем. Просто я хочу спать. Уже поздно. — Он отвернулся к стене.

— Хорошенькое дело, — рассердилась я. — Совсем как настоящий муж, сделал дело — и теперь жена не нужна, можно отвернуться к стене и храпеть вовсю.

— Я не храплю, ты же знаешь.

— Ну, сопишь, какая разница. Дело не в этом.

— А в чем же?

— А в том, что я не понимаю, какая муха тебя укусила, чего ты вдруг на меня обиделся?

— Да не обиделся я, Машка. — Он наконец соизволил повернуться ко мне. — Просто мне неприятно вспоминать тот первый раз, когда мы… когда у нас ничего не получилось, понимаешь? Я тогда потерпел поражение как мужчина.

— Подожди, подожди, да ты меня разыгрываешь, что ли? — Я даже приподнялась на локте, заглядывая ему в глаза. Впрочем, в комнате было темно, только слабый свет луны проникал сквозь неплотно задернутые шторы.

— Почему разыгрываю? Я тогда был так расстроен, что решил навсегда с тобой расстаться. Мне казалось, что ты станешь меня презирать.

— Да ты с ума сошел! — Я была так поражена, что теперь даже села на постели, поджав ноги. — За что презирать-то?

— Как за что? За то, что я не смог тебя…

Мне показалось, что я даже в темноте вижу, как он покраснел.

— Какой бред! — я рассмеялась. — Да это я боялась, что ты посчитаешь меня неопытной и маленькой и найдешь себе другую. Когда ты уехал так стремительно, я решила, что ты меня бросил и мы больше не увидимся. Кстати, я так до сих пор и не знаю — к какому другу ты тогда уезжал? Он на миг замялся:

— К Славке. К кому же еще? Он же мой лучший друг.

— Ты обо всем ему рассказал?

— Что ты! — он даже испугался. — Как можно рассказывать о таком даже лучшему другу? Я просто сказал, что поссорился со своей девушкой. Он деликатный парень, не лез ко мне в душу, не расспрашивал. Поэтому я и поехал к нему. Но он помог мне понять, что надо вернуться к той, кого любишь, несмотря ни на что. Иначе потом я буду страшно жалеть об этом.

— Он уговаривал тебя вернуться ко мне?

— Не то чтобы уговаривал, но натолкнул меня на эту мысль, так что я сам это понял, он отличный парень.

— Согласна с тобой, он очень милый парень. И я рада, что так все вышло. Мне страшно представить, что мы могли бы сейчас быть врозь. Ты — с другой. Я — с другим. Ужас, правда?

— Ужас, — согласился он.

— А по поводу того, что я якобы смеялась над тобой или винила в чем-то, и думать забудь. Все это полный бред!

— Ты серьезно? — Он тоже сел рядом со мной и обнял за плечи. — Ты в самом деле тогда не думала обо мне плохо? Не обвиняла во всем меня?

— Господи, ну конечно нет, да с чего тебе это вообще в голову взбрело? Не пойму. У многих в первый раз ничего не получается. Что ж теперь, стреляться из-за этого? Или сразу расставаться?

— Я не все, — вдруг очень серьезно произнес он и убрал руку с моего плеча. — У меня должно было получиться с первого раза.

— Господи! — До меня наконец-то дошло. — Да ты как ребенок, честное слово! Вот уж не могла бы и подумать, что это так важно для тебя. Столько времени прошло с тех пор. Я и думать забыла. Ведь с тех пор все у нас прекрасно.

— Ты в самом деле так считаешь? — в его голосе прозвучала неподдельная радость. — Тебе хорошо со мной?

— А разве ты сам не видишь? Конечно, хорошо, даже очень. Слушай, — меня вдруг озарило, — а ты серьезно спрашиваешь каждый раз, хорошо ли мне было?

— Конечно, а как же иначе? Мне важно это знать.

Он даже удивился, как может быть иначе.

— Странно, а я думала, что это ты просто так спрашиваешь, вроде ритуала, ну просто чтобы сказать что-то ласковое. А ты, оказывается, всерьез.

— Знаешь. — Он положил голову мне на плечо. — Я очень тебя люблю. И все это время я боялся вспоминать про тот злосчастный первый раз. Словно дурной сон. Теперь мне стало легче, когда все выяснилось.

— Конечно. — Я погладила его волосы. — Я и представить себе не могла, что для тебя это так важно. Подумать только, как мы еще мало знаем друг друга! А казалось, что мы хорошо изучили наши души и мысли.

— Да, — эхом откликнулся он, — мы еще так мало знаем друг друга.

— Ну и ничего страшного. Это даже хорошо. Между любящими людьми должна оставаться тайна. А когда все уже известно и ясно, то становится скучно. Как в прочитанной книге. Так важно, чтобы мы как можно дольше оставались друг для друга непрочитанной книгой.

— Здорово сказано! — оживился он. — Звучит как тост. Так выпьем же за то, чтобы мы как можно дольше оставались непрочитанной книгой. Какая прелесть! — Он развеселился и даже начал подпрыгивать на кровати.

У меня сразу стало легче на душе, мой мальчик снова стал прежним, каким я его любила — веселым, милым, легким в общении и не озабоченным проблемами. Меня, признаться, начал угнетать серьезный и пессимистический тон нашей беседы. Честное слово, я была поражена, узнав, что эта давняя неудача до сих причиняет ему боль. Да, мужчины существа гораздо более ранимые, чем мы, женщины. До этого я как-то недоверчиво относилась к этому утверждению, а теперь поняла, что, в общем-то, оно верно. И впервые я подумала о том, что мой муж, в сущности, совсем еще мальчишка, даже в чем-то ребенок, хотя и старше меня на год. Но я-то женщина, а мы, как известно, взрослеем быстрее и мудреем тоже. Вот так, я, мудрая и взрослая дама, буду оберегать свое маленькое чувствительное чадо. И никому не дам его в обиду. Эта мысль так мне понравилась, что я даже тихо захихикала от удовольствия.

— Ты чего? — тревожно спросило «чадо», уютно расположившееся на моей груди.

— Ничего, — ответила я успокаивающе, — просто я люблю тебя и мне хорошо с тобой.

— Мне тоже, — отозвался он и мягкими губами обхватил мои соски.

Дальше мы забыли обо всем, погрузившись в мир сладострастия и неги. Волшебный сказочный мир…

Моя бабушка, моя старая бабушка, которая умерла, когда мне было всего семь лет, рассказывала мне о том, что после физической смерти люди попадают на луну, и свет, который льется с небес на землю по ночам, это свет их душ. Я очень смутно помню бабушку и все, что с ней связано. Почему же эта красивая, но незатейливая сказка так ясно сохранилась в моей памяти? Может быть, оттого, что в ней есть доля истины или даже сама истина? Ерунда, этого не может быть. Я уже слишком большой мальчик, чтобы верить в сказки и чудеса. Но тогда почему мне всегда не спится в лунные ночи, такие, как сегодня? И почему мне так легко общаться с тобой, мой дорогой друг, так давно покинувший меня? Нас разделяют сотни миллиардов космических лет и расстояний. Там, где ты сейчас находишься, все иное, иные ценности, иные миры. Черт возьми, почему мне так тревожно и вместе с тем мучительно сладко смотреть на торжественное и гордое сияние луны? Отчего так странно сжимается сердце? И хочется оторваться от земли и парить над спящим городом… Стоп! Что за сентиментальный бред? Я не юный мальчишка, едва начинающий жить. Я слишком много повидал в этой жизни, чтобы позволить себе «летать». Даже по ночам. Это глупо, чертовски глупо, и смешно. Если бы кто-то увидел меня сейчас стоящим на балконе и смотрящим на луну, то… Впрочем, что здесь такого? Я просто вышел подышать свежим воздухом. Мне не спится. Такое бывает. И ничего особенного в этом нет. Ровным счетом ничего. Ну а мысли мои никто не сможет прочитать. Никогда. Кроме тебя, мой друг. Перед тобой мне не стыдно, ты сможешь меня понять, даже то, чего я сам не в силах понять. Знаешь, ведь я теперь стал свекром, какое дурацкое слово! Мой сын женился, и сегодня я увидел его невесту, то есть жену. Какая она? Да знаешь, самая обыкновенная, ничего особенного, ровным счетом ничего. Милая, совсем юная девочка, каких сотни, тысячи, миллионы. Похоже, поначалу она меня жутко стеснялась, хотя и изо всех сил старалась это скрыть. Наверное, я показался ей слишком старым, взрослым и солидным. Смешная… Впрочем, это событие не слишком взволновало меня, вернее, совсем не взволновало. Мой сын стал взрослым. Ну и что? Все когда-нибудь взрослеют и женятся. Рожают детей. Не могу представить себя в роли деда. Странно… черт, прости меня, тебе, должно быть, тяжело слышать все это. Ты мечтал иметь детей, еще когда сам был безусым, зеленым пацаном. Ты так серьезно рассуждал о том, что хочешь иметь двух дочек и сына, и придумывал им имена, что я смеялся над тобой. Мне тогда твои мечты казались смешными и нелепыми. Сам я думал тогда о карьере и о девушках, но никак не в качестве потенциальных жен. Это пришло позже. А уж о детях и вовсе не мог подумать. И твои слова казались мне полной ерундой. Ты не сердишься на меня за это? Впрочем, что я спрашиваю. Конечно, не сердишься. Ты уже давно все мне простил. Даже то, что я убил тебя. А я до сих пор не могу простить себя, хотя прошло уже столько лет… Несколько десятков земных лет и сотни, тысячи, миллионы световых лет, отраженных светом луны. Ее холодным, но дивным сиянием, рвущим сердце на мелкие части, на мелкие голубые льдинки…

Я осторожно спустила ноги с кровати, чтобы не разбудить мужа, накинула халат, висящий на спинке стула. И, сунув ноги в тапочки, отворила балконную дверь…

Мне и в самом деле сразу стало легче. Едва я переступила порог, меня встретил пряный запах цветов, которые росли в длинных ящиках на балконе. И небо, какое высокое, прекрасное и недоступное, расцвеченное мириадами звезд! Я запрокинула голову, упиваясь их светом. Мне стало совсем легко, и недавние страхи казались смешными. И вдруг… я увидела его. Человека, который стоял на соседнем балконе. Мне показалось, что он собирается прыгнуть вниз с высоты шестого этажа. А внизу — асфальт. Господи, недаром меня терзал непонятный страх. Вот оно! Несчастный самоубийца, не в силах справиться со своей тоской, предпочитает уйти из жизни, только бы не терпеть эту боль, эту муку. Еще секунда — и он…

— Остановитесь, что вы делаете, не надо! — закричала я, вцепившись в перила балкона, словно этим могла удержать несчастного.

Человек, видимо послушавшись моего крика, разогнулся, выпрямившись во весь рост, и слегка раздраженно спросил:

— Какого черта вы орете? Вы что, с ума сошли?

Теперь я узнала и этот голос, и фигуру. Это был мой свекор. Балкон его спальни находился рядом с нашим балконом. Я молчала, страшно сконфуженная своей ошибкой. И почему я решила, что он собирается прыгнуть вниз?! Не иначе, как у меня с головой что-то случилось.

— Так в чем дело, почему вы кричите глубокой ночью? — поинтересовался свекор. — Вы, кажется, просили меня чего-то там не делать, Я вот только не понял, что именно. Может, вы мне объясните?

— Я подумала, что вы хотите прыгнуть вниз, — пробормотала я, умирая от стыда.

Это надо же, так опростоволоситься второй раз за этот день! Что обо мне подумает мой новый родственник?

— Я что, так похож на самоубийцу? — он вдруг рассмеялся весело и легко.

Я растерялась, не зная, что ответить.

Но он пришел мне на помощь, сказав:

— Наверное, свет луны навеял на вас подобные мысли. Я же просто вышел на балкон подышать воздухом.

— Я тоже. — И вдруг я почувствовала себя намного свободнее.

Я не видела его глаз, лишь силуэт, освещенный луной. И так было легче разговаривать.

— Я не знаю, что на меня нашло. Вы правы, это все луна… Я думала о том, что в полнолуние многие люди кончают жизнь самоубийством, я читала об этом, и мне почудилось, что… Я даже не узнала вас.

— Смею вас заверить, что, если бы мне вдруг пришла в голову такая мысль, я бы не стал прыгать с балкона.

— А что бы вы сделали? — с любопытством поинтересовалась я.

— Я бы отправился в лес, лучше хвойный, и не ночью, а ясным днем, и там, под пение птиц и аромат леса, застрелился бы из своего наградного пистолета.

Я не могла понять, шутит он или говорит серьезно.

А он спросил:

— Почему вы не спите?

— Не знаю, — я пожала плечами. — Меня разбудила луна.

— Как, и вас тоже? — Он как-то странно усмехнулся.

— Да, я вдруг почувствовала странный, ничем не обоснованный страх.

— Почему?

— Не знаю. Но чувство было таким сильным и ярким, что мне захотелось оказаться отсюда как можно дальше. Со мной никогда такого не было.

Словно мне угрожает неизвестная опасность. Мне стало тревожно.

Я сама не понимала, почему говорю эти слова малознакомому человеку, которого к тому же побаивалась и к которому не испытывала особой симпатии.

— Вам, наверное, это трудно понять, и может показаться смешным. Вы сильный человек, не знающий страха. А я порой боюсь, сама не знаю чего. Это нелепо, я понимаю, но…

— Я знаю, — мягко перебил он, — нет ничего страшнее неизвестности. Но самый сильный страх заключается не во внешних проявлениях. Он находится… Знаете где? — его голос звучал странно взволнованно и доверительно.

Я боялась дышать, завороженная его интонацией.

— Нет, не знаю.

— В нас самих, Машенька, в нашей душе, в наших мыслях. И от этого страха труднее всего избавиться, он пожирает нас изнутри, и с ним чертовски трудно бороться. Не дай вам Бог когда-нибудь испытать его. Не бойтесь внешних проявлений страха, они проходят. Как и все в этом мире. — Он помолчал и вдруг безо всякого перехода добавил уже другим, обычным, спокойным и чуть насмешливым тоном: — Спокойной ночи. Уже давно пора спать. — И он так бесшумно покинул балкон, что я и опомниться не успела.

Я подумала, а уж не приснилось ли мне все это — его присутствие и наш странный ночной разговор? И снова тоскливо сжалось сердце в предчувствии надвигающейся беды. Но это ощущение тут же исчезло, словно его и не было. Я посмотрела на небо. Свет луны становился все более тусклым, и уже угадывались слабые сполохи приближающейся зари…

Глава 5

— Вчера всю ночь не мог заснуть, ворочался с боку на бок, как медведь в берлоге. Старею, наверное. — Полный грузный мужчина, с заметно выступающим животом и обрюзгшим лицом, похожий на пожилого бульдога, широко зевнул, не стесняясь сидящего напротив собеседника, и, потянувшись, похрустел суставами.

— Вовсе не обязательно, — возразил ему мужчина, сидевший напротив, — я тоже почти не спал этой ночью.

— Ну да, по тебе ни за что не скажешь, выглядишь как огурчик. — «Бульдог» с легкой завистью взглянул на него. — Это у меня морда опухает, как у бобра. А что, тебе тоже не спалось, бессонница?

— Полнолуние, — он неопределенно пожал плечами.

— А, слышал я эти бредни про то, что полная луна дурно влияет на людей, и вроде бы можно даже сойти с ума. Бред все это, бабушкины сказочки. Неужели ты в это веришь? Ты же такой у нас образованный и рассудительный, — он насмешливо усмехнулся и снова зевнул во весь рот.

— Это не сказка, а научные данные о влиянии на психику человека различных атмосферных явлений. Впрочем, я не специалист в этой области.

Он ловко сменил тему.

— Анатолий, я хотел поговорить с тобой о…

— Слушай, я на тебя обиделся, между прочим, выражаю свое «фе», — бесцеремонно прервал его собеседник.

— За что? — Он слегка приподнял правую бровь, впрочем, ничуть не испугавшись недовольства мэра в свой адрес и вполне спокойно пережив то, что его довольно грубо прервали.

Он уже давно привык к грубоватому и не очень-то уважительному обращению этого человека. Таков он был со всеми, начиная от своих родных и близких, — исключая младшую горячо любимую дочь, но это особый случай. С людьми, стоящими ниже его по должности, а также с коллегами и друзьями и даже с вышестоящими чиновниками, он резал правду-матку в глаза и обращался к ним на «ты». Это могло бы вполне сойти за хамство и излишнюю самонадеянность. Но внешняя грубоватость искупалась внутренней добротой и порядочностью этого простоватого и недалекого на первый взгляд человека. Последнее было также в корне неверно, ибо мэр был человеком очень неглупым и наблюдательным, о чем свидетельствовали его маленькие цепкие глазки, зорко смотрящие на мир из-под густых клокастых бровей. К тому же он отлично разбирался в людях и каким-то внутренним чутьем быстро распознавал подонков, мошенников и любителей лизать задницы вышестоящему начальству в надежде пролезть наверх, за «куском сладкого пирога». Кстати, подхалимажа он терпеть не мог и сурово пресекал любые попытки осыпать его персону дифирамбами и комплиментами. Критику же, справедливую и прямую, он приветствовал, но терпеть не мог сплетен и пересудов за своей спиной и был беспощаден к подобным проявлениям. С Александром Владимировичем Южным они были знакомы уже довольно давно, и их связывали, несмотря на разницу в возрасте и характеров, не только тесные деловые, но и дружеские отношения. Южный пользовался доверием и уважением со стороны мэра, так как он имел возможность не раз убедиться в его высоких профессиональных качествах, прислушивался к его советам, которые почти всегда приносили реальную пользу.

Особенно памятна была история, случившаяся два года назад, когда неугодного многим и не терпящего чьего-то давления мэра очень активно пытались, что называется, убрать и назначить на его место нового, удобного и подходящего для определенного круга претендента. Против Анатолия Ивановича Загоруйко велась настоящая, тщательно спланированная акция, направленная на его моральное уничтожение. Проще говоря, травля. В ход шли самые грязные игры, начиная от средств массовой информации, публикующих явную ложь, порочащую мэра, но тем не менее находящую у многих обывателей поддержку и вскармливающую червя сомнения в сердцах людей, и заканчивая выворачиванием грязного белья, обвинениями в профессиональной непригодности, нечестности и множестве самых разных грехов. Дело дошло до суда, и хотя доказать так ничего и не удалось, но все же имидж мэра, равно как и его репутация, был изрядно подорван. Закончилось тем, что он тогда с инфарктом загремел в больницу. И Южный был одним из очень немногих людей, кто в сложный критический момент не предал своего друга, хотя при этом он сам рисковал нажить на свою голову немало неприятностей. И именно благодаря его решительным и взвешенным действиям и поступкам мэр спас свое кресло и свою пошатнувшуюся было репутацию. Даже приближенные к мэру в то нелегкое время старались если не открыто выступать против своего начальника и коллеги, то, по крайней мере, не лезть на «амбразуру», как впоследствии метко выражался сам «виновник» всей этой кутерьмы. К счастью для самого мэра, все эти не самые веселые события уже были в прошлом, но он не забыл того, что сделал для него Южный. И пускай он не говорил об этом прямо в глаза, так как вообще не любил «сюсюканья» и «взаимного облизывания», как он выражался, но Южный знал: мэр все помнит и благодарен ему. И, случись что-нибудь подобное в его жизни и карьере, он всегда сможет рассчитывать на помощь и поддержку своего друга. Они вообще не говорили друг другу много слов, не выказывали явно своей привязанности. Но мужчины больше ценят поступки, чем слова. Оба были настоящими мужчинами в полном смысле этого слова, это, наверное, и было основным, что поддерживало их дружбу, несмотря на совершенно различные темпераменты и довольно ощутимую разницу в возрасте. Южному едва исполнилось сорок пять, мэр же давно перешагнул 60-летний рубеж.

Пару слов о личной жизни Загоруйко. Женат он был трижды. Первый раз женился рано, сразу после школьной скамьи. У него родился сын. Но с женой они прожили недолго. Второй брак оказался более удачным, у них росли два мальчика. Со второй женой они прожили в мире и дружбе много лет, когда неожиданно еще не старая женщина тяжело заболела. У нее обнаружили редкую неизлечимую болезнь крови, и она сгорела буквально за несколько месяцев. После смерти супруги Анатолий Иванович долго горевал, начал безудержно пить, чтобы как-то забыться и пережить горе, но потом все же сумел взять себя в руки, в «кулак», как он любил выражаться. А после этого тяжелого испытания судьба преподнесла ему подарок в лице женщины, милой и кроткой, с которой он вновь обрел способность радоваться жизни и любить, в то время как сам уже и представить не мог, что такое возможно. Супруга была намного моложе его. И многие за его спиной поговаривали о том, что их брак недолговечен и молодка скоро наставит рожки своему пожилому мужу. Но прогнозы недоброжелателей не оправдались. Супруги жили в любви и согласии, у них родилась дочка, чему немолодой отец был безмерно рад — имея трех сыновей, он давно мечтал о дочери. К тому же поздних детей всегда особенно любят и балуют. Девочку назвали Эльвирой. Поначалу отец был против редкого иностранного имени, он предпочитал простые русские имена, но уступил жене. Впоследствии он искренне стал считать имя дочери самым красивым из всех существующих женских имен. Дочь он обожал и ни в чем ей не отказывал. Все шло прекрасно, но однажды он застал супругу в объятиях своего подчиненного, молодого и неглупого человека, которому он доверял и на которого возлагал большие надежды. Не раздумывая ни минуты, он выгнал обоих: парня с работы, а неверную жену — из семьи. Он так и не смог простить измены, несмотря на слезы и мольбы согрешившей супруги. Бывшая половина вернулась в родной город, а дочка осталась с отцом. Все попытки матери увезти дочь с собой не увенчались успехом. Мэр мог простить все, кроме предательства, поэтому он был непреклонен и даже в чем-то жесток по отношению к тем, кто предавал его. Эта женщина никогда больше не появлялась в его жизни и в жизни ЕГО дочери…

С тех пор всю свою любовь и заботу он перенес на Эльвиру. Сыновья уже успели жениться и подарить отцу внуков — кстати, у них также рождались одни мальчики. Эля оставалась единственной девочкой в семье мэра. Старший из сыновей вместе с семьей жил в Москве, двое остальных — за границей. И хотя они навещали отца, но, по сути, мэр был глубоко одиноким человеком, несмотря на такую публичную профессию. И вполне понятно, что испытав столько горя, он больше всего на свете боялся за свою дочь.

Ей было шестнадцать лет, и она закончила десятый класс. Училась средне, без особой охоты, хотя и была способной и неглупой девочкой, но отец все ей прощал — и нежелание учиться, и ее капризы и различные выходки. Он, который в минуты гнева мог орать так, что дрожали стекла, ни разу даже не повысил на нее голос…

— Так за что же ты на меня обиделся, можно узнать? — поинтересовался прокурор, глядя на своего собеседника.

Он не знал за собой никаких провинностей, которые могли обидеть мэра.

— Ну как же, зажал свадьбу сына, понимаешь. Я узнаю, можно сказать, через третьих лиц о том, что его единственный сын привел в дом молодуху. А ты молчишь, словно партизан на допросе.

— Во-первых, он не привел в дом, а просто приехал погостить на каникулы, живут же они в Москве, снимают квартиру. А во-вторых, сын сам «зажал», как ты выражаешься, от нас с женой не только свадьбу, но и сам факт женитьбы.

— Это как же так?

— Да очень просто. Они расписались в Москве, ничего нам не сказав, и сообщили уже когда факт, так сказать, состоялся. Я сам узнал об этом от жены по телефону, когда звонил ей из Стокгольма, где в то время был в командировке.

— Ну и как, не упал в обморок, когда услышал такое известие? — пошутил мэр. — Впрочем, ты не упадешь. С твоей-то выдержкой. Полагаю, ты даже не слишком удивился.

— Разве что самую малость, — согласился Южный. — А что здесь особенного? Он совершеннолетний, вправе сам принимать решения.

— Подумаешь, взрослые какие пошли, самостоятельные, едрит их за ногу, — проворчал мэр и потянулся за новой порцией пива. — Попробовала бы моя такую штуку учудить за моей спиной, я бы ей зад-то надрал как следует. Ишь как распустились, все сами решают, даже посоветоваться с родителями не считают нужным!

Южный слегка усмехнулся краешком губ. Он-то прекрасно знал, что не то что «зад надрать» — резкого слова любящий папа не смог бы сказать своей шустрой дочке. Это только слова, игра на публику в строгого отца. Но кому, как не лучшему другу мэра, знать об истинном отношении пожилого отца к своей обожаемой дочурке.

— Невестка-то как? Ничего? — подмигнул он. — Все при ней или кикимора болотная?

— Да нет, нормальная девочка, — он пожал плечами.

— Что значит нормальная? Тебе нравится?

— А при чем тут я? — удивился он. — Не мне с ней жить. Главное, чтобы сыну нравилась.

— Не добьешься от тебя ничего путного, — разочарованно крякнул мэр, отхлебнув пива. — Что же, значит, совсем никакой свадьбы не справляли? — спросил он, все еще не в силах поверить в подобное «безобразие».

— Нет, говорят, посидели с друзьями в кафе, и все.

Мэр еще немного поворчал по поводу нынешней молодежи. И закончил свою речь торжественным обещанием:

— Когда моя дочь будет выходить замуж, я устрою ей самую шикарную свадьбу, какой еще не видел наш город, и плевать, что обо мне скажут и напишут. Она будет самой красивой невестой, ей так пойдет белое длинное платье и фата. А венчаться они будут в церкви. — Его суровое лицо смягчилось и почти умилительное и трогательное выражение появилось на нем. Но, видимо, поймав себя на этом, он вдруг резко замолчал, смутившись, что так открыто выражает свои сокровенные чувства, и поспешил перевести разговор на другую тему: — Что там с этими убийствами? Как продвигается дело?

— Именно об этом я и хотел поговорить. — Его собеседник слегка оживился и даже отпил глоток из своей кружки, первый за все время разговора…

Здесь необходимо совершить небольшой экскурс в недалекое прошлое, чтобы стало ясно, о каких убийствах шла речь. В течение десяти месяцев в городе произошли три убийства, поражающие своей жестокостью. Во всех трех случаях жертвами были женщины. Двоих из них задушили, третьей нанесли десять ударов ножом. Первым было найдено тело 29-летней проститутки Алины Вайзман. Вообще-то она не являлась представительницей древнейшей профессии в прямом смысле. То есть заниматься любовью за деньги не являлось ее профессией или необходимостью, ибо Алина была весьма обеспеченной женщиной. Она спала только с теми мужчинами, которые, по ее мнению, были ее достойны и к которым она сама испытывала симпатию. Все остальные, невзирая на социальное и материальное положение, не имели ни малейшего шанса обладать этой удивительной женщиной, если она решала для себя, что данный кандидат ее не достоин. Алина была очень своеобразной особой, умной и острой на язык, независимой и необыкновенно притягательной для мужчин. Десять лет назад она вышла замуж за очень богатого гражданина Израиля и в течение семи лет жила в Иерусалиме. После смерти мужа она отчего-то не захотела оставаться на священной земле и вернулась в родной город. Вернулась богатой и независимой. Но второй раз замуж так и не вышла. Работать также нигде не собиралась. Жила одна, в красивом большом доме, купленном за немалые деньги. Женщины осуждали ее и сплетничали за ее спиной. Мужчины считали стервой и ведьмой, но не могли противостоять ее чарам. Сколько семей распались или были на грани распада из-за Алины, не сосчитать. У нее не было подруг, но она в них и не нуждалась. Жила как хотела и не обращала внимания на сплетни и ненависть в свой адрес. Ей нравилось вызывать зависть у женщин и страсть у мужчин. Поговаривали, что многие влиятельные люди в городе были ее любовниками. Алина также «баловалась», как она выражалась, сочинительством и издала за свой счет несколько любовно-эротических романов. Так что эта тридцатилетняя красотка была весьма скандальной и известной личностью в городе, отношение к которой было далеко не однозначным. Врагов, как среди женщин, так и среди отвергнутых ею мужчин, у Алины хватало. Поэтому, когда однажды утром женщина, которая три раза в неделю приходила в роскошный дом красавицы для уборки, нашла свою хозяйку мертвой, никто особенно не удивился. Некоторые не скрывали злорадства и говорили: «Допрыгалась, стрекоза, поделом тебе…»

Алина была найдена мертвой в своей спальне, она лежала посередине огромной кровати, застеленной розовым шелковым бельем. Она была в коротком кружевном пеньюаре, подчеркивающем совершенство ее холеного тела; стройные ноги, длинные руки, безупречная грудь были хороши и после смерти. Как и пышные каштаново-рыжие волосы, разметавшиеся по подушке. Лицо посинело, было искажено предсмертной мукой и страхом, с выпученными глазами и вывалившимся наружу языком. Трудно было поверить, глядя на нее, что еще недавно эта женщина была так красива, что на улице на нее оборачивались и провожали восхищенными взглядами. На ее хрупкой нежной шее явственно проступали синевато-багровые следы. Женщина была задушена. Ценности не пропали, и значит, убийца действовал не с целью наживы. Все вещи, драгоценности — а последних было немало, покойница обожала украшения, и среди них имелись весьма дорогие — остались нетронутыми. Отрабатывалась версия убийства из мести. И в связи с этим проверялось алиби многих дам, чьи мужья или любовники были неравнодушны к чарам красавицы. Убийство из ревности также казалось вполне возможным, учитывая независимый нрав жертвы и ее приверженность к свободному образу жизни. Но поставить точку в этом деле так и не удалось, таинственное убийство Алины Вайзман так и не было раскрыто. Впрочем, ее клиенты, или любовники, неважно, как их называть, не очень-то охотно шли на контакт с милицией, а многие предпочитали скрывать факт знакомства и близких отношений с этой женщиной. Оно и понятно, ведь ее любовниками были весьма влиятельные люди города. Кому же охота светиться в таком неприглядном деле?

Следующее убийство — совсем юной, 16-летней школьницы Натальи Коробовой — было на первый взгляд совсем иного рода. Тело девушки обнаружили в городском парке. Накануне вечером, по словам родителей, дочь отправилась на свидание со своим одноклассником. Родители хорошо знали этого порядочного и серьезного юношу и поэтому спокойно отпустили дочку на всю ночь. В парке должен был состояться какой-то ночной концерт и дискотека. Забеспокоились родители только к утру, когда дочка так и не вернулась домой. А когда выяснилось, что и концерт, и дискотека не состоялись из-за сильного дождя, то их беспокойство переросло в сильную тревогу. Кавалера их дочери дома не оказалось, и взволнованные родители парня тоже сообщили, что волнуются, так как сын обещал вернуться утром, чтобы проводить отца, улетающего в долгосрочную командировку, но до сих пор не вернулся и даже не позвонил. Обеспокоенные родители отправились на поиски своих детей. Родители Натальи нашли свою дочь уже мертвой… Как и Алина, девушка была задушена. Но в данном случае убийство выглядело иначе. Молодая девушка была изнасилована и ограблена. Золотая тоненькая цепочка, колечко с бирюзой, подаренное родителями на 16-летие, и изящные дамские часики — все исчезло. На теле жертвы были обнаружены ссадины, синяки и кровоподтеки, говорившие о том, что несчастная отчаянно сопротивлялась. Платье было изорвано, а колготки и трусики отсутствовали. Видимо, убийца унес их с собой в качестве сувенира. Нашлись свидетели, которые видели, как молодые бурно ссорились и кричали друг на друга. А девушка даже ударила парня по лицу. По словам очевидцев, он был пьян и настаивал на близости со своей подругой, уговаривал ее пойти с ним на какую-то квартиру друга, где, по его словам, они наконец-то смогут заняться любовью. Девушка отказывалась, объясняя, что еще не готова к этому шагу. Тогда парень разозлился и обозвал ее ненормальной целкой и чокнутой девственницей. И еще всякими нехорошими словами. Эта сцена привлекла всеобщее внимание и собрала немало любопытных. Испуганные влюбленные разбежались. А насчет того, что с ними произошло потом, мнения разделились. Кто-то утверждал, что видел их помирившимися и обнимающимися, кто-то якобы встретил парня в обнимку с другой девушкой. Впрочем, молодежь, гуляющая в ту ночь в парке, успела хорошо подзаправиться спиртным, и относиться к их показаниям надо было с осторожностью. Из-за сильного дождя отдыхающим пришлось разойтись. Молодой человек все не появлялся. И естественно, это вызвало подозрения. А когда его все-таки нашли, спящим на лавочке в сквере, совершенно пьяного, в испачканной одежде, с пятнами крови, исцарапанным лицом, то подозрения о его причастности к убийству и изнасилованию девушки стали еще более убедительными. Добиться от него вразумительного ответа ни на один вопрос не удалось. Он ничего не соображал и не помнил, где был ночью и что делал. В результате парня пришлось препроводить в камеру предварительного заключения для дальнейшего выяснения обстоятельств дела. Когда он протрезвел и смог адекватно воспринимать реальность, то так и не смог вспомнить, что делал и где был после того, как поссорился со своей подругой. Также он не смог объяснить, откуда взялась кровь на его одежде и синяки на лице. В милиции уже были почти уверены, что задержали убийцу и насильника, задушившего свою подругу. Но версия не подтвердилась. Во-первых, анализ пятен крови с его одежды показал, что эта кровь принадлежит самому юноше. А ее происхождение, равно как царапин и синяков на его лице, объяснялось дракой, которую разгоряченный парами алкоголя юноша учинил на улице с двумя такими же нетрезвыми гражданами. В результате парень отделался несколькими неделями заключения за драку и дебош в нетрезвом виде. Таким образом, он был оправдан. А это означало, что в городе объявился жестокий маньяк, насилующий и убивающий девушек. Это, разумеется, не могло не напугать людей, потрясенных этим чудовищным убийством, и явилось тревожным сигналом для работников милиции. В парке даже выставили охрану, в надежде поймать подонка, который, вполне возможно, как это нередко бывает, снова попытается напасть на свою жертву в том же районе. Но, несмотря на мрачные прогнозы и ожидания, маньяк не появлялся, и новых убийств подобного рода не происходило. И вот совсем недавно пропала 40-летняя женщина, мать троих детей, вдова с хорошей репутацией. Она работала в больнице медсестрой. В той самой больнице, где работала Людмила Александровна, жена прокурора. Жертву вскоре нашли, точнее, то, что от нее осталось. Ее буквально изрезали ножом, нанеся множество ударов во все части тела, а также выкололи глаза. Обнаружили ее на одиноком пустыре, неподалеку от той самой, недавно отреставрированной церкви, на холме. Чтобы не вызывать панику среди людей, об этой жуткой находке пока умалчивали, стараясь, чтобы информация не просочилась в газеты и на местное телевидение. Но, увы, шила в мешке не утаишь. И тень зловещего маньяка, кровожадного и беспощадного, уже нависла над городом — пугая людей и одновременно вызывая у них жгучий интерес и любопытство, которые всегда неизбежны, когда речь касается насильственной смерти. А главным доказательством того факта, что все три убийства совершены одним и тем же лицом, являлось одно обстоятельство — у всех жертв убийца отрезал прядь волос. Роскошные каштаново-рыжие волосы Алины Вайзман, русые с проседью — у медсестры и белокурые — у найденной в парке девушки. Нельзя не упомянуть о существовании одного «но». У Вайзман и медсестры волосы были аккуратно отрезаны ножницами, а у девушки клок волос был вырван. Именно этот факт и смущал прокурора.

— Нет сомнений, что эти убийства связаны между собой, но меня смущают некоторые обстоятельства.

— Какие? — Мэр отхлебнул пива и внимательно посмотрел на него из-под густых бровей.

— Мне кажется, что это дело рук не одного сумасшедшего. Убийство Вайзман и медсестры, я в этом почти уверен, совершил один и тот же преступник, несмотря на разные способы убийства. Но девушку, похоже, убил другой человек.

— Но почему, черт возьми?!

— Да потому, что слишком уж много различий в этих преступлениях. Почему в двух случаях волосы были аккуратно отрезаны, а у Коробовой вырваны, словно в припадке гнева? И почему…

— Да потому, что убийца был в гневе, сам же сказал, — прервал его мэр. — Возможно, девушка сильно сопротивлялась, чем и разозлила его, а может, — улыбнувшись, продолжал мэр, — тот же маньяк забыл дома ножницы.

— Очень смешно, — Александр скептически усмехнулся уголком рта. — Но даже если принять твою версию, то все равно многое не сходится. Почему только одна из жертв была изнасилована, а остальные две нет?

— Может, она больше остальных понравилась ему и он не смог удержаться, — заметил мэр, но, поймав укоризненный взгляд собеседника, поспешил оправдаться: — А что? Я не шучу, на самом деле такое могло быть. Хотя хрен тут поймешь его поступки, он же маньяк, у него нет логики, он сдвинутый.

— Есть у него логика, другое дело, что нормальному человеку трудно ее понять, это извращенная, дикая, рожденная в больном сознании, но все же логика. И кроме того…

— Ну ладно, хватит мне читать лекцию о маньяках, — снова прервал его мэр, — а то ты как сядешь на свой любимый конек, то до утра не остановишься. Какие еще факты тебе не нравятся в этих убийствах?

— Почему Вайзман не была ограблена, несмотря на то, что было чем поживиться в ее доме? Убийца не взял ни денег, ни драгоценностей, но тем не менее прихватил с собой простое серебряное колечко с руки девушки и дешевые наручные часики? — прокурор вопросительно взглянул на мэра.

Тот лишь пожал плечами. Ответа на этот вопрос он не знал, а хохмить больше не было охоты. Может быть, потому, что он кое-что вспомнил. Кое-что, что очень ему не хотелось вспоминать, но против его воли в памяти всплывало…

— Я спрашиваю, какие у тебя соображения на этот счет? Ты что, заснул? — окликнул его Южный.

Мэр встрепенулся, попытался улыбнуться, но улыбка не получилась. Руки, державшие кружку с пивом, дрожали.

«Надо прекращать так много пить», — с тоской подумал он и с той же тоской перевел взгляд на недопитые банки.

— Не знаю я, Саша, я же не юрист, и мои соображения мало что могут подсказать следствию. Но ты мужик башковитый, я тебе верю, трепаться зря не будешь, если что-то говоришь, значит, уверен.

— Да ни в чем я пока не уверен, — возразил прокурор. — Это лишь мои соображения. Слишком много неясного здесь… Я беседовал со следователем, который ведет эти дела, умный мужик, опытный, множество дел раскрыл, и он тоже в растерянности. И все-таки мне кажется, что тут орудует не один маньяк, нет, не один, — повторил он, отпив глоток пива из своей кружки.

— Ну дожили. — Мэр широко развел руками и поморщился. — Одновременно два сумасшедших маньяка на один город, не многовато ли, как тебе кажется?

Александр в ответ лишь развел руками. Мэр тяжело вздохнул и после короткой борьбы с собой, которая явно отразилась на его лице, открыл еще одну банку пива. Южный покосился на него, нахмурился, но ничего не сказал. Какое-то время они молчали, занятые каждый своими мыслями…

— А вообще меня сильно тревожит то, что ни одно из этих убийств так и не раскрыто, — первым произнес прокурор после долгого молчания. — И эта последняя жуткая смерть совершенно безобидной женщины… Моя жена до сих пор не может прийти в себя. Она неплохо знала ее. Эта женщина работала в больнице много лет. У нее остались трое детей. Раскрыть эти преступления, поймать убийцу стало для меня профессиональным долгом и делом чести.

— Я понимаю. — Мэр посмотрел на стоящую перед ним банку, протянул было руку, чтобы открыть ее, но передумал. — Все это черт знает что такое! Серийный убийца в городе, бред какой-то! До сих пор наш город считался довольно благополучным и спокойным в плане криминальной обстановки, да и в остальном тоже. И вот на тебе, маньяк какой-то гребаный объявился! И откуда только эта мразь берется? Представляешь, какая паника может подняться в городе? И так уже всякие слухи ходят. И это накануне выборов. Что это за мэр, скажут люди, который не может обеспечить своим гражданам безопасность и спокойствие?! К тебе это, кстати, тоже относится. Мы отвечаем за спокойствие в городе. И с нас и спросят в первую очередь. Нет, некстати этот гребаный маньяк объявился, очень некстати. — Он поморщился и махнул рукой.

— Интересно, а если бы он появился после выборов, значит, это было бы кстати? — Прокурор пристально посмотрел на человека, сидящего напротив него.

Тот был уже порядком пьян, сидел, опустив голову на грудь, и казалось, ему сейчас было нужно только одно — завалиться спать и чтобы никто его не трогал и не беспокоил. Он не отвечал, и в какой-то момент Александру даже показалось, что тот заснул. Он легонько тронул его за плечо. Мэр встрепенулся и поднял на него мутные осоловевшие глаза.

— Ты прости меня, — вдруг произнес он с несвойственными для него просительно-виноватыми интонациями.

— За что? — удивился прокурор.

— Да за то, что несу здесь всякую х… Просто я пьян в зюзю, и на душе кошки скребут. А за кресло свое я не держусь. Хочешь — верь, хочешь — нет. Надоело цепляться зубами и бороться, кому-то что-то постоянно доказывать. Так вся жизнь в этой дурацкой борьбе и проходит. И ты думаешь, что совершаешь нечто важное, значительное. А как придет время подыхать, оглянешься назад, и подумаешь с недоумением — на какой хрен мне все это надо было? И чего я все рыпался, дергался, что-то стремился доказать себе и другим? Когда все равно ни черта не изменишь в этом дурном мире. А исход все равно один для всех, для богатых и для бедных, для удачливых и не очень, для алкашей, — он пьяно усмехнулся, бросив взгляд на пивную эстакаду, — и для трезвенников. Подохнешь, и черви да кроты тебя жрать будут. И сгниешь. И никто из живых о тебе и не вспомнит, если только грязью обольют. Но тебе это все уже, правда, будет глубоко по…

— И давно такие мысли тебя посещают?

— Да вот последнее время. Как спать лягу, тушу свою уложу на постели — и начинает всякий бред в голову лезть. Я уж его гоню, гоню в шею, а он все никак не уходит, сволочь. Раньше такого не было. Старею, деградирую. Спиваюсь вот… — Он невесело усмехнулся и потянулся за очередной банкой.

Но Александр перехватил его руку и вежливо, но решительно произнес:

— Пожалуй, на сегодня хватит. Иначе и похуже мысли полезут в голову.

Сам же налил себе еще пива и отпил небольшой глоток.

Мэр усмехнулся:

— Что может быть хуже? Дальше, как говорится, грести некуда. Все. Приплыли.

Они помолчали.

— Слушай, а может, мне и в самом деле не выставлять свою кандидатуру на выборах, а? — вдруг спросил он. — Уйти, как говорится, красиво, пока в шею не поперли. Кому нужен старый больной алкоголик со сдвинутой крышей и слабыми нервами?

— Это у тебя-то нервы слабые? — усмехнулся Южный.

— А ты как думаешь? Я уже не бесстрашный герой с железными нервами. Да если честно, никогда им и не был. Только казался. А быть и казаться — две большие разницы. Очень большие. Сам себя убедил в этом, а себя убедить это самое трудное, если сумел это сделать, то заставить людей в тебя поверить уже намного легче. Но знаешь, последнее время мне что-то тяжело жить стало. И чем дальше, тем тяжелее. Тоска неясная часто накатывает. Ни с того ни с сего. Как я уже говорил, все по ночам она, проклятая, настигает. Не знаешь, отчего это тоска темноту любит и как ночь придет, так и норовит под бок к тебе забраться в теплую постель и укусить побольнее? Впрочем, чего я спрашиваю, и так ясно. Днем дела, люди, суета, которая хоть иногда и надоедает до чертиков, но все-таки спасает от дум этих тяжких, не дает проклятой тоске грызть твое сердце. Боится она, гадина, дневного света. Но стоит солнцу скрыться, она тут как тут. Подкрадется, так гаденько захихикает и скажет: «Ну, здравствуй, старый мудень, я пришла. Соскучился?» И так страшно порой становится, хоть волком вой. Все чаще жена моя покойная приходит во сне, мать с отцом, друзья умершие. К себе зовут. Скучно им без меня. И я, с одной стороны, по ним соскучился, да и покоя хочется. Устал я от суеты земной. Но с другой стороны, страх берет. За жизнь эту паршивую держусь. Знаешь, как я перетрусил, когда чуть копыта не откинул, когда с инфарктом валялся? Вся жизнь моя прошла перед глазами в это время, все мои грешные темные дела, те, кому я зло причинил, невольно или вольно, всякое было. И так пожить мне, старому дураку, захотелось. Ну хоть немного! Дочку замуж выдать. Внуков понянчить… Что, поверишь ли, впервые в жизни Бога молил, чуть ли не со слезами. И не той молитвой, что положена и писана в Библии, а своими словами, даже не словами, а нутром своим, душой наизнанку вывернутой. Эх, друг. Тебе меня, старика, понять нелегко, хотя ума тебе не занимать. Но тут не в уме дело. В другом. Страх этот с годами приходит, и тоска. Дай Бог, чтобы она к тебе подольше не приходила или вовсе миновала. А то, что я рявкаю, как бык, и страх на людей нагоняю, еще не значит, что я сам не боюсь. Боюсь, еще как боюсь, Сашенька! — Он неожиданно назвал своего приятеля уменьшительным именем и даже коснулся его руки, словно ища поддержки, но тут же резко отдернул ее, будто обжегся. — Чем больше другим грозным кажешься да рявкаешь и кулаком стучишь, тем паршивее у тебя на душе. И тем больше ты сам боишься.

— Но кого? Или, может быть, чего?

— Да всего: людей, судьбы, себя самого прежде всего. Этот страх, что внутри тебя, самый тяжелый, ой как трудно от него избавиться.

Его собеседник, внимательно слушающий, неожиданно напрягся. По его бесстрастному лицу пробежала какая-то тень, и рука, державшая кружку, слегка дрогнула. Впрочем, он быстро овладел собой и мэр не успел ничего заметить. Правда, он, казалось, вообще мало что замечал. И хотя обращался к своему другу, но словно говорил все эти слова для самого себя, мысли вслух… Александр пытался поймать рассеянный блуждающий взгляд мэра, полный тоски и страха.

«А он и в самом деле сильно сдал последнее время и постарел, — подумал прокурор. — Хотя, возможно, это лишь минутная слабость. У кого ее не бывает? Ведь невозможно все время быть сильным. Или возможно? Но вот надо ли?..»

Занятый своими мыслями, прокурор не сразу понял, о чем говорит его друг.

— Сам не пойму, зачем я ходил к ней. Самка она была и стерва порядочная. Страшно эгоистичная, любила одну себя и к людям беспощадно относилась, отбраковывала их по принципу: сильные выживают, слабые погибают. Естественный отбор, так сказать. Как она выражалась, «звериный закон». Она вообще любила хищников. Она говорила, что настоящий мужчина должен быть похож на льва, а женщина — на львицу. Обожала, когда ее называли львицей. Этакая царица, гордая, величавая, красивая киска, но если тронешь, то может разорвать на части. Да… — он помолчал, почмокал губами. — Не знаю, что меня так тянуло к ней. Каждый раз давал себе слово, что не буду больше к ней ходить, и каждый раз нарушал его. Осознавал, что эта женщина не для меня, не по зубам, что называется. Еще лет десять назад я бы попытался ее укротить, но сейчас уже зубы не те и силы. Плохой из меня дрессировщик, чтобы заниматься укрощением львов, точнее, львиц. Да… — Он снова замолчал, склонив голову на грудь.

Александр никак не мог понять, о ком он говорит и что за женщину имеет в виду, сравнивая с львицей. Его нынешняя подружка, с которой он встречался второй год, никак не подходила на эту роль. Мягкая, кроткая, застенчивая, скорее ее можно было сравнить с домашней кошечкой или зайчишкой, чем с коварной гордой хищницей. Кого же имеет в виду в стельку пьяный мэр? Что за женщина, к которой он так привязан, и почему говорит о ней в прошедшем времени? Выходит, они уже расстались или… Его вдруг озарила догадка, яркая и внезапная, как вспышка молнии.

— Значит, ты любил Алину? — спросил он прямо.

— Любил ли я Алину? Не знаю. — Загоруйко тяжело вздохнул и расстегнул мешающий ему дышать ворот рубашки. — Скорее это была страсть, а не любовь. Я и презирал ее, и обожал, и ненавидел, и безумно хотел одновременно. Эта женщина вызывала в моей душе такую бурю чувств, столь смешанных и противоречивых, что я едва не задыхался от их напора. Староват я для такого шквала эмоций и потрясений.

— Вы часто встречались?

— Да нет, не очень. Каждая встреча с ней отнимала у меня слишком много энергии и сил. Она как вампирша высасывала из людей энергию, как физическую, так и душевную, она питалась ей. И когда она умерла, знаешь, я ведь не очень-то и горевал. Я даже обрадовался тому, что от ее власти избавился и она больше меня мучить не станет. Вот ведь какой я гад. Сам себя казнил за эти мысли, но поделать с ними ничего не мог. А теперь вот мне ее не хватает. Иногда сильно не хватает. Кажется, что она жива и во сне ко мне приходит. Прощения просит. Хотя обман все это, я знаю. В жизни-то она бы не смогла…

— Что не смогла?

— Прощения попросить. Она гордая была, очень гордая. Львица, одно слово — львица. А моя жена, та, что мать Эльки, дрянь и потаскуха. Но за то ей все простить готов, что она мне Эльку родила. Без нее мне бы не справиться с тоской моей, лихоманкой. — Он обмяк в кресле и захрапел.

Александр знал по опыту, что пытаться расшевелить его в таком состоянии бесполезно. И хотя у него осталось еще множество вопросов, но, видимо, придется отложить их до завтра, когда мэр проспится и придет в себя. Вот только главный вопрос, — захочет ли он завтра разговаривать на эту тему? О львах, львицах и прочих хищниках. Судя по его словам, он довольно близко был знаком с покойной Алиной. Вот это новость! Просто суперновость! Но почему он раньше не сказал ему об этом? Боялся засветиться? Но ему-то он бы мог признаться. Неужели не доверял? Боялся? Хотел что-то скрыть? И только случайно, выпив лишнего, выболтал эту тайну, забыв, что находится не один. А он-то сам тоже хорош, даже не подозревал об этом. Впрочем, он же не ясновидящий и не может знать обо всем на свете. Да, но что касается своего лучшего друга, мог бы и знать. Недаром ему показалось, что, узнав о смерти Вайзман, Загоруйко как-то странно отреагировал. И пил беспробудно три дня подряд. Но тогда он никак не связал это пьянство с…

— Привет! Хорошо сидим? — Он слегка вздрогнул, впрочем, совершенно не заметно со стороны, услышав за спиной мягкие шаги и капризный знакомый голосок.

Обернувшись, он увидел перед собой Эльвиру, дочку мэра. Хорошенькая черноволосая кошечка или пантера? Тонкая и гибкая, в неприлично короткой юбчонке, позволяющей видеть ее смуглые стройные ноги во всей своей красе, ядовито-розовая кофточка, туго обтягивающая небольшую упругую грудь, яркий макияж, делающий еще детское милое личико взрослее и вульгарнее. Ярко накрашенный рот, большие черные глаза на оливково-смуглом лице, кокетливый и одновременно вызывающий взгляд из-под густо накрашенных ресниц. Какое-то время они молча смотрели друг на друга.

— Привет! Сидим неплохо. А вообще-то не очень прилично входить без стука, когда дверь закрыта, — спокойно ответил он.

— Подумаешь, — она презрительно фыркнула и скривила в усмешке кроваво-красный рот. — Я у себя дома. Делаю что хочу.

— Но это не твоя комната. Это кабинет отца.

— Ну и что с того? Я всегда вхожу к нему без стука, когда хочу. Он никогда не ругается. Наоборот, всегда радуется, когда меня видит. На других орет, на меня никогда. И вообще, что такого я могла здесь увидеть? Не занимались ли вы с моим папочкой гомосексуальными ласками?

— Что ты несешь?!

— А что? — Она широко раскрыла свои миндалевидные глаза. — Сейчас это модно. Все пробуют. Конечно, мой папочка несколько староват для таких игр, да и я не замечала за ним подобных пристрастий, но кто знает…

В этом момент спящий мэр весьма выразительно промычал что-то нечленораздельное, затем недовольно заворочался в кресле.

— Да, похоже, я ошиблась, ему не понравилось мое предположение, — с деланным огорчением вздохнула девушка.

— Мне, кстати, тоже.

— Простите меня, беру свои слова обратно, я очень дурная и порочная девица.

— Это я уже давно понял, — поддержал ее Александр.

— Каюсь, обещаю исправиться. Стать мягкой, пушистой и чистой, как свежевыстиранная простыня. — Она сложила руки домиком и, склонив набок голову, лукаво посмотрела на него.

Он не смог удержаться от усмешки, глядя на нее. Ах, лукавая бестия! Избалованная и нахальная девчонка, но чертовски привлекательная, этого нельзя не признать.

— Вы меня простили? — Она присела на подлокотник его кресла, и он почувствовал пряный запах ее духов и волос. — Или вынесете свой приговор, господин прокурор?

— Пожалуй, вынесу, — он принял игру. — Сейчас подумаю немного — и решу, как же мне вас наказать, милая леди.

— Только, пожалуйста, не слишком сурово. Я же обещала исправиться. Будьте снисходительны к бедной глупой девочке, о мудрейший и справедливейший! — Она прижала руки к груди и скорчила уморительную гримасу.

— Постараюсь. Но боюсь, что не получится. Слишком вы хитры, моя милая леди, хотя и притворяетесь невинной. Я назначаю вам наказание розгами, десять ударов, на первый раз. Я снисходителен, поверьте, обычно наказание бывает более суровым.

— Ах, господин прокурор, и вам не жалко нежное и хрупкое девичье тело, схожее с лепестком розы? Такое красивое и стройное! — Она придвинулась к нему совсем близко, так, что острые холмики ее грудей коснулись его, а ее юное лицо с нежным румянцем оказалось совсем рядом.

Но он попытался продолжить игру, делая вид, что ничего не происходит. Слегка отклонился в сторону.

— Жалко, но что поделаешь. — Он развел руками. — Вы заслужили наказание, мисс.

Она вдруг проворно вскочила, и он не успел опомниться, как она быстрым движением расстегнула молнию на юбке и, скинув ее на пол, осталась в крошечных кружевных трусиках, едва прикрывающих ее прелести. Он даже подскочил от неожиданности:

— Что ты делаешь?

— Как что? — Она изобразила невинное удивление. — Исполняю вашу волю, господин прокурор. Готовлюсь к наказанию розгами, назначенному вами.

И она собиралась уже снять с себя трусики, но он успел быстро вскочить и перехватить ее руку:

— Прекрати немедленно!

— Я что-то не так сделала? Господин прокурор недоволен? — Она невинно захлопала ресницами.

— Прекрати паясничать! — Он отпустил ее руку, нагнулся и, подняв с пола упавшую юбку, подал ей.

Она не взяла ее, молча смотрела на него, и ее лицо выражало обиду и досаду.

— Ты не хочешь меня? — вдруг спросила она.

— Ты сошла с ума?

— Почему? Если женщине нравится мужчина, значит, она сумасшедшая?

— Ты не женщина.

— Да? А кто же я, по-твоему? — ее атласные брови недоуменно и сердито сдвинулись на переносице. — Мужик, что ли?

— Ты девчонка, капризная, избалованная, взбалмошная девчонка. Которой очень хочется казаться взрослой и опытной соблазнительницей. Вот и все. Но в душе ты еще ребенок. Одевай свою юбку!

Он отвернулся и сел в кресло спиной к ней, но слышал сзади ее обиженное сопение. Мэр заворочался в своем кресле. Вот будет пассаж, если он сейчас проснется и увидит свою милую дочку в одних трусиках. Что он подумает, интересно? Как отреагирует? Может, он был несколько резок с ней, но это для ее же пользы. Девчонка слишком отбилась от рук и воображает о себе бог весть что. Он уже давно заметил, что она кокетничает и заигрывает с ним, но не подозревал, что это зайдет так далеко. Самонадеянная глупышка!

— Я что, совсем тебе не нравлюсь? Я некрасивая? — наконец подала она голос.

— Не в этом дело, — отозвался он.

— А в чем, в чем дело? В твоей жене? В разнице в возрасте? В моем папочке? — она обошла кресло и встала перед ним.

Она так и не сочла нужным надеть юбку. Стояла, отставив стройную ножку в сторону, и смотрела на него в упор, с вызовом.

— И в этом тоже, — спокойно ответил он, глядя в ее блестящие глаза.

— Почему ты не смотришь на мои ноги, почему ты смотришь мне в лицо? Боишься возбудиться, боишься не выдержать? — ее голос звенел от напряжения и сдерживаемой ярости.

— Я уже давно ничего и никого не боюсь, девочка, — он снисходительно усмехнулся.

Это замечание окончательно вывело ее из себя.

— Не смей называть меня девочкой, слышишь?! — Она сжала смуглые кулачки. — Господи, да ты слепой, что ли?! Перед тобой стоит молодая, красивая, наполовину раздетая девушка, готовая раздеться окончательно, а ты строишь из себя благородного отца семейства и непроницаемого стоика. Мужчина ты, в конце концов, или нет? — Последнее слово она почти прокричала срывающимся от злости голосом.

— Я мужчина, именно поэтому я и не набрасываюсь на тебя. Я мужчина, а не самец. Понимаешь?

— Нет, не понимаю, — она яростно замотала головой так, что ее густые волосы, собранные на затылке в импровизированный пучок и заколотые модной заколкой в виде бабочки, растрепались и рассыпались по хрупким плечам. — Я ни черта не понимаю! Я сама предлагаю тебе свое тело, а ты ведешь себя как последний дурак. Ты мне нравишься, я хочу тебя, я схожу с ума, когда вижу тебя, а ты делаешь вид, что ни черта не понимаешь и продолжаешь относиться ко мне, как к маленькой глупой девочке. Но я не девочка, слышишь? Я уже взрослая, я женщина, и я не хочу, чтобы ко мне относились как к милой глупышке. Как это делает отец и все остальные! — она сердито покосилась на мирно храпящего в кресле отца.

— Ты не могла бы говорить потише? — попросил Александр. — Отца разбудишь. И давай вообще выйдем отсюда и поговорим в другом месте.

Он уже поднялся с кресла, но тут Эля отрывисто и, как ему показалось, победно захохотала.

— А, вот ты чего боишься! Я поняла — боишься, что мой папочка проснется. Ты его боишься.

— Я уже сказал, что никого не боюсь, просто не хочу, чтобы он увидел тебя в таком виде и это нелепое представление. — Он поморщился от нового взрыва ее смеха. Ему уже начала надоедать эта дурацкая сцена. Он направился к двери, чтобы уйти, но девушка преградила ему путь.

— А хочешь, я сейчас закричу изо всех сил? — вдруг спросила она неожиданно вкрадчивым и тихим голосом, прижимаясь к нему. — Я умею так орать, что уши заложит. И хоть ты и напоил моего бедного папашу — а когда он пьян, то дрыхнет, как боров, и его пушками не разбудишь, — но от моего крика он проснется, обещаю!

— И что будет? — Он с любопытством смотрел в ее пылающее лицо и сверкающие глаза.

— А то! Я скажу, что ты хотел меня изнасиловать. Набросился, сдернул юбку, повалил, угрожал мне. Как ты думаешь, кому отец поверит? Тебе, хоть ты его и лучший друг и он тебя уважает и ценит? Или мне, своей любимой дочурке, в которой он души не чает? Знаешь, что он с тобой после этого сделает? Как ты будешь оправдываться, юлить! О, с каким наслаждением я буду смотреть на твое унижение! И в газетах появятся статьи под названием «Прокурор подозревается в попытке изнасилования несовершеннолетней дочери своего друга мэра». Как тебе это понравится, а? Даже если ничего не удастся доказать и дело не дойдет до суда, твоя карьера будет изрядно подпорчена. Ну что ты молчишь? Не веришь, что я это сделаю? — она выкрикнула это ему прямо в лицо, тяжело дыша. Щеки ее пылали, губы и глаза стали влажными.

— Почему же, верю. — Он спокойно смотрел на нее. — Только не пойму, зачем тебе это нужно? Чего ты хочешь добиться? Чтобы твой отец свалился со вторым инфарктом? Меня тебе не жаль, это понятно, но его-то за что? Как он все это переживет?

— А ты, как ты все это переживешь? О себе ты не думаешь? И я отвечу тебе, почему, — я ненавижу тебя, слышишь, ненавижу! Это твое ледяное спокойствие, твою выдержку твою силу. Эти твои равнодушные, слегка презрительные взгляды, которые ты на меня бросаешь. Мне так хочется заставить тебя хоть ненадолго выйти из этого твоего ледяного панциря, заставить испытать унижение, страх, растерянность, гнев и другие чувства, которые испытывают все нормальные люди!

— А почему ты решила, что я не испытываю эти самые чувства? — негромко спросил он. — Я же обычный человек.

— Ты?! — она посмотрела на него с изумлением. — Ты не человек, ты робот, ты айсберг, ты глыба льда, которую не в силах растопить даже самые жаркие лучи солнца. Ты не способен любить, не способен страдать, испытывать боль, страх.

— Считай как хочешь, только прошу тебя, одень, наконец, юбку и давай выйдем отсюда, — попросил он. — Тебе надо успокоиться и выпить воды. У тебя истерика.

Он испугался, что после последнего слова она еще больше распсихуется, и уже пожалел, что произнес его, но, к его удивлению, она смирилась, покорно натянула юбку и, опустив голову, вся как-то сразу сникла, словно из нее выпустили воздух, и вышла из комнаты.

«Слава Богу. На сегодня концерт окончен, — с облегчением подумал он. — Но нервы у девчонки ни к черту. Надо будет поговорить об этом с отцом, разумеется умолчав о сегодняшнем инциденте, да и о нем самом тоже. Нельзя же так лакать спиртное, недолго и до второго инфаркта докатиться. Конечно, он упрямый и взбалмошный, как и его доченька, два сапога пара, но обычно он все же прислушивается к моим советам. К сожалению, не всегда…»

Глава 6

Я еще вчера заметила, что моя свекровь, впрочем, мне больше нравится называть ее по имени — Людмила, чем-то расстроена. Она мало разговаривала, за ужином почти ничего не ела и рано ушла спать, сославшись на усталость. Хотя обычно мы все втроем, я, Пашка и Людмила, подолгу сидели на кухне, пили чай с вкуснейшими вареньями, начиная от абрикосового и заканчивая вареньем из дыни, которое я попробовала первый раз в жизни и сразу полюбила. Разговаривали обо всем. Я чувствовала себя совершенно свободно в ее обществе, хотя обычно испытывала некоторую неловкость, общаясь с людьми старше себя. Но Людмила была такой милой и простой, что хотелось говорить с ней совершенно обо всем на свете, не опасаясь, что она неверно истолкует мои слова. Где-то к часу ночи она спохватывалась, что времени уже много, а завтра рано вставать, но потом мы снова продолжали болтать. Иногда даже Пашка не выдерживал и уходил спать, а мы, как две закадычные подружки, все не могли наговориться. Поначалу я не понимала, зачем жене такого влиятельного в городе человека работать, когда она вполне могла бы позволить себе вести светскую жизнь и наслаждаться ничегонеделанием. Но оказалось, что для нее именно это ничегонеделание самое страшное. Она обожала свою профессию и, еще учась в школе, твердо решила, что станет врачом — хирургом.

Меня потряс рассказ Людмилы о первой в ее медицинской практике самостоятельной операции, которая едва не поставила крест на ее карьере. В больницу, где она работала, привезли совсем молоденькую девушку после автомобильной аварии. Она сделала все возможное, но травмы оказались слишком серьезными, и девушка умерла прямо на операционном столе. Людмила испытала сильное потрясение, считая себя виноватой в ее смерти, хотя умом и понимала, что сделала все, но сердце тем не менее ныло. А потом мать умершей девушки, потрясенная смертью единственной дочери, которая через месяц должна была стать невестой, обвинила ее в смерти дочери, мотивировав это тем, что она еще слишком молода и не обладает достаточным опытом. Людмила понимала, что несчастная женщина говорит так потому, что находится в шоке от горя. Коллеги также понимали, что ее вины здесь нет, и дружно утешали молодого врача, но сама она никак не могла успокоиться. Девушка стала являться ей в снах, словно осуждала за то, что та не смогла ее спасти. После этого случая Людмила решила уйти из больницы. Это было очень обидно, столько лет училась — и все напрасно. Но она понимала, что врач, а тем более хирург, не должен поддаваться эмоциям, иначе сделает хуже не только себе, но и больному. Ее уговорили не уходить совсем, а просто взять отпуск. Так она и сделала. Уехала в деревню к родственникам, чтобы на лоне природы забыться и прийти в себя. И так получилось, что соседская девочка, развлекаясь, прыгала с крыши сарая в стог сена и напоролась на остро заточенные грабли, оставленные кем-то. Она получила серьезные травмы. Кровь, крики родителей и ее собственные, всеобщая паника. Ближайшая больница находилась в городе, до которого было долго ехать. К тому же машины, чтобы довезти девочку до больницы, не оказалось. И тогда Людмиле пришлось применить свои профессиональные навыки. Она оказала девочке первую помощь, и, когда все же нашли машину, девочку благополучно довезли до больницы, где Людмиле самой пришлось сделать операцию. У местного врача был выходной, и он использовал его на полную катушку, налакался так, что его не могли даже добудиться.

— Если и она умрет, тогда я точно уйду из медицины, значит, сама судьба против меня, и не надо мне быть врачом, — загадала она, напряженно вглядываясь в бледное личико девочки. — А если она, дай Бог, выживет, то я вернусь в больницу.

Девочка выжила и полностью выздоровела, а Люда вернулась, не дожидаясь окончания своего отпуска, на прежнее место работы. И с тех пор она вот уже многие годы работает хирургом.

Я спросила ее:

— А в вашей практике за все годы работы наверняка были летальные исходы. Как вы их переживали? По-прежнему винили себя или привыкли?

— Привыкнуть к смерти невозможно, Машенька, — ответила она. — И на самом деле, это страшно, когда человек становится равнодушным к смерти. Смерть — это всегда боль, горе и слезы. И я испытывала каждый раз горечь и какую-то обиду, когда те, кого я оперировала, потом умирали. Особенно обидно было, когда операция проходила удачно, появлялась надежда на выздоровление, а человек умирал через несколько дней или даже недель. Не выдерживало сердце или появлялись какие-то осложнения. Но я научилась не испытывать вину за каждую смерть и не переживать ее так сильно. Я подчинила чувства голосу разума, не утратив при этом способности сострадать.

— А врач должен уметь сострадать? — спросила я.

— Обязательно — если он не испытывает сочувствия к больному, то он уже не врач, а мясник.

Меня поразили ее слова, и я потом долго не могла заснуть ночью, ворочалась с боку на бок и размышляла о нашем разговоре. Из всех наших ночных разговоров я сделала вывод, что Людмила не только милая и добрая женщина, но сильная и мужественная. Не знаю, обладаю я хотя бы половиной ее силы и мужества? Хотелось бы. Я также испытывала сожаление, что с моей мамой нам нечасто приходилось вот так откровенно беседовать. Мама растила меня одна, много работала, конечно, ей было тяжело и не всегда хватало на меня времени и сил. Мне же не хватало отца, сильной мужской руки, мужского внимания, пусть даже в чем-то сурового и жесткого. Который может наказать, если я что-то сделала не так, но зато может и защитить, если кто-то обидел, или прийти на помощь, выслушать, понять, дать совет. Я завидовала подружкам, у которых есть папы. И в отца одной из них даже была немного по-детски влюблена. Сама девчонка мне не очень нравилась, она была капризной, заносчивой и не очень умной. Но я дружила с ней, чтобы иметь возможность приходить к ней домой и видеть ее отца. Высокого красивого мужчину, с окладистой бородой и мудрыми добрыми глазами, напоминающего богатыря из сказки. Может быть, эти воспоминания и способствовали тому, что я вообразила своего свекра похожим на того отца. Но, к сожалению, ошиблась. Тот был таким добрым и мудрым, я чувствовала, что ему доставляет удовольствие общаться с нами, соплюшками, и обращаться с нами как с равными, не делая скидок на возраст и не испытывая при этом скуки, как большинство взрослых. Он внимательно слушал мои детские вопросы и рассуждения, и как надежно и уютно я чувствовала себя в его сильных и добрых руках, когда он кружил нас со Светкой по комнате, подхватив под мышки и подбрасывая под самый потолок. Мы визжали от восторга, а у меня то сладко замирало сердце, то билось со страшной силой… В какой-то книжке я потом вычитала, что, как правило, девочки, которые растут без отца, став взрослыми, тянутся к мужчинам намного старше их и выходят замуж за тех, с которыми у них значительная разница в возрасте. Таким образом они компенсируют отсутствие отца в детском возрасте. И подсознательно ищут в муже не равного партнера, а защитника, старшего товарища, ассоциирующегося в их представлении с отцом. Может, это и верно, но на меня это правило явно не распространяется. Мне всегда нравились ровесники, а с мужчинами намного старше я испытывала неловкость и робость. Да и вообще, не понимаю, что общего может быть у людей разных поколений и опыта и, следовательно, разных принципов и взглядов на жизнь. Нет, общаться с таким человеком, если он умен, может быть полезно и интересно. Он сможет поделиться опытом, знаниями, чему-то научить, подсказать, но вот влюбиться и связать свою судьбу с таким человеком… Нет, я бы не смогла. Я представила себе Александра Владимировича, его даже про себя я называла по имени и отчеству, в роли моего супруга, и мне стало смешно. Вот уж в кого бы я никогда не смогла влюбиться. Интересно, говорит он когда-нибудь нежные слова своей жене: милая, дорогая, я тебя люблю. Невозможно представить подобные эпитеты из его уст. А когда они с женой занимаются любовью, неужели его лицо остается таким же бесстрастным и равнодушным, а в глазах не тает лед? Любопытно узнать, каким образом он делал предложение своей невесте и как все это происходило. Я как раз собиралась вчера за вечерним чаем спросить об этом у Людмилы, но она рано ушла спать, даже не закончив ужин. Сославшись на усталость и тяжелый день на работе, но я чувствовала, что дело не в усталости. Что-то ее сильно огорчило. Я видела это по ее осунувшемуся лицу, печальному голосу и потухшим глазам, в которых исчез лукавый огонек. Спрашивать, что случилось, я не решилась. Мелькнула мысль, что, возможно, они поссорились с мужем. Он как раз не пришел ночевать в эту ночь. И хотя подобное случалось иногда, когда он был сильно загружен работой, как объяснил мне Пашка, но я все равно мысленно обвинила его в плохом настроении жены, считая, что он был тому причиной. Что делать, я не испытывала симпатии к этому человеку, непонятному мне и такому чужому. Правда, после того странного разговора на балконе в полнолуние я ощутила к нему какое-то теплое чувство. И на следующее утро попыталась напомнить ему о нашей ночной беседе и прояснить для себя его слова, до конца мной не понятые. Но он так резко и даже жестко пресек мои попытки к сближению, а голубой лед его глаз обжег меня таким холодом, что я растерялась, потом обиделась и больше не возобновляла разговор. Не хочет — не надо, решила я, сухарь проклятый. Не очень-то он мне нужен. Не собираюсь ему навязываться. И вообще мы через месяц уедем, и дай Бог, не скоро еще увидимся. Правда, потом он держался со мной более мягко и даже шутил, видимо желая сгладить неприятное впечатление. И я перестала на него дуться и считать таким уж сухарем и мерзким типом. Но все-таки такой близости и симпатии, как с его женой, у нас не было, и думаю, уже никогда не будет. Что ж, не всегда все складывается так, как ты того хочешь…

Утром я проснулась довольно рано. Пашка еще спал. Мне отчего-то спать не хотелось. День обещал быть солнечным и теплым. Мы собирались с Пашкой на весь день поехать на речку. Я попыталась растолкать муженька, чтобы поскорее перекусить и поехать купаться, но мне это не удалось. Он только возмущенно мычал, натягивал одеяло и дважды лягнул меня ногой. Мне пришлось оставить эти попытки. Что-что, а поспать мой супруг любил, особенно по утрам, и поднять его, если он этого не хочет, было делом почти безнадежным. Поэтому я отправилась на кухню, чтобы в одиночестве выпить кофе и перекусить. Когда, умывшись и надев халат, я вошла на кухню, то с удивлением увидела Людмилу. Она сидела за столом, возле окна, и пила кофе. Вернее, просто сидела неподвижно, уставившись в одну точку, а перед ней стояла чашка с остывшим кофе, о котором она, похоже, совсем забыла.

Она не сразу меня заметила. Только когда я подошла совсем близко и деликатно покашляла, она подняла голову и слабо улыбнулась.

— Машенька, доброе утро. Что-то рано ты сегодня встала.

— Доброе утро, Людмила Александровна. Не спится. Солнце так ярко светит!

Она посмотрела в окно и с удивлением, словно только сейчас это заметила, произнесла:

— И в самом деле. День должен быть замечательным. Какое небо голубое и ясное, — и, обращаясь ко мне, предложила: — Садись, Машенька, выпей со мной чаю или кофе. Что ты будешь?

— Спасибо, я, пожалуй, кофе выпью. — Я достала чашку, которую уже считала своей, на ней был нарисован симпатичный львенок, кстати, мой знак по гороскопу. Сыпанула в чашку полторы ложки кофе, две песку и залила кипятком. Так повелось, что, когда мы садились к столу, я обслуживала не только себя, но и всех остальных. Подавала чашки, тарелки, наливала чай и т. д. Сначала я стеснялась, но потом привыкла. Людмила специально предоставляла мне возможность похозяйничать на кухне, чтобы я чувствовала себя свободно, как дома.

— Давайте я и вам налью, а то ваш кофе, похоже, совсем остыл, — предложила я.

Она отпила глоток и поморщилась:

— Фу, какая гадость. Терпеть не могу холодный кофе. И как это я не заметила? Задумалась, наверное.

Вскоре мы вместе пили кофе и разговаривали о каких-то незначительных вещах, о погоде, еде и прочем. Она была рассеянна, слушала меня вполуха, и, хотя старалась держаться как обычно, я чувствовала, что ее мысли витают где-то далеко и что она расстроена. Мне неловко было это делать, но я все же решилась задать вопрос:

— Людмила Александровна, простите, что лезу не в свое дело, но вы с мужем поссорились, да?

Она посмотрела на меня с искренним удивлением:

— С Сашей? Вовсе нет. С чего ты взяла?

— Мне показалось, что вы чем-то расстроены, и потом, Александра Владимировича нет дома, вот я и подумала, что вы поссорились. — Я покраснела, почувствовав себя неловко под ее взглядом.

Конечно, это не мое дело, куда я лезу? Даже если это правда, то она не подружка-ровесница, чтобы делиться со мной своими переживаниями. Возникла пауза, во время которой я чувствовала себя очень неуютно. Я уже подумала, что она обиделась на мою бестактность, и хотела извиниться, но тут Людмила сказала:

— Да, я в самом деле очень расстроена, вернее, это даже не то слово, я просто… не знаю, как сказать, мне очень тяжело. Но мой муж тут ни при чем.

Я увидела слезы в ее больших красивых глазах и заметила, что они покраснели и под глазами круги, видимо, она, бедняжка, плакала. Мое сердце сжалось от жалости.

— Что случилось, можно узнать? Может быть, я смогу чем-то помочь?

Она помолчала.

— Вряд ли это возможно. Моя хорошая знакомая, да что там знакомая, моя подруга, женщина, которая работала со мной вот уже почти восемь лет, умерла. У нее осталось трое детей. Ей сегодня должно было исполниться сорок лет.

Я не знала, что сказать, только и смогла произнести:

— Как жалко! Она была больна или это несчастный случай?

Людмила посмотрела на меня как-то странно и, чуть помедлив, ответила:

— Ни то и ни другое. Ее убили.

— О господи! — вырвалось у меня. — Убили, кто?

— Если бы знать! — Она нахмурилась и крепко обхватила чашку. — Какой-то выродок, чудовище. Ей нанесли десять ударов ножом, выкололи глаза. — Она закусила губу, изо всех сил пытаясь сдержать слезы ярости и боли.

Я не поверила своим ушам. Слишком дико это звучало. Конечно, я читала про подобные жуткие убийства в газетах, в наше сумасшедшее время такое случается, и, увы, не так уж редко. Но то было далеко, как мне казалось, с людьми, которых я не знала. И хотя в данном случае я тоже не была знакома с этой несчастной, так жестоко убитой женщиной, но ее знала Людмила, и поэтому ее слова повергли меня почти в шок. Мне хотелось расспросить подробнее, но я боялась это сделать, понимая, как тяжело ей говорить на эту тему. Наконец я все же решилась.

— Как это случилось и когда?

— Она пропала несколько дней назад. Не пришла ночевать домой после дежурства. Дети забеспокоились. Начались поиски. Но никаких следов. И вот позавчера утром ее нашли мертвой…

— Где ее нашли?

— Недалеко от церкви, той, что недавно отреставрирована. Она лежала в овраге. Он довольно глубокий и находится на отшибе. Ее могли бы еще долго не найти. И лишь случайно обнаружили. Я сама видела ее. И понимала, что уже ничем не смогу помочь. Как тогда. Первая операция, когда девушка умерла на операционном столе и я не могла ничего сделать… А сейчас моя подруга и коллега. До сих пор не знаю, как сказать детям. Старшая, правда, уже знает, она твоя ровесница, ей девятнадцать, а младшая девочка, она так привязана к маме, ей всего девять лет… Она все время плачет и спрашивает, где мама… — Она замолчала, закрыв лицо руками.

Я сидела молча, не зная, что сделать и сказать. Мне очень хотелось ее утешить, как-то ободрить, но что я могла? Да и разве слова здесь способны помочь? Я робко погладила ее вздрагивающие плечи и собралась произнести какие-то слова утешения, но Людмила уже справилась с минутной слабостью. Подняла голову, вытерла слезы и даже смогла выдавить из себя слабую улыбку.

— Извини меня, я не должна распускаться, надо держать себя в руках. Просто очень тяжело… До сих пор не могу поверить. Как вспомню, что мы совсем недавно с ней беседовали о… — ее голос снова задрожал, но она быстро овладела собой. — Ладно, мне пора собираться на работу. А то я и так опаздываю. Она поднялась со стула, пригладила растрепавшиеся волосы, плотнее запахнула халат.

— Людмила Александровна, — не выдержала я. — А кого-нибудь подозревают? Ведь если ее так жестоко убили, как вы говорите, то это может быть маньяк, серийный убийца, как их называют, и тогда… — Я вдруг подумала о том, что, насколько я знаю по фильмам и детективам, на одной жертве маньяк обычно не останавливается. Что, если, он начнет убивать и дальше? Как правило, такие типы весьма хитры и осторожны, и поймать их бывает нелегко. Вон сколько времени Чикатило ловили, пока он массу народу не загубил. Неужели в городе появился новый Чикатило?! От этой мысли мне стало не по себе.

— Пока еще рано о чем-то говорить. Насколько я знаю, проверяют всех, кто мог бы это сделать. — Она вдруг нахмурилась. — Зря я тебе все это рассказала, Машенька. Сама не знаю, что на меня нашло. Я не должна была говорить на эту тему.

— Вы не хотите, чтобы в городе началась паника? — догадалась я. — Не хотите, чтобы газеты писали о новом серийном маньяке?

— Именно так, — она присела на краешек стула, повертела в тонких пальцах чашку с недопитым кофе. — Александр Владимирович предупредил меня, чтобы я не распространялась об этом убийстве, пока, во всяком случае. Конечно, сейчас не те времена, и журналисты быстро все пронюхают, и никто не сможет запретить им писать всякие ужасы и нагнетать страх.

— Я понимаю и ничего никому не скажу, — заверила я. — Да и кому я могу рассказать? Я же в вашем городе, кроме вас, никого не знаю.

— Извини, что я тебя напугала и расстроила.

— Да что вы! Я-то в порядке. Вот вам тяжело… А Паша знает?

— В общих чертах. — Она поднялась с места. — Пойду одеваться. Паша еще спит? Не буду его будить. Когда проснется, поцелуй его от меня. Вы сегодня на речку собираетесь?

Она уже казалась совершенно спокойной и уравновешенной, как всегда, только голос ее звучал немного устало. Я с невольным уважением и даже восхищением посмотрела на свою свекровь. Какая сильная и мужественная женщина! Как она держится! Позволила себе всего лишь минутную слабость и уже готова идти на работу. Я бы так не смогла. Если бы с Лизой случилось такое, я даже похолодела от одной этой мысли, я бы, наверное, в обмороке валялась и рыдала беспрерывно. А она молчала все это время и только сегодня не выдержала, да и то потому, что я застала ее врасплох.

— Людмила Александровна, — промолвила я. — А может, вам лучше сегодня побыть дома, отдохнуть или пойти с нами на речку, просто полежать у воды, вода успокаивает.

— Спасибо, девочка моя, за заботу, но я должна работать. Меня люди ждут, пациенты. У меня сегодня трудная операция, и я не могу не прийти в больницу.

— Но как вы сможете работать в таком состоянии?

— Как и всегда. Понимаешь, когда я стою у операционного стола и провожу операцию, я не должна думать ни о чем другом, кроме больного. Все эмоции должны быть на время забыты. Сердце отключено, работает только голова. Эти советы давал мне еще мой первый наставник, когда я только начинала свою карьеру. Потом можешь все, говорил он, пожалеть, посочувствовать, погоревать — в общем, все эмоции только после операции. А когда ты стоишь у стола и жизнь человека в твоих руках, ничто не должно отвлекать. Никакие посторонние мысли, как печальные, так и радостные. Обо всем надо забыть. И вообще, работа помогает забыться. Так что не волнуйся за меня. Все будет нормально. Идите с Пашей спокойно куда собирались, отдыхайте и ни о чем плохом не думайте. У вас каникулы, и вы имеете полное право развлекаться на полную катушку.

Она дружески подмигнула мне и вышла из кухни. Я посмотрела в окно, солнце уже светило вовсю, и небо было таким голубым и нежным, что трудно было оторвать от него взгляд. Не думать ни о чем плохом и развлекаться… Хотелось бы, конечно, но боюсь, сегодня у меня это вряд ли получится. Я отчетливо представила себе эту жуткую картину — мертвое изуродованное тело женщины с выколотыми глазами, и у меня все похолодело внутри. Ей нанесли десять, так она, кажется, сказала, ударов ножом. Кто это мог сделать кроме сумасшедшего, ослепленного яростью и дикой злобой?

— Маша, я ухожу, закрой за мной дверь, пожалуйста.

На пороге кухни стояла Людмила, уже совершенно одетая. И когда она успела? Модный, но строгий костюм серо-жемчужного цвета, который ей очень шел, умело подкрашена, волосы уложены. Я даже уловила слабый запах духов, которыми она пользовалась. Мне очень нравился этот запах, такой летний, аромат полевых цветов, меда, трав и солнца. Давно хотела спросить название этих духов, чтобы купить себе такие же, но все забывала. Сейчас как-то неловко это делать, как-нибудь в другой раз. Я закрыла за ней дверь, мы простились до вечера, она посоветовала мне долго не плавать, вода в этой речке довольно холодная, пожелала приятного отдыха и ушла. Я же поплелась на кухню, чтобы сварить себе еще кофе. Ту чашку я так и не допила. И не успела ничего съесть, просто в рот не лезло. Теперь же почувствовала голод. Я посмотрела на часы. Пора будить Пашку. Впрочем, пусть поспит, успеем еще наплаваться и загореть. Весь день впереди. Хотя, если уж быть совсем честной, основная причина была не в трогательной заботе о любимом муже, просто мне хотелось сейчас побыть одной.

Я прошла на кухню. Поставила чайник. Старалась думать о чем-то другом, но в голову упорно лезли слова Людмилы: «Ей сегодня должно было исполниться сорок, младшая девочка все время плачет и спрашивает, где мама… Ей выкололи глаза и отрезали правую грудь…». Господи, каким же надо быть подонком, чтобы сделать такое! За что, почему?! Что чувствует убийца, вонзающий нож в живую плоть? Видит кровь, струящуюся по коже, теплую, красную, яркую? Боже мой! А глаза, глаза жертвы? Смотрит ли в них убийца или отворачивается, не в силах вынести этого взгляда? И если смотрит, то как потом он может спать, не является ли ему во сне убитый и не прожигают ли его глаза мозг и сердце убийцы, словно каленым железом? Не заставляют ли корчиться под теплым одеялом, обливаться потом, кричать что есть сил, во всю мощь своих легких? Или… Вдруг я услышала жалобный крик, словно наяву материализовавшийся из моих мыслей. Я даже поперхнулась глотком кофе и закашлялась. Может, мне почудилось? Но нет, крик снова повторился, теперь я ясно слышала, что кричат из нашей с Пашкой спальни. Я быстро вскочила и в два прыжка добежала до комнаты. Открыла дверь.

Мой супруг лежал на постели не в самом приличном виде, откинув одеяло, и вопил во сне так, как будто его резали.

— Паша, проснись! — я усиленно трясла его за плечи и кричала в самое ухо.

Но мои попытки разбудить его не сразу увенчались успехом. Перестав кричать, он еще какое-то время ворочался, стонал и хватал ртом воздух. Наконец проснулся. Непонимающе посмотрел на меня, похлопал глазами, как молоденький теленок, и спросил хриплым от сна голосом:

— Что, что случилось?

— Это я тебя должна спросить. Ты вопил, как будто тебя режут. Я чуть из-за тебя не подавилась. Летела с кухни тебя спасать.

— Да? — Он наконец проснулся окончательно, присел на постели. — А что, сильно я орал?

— Еще как! Думаю, слышно было даже на улице.

— Вот это да! — удивился он мощи собственной глотки.

— А чего орал-то? Приснилось что-нибудь страшное? — поинтересовалась я.

— Да сон противный приснился. — Он поморщился и провел ладонью по лбу, постепенно приходя в себя. — Уф, даже вспотел.

— А что снилось-то?

— Да я толком и не помню. Какая-то муть.

— Ну все-таки, интересно, чего ты так вопил? Убивали тебя, что ли?

Он вздрогнул и как-то странно посмотрел на меня. Мне показалось, что я вижу страх в его расширенных зрачках.

— Говорю же, не помню. Что-то противное. Вроде чудовищ каких-то, монстров, наверное, вчера с тобой видак пересмотрели.

Я вспомнила, что мы и в самом деле смотрели вчера два ужастика подряд, про каких-то вампиров, привидений и прочую лабуду. Иногда хочется пощекотать себе нервы.

— Больше не будем смотреть эту дрянь. Отныне только комедии, — решительно заявила я.

— Согласен. — Он вскочил с постели, представ во всей своей красе. Что и говорить, сложен он был отлично, я невольно залюбовалась его поджарым мускулистым телом.

— Пошли завтракать и купаться. Смотри, солнце какое! — с этими словами я раздвинула шторы.

Солнечный свет брызнул в комнату. И я даже зажмурилась от его сияния.

— Не надо! Убери! — услышала я сердитый и испуганный окрик за спиной. Обернулась, — Пашка сидел на постели, заслонившись рукой от света и весь как-то съежившись.

— Что убрать? — я не сразу поняла, чего он хочет.

— Да свет, господи! Задерни шторы! — в его голосе звучало раздражение.

Я пожала плечами:

— Но зачем? Такой день хороший, да и вставать пора.

— Да сделай ты, наконец, то, о чем я тебя прошу, черт тебя возьми! — закричал он так сердито, что я даже рот открыла. Никогда он так не разговаривал со мной. Что это с ним?

Я резко задернула шторы. Придя в себя, поняла, что надо бы обидеться. Что это за хамские выпады с самого утра, хотела бы я знать?

— Вот, пожалуйста, сделала, как ты просил. И нечего было так орать. Вот уж не знала, что ты такой нервный. — И, всем своим видом демонстрируя обиду и непонимание, я прошествовала к двери, стараясь не смотреть в его сторону.

Ишь ты, что удумал, орать на меня, как муж-тиран на дурочку-жену! Не выйдет, дорогой! Как советовала мне «опытная» в этих делах подружка — с мужиками надо держать ухо востро. А то они сначала ласковые, а потом как начнут покрикивать, командовать, и сама не заметишь, как на шею сядут, а ты даже пикнуть не успеешь. Надо пресекать все эти гнусные попытки в зародыше, как сорняки на грядках. Упустишь маленький сорнячок — и не заметишь, как вся грядка зарастет огромными сорничищами, которые уже так просто не выдернешь. Мудрая женщина моя подруга, ничего не скажешь!

— Маш! — виновато окликнул меня нашкодивший супруг. — Ты куда?

Я с гордо поднятой головой направилась к двери, храня ледяное молчание.

— Машка, ты что, обиделась, что ли? — жалобно протянул он. — Ну извини. Я что-то не с той ноги встал.

— Не знаю, с какой ноги ты встал, но орать на меня совсем необязательно! — все еще обиженно отозвалась я. — Если ты думаешь, что я буду терпеть такое обращение, то…

Он не дал мне закончить, подскочил, обнял за плечи:

— Клянусь: это первый и последний раз! Это все сон виноват, я еще не совсем проснулся. Сам не знаю, что на меня нашло. Солнце ослепило, глаза резануло неприятно. Прости меня, ладно?

Я хотела еще немного подуться, но он не дал мне этого сделать, притянул к себе, закрыл мне рот поцелуем, и я смирилась, растаяв в его объятиях, как льдинка под жаркими лучами солнца. Его поцелуи становились все настойчивее, дыхание все прерывистее, мое тоже, и надо ли говорить о том, что позавтракать нам удалось нескоро. Очень нескоро, равно как и отправиться загорать и купаться на речку. Но лично я об этом не жалела. Ни капельки…

Глава 7

На следующий день прокурору не удалось поговорить с мэром о покойной Алине Вайзман. Он позвонил ему по телефону. Трубку взяла Эльвира и в ответ на его просьбу позвать отца объяснила, что тот опохмелился и снова лег спать. По опыту известно, что до завтрашнего дня он вряд ли проснется. Александр уже собрался вешать трубку, как вдруг Эля виноватым голоском произнесла:

— Я хочу извиниться за вчерашнюю сцену. Я вела себя как последняя идиотка и свинья. Сама не знаю, что на меня нашло. У меня было ужасное настроение. Вы меня простите? — в ее голосе звучало искреннее раскаяние, но он не очень-то верил этому трогательному милому голоску. Эта девочка далеко не так проста, как может показаться на первый взгляд, в ее хорошенькой головке творится такое…

— Будем считать, что ничего не было. — Возможно, он тоже лукавил, но решил быть великодушным. — Но обещай мне, что это было в последний раз.

— Клянусь, я клянусь своей жизнью! — горячо заверила девушка.

— Не стоит клясться жизнью, вдруг не сможешь исполнить обещания, — посоветовал он.

— Если не смогу, тогда я умру, — быстро проговорила она и, чуть помолчав, добавила: — Передавайте привет своей жене. Она у вас красивая и мне нравится. И еще, я ей завидую. У нее есть вы, а у меня вас нет. Хотя я… — тут ее голос сорвался, и в трубке раздались короткие гудки.

Он с удивлением посмотрел на телефонный аппарат. Чего хочет от него эта взбалмошная девчонка? Неужели и в самом деле влюблена? Или это просто игра с ее стороны? Ладно, бог с ней, перебесится, и ей в конце концов надоест. А вот мэр тревожит его намного больше. Если он будет так много пить, то добром это не кончится. Непременно надо с ним поговорить на эту тему, попытаться образумить. И эти его слова про Алину, что они значат? Почему он скрыл от него свою связь с этой женщиной? Какие странные и противоречивые чувства испытывал он к ней, одновременно ненависть и страсть, хотел уйти, но не мог, боялся и обожал. Прямо как у Достоевского. Вот уж не думал, что этот человек способен испытывать такие сильные чувства, да и возраст уже солидный. Какая глупость, при чем тут возраст. Наоборот, как писал Тютчев: «О, как на склоне наших лет нежней мы любим и суеверней…» Впрочем, тут не любовь, тут иное чувство. Да и вообще, все слова, сказанные вчера его другом, произвели тягостное впечатление, как и он сам. Одиночество, тоска, грызущая душу, страх внутри тебя, от которого так трудно избавиться. Почему, откуда он берется, этот страх? И как с ним бороться, как победить, и возможно ли это? Внешне так легко быть сильным и заставить поверить в это других, но вот себя обмануть тяжелее. Не чувствовать, не поддаваться эмоциям, только разум. Один голый разум, расчет. Можно ли так жить? Так легче и труднее одновременно. Да, остекленевшие глаза мертвой женщины, точнее, один глаз, темно-карий, с черной точкой зрачка. Второй выколот, и на его месте застывшие сгустки крови, нервов и мышц. Десять ножевых ран на ее теле, две из них в живот, в утробу, в которой она выносила троих детей. Один удар ножом в бедро, два в шею, три в грудь и предплечья, и в ладони. Они проткнуты насквозь, кровавые стигматы, как у распятого Христа. Ей было больно, очень больно и страшно, когда она умирала. Но даже в эти минуты она думала не о себе, а о детях. Как они останутся без нее, как сумеют выжить в этом сумасшедшем жестоком мире? Дети были смыслом ее жизни, всем на свете. Ее муж, их отец, умер пять лет назад, нелепо и глупо, как, впрочем, и жил. Сорвался с балкона, будучи в стельку пьяным. А она, эта хрупкая милая женщина с застенчивой улыбкой и кроткими большими глазами, смиренно терпела его выходки, тянула на себе детей и все ему прощала. Она тяжело прожила свои сорок лет. Она успела устать от такой жизни, но не хотела умирать. Не хотела. Она цеплялась за жизнь до последнего. В ее жизни, как она считала, был смысл, в ее смерти смысла не было. Была боль, нечеловеческая, разрывающая тело и душу, затмевающая разум, и страх, равный этой самой боли или даже превосходящий ее по своей разрушающей гибельной силе и накалу. Кричать, кричать изо всех сил, выплевывая из саднящего немеющего горла звуки. А вдруг произойдет чудо и кто-нибудь услышит, придет на помощь и спасет?! Невероятно, ведь кругом никого нет, темнота, тишина.

Несмотря на то что день уже близился к вечеру, было еще довольно жарко, и поэтому хотелось купаться. Нырнуть с разбега в ледяную воду, ощутить на своей коже сильное прикосновение упругой водной глади. Прокурор решил отправиться на речку, окунуться перед сном, чтобы снять усталость и привести свои мысли в порядок. Воду он любил с детства, она успокаивала и влекла к себе. Она могла быть доброй и ласковой, но в то же время опасной и жестокой. Для тех, кто ее не боялся и умел с ней обращаться, она была другом, для других же она могла стать палачом, врагом. Как для той девочки, которую вынесли из воды мертвой. Это было его первым знакомством с Ее Величеством Смертью. Как давно это было! Ему тогда было неполных десять лет. Но все помнится, словно это произошло вчера. Сколько с тех пор смертей ему пришлось увидеть и пережить! Но та смерть была первой в его жизни…

Они с друзьями, как обычно, проводили время на речке, дело было во время летних каникул, в деревне. Играли в мяч, носились друг за другом по берегу, плескались в воде, как все нормальные мальчишки. Ему было весело и здорово. Был выходной, на редкость жаркий день, народу на речке полно. И вдруг — крики, шум, всеобщая паника. Сначала он не понял, что произошло, почему все кричат, волнуются, куда-то бегут. Они в это время с приятелем зашли в кусты, чтобы переодеть мокрые плавки. И вдруг…

— Что там случилось? — спросил он друга, который подбежал к ним и тяжело дыша, закричал:

— Скорее, побежали, не то самое интересное пропустите!

— Да в чем дело-то? Что пропустим?

— Девчонка утонула, пошли смотреть!

Девчонка утонула… Ее вынес из воды какой-то мужчина, кажется, ее отец, а может, кто-то другой. Сейчас это плохо помнится. Зато четко и ясно, словно это случилось вчера, он помнит ее лицо, ее неподвижное, бледное, нет, даже не бледное, а синее, распухшее, страшное лицо, тонкие плети рук, бессильно свисавшие вдоль тела, заключенного в розовый купальник, ее длинные, как у русалки, волосы, потемневшие от воды. Ее пытались спасти, делали искусственное дыхание. Кто-то плакал, кто-то давал советы, кто-то кричал, а кто-то просто с любопытством, смешанным со страхом, смотрел. Любопытных было много. Особенно мальчишек, большинство из которых впервые в своей жизни ТАК близко увидели смерть. Их пытались прогнать, но никто не слушался, да и не до них было, поэтому они не уходили, а вовсю глазели на мертвую девочку. Его приятель прибежал с криком: «Пошли скорее смотреть!», дергал его за рукав и почему-то жгучим шепотом говорил:

— Ты смотри, смотри, она мертвая, видишь, да? Я ее знаю. Это Катька Семенова, я на той неделе на ее велике катался. Ей родичи велик купили, классный такой, со свистком. Она мне покататься дала, а я за это жвачку ей подарил, клубничную.

А он смотрел на неподвижное тело девочки, на ее застывшее лицо, и одна мысль стучала в висках: «Мертва, она мертва, мертвая… Что это, как, почему? Разве так бывает?» Только что она плескалась в воде, он помнил ее, она плохо плавала, как все девчонки визжала и по-собачьи колотила руками по воде, поднимая кучу брызг. Он как раз проплывал мимо, и фонтан, поднятый ей, обдал его. Он еще поморщился и с неприязнью подумал: «Девчонки, какие они все дурные, ничего не умеют делать по-человечески!»

Он хотел сказать ей что-то обидное, но она, по-собачьи молотя руками и ногами, уплыла от него. Кажется, он все-таки крикнул ей вслед: «Чокнутая», или «Ненормальная», или что-то в этом роде. Она была живой, как и он сам. И вот ее нет, она мертва, неподвижна, и никогда уже не научится нормально плавать, и не прокатится на новом велосипеде, не попробует вкусную клубничную жвачку. Никогда…

— О чем вы задумались, можно узнать?

Он стряхнул с себя сеть воспоминаний и посмотрел на стоящую перед ним девушку в розовом купальнике. У той девочки тоже был розовый купальник. И длинные волосы. Как и у той, что стояла сейчас перед ним. Только она, его невестка, убрала свои густые темные волосы в небрежный пучок. Пряди волос выбились из него и намокли во время купания. Ее кожа уже успела покрыться легким загаром. А она неплохо сложена, эта милая брюнеточка, стройная, в меру длинноногая, талия тонкая и грудь красивая. Он рассматривал ее из-под полуопущенных ресниц. Впрочем, молчание длилось недолго, он довольно быстро ответил на ее вопрос:

— Вспоминаю кое-что, одну историю из детства.

— Связанную с водой?

— Угадали.

— А можно узнать, что это за история? Люблю слушать чужие воспоминания. — Она присела рядом с ним на мокрый песок.

— В самом деле? — он немного удивился. — Большинство чужих воспоминаний слишком нудные, скучные и затянутые. И слушать их невыносимо. Вначале еще ничего. Но потом начинаешь отчаянно зевать, пытаясь делать вид, что тебе безумно интересно, и думать про себя: «Да когда же ты, наконец, заткнешься, черт возьми!»

Она засмеялась:

— Пожалуй, вы правы. Но все зависит от рассказчика. Некоторые люди очень интересно рассказывают. Помню, мой сосед, пенсионер, так увлекательно рассказывал нам, детям, во время прогулок во дворе о своей жизни, о войне, что мы переставали играть, бегать и слушали, открыв рот, стараясь сесть поближе к нему на скамейку, чтобы было лучше слышно.

— Это лишь исключение, которое подтверждает правило. Но чаще бывает наоборот. И знаете почему?

— Почему?

— Люди вообще обожают поговорить о себе, любимых, и считают, что все, что произошло с ними в этой жизни, начиная от первых слов, сказанных в розовом младенчестве и заканчивая последними успехами и поражениями, самым важным на свете. Впрочем, о поражениях говорят реже, только когда хотят поплакаться в жилетку, чаще рассказывают о своих достижениях и победах. Люди так увлекаются, что забывают о том, что слушателю глубоко безразлично, какие отметки они получали в школе и когда впервые поцеловались.

Она усмехнулась, закусила нижнюю губу:

— А вы разве не входите в их число? Не любите говорить о себе?

— Я — нет. Впрочем, если вам в самом деле интересно, могу рассказать, о чем я сейчас думал. Тем более что мои воспоминания связаны в большей степени не со мной. А с ней, с одной весьма оригинальной дамой, которую все боятся. Одна всемогущая дамочка, знаете ли, может быть жестокой и коварной и приходить нежданно.

— Вы меня заинтриговали. Кто эта дама? Я ее знаю?

— Вы, конечно, слышали о ее существовании, как и все, живущие на этой земле, но вот знаете ли вы ее лично, утверждать не берусь.

— Да кто же она? Как ее имя?

Он чуть помедлил и произнес, растягивая звуки:

— Ее имя — смерть.

— Что?!

— Ее Величество Смерть, королева Смерть. И именно про мою первую встречу с ней я думал. Это было давно, мне тогда было всего десять лет…

Он рассказал ей эту историю. Она слушала внимательно, затаив дыхание, он же чувствовал, как она напряжена и заинтересована.

— Наверное, после этой трагедии вы стали бояться воды и долго не могли плавать? Я угадала? — спросила она, откинув назад мокрую прядь волос, которая лезла ей в глаза.

— На сей раз не угадали, — он едва заметно усмехнулся уголком рта.

— Неужели пересилили страх и заставили себя войти в воду? — Она была так взволнованна, что перестала его стесняться и даже придвинулась ближе, сама этого не заметив.

— Да собственно, нечего было преодолевать.

— Как же это?

— Очень просто, потому что не было никакого страха. Я не боялся воды. Наоборот, я даже полюбил ее еще больше, я привязался к ней и начал по-настоящему учиться плавать. Даже записался в секцию по плаванию. Правда, потом бросил. Но страха не было, могу вас заверить. Я верил воде, я знал, что она не причинит мне вреда, не сделает ничего плохого.

— Но как же так?

Она казалась пораженной и недоумевающей, на ее смуглых щеках выступил румянец, она вынула заколку из своих густых волос, и они водопадом упали на ее плечи, совсем как у Эльвиры… Этот жест, цвет и длина волос были похожи, впрочем, на этом сходство между ними заканчивалось. В остальном они были разными, очень разными.

— Как же так? — повторила она, глядя на него расширенными светло-карими глазами. — Неужели смерть этой девочки не произвела на вас никакого впечатления? Неужели вам не было жаль ее?

— Почему же? — он пожал плечами. — Было жаль, и я часто и много думал о ней и о смерти. Она даже снилась мне. Вернее, они обе. Они надолго стали моими спутницами и собеседницами.

— Но тогда почему же вы не испытывали страха перед водой, перед ее стихией и жестокостью?

— Не знаю, возможно, потому, что я понимал — вода и другие природные стихии не могут быть жестоки. Жестокость — привилегия людей. А природа хотя и убивает, но делает это не по своей воле.

— А по чьей же? По воле Бога?

— Бога или судьбы, как угодно называйте. Но сама природа тут ни при чем. Да, она может стать невольным убийцей и палачом для тех, кто оказывается слабее ее.

Она задумалась и покусала нижнюю губу.

— А вы отлично плаваете, — похвалила она. — Вы и Пашку, наверное, с детства к воде приучали?

— Да, было дело.

— Он тоже хорошо плавает. Кстати, что-то он долго плескается, надо бы его позвать. Уже вечереет, и вода становится холодной. — Она встала на ноги, отряхивая песок, приставший к ее округлой попке.

— А вы научите меня хорошо плавать, по правилам? — вдруг спросила она, уже на ходу оборачиваясь. — А то я плаваю по-собачьи, много сил трачу и дышу неправильно. Я-то сама долго не умела плавать, воды боялась, хотя и не думала о ее жестокости, но все равно боялась. С подружкой мы купили абонемент в бассейн, и только в старших классах она меня научила плавать. Так вы покажете мне, как правильно плавать? — повторила она свой вопрос и посмотрела на него.

— Почему бы и нет? — Он тоже поднялся. — В следующий раз и начнем. А пока я окунусь последний раз, перед уходом. Скоро начнет темнеть. Пора собираться домой.

И он быстрым уверенным шагом направился к реке…

Я остановилась, глядя ему вслед, и с недоумением подумала, обращаясь к самой себе: «Интересно, почему я обратилась к нему с этой просьбой? Ведь Пашка вполне может меня научить. Как раз сегодня он предлагал мне, я же отказалась. Лень было. Почему же я попросила именно его, человека, которого побаиваюсь и перед которым робею?»

Так и не найдя ответа на этот вопрос, я заколола волосы и побежала к воде, чтобы тоже искупаться напоследок. А то и в самом деле солнце садится, и пора домой. К тому же я успела проголодаться. На воздухе и после пребывания в воде всегда хочется есть. Большую жареную курицу с хрустящей коркой и соленым огурчиком. Я сглотнула слюну и с разбега бросилась в воду, и сразу поплыла, хотя обычно входила в реку медленно и постепенно, приучая тело к ее прохладным прикосновениям…

Несмотря на то что я вдоволь сегодня наплавалась, отдохнула на воздухе и, по всем законам природы, должна была крепко и сладко спать, словно младенец, заснуть мне удалось не скоро. Я лежала, откинув одеяло из-за ночной жары, и пялилась в потолок, на который луна порой бросала причудливые тени. Пашка мирно сопел рядом, уткнувшись носом в мое плечо, как маленький котенок. В такие минуты я чувствовала в себе материнские инстинкты и ощущала себя матерью своего мужа, а его — несмышленым дитем, нуждающимся в моей заботе и защите. Смешно… Ведь на самом деле он сам способен меня защитить. Он сильный и смелый, мой мальчик. Это я маленькая, слабая девочка, которая так всего боится. Если подумать, то я ужасная трусиха, я боюсь так многого, что даже замучаешься перечислять. Впрочем, есть ли среди живущих на земле те, кто совершенно лишен чувства страха? По-моему, таких людей не бывает, страх дается человеку с генами, одни в меньшей степени подвержены его воздействию, а другие — в большей. Но таких людей, которым страх вообще неведом, не существует. Уф, куда меня занесло! Я глубоко вздохнула и сменила положение тела. Пашка к тому времени сполз с моего плеча и перевернулся на бок, так что я могла лицезреть его спину. Так что там со страхом? Даже при всем своем бесстрашии мой свекор тоже чего-то боится. Интересно, чего? Я хорошо помнила наш странный ночной разговор на балконе. Я не раз мысленно возвращалась к нему, но так до конца и не могла понять его слов о том, что самый сильный страх внутри нас самих и от него избавиться труднее всего. Нет, в целом я, конечно, понимала, что он имеет в виду, но все-таки чего боится он, этот человек с таким бесстрастным лицом и холодными непроницаемыми глазами? Неужели эти глаза умеют плакать, сердце биться, как у подстреленного зайца, а голос дрожать? Невозможно представить себе подобное. Но ведь наверняка такое случалось, он же не супермен, не робот, а всего лишь человек, пусть сильный и смелый, но человек. Подумать только, маленький десятилетний мальчик, но сцена, которая поразила бы и испугала даже взрослого человека, не произвела на него никакого впечатления. Вернее, произвела, но не совсем то, которое испытал бы любой нормальный человек. Например, представляю себя на его месте, да я к воде близко не подошла бы после того случая! Сделаем скидку на то, что он мальчик и его психика более устойчива, но все равно должно было пройти время, прежде чем он перестал бы видеть в воде источник опасности. А что делает десятилетний мальчик? Бежит записываться в секцию плавания, когда еще так свежи воспоминания об утонувшей девочке, о ее длинных русалочьих волосах, потемневших от воды, о посиневшей коже, остекленевших глазах. Я даже поежилась, ощутив в жарком воздухе ледяное прикосновение смерти. Я так задумалась о природе страха, о смерти, что не заметила, как начался дождь. Я с облегчением вздохнула и вытерла ладонью пот со лба, рука моя дрожала. Мне стало ужасно стыдно, видел бы сейчас меня мой свекор! Нет, я не только безнадежная трусиха, а еще и слишком впечатлительная идиотка, у которой не все в порядке с нервами. Надо же так себя накрутить! Хорошо, что я успела вовремя закрыть рот и не заорать. Иначе перебудила бы всех своими воплями, и как бы я выкручивалась потом? Сказала бы, что сон страшный приснился, ничего другого сразу и не придумаешь. Да, получилось бы неудобно и глупо… И снова мысли мои вернулись к тому маленькому мальчику, каким был когда-то мой свекор. Я не понимала, как он мог сразу после встречи со смертью бросить ей вызов, забыть о мертвой девочке и презреть опасность, таившуюся в глубине вод… И вдруг меня осенило. Я даже подпрыгнула на кровати. А что, если он таким образом пытался побороть свой страх, подсознательно гнездившийся в его сердце? Победить его в самом зародыше, не дав ему разрастись, овладеть им, поэтому и пошел в секцию по плаванию. Оригинальная мысль. Ты не такая уж дурочка, Машенька, — похвалила я себя. Но черт возьми, и зачем я попросила свекра научить меня плавать? Теперь я уже не уверена, что хочу этого. А отказаться неудобно. Остается надеяться, что он забудет о моей просьбе или будет слишком занят. Встретились же мы сегодня совершенно случайно. Нам с Пашкой так понравилось купаться и загорать, что мы до самого вечера не могли покинуть пляж. Говорили, вот еще разок окунемся — и пойдем домой, но никак не могли уйти. И вдруг я заметила свекра, идущего к нам своей легкой уверенной походкой. Надо сказать, что фигура у него очень даже ничего, особенно для мужчины, которому за сорок. Пусть он и невысокого роста, но зато стройный и подтянутый, ничего лишнего, в том числе и намека на намечающийся живот, мускулистый торс, широкие плечи. Интересно, сохранится ли так же хорошо Пашка к его годам и не расплывется? Хорошо бы, не люблю толстых. Впрочем, что за бред лезет в голову? Какое мне дело до физических данных моего родственника? Будь он жирным, как хряк на почившей в бозе выставке ВДНХ, и имей он брюхо, как у беременной дамы, что это меняет? Все равно он противный тип и не вызывает у меня теплых чувств. Любопытно, а что он думает обо мне? Считает меня маленькой глупенькой девочкой? Нравлюсь ли я ему внешне или я не в его вкусе? Пашка сказал, что в новом розовом купальнике, который я сегодня одела впервые, я смело могу идти на конкурс красоты, уверенная в том, что займу там первое место. Возможно, он слегка преувеличил, но скажу без лишней скромности, выгляжу я в этом купальнике очень неплохо. Недаром я сидела на диете почти два месяца и сбросила лишние шесть кило, чтобы чувствовать себя уверенно на пляже. И загореть успела, загар мне идет. Заметил ли это господин прокурор, или ему все равно и он не видит во мне женщину? Да, он смотрел на меня, но понять по его бесстрастному взгляду, что он думает и чувствует, очень трудно. Обычно я всегда понимаю, какое впечатление произвожу на мужчин. Но видно, это тот редкий случай, когда мое чутье меня подводит. Впрочем, бог с ним, пусть относится ко мне как хочет. Мне с ним не жить, слава богу. С Людмилой мы нашли общий язык, и я очень этому рада. Редко, когда невестка может похвастаться искренними и теплыми отношениями со своей свекровью. Мне повезло. Кстати, как она себя чувствует? Сегодня утром она выглядела такой расстроенной. Эта жуткая смерть ее знакомой… все это так ужасно. Вечером она вернулась поздно, когда мы уже лежали в постели. И я лишь еле услышала, как хлопнула входная дверь. Хотела выйти, спросить, как дела, но не решилась. К тому же я слышала голос Александра Владимировича, он что-то говорил жене. Было неудобно им мешать. Обязательно утром встану пораньше, чтобы встретиться с ней и расспросить обо всем. Впрочем, что нового она может мне сказать, кроме того, что уже сказала? Вот свекор мог бы много любопытного мне поведать, он ведь прокурор, и наверняка ему известны подробности этого жуткого убийства. Я хотела его расспросить там, на пляже, но побоялась. К тому же Пашка предупреждал меня, что отец не любит говорить о работе и очень редко обсуждает с ним свои дела, только если сам считает это нужным. Странно, что я почти забыла о столь поразившей меня истории, легкомысленное создание — это я о себе, — увлеклась солнцем, водой и свободой и не хотела думать о страшных горьких вещах…

Дождь за окном начал утихать. И мне вдруг ужасно захотелось вдохнуть полной грудью влажный воздух, ощутить на своей коже прохладное прикосновение влаги и коснуться рукой дрожащих капель на листьях дерева. Как раз перед нашим балконом росла развесистая липа, и если немного податься вперед, то можно дотянуться до ее ветвей. Обожаю это «последожье» — мой авторский неологизм, по аналогии с «послевкусием». Как легко дышится и живется в эти минуты! Я осторожно выползла из постели, стараясь не разбудить мужа. Уже второй раз за это время я покидаю среди ночи супружеское ложе и устремляюсь на балкон, к ночи, к звездам. Я накинула халат, висящий на спинке стула, и вышла на балкон…

Воздух и в самом деле был чист и свеж, как слеза ребенка. Фи, какое пошлое сравнение! Я потянула носом и слегка свесилась с балкона.

— Похоже, теперь вы решили прыгнуть с балкона вниз? — услышала я знакомый насмешливый голос.

— Вы ошиблись, — стараясь попасть ему в тон, так же спокойно и насмешливо произнесла я, — если бы я решила покончить с собой, то выбрала бы другой способ.

— Какой же? Можно узнать?

— Я отправилась бы в море на белоснежной быстроходной яхте и спрыгнула бы с нее в бушующие лазурные волны.

— Красиво, — оценил он. — Вот только моря здесь нет, да и с яхтой проблемы. Хотя могу предложить лодку.

— Спасибо, я подумаю над вашим предложением, — ответила я.

— Держу пари, что вас разбудил дождь, а выманило наружу желание насладиться влажным воздухом, — вдруг сказал он.

— Да, так и было, — немного приврала я. — Я проснулась от стука капель по стеклу. Они так громко стучали, словно молоточки. А потом решила выйти подышать воздухом. Я люблю время, когда проходит дождь. Сразу так легко дышится. Жаль, что в Москве это не так остро чувствуется. У вас в городе все по-иному.

— Вам нравится наш город? — спросил он.

— Да, очень. — Я была искренна. — Он такой зеленый, чистый и уютный. — И безо всякого перехода добавила: — Знаете, Александр Владимирович, я, кажется, поняла, почему вы сразу после смерти той девочки увлеклись плаванием и даже записались в секцию. Я сейчас лежала, думала об этом.

— И почему же?

— Мне кажется, что таким образом вы пытались избавиться от зарождающегося страха перед водой и вообще перед смертью. Вы хотели быть сильнее его, победить страх еще в зародыше. Победить страх страха.

Я замолчала, понимая, что сморозила глупость. Надо же, в голове все так четко и красиво сложилось, а мысли ясно выразить не могу, одолело косноязычие. Но, как ни странно, он понял, что я имею в виду.

— Возможно, вы правы, Маша. Так все и было. Кстати, как насчет уроков плавания, не передумали? Как раз послезавтра у меня свободна первая половина дня, и я собираюсь на речку. Пойдете со мной? Или уже жалеете о своей просьбе?

Как он догадался? Но отступать было поздно.

— Нет, я не передумала. Наоборот, с удовольствием попробую. Вот только неудобно отнимать у вас время, ведь вы, наверное, очень заняты.

— Ничего, время найдется. К тому же я сам обожаю плавать. Весьма полезно для поддержания формы.

— Вы и так в отличной форме, — неожиданно для самой себя отвесила я комплимент.

— Спасибо, — усмехнулся он.

— Паша говорил, что вы серьезно занимались борьбой и даже достигли высоких результатов?

— Да, было дело. Занимался самбо и дзюдо. Получил мастера спорта, участвовал в разных соревнованиях и даже побеждал. Мне прочили неплохое будущее.

— Почему же не пошли дальше?

— Трудно сказать, — он пожал плечами. — Занятия спортом, особенно профессиональным, требуют максимум отдачи, и ни на что другое времени уже не остается. Я выбрал другой путь. Но не жалею об этом. Спорт мне многое в жизни дал. Это ведь не просто борьба, физическое воздействие, это целая философия, образ жизни. Здесь очень важна и духовная сторона.

— А Пашку вы заставили пойти по вашим стопам?

— Я никогда ничего его не заставлял делать. Он всегда выбирал сам, чем хочет заниматься. Даже в раннем детстве.

— Я неточно выразилась. Я хотела сказать, заразили его этим увлечением, посоветовали.

— Я рассказывал ему об этом виде спорта и показывал некоторые приемы. Он заинтересовался и решил записаться в секцию.

— Но недолго там пробыл, насколько я знаю.

— Да, хотя у него и были определенные успехи. Но он решил уйти, потому что понял, что это не для него. Начал заниматься физикой.

— Пашка молодец, он один из лучших студентов на своем факультете, — неожиданно горячо заверила я. — Его все преподаватели обожают. И девушки тоже. А я его очень люблю, и он меня тоже. — Не знаю, зачем я произнесла последнюю фразу?

— Нисколько в этом не сомневаюсь.

Мне показалось, что в голосе моего собеседника прозвучала насмешка.

Но скорее всего мне просто почудилось.

— Скажите, Александр Владимирович, — неожиданно решилась я задать волнующий меня вопрос, — а эта женщина, медсестра, которую недавно жестоко убили… кого-то подозревают в убийстве? Наверное, это сделал маньяк, да?

Он не стал спрашивать, откуда мне это известно, наверное, и так догадался и, слава богу, не сказал, что это не мое дело.

— Маньяк, какой смысл вы вкладываете в это определение?

— Маньяк, серийный убийца, так обычно говорят. Это человек, который совершает убийство ради самого убийства, не преследуя при этом никакой выгоды. Потому, что не может не убивать, или потому, что убийство доставляет ему удовольствие. — Я вспомнила, что читала или смотрела на эту тему.

— Или потому, что его влечет смерть, он очарован ей, очарованный смертью… Или боится ее, и этот страх движет им, заставляет лишать жизни других.

— Снова страх?

— Да, как и везде. Но не только страх.

— А что еще? Почему человек убивает? Что заставляет его это делать?

— Человека никто не может заставить что-то делать, если он сам этого не захочет. В любом случае, у него всегда есть выбор. А что касается убитой женщины, то пока рано что-либо говорить. Ее нашли в овраге, недалеко от церкви. Сильно изуродованной. Кто это сделал, пока неизвестно.

— Но вы все же не исключаете версию, что это был маньяк, да?

Он молчал так долго, что я решила — он не хочет отвечать.

Но неожиданно он сказал:

— Возможно, он сам себя таковым не считает.

— А кем же он себя считает?

— Сверхчеловеком, божьим избранником? Тем, у кого пустота поселилась в сердце и чей разум омрачен тьмой, — понизив голос, нараспев произнес он.

— Что? — растерялась я. — Что это значит?

Он не ответил, словно не расслышал мой вопрос, немного помолчал и вдруг изменившимся голосом, так не похожим на его обычный холодный и уверенный тон, произнес:

— Ни мысли в голове, ни слова с губ немых, но сердце любит всех, всех в мире, без изъятья, и сладко в сумерках бродить мне голубых, и ночь меня зовет, как женщина в объятья.

И коротко добавив: «Спокойной ночи», так же, как и в прошлый раз, быстро и почти бесшумно покинул балкон.

А я осталась стоять с открытым ртом, пораженная и недоумевающая. Этот человек уже в который раз удивлял меня…

Неужели это началось снова?! Я надеялся, что это больше не повторится. Но не смог сдержаться. Я сам не понимаю, почему она так подействовала на меня, что мне захотелось ее убить. С Алиной все было ясно, она презирала меня, оскорбляла, она бросала мне вызов, и я не мог не принять его. Она была проклятой гордячкой, наглой и хитрой. Но эта женщина, она не была такой и ко мне относилась хорошо. Так почему же я убил ее?! Почему вонзал нож в ее теплую плоть, как зачарованный глядя на льющуюся кровь, такую густую и яркую. Похожую на вишневый кисель, который варила мне в детстве бабушка. Какой он был вкусный! Я мог выпить подряд стаканов пять, и все равно хотелось еще. Я облизал ладонь, обагренную ЕЕ кровью. И был разочарован. Вкус совсем не тот, соленый и противный. А собственно, чего я еще хотел? Она была так удивлена, изумлена, нет, не то слово — ошарашена, она не могла поверить в то, что я собираюсь убить ее. В ее глазах было изумление и страх. Снова страх. От этого чувства никуда не деться, не спрятаться, не убежать. Да и надо ли это делать? От самого себя все равно не убежишь. А между тем мне порой так хочется убежать, спрятаться от себя, от снедающей мою душу тоски. Откуда она взялась, эта тоска? Ведь еще недавно все было так хорошо, так ясно. И в моей душе поселились мир и покой. И вот снова… это началось снова. И странное дело, тогда, в первый раз, я чувствовал удовольствие и радость, нет, не те слова — чувствовал торжество от осознания своей победы. Это чувство было сродни тому ощущению, когда я одерживал победу на ринге над своим противником. И особенно сильным оно было, если противник превосходил меня по опыту, мастерству и физической силе. Тогда радость победы была троекратной. Да, так оно и было. В тот самый первый раз, когда я душил ее голыми руками, не прибегая к помощи других предметов. Они были мне не нужны. Я думал, что того одного раза будет достаточно. Я победил и был удовлетворен. Видит Бог, я не собирался больше никого убивать. В тот первый раз удача сопутствовала мне, хотя едва не изменила мне. Когда я чуть-чуть не столкнулся с ним. Он пришел к ней, я знал, что они встречаются. Она сама мне об этом сказала. И добавила, что он намного лучше меня, не только в постели, но и во всем остальном. Мне было обидно это слышать, тем более что это несправедливо. В общем, она получила по заслугам. Но эта бедная медсестра, эта кроткая милая женщина с добрыми усталыми глазами, она не сделала мне ничего плохого. И мне жаль ее. В самом деле жаль. Я даже плакал, но это случилось позже, когда я пришел в себя и понял, что натворил. Не то чтобы я не понимал этого, когда убивал ее, нет, мое сознание было ясным, ум четко работал, сердце билось, может быть, немного чаще, чем обычно. Мог ли я остановиться, заставить себя не делать этого? Не знаю, я не знаю… Но в тот момент, когда я убивал ее, я ощущал наслаждение, но не сексуального характера, нет. Это было ощущение совсем иного рода. Намного ярче, сильнее и выпуклее, что ли, чем радость секса. Я проникал не в ее чрево, я проникал намного глубже, в ее душу, в ее разум, в ее смерть… И я видел ее, эту грозную и прекрасную даму, ЕЕ ВЕЛИЧЕСТВО СМЕРТЬ. Я ее видел и смог заглянуть в ее глаза. Всего лишь на миг, но я это сделал. Ее глаза были бездонны, как водная гладь, как темные бушующие волны… Боже мой, как жаль бедных детей! Они остались совсем одни, совсем одни. Надо им помочь, непременно…

Глава 8

Черт возьми, как же трещит голова! Сколько уже он пьет? Сутки, неделю, месяц? Время остановилось, застыло, когда стрелки часов остановились на полуночи. С тех пор только темнота и пустота, давящая на сердце и мозг. И только спиртное помогает забыться и не дает утонуть в этой пустоте. Кажется, вчера он наговорил много лишнего Александру. Или это было не вчера? Черт, ну надо же было так нажраться, чтобы ничего не помнить. Но, к сожалению, не все, если бы можно было забыть ее глаза, ее кроткие нежные милые глаза. Как она умоляла его, как смотрела на него, перед тем как… Стоп, нельзя распускаться, надо взять себя в руки. Он просто обязан это сделать.

Мэр не без труда спустил свое грузное тело с кровати на пол, мягкий ворс ковра приятно ласкал босые ноги. Ему казалось, что болели все части его стареющего рыхлого тела. Начиная от затылка и заканчивая пятками. Держась за поясницу и по-стариковски покрякивая, он доплелся до ванной комнаты. Открыл кран, сполоснул лицо холодной водой и посмотрел в большое зеркало, висящее над раковиной. То, что он там увидел, повергло его в шок. На него смотрел незнакомый старик, которому можно было дать лет сто, никак не меньше, опухшее лицо с обвисшими щеками и нездоровой на вид грязно-серой кожей, сетка морщин, как паутина, опоясывала это лицо, маленькие глазки терялись в складках мешков, в которых спрятались, как в норе, и смотрели затравленно и дико. Как у загнанного в капкан зверя, который знает, что должен умереть и ничто ему уже не поможет. Неужели это он?! Не может быть! Конечно, он далеко не мальчик, да и красавцем никогда не был, даже в молодости, но это чудовище, которое смотрит на него из зеркала, это не он. Это кто-то другой, в безобразную внешность которого вселилась его душа. Неужели все это из-за… Он глухо застонал, словно от невыносимой боли. И отчаянно замотал головой, словно желая, чтобы она поскорее оторвалась от тела. Возможно, так было бы лучше для всех, и для него самого в том числе. Но голова осталась на прежнем месте, правда, заболела еще сильнее. Словно в нее забивали гвозди маленьким крепким молоточком — тук-тук, тук-тук…

— Папа, ты здесь? — звонкий, слегка капризный голосок вывел его из оцепенения.

Такой родной и любимый, от него перехватывает дыхание и подступают слезы. Доченька моя, моя кровиночка, единственная, милая, только ты одна у меня осталась, только ты одна. Он не стал говорить эти слова дочери, ограничился отрывистым приветствием:

— Доброе утро.

Это приветствие отчего-то рассмешило ее, и девочка залилась веселым, как хрустальный колокольчик, смехом. Как же он любил этот смех!

— Ну, папочка, ты даешь! Какое утро? Уже скоро вечер. Ха-ха-ха!

— Не может быть, — смущенно промямлил он, намыливая лицо, низко склонив голову над раковиной, чтобы не поворачиваться к ней лицом. Не хотелось показываться дочери в таком непотребном виде.

— Еще как может! Ты проспал почти несколько суток. Просыпался, вливал в себя выпивку и снова заваливался спать. Держу пари, что ты даже не помнишь, какой сегодня день недели и число.

Он промычал нечто нечленораздельное, делая вид, что старательно чистит зубы. Конечно же, он этого не помнит. Какой позор, боже!

— Я пыталась тебя разбудить, но ты же знаешь, это бесполезно. Мне так и не удалось это сделать.

— Мне звонили? — спросил он, наконец вынув изо рта зубную щетку и сплюнув в раковину сгусток зубной пасты вместе с кровью. То ли десны стали слабыми, то ли какая-то зараза прицепилась.

Весь организм разваливается, гниет заживо. Как и душа…

— Постоянно. Я уже устала брать трубку и всем говорить, что ты нездоров и поэтому не можешь подойти к телефону и приехать на какое-то там заседание или консультацию. Как там называются твои рабочие дела? Тебе повезло, папочка, что ты главный в нашем городе и над тобой нет начальников. Представь себе, что бы сказал твой хозяин, если бы ты был, скажем, простым рабочим или инженером. Лишили бы премии, урезали бы зарплату, влепили бы строгий выговор за прогулы, а может, вообще уволили бы с работы за пьянство и непотребный образ жизни.

Он покраснел как рак и попытался скрыть свой новый окрас, зарывшись лицом в большое махровое полотенце.

— Южный звонил? — спросил он приглушенным голосом, все еще втирая ткань в кожу лица.

Она слегка помедлила с ответом:

— Звонил, и не один раз.

— Он что-то просил передать?

— Не помню, по-моему, нет, просто хотел поговорить с тобой, — ее голос звучал несколько напряженно. — И вообще мне надоело за тебя отдуваться и врать. Я тебе не секретарша. И не обязана это делать. Тем более что толку врать про твое плохое самочувствие, когда всем прекрасно известно, что у тебя всего лишь банальный запой.

Последние слова она почти выкрикнула и, резко повернувшись, выбежала из ванной. Загоруйко тяжело вздохнул, он был расстроен, но не удивлен. Он привык к резким и неожиданным сменам настроения у своей дочери. Она была очень неуравновешенной и непредсказуемой. Только что смеялась, шутила — и вдруг слезы и печаль или гнев. Она с детства была такой. Влиять на нее было трудно, она росла без матери, сам он не мог уделять ей много времени из-за работы, хотя безумно хотел быть с ней как можно чаще. Конечно, она всегда была окружена нянями и самыми лучшими учителями, которые воспитывали, ухаживали и учили ее. Самыми лучшими, каких он только мог найти. У его девочки должно быть все самое лучшее. Но все равно они были чужими людьми и не могли дать ей того, что дала бы родная мать. Иногда в его голову закрадывались сомнения, а правильно ли он сделал, расставшись с Мариной и забрав у нее дочь? Может, надо было простить ее и жить ради дочери? Но нет, простить он не мог, а оставить Эльку с этой шлюхой, которая думала только о мужиках и удовольствиях, он тоже не мог. Нет, нет, он поступил правильно. Он не мыслил своей жизни без Эльки. Надо признать, что, особенно в последнее время, Эльвира училась с большой неохотой в самой лучшей в городе платной школе, где обучение стоило немалых денег. Хотя его сыновья закончили самую обычную школу, по отношению к дочери он принципиально пошел на такой шаг, и народ уважал его за это.

Эльвира обожала золотые украшения, которые он дарил ей в больших количествах, и за зиму успевала сменить три шубки: песцовую, норковую и лисью. Это при том, что сам он ходил в черном неброском пальто, а в сильные холода — в обычной турецкой дубленке, и вообще не любил роскоши в одежде, считая, что она должна, прежде всего, быть удобной и практичной. И в городе всем это нравилось, про него думали, что он такой же, как все. Так же обстояло дело с сыновьями и с обеими женами. Он, конечно, не держал их в черном теле, но и не баловал, не позволял роскошествовать. Он всегда был строгим, но справедливым отцом. Мог похвалить, но также и отругать за шалости или плохие отметки, и даже всыпать по мягкой части тела, если провинность была велика. Его громового раскатистого баса боялись не только домашние, но и коллеги, и подчиненные. И если он был на кого-то или на что-то рассержен, все трепетали, словно осиновый лист под порывами ветра. Вид в такие мгновения у него был поистине грозен и устрашающ. Глаза метали молнии, кустистые брови сдвигались над ними, рот кривился. В такие минуты мало кто решался встречаться с ним взглядом. И только маленькая Эля нисколько его не боялась. Она могла спокойно зайти в комнату, где происходила буря, невзирая на грозный вид папочки, залезть к нему на колени и потребовать: «Хватит кричать, у меня уши закладывает. Давай лучше играть».

И сразу грозный великан превращался в кроткого, доброго Деда Мороза. Смущался, краснел и позволял своей драгоценной дочурке щипать его, тормошить, выкручивать уши и разглаживать густые брови. И все остальные облегченно вздыхали, буря миновала, отбой! Иногда Элю даже специально звали на помощь, когда папа начинал закипать, словно чайник на плите. Он не мог повысить на нее голос или в чем-то отказать. Года три назад ей пришла идея отправиться учиться за границу, в Англию. Сейчас это модно и престижно. Тогда он едва не сошел с ума, не спал ночами. Его доченька, его кровинка, будет так далеко от него, в чужой далекой стране, где каждый сможет ее обидеть. И он не будет видеть каждый день ее милое личико и сможет услышать ее капризный родной голосок только по телефону. Но в то же время он понимал, что хорошее образование действительно пригодится ей в жизни, к тому же он не умел отказывать ей. Он похудел и измучился за это время, томимый предстоящей разлукой. Но к его громадному облегчению и радости, она передумала. Возникшая в ее хорошенькой легкомысленной головке идея была всего лишь мимолетным капризом, как и многое другое…

Когда, освежившись и побрызгавшись дорогим фирменным одеколоном — единственное, что он позволял себе из предметов роскоши, — он зашел на кухню, чтобы выпить крепкого чая, Эля была там. Сидела у распахнутого окна, на подоконник, вытянув стройные загорелые ноги. На ней были узкие обтягивающие шорты вызывающе розового цвета и небесно-голубой топик, открывающий плоский красивый живот. На длинной шее болтались сразу три золотые цепочки. Она обожала навешивать на себя сразу несколько украшений. И хотя он тактично пытался сделать ей замечание, что подобное излишество выглядит не очень красиво, она не слушала его. Она все всегда делала по-своему, и если не добивалась того, чего хотела, в отношениях с другими людьми, то ужасно злилась и раздражалась. И тогда эти люди становились ее врагами. Впрочем, таких было не много: несмотря на свой капризный и своенравный характер, она была доброй и неплохой девчонкой, и к тому же очаровательной. И чем больше она взрослела, тем привлекательнее становилась. Впрочем, для него она всегда была и будет самым красивым и прелестным созданием на свете.

— Ну что, папочка, освободился от пут алкоголя? Головка-то, наверное, бо-бо? — ехидно, но незлобно спросила она, лукаво глядя на него из-под густых полуопущенных ресниц.

— Выпьешь со мной чаю? — вместо ответа спросил он, включая в сеть электрический чайник и доставая свою любимую большую кружку с изображением Кремля. Кружка была долгожительницей, сколько жидкости он выпил из нее, не сосчитать!

— Я недавно пила. Но чтобы тебе сделать приятное, так и быть, выпью еще. — Она легко спрыгнула с окна.

Он любовался ее сияющими глазами, смуглой кожей, нежной линией плеч. Как же она хороша и беззащитна, его девочка! Какая у нее тонкая шейка и руки. Она еще совсем ребенок, несмотря на всю свою кажущуюся самостоятельность и независимый нрав. Так же как и в детстве, она сосредоточенно дует на горячий чай, смешно выпятив пухлые губы.

— Па, ты так смотришь на меня, словно хочешь съесть, или так, как будто я твоя любовница. Прямо пожираешь меня взглядом. Может, ты меня хочешь?

Он даже поперхнулся чаем:

— Что ж ты такое несешь?!

— А что? — Она отхлебнула глоток, поморщилась: горячий — и весело посмотрела на него: — Я как раз сейчас читаю книгу, там про то, как отец спал со своей дочерью.

— Лучше бы читала классику, чем всякую гадость. Современные авторы такую мерзость пишут, что бумага краснеет от их писулек, — проворчал он, с наслаждением прихлебывая крепкий сладкий чай.

— Ошибаешься, папочка, это не современный автор. И эту книгу ты мне сам посоветовал прочитать.

— Не может быть. Кто же это?

— Френсис Скотт Фицджеральд, — нараспев произнесла она. — Роман называется «Ночь нежна». Между прочим, считается классикой.

— Ну, тогда ладно, — на мгновение смешался он и поспешил сменить тему: — Как дела в школе? Какие отметки?

— Какая школа, папочка, ведь сейчас каникулы!

— М-м-м… — он окончательно стушевался и покраснел как рак, уткнувшись в кружку с чаем. «Черт, совсем мозги пропил, старый дурак! Какая стыдобища перед дочерью», — с досадой подумал он.

— Ты, видно, папочка, совсем мозги пропил, — укоризненно пожурила Эля. — Скоро забудешь, как меня зовут, да и свое имя тоже.

— Ты как разговариваешь с отцом?! — сделал он жалкую попытку поставить обнаглевшую дочь на место. Впрочем, его вопрос прозвучал совсем не грозно, скорее жалобно, и Эля только махнула рукой и досадливо поморщилась:

— Да брось ты, кто тебе еще скажет правду, как не родная дочь? Остальные все будут в глаза льстить и делать вид, что ничего не замечают. А за спиной хихикать и язвить. И говорить: «Совсем спивается старый дурак, недолго ему осталось на теплом месте сидеть. Скоро мы его оттуда скинем, или сам уйдет».

«А ведь она права, так скорее всего и произойдет, — с тоской подумал он. — Только она и не боится сказать мне правду в лицо, какой бы неприятной она ни была, потому что, несмотря ни на что, любит меня, любит своего старого гадкого мерзкого пьяницу отца, хотя внешне и не показывает этого. Все равно он уверен, что в душе он единственный по-настоящему дорогой и близкий ей человек. Никто, кроме нее и его близкого друга Александра Владимировича Южного, главного прокурора города, не скажет ему правды в глаза. Наверное, он случайно произнес его имя вслух, потому что Эля насторожилась и спросила, приподняв бровь:

— Южный? Почему ты о нем вспомнил?

— Да так, — уклонился он от прямого ответа. — У меня к нему дело.

— Похоже, у него к тебе тоже, он очень хотел с тобой поговорить.

Все внутри у него похолодело. О чем Южный собирался с ним говорить? Неужели про Алину?! Черт возьми, самое паршивое, что он сам смутно помнит, о чем успел наболтать, пока был пьян. Но кажется, о главном, слава богу, не сказал. Старый пьяница, никчемный мерзкий ублюдок! Он скатывается все ниже и ниже. И что будет дальше, одному Богу известно — или дьяволу?

— Эй, папочка, что с тобой? — встревоженно окликнула его дочка.

— А в чем дело?

— Не знаю, но твоя красная, как помидор, физиономия вдруг стала белой, словно молоко. Тебе хреново, что ли?

Ему и в самом деле, пользуясь молодежным сленгом дочери, «хреново» было. Сердце защемило так, что стало трудно дышать. Нет, надо немедленно брать себя в руки и прекращать пить, совсем. Да, но как это сделать именно сейчас, когда ее прозрачные, словно виноградины, глаза жгут его своим светом и ранят душу? И невозможно ни уйти, ни забыться от этого взгляда, от этой боли в сердце.

— Папа! — испуганно окликнула она, и ее глаза стали круглыми, словно блюдца, и он увидел в них страх. Как и в глазах той женщины, что… Нет, невозможно думать об этом все время, иначе можно сойти с ума, если только он уже не сошел. Что вполне вероятно.

— Папочка, дать тебе таблетку? Валидол или, как его, валокордин? А может, позвонить врачу, я сейчас, быстро. — Она вскочила с места стремительно и резко, ударилась локотком об угол стола, чуть поморщилась, но стерпела и устремилась к телефону.

— Подожди, не надо. Все в порядке, — он остановил ее движением руки. — Мне уже лучше.

— В самом деле? Тебе правда лучше, или ты просто не хочешь меня волновать? — она испытующе посмотрела на него.

— Честное слово, все в порядке. Это была всего лишь минутная слабость.

Ему и в самом деле стало лучше, боль, сжимающая сердце, отступила, скрылась в своей темной укромной пещерке, решила дать ему передышку, до следующего раза. Его маленькая девочка, славная дочурка, она испугалась за него, он ясно видел это. Даже губы у нее дрожали. Нет, он не ошибся, она и в самом деле любит его, старого вонючего козла. Которого, в общем-то, не за что любить. Именно об этом он ей и сказал. Не о том, что он старый козел и его не за что любить, а то, что он заметил и оценил ее порыв. Но, убедившись в том, что опасность миновала, девочка снова взяла прежний снисходительно-насмешливый тон. Скривила в усмешке пухлые губы, потерла ладонью ушибленный локоток.

— Как же мне за тебя не волноваться, папочка, кто будет мне покупать шубки, украшения и баловать меня? Не всякий сможет выполнять мои капризы и желания.

— Это точно, — поддакнул мэр, наливая себе вторую кружку чая. Жажда сильно мучила его, как всегда после запоя. — Тебя, моя милая чертовка, мало кто может вытерпеть. Не исключено, что, кроме меня, никто не справится с этой трудной задачей.

— Ну почему же. — Она склонила свою хорошенькую головку к правому плечу. — Есть, например, один мужчина, ты его, кстати, хорошо знаешь, который говорит, что может вытерпеть все мои капризы и что мой вздорный характер только его возбуждает, равно как и мое тело. Он говорит также, что хочет меня, и если я не соглашусь, то он возьмет меня силой.

Загоруйко подавился чаем и закашлялся.

— Кто смеет говорить моей маленькой невинной девочке подобные пошлости? Кто осмелился?! Кто этот тип? — прохрипел он, борясь с приступом кашля. — Кто он?!

Эля деловито похлопала его по спине.

— Да так, один человек, не важно. Хочешь еще чаю?

— Как это не важно?! Ответь мне, кто этот гад, как он смеет так с тобой разговаривать! — потребовал мэр.

— Ой, папочка, ты снова вернулся к цвету помидора, тебе нельзя нервничать, удар хватит. Лучше выпей еще чайку. — И она, как заботливая дочь, подлила ему кипятку в кружку.

Но ему уже было не до чая после всего, что он услышал. Даже жажда прошла.

— Эльвира, скажи мне, кто говорит тебе подобные гадости? Это твой одноклассник?

— Что ты, папа, он намного меня старше. Я не хотела тебе говорить. Не знаю, как у меня вырвалось. Я не хочу тебя расстраивать. Но молчать больше не могу. Я боюсь этого человека. Он угрожает мне. И преследует. Несколько раз пытался зажать меня в углу, а совсем недавно почти набросился на меня. Хватал за грудь. Правда, потом извинился, сказал, что не владел собой. Но все равно я боюсь его. — Она всхлипнула и смахнула с щеки несуществующую слезу.

— Почему ты мне раньше не сказала об этом?!

— Я же объяснила, что не хотела тебя расстраивать, я же знаю, как ты меня любишь и заботишься обо мне. И потом, мне было страшно, он запугал меня.

— Запугал?!

— Ну да, когда я пригрозила ему, что пожалуюсь тебе, если он не оставит меня в покое, то он…

— Что сделал этот ублюдок, эта сука?! — он даже не замечал, что выражается в присутствии дочери, хотя раньше никогда себе этого не позволял. Он был слишком взбешен. Его правая рука, все еще сильная и крепкая, сжалась в кулак так, что ногти впились в ладонь. Он раздавит этого гада, кто бы он ни был, вот этими самыми руками, клянусь печенью, кто бы он ни был!

— Он рассмеялся и сказал, что ты все равно мне не поверишь. Потому что он твой друг, и ты ему доверяешь. Я боялась, что ты решишь, будто я все выдумала. Я не знала, как мне поступить. Он такой сильный и жестокий, папочка. Он так смотрит на меня, словно гипнотизирует. Я боюсь его, папочка! — она закрыла лицо и зарыдала, вернее, сделала вид, что рыдает, между тем глаза ее были абсолютно сухи, а на губах играла победная улыбка. Но ее отец не мог этого видеть.

— Успокойся, моя девочка, я не дам тебя в обиду, не бойся ничего и никого! — Он обнял ее вздрагивающие плечи. — Я поверю только тебе и никому другому. Назови мне его имя. И он получит по заслугам, кем бы он ни являлся. И даже если сейчас он считается моим другом, то сразу станет врагом. Обещаю тебе.

— Нет, нет! — она отрицательно замотала головой. — Я не могу назвать его имя. Тебе будет слишком тяжело его услышать. Ты очень ценишь этого человека и…

— Назови его имя! — рявкнул мэр своим знаменитым громовым басом.

Он был в гневе. И хотя Эля знала, что этот гнев направлен не на нее, а на ее «обидчика», ей стало не по себе. И какое-то мгновение она колебалась, верно ли она поступает, не перевести ли все в шутку, пока еще не поздно. Но тут же перед ее мысленным взором предстал Александр. Его холодные равнодушные глаза, презрительный взгляд. Он презирал ее, она ему не нравилась. Он считал ее глупой маленькой шлюшкой. Пусть он выразился мягче: «Ты не женщина, ты просто маленькая глупая девчонка», но, несомненно, имел в виду именно это — она грязная шлюха и он ее не хочет. Она не могла простить ему этого. Он отверг ее, оскорбил, и теперь горько об этом пожалеет. Расплатится сполна. За все. И вынув из ладоней лицо, на котором все же удалось «разместить» две слезинки, она решительным и чуть-чуть дрожащим голосом отчеканила:

— Его имя — Александр Владимирович Южный. Главный прокурор нашего города и твой лучший друг…

— Подожди, ты неправильно все делаешь. Во-первых, не стоит, словно щенок, молотить лапами по воде изо всех сил. А во-вторых, ты неверно дышишь. А это самое главное в плавании. Научиться правильно дышать.

Наконец-то мне удалось убедить его обращаться ко мне на «ты». Неловко я чувствовала себя, когда он говорил мне «вы». Мне все-таки пришлось получить первый урок плавания. И не послезавтра, как мы планировали, а раньше, на следующее утро после нашего «балконного», так я окрестила про себя наши таинственные и немного странные ночные беседы. Он сказал, что будет очень занят всю неделю, и только сегодня в первой половине дня у него появилось свободное время, и что если я не передумала, то он может немного поучить меня плавать. Мы с Пашкой собирались провести этот день на речке. Погода выдалась жаркая, и сидеть в четырех стенах было издевательством над собственным организмом. От прошедшего ночью дождя не осталось и следа. Яркое солнце успело все высушить. Я немного побаивалась предстоящих уроков плавания. Плавала-то я совсем слабо, если уж честно. Мы погрузились в черную «Волгу», в которой из-за кондиционера было прохладно, а в мини-баре находились охлажденные напитки. Все-таки неплохо быть невесткой прокурора, впервые подумала я, с удовольствием потягивая прохладную фанту из банки. Домчались мы быстро, машину мой свекор вел классно — очень уверенно и спокойно, в меру быстро, не лихачил, соблюдал все правила. Впрочем, он все так делал. Не люблю, когда водители начинают нервничать, суетиться, потеть, невольно начинаешь сама волноваться и с опаской смотреть на дорогу. Короче, мы с комфортом доехали до озера. Отыскали укромный уголок, где не было народа, и расположились на травке. Мне хотелось лежать, глядя в бездонное ясное небо с проплывающими редкими облачками. Я вдруг подумала о том, что цвет его глаз похож на это голубое небо. Только его глаза холодны и бесстрастны, а небесная лазурь — нежная, теплая и ласковая. Каким, наверное, никогда не бывает его взгляд. Мне было хорошо и спокойно, но долго нежиться на травке и глазеть ввысь мне не удалось, пришлось идти учиться плавать. И чего я, дуреха, напросилась вчера? Лежала бы сейчас себе и в ус не дула. Но, несмотря на то что начала я наш урок с неохотой, вскоре сам процесс увлек меня, и мне вдруг захотелось доказать Пашке, его отцу и самой себе, что я могу и сумею, и показать себя способной ученицей. Меня охватил спортивный азарт. Я барахталась в воде, дышала как паровоз. Да, он прав, дыхалка у меня ни к черту. То есть делаю я это совсем неверно, поэтому и не получается проплыть большое расстояние, начинаю задыхаться.

— Дыши глубже и ровнее, — наставлял он меня, как заправский тренер. — И не суетись. Помедленнее. Ты же не бегом на короткую дистанцию занимаешься.

Не сразу, но у меня начало получаться. Пашка наблюдал за нашими занятиями, время от времени давал советы, а когда ему надоедало, то плавал от одного берега до другого. Озеро было небольшим. А вода и в самом деле казалась теплее, чем в реке, словно парное молоко. Вылезать совсем не хотелось.

— Ну вот, молодец, у тебя уже получается, — похвалил меня Александр Владимирович.

Надо же, я даже удостоилась его похвалы! Я раздулась от гордости и, чтобы подтвердить свои способности, решила рвануть в глубину. Но не рассчитала своих сил, дыхание сбилось, и я, попав в воронку, испуганно заколотила конечностями по воде, словно маленький котенок. Пашка был далеко, на другом берегу, а мой тренер взирал на мои потуги вполне спокойно, словно не понимая, что я могу утонуть, черт возьми! Я не хотела признаваться в своем поражении, пыталась выкарабкаться сама, но неожиданно ногу у меня свело судорогой, и я почувствовала, как иду ко дну. Конечно, здесь было не очень глубоко и вряд ли я могла утонуть, но все равно ощущение было не из приятных. Мне сразу стало трудно дышать, и перед глазами поплыли черные круги.

— Помогите, тону! — пропищала я голосом полузадушенного цыпленка. И я уже приготовилась рыбкой опуститься на дно, погрузив лицо в воду, как вдруг почувствовала, как чьи-то сильные руки подхватили меня и вытащили на поверхность. Я буквально повисла на своем спасителе, вцепившись в его плечи и шею. И словно рыба, выброшенная на берег, хватала ртом воздух.

— Спокойно, спокойно, все в порядке, — его уверенный голос придал мне силы. Я спасена, ура! Мои длинные мокрые волосы болтались, как у русалки. Я вдруг очень некстати вспомнила рассказ о маленькой утопленнице и свои ночные страхи, и мне стало плохо. Я почувствовала, что теряю сознание. И как сквозь вату слышала встревоженный голос Александра:

— Маша, очнись! Что с тобой?!

Он вынес меня из воды на руках, как морскую принцессу из сказки. К тому времени я уже успела прийти в себя. И увидела себя со стороны — моя голова покоилась на его груди, мокрые волосы свисали, я обхватила руками его шею, а он бережно прижимал меня к себе. Идиллия, да и только! Я открыла глаза.

— Ты в порядке? — спросил он.

Я кивнула. Мне вдруг стало стыдно. Тоже мне спортсменка-чемпионка, можно сказать, в луже чуть не утонула, благо бы в бушующем море! И почему я такая непутевая? Тем временем с противоположного берега плыл Пашка, встревоженный увиденным. Он греб так отчаянно, словно собирался установить мировой рекорд по плаванию.

— Как же ты так умудрилась? — спросил меня Александр. Он все еще не решался опустить меня на землю.

— Сама не знаю, ногу свело, в воронку какую-то попала холодную, — смущенно пояснила я.

Я подняла руку, чтобы поправить волосы, прилипшие к щеке и закрывающие глаза, и случайно коснулась его лица. Его кожа была прохладной, влажной и неожиданно гладкой на ощупь.

— Простите, — пробормотала я.

Я впервые увидела его лицо так близко, его приоткрытые губы, сквозь которые влажно поблескивала полоска белых ровных зубов, высокий лоб, упрямый подбородок и голубые глаза, которые сейчас не казались мне жесткими и холодными. Напротив, мне показалось, что лучики солнца отражаются в его зрачках, и что-то похожее на растерянность и тепло промелькнуло в них. Сколько мы смотрели друг на друга, почти соприкасаясь и погружаясь в глубину взгляда, как в озеро? Я не знаю. Может, долго, а может, несколько мгновений. Я затаила дыхание, и вдруг наступила тишина, откуда она взялась? Ведь только что смеялись и шумели люди, кричали дети, и вдруг стало тихо. Так тихо, что я слышала гулкие неровные удары собственного сердца. Почему оно так бьется? Должно быть, я еще не оправилась от пережитого стресса. Он тоже молчал, и мне казалось, я ощущаю удары и его сердца, такие же неровные и частые, как у меня.

— Машенька, как ты? Что с тобой, Машка, родная моя! — тишину разрушил взволнованный звенящий голос мужа. Он буквально выхватил меня из рук отца и прижал к себе. — Машка, ты жива? С тобой ничего не случилось?! — Он тискал меня и обнимал с такой силой, что я испугалась, не сломает ли он мне ребра. Об этом я ему и сказала и попросила спустить меня на землю, заверив, что я в полном порядке. Он послушался, но не сразу. И, даже выполнив мою просьбу, долго не отходил от меня ни на шаг, обнимал, держал за руку и раз десять спрашивал, что случилось. В конце концов мне надоела его паника, и я пригрозила тотчас же пойти и утопиться, если он не перестанет. Все позади, все нормально. Это был просто небольшой инцидент, который уже исчерпан. И я вовсе не собираюсь ехать домой и тем более к врачу, как он мне предлагал, а желаю продолжать отдых, веселиться, загорать и непременно еще войду сегодня в воду и доплыву до противоположного берега. В глазах Пашки отразился ужас, он начал горячо умолять меня не делать этого. А я, не слушая его, смотрела на развесистую крону дерева, растущего неподалеку, в тени которого сидел ОН. И делал вид, что читает газету. Но я-то знала, что он смотрит на нас, на меня, хотя его взгляд и был устремлен в печатные листы. А может, мне просто очень хотелось, чтобы так было?

После этого неприятного происшествия я, несмотря на свое обещание веселиться, передумала снова входить в воду. Я молча сидела, обхватив колени, в наброшенной на мои плечи Пашкиной рубашке, и смотрела на озеро. Такое красивое, спокойное и ласковое на первый взгляд, но это спокойствие было обманчивым. Вода, огонь и другие природные стихии могут спасать людей, но также и губить, если те вторгаются в их владения. Впрочем, философская направленность моих мыслей вскоре покинула меня и мне захотелось спать. Я легла на нагретую солнцем траву и закрыла глаза. Пашка уговаривал меня вернуться домой, но мне не хотелось этого делать. Александр Владимирович предложил подвезти нас, так как ему пора было возвращаться на работу. Но я отказалась, стараясь не встречаться с ним взглядом. Не знаю почему — может, мне было все еще стыдно за мое позорное «потопление», а может… Одним словом, он уехал, на прощание посоветовав мне сегодня все же воздержаться от купания. Я послушалась его, впрочем, мне самой совершенно не хотелось вновь входить в воду. Вскоре я заснула и не знаю, сколько времени я проспала. Мне снились сны, много снов, но я не запомнила ни одного. А когда я проснулась, солнце уже начало садиться. Пашка сидел рядом со мной и смотрел на меня. В его взгляде была такая нежность и любовь, что я почувствовала себя почти счастливой. Любая женщина мечтает, чтобы ее ТАК любили. Но далеко не каждая находит свое счастье. Мне повезло. Я его нашла.

— Как ты? — заботливо спросил Пашка. — Отдохнула?

Вместо ответа я обняла его и поцеловала в мягкие теплые губы…

Глава 9

Так получилось, что уже собравшись возвращаться домой, мы неожиданно для себя передумали и решили погулять. День уже клонился к вечеру, но только теоретически, так как было еще совсем светло. Изнуряющая жара спала, и на улице было так хорошо, что не хотелось находиться в помещении. Мы перекусили в кафе. А затем отправились в одно местечко, которое, как обещал Пашка, должно было произвести на меня незабываемое впечатление. Место и в самом деле было великолепным. Огромное поле, окруженное со всех сторон густым зеленым лесом, ни людей, ни домов. Тишина, покой и величественная красота, которая умиротворяет.

— Как здесь здорово! — вымолвила я, с наслаждением вдыхая свежий, чистый воздух. — Вот бы построить здесь дом и жить! Только я и ты. И природа. К нам в гости будут заходить медведи, и мы станем угощать их медом, будут забегать зайцы за свежей морковкой и запрыгивать белки, чтобы получить свою порцию орехов. А чтобы никто из людского племени не смог потревожить наш покой, мы поставим на въезде знак: «Частная собственность. Въезд и вход запрещен». Знаешь, как в американских фильмах?

— Не тебе первой пришла в голову эта идея, — усмехнулся Паша. — Несколько лет назад богатенькие и влиятельные буратино хотели построить здесь коттеджи. Видимо, они тоже мечтали кормить зайцев и медведей. Но у них ничего не получилось. Это место считается заповедной зоной.

— А эти богатенькие, наверное, здорово злились, что им не дали строиться?

— Не то слово! Шла целая война. Мэр города был против. Мой отец его поддерживал. В их адрес даже поступали угрозы, мол, если они не уступят, то случится несчастье с ними и с их семьями.

— Ужас! — я вылупила глаза. — Страшно было, наверное?

— Неприятно было, но страшно — нет, — Пашка пожал плечами. — Я тогда учился в школе, и меня встречали и провожали два телохранителя. Здоровые такие парни, метра два ростом, плечистые. Гулять одного не отпускали, на дискотеку, из-за чего у меня происходили стычки с родителями. Отец даже хотел на время отправить нас в Польшу, у мамы там родная сестра живет.

— И что? Вы уехали?

— Мама отказалась наотрез. А меня все-таки отправили, хотя я тоже сопротивлялся. Я три месяца жил у тети, пока все утряслось. Мэр свою дочку тоже куда-то отправил.

— Да, опасная работа у твоего отца, — констатировала я. — Он не боится?

— Если даже и боится, то никогда этого не показывает. А вообще мне иногда кажется, что он ничего не боится, наверное, у него отсутствует чувство страха.

— Так не бывает, — не слишком уверенно возразила я. — Каждый человек чего-нибудь боится.

Снова страх, похоже, эта тема последнее время преследует меня!

— Ну, если даже и боится, то об этом никто не узнает. Ему ведь не один раз угрожали. Были и раньше и звонки, и угрозы, и предупреждения. Когда он занимался делом, в котором были замешаны разные влиятельные личности, или сажал тех, кто считался неприкосновенным, то определенные силы мечтали его убрать. Однажды я узнал о том, что на отца готовилось покушение, из газет, когда все уже было позади и тех, кто собирался его убить, благополучно задержали. Я был в шоке. Мне вообще старались ничего не говорить. Я даже обижался, мол, ребенком меня считают. На что отец мне однажды объяснил, что дело не в этом, а в том, что о своей работе он не может рассказывать членам своей семьи и друзьям, не потому, что не доверяет им или считает их трусами, а просто так положено. Иначе его работа не будет иметь смысла и не принесет пользы. И если я пойду по его стопам, то пойму его.

— Но ты не пошел по его стопам, хотя собирался поступать на юридический, ты мне как-то говорил, — припомнила я. — Отчего же передумал?

— Не знаю. Увлекся физикой. Я же тебе рассказывал. В юности планы относительно будущей профессии часто меняются. Пошли дойдем до церкви, если ты не устала.

Мне показалось, что он не очень охотно говорит на эту тему. Возможно, его отец настаивал, чтобы он поступал на юридический и продолжил династию? Хотя я вспомнила слова Александра Владимировича, касающиеся сына: «Я никогда его не заставлял». Ладно, обсудим этот вопрос потом. А сейчас мне хотелось только любоваться природой, дышать удивительным воздухом и ни о чем не думать. Я ответила, что нисколько не устала и с удовольствием прогуляюсь до церкви, о которой я уже слышала от Людмилы. Она говорила, что эту церковь недавно отреставрировали, кстати, по инициативе прокурора. И она находится на высоком холме, откуда открывается прекрасный вид. Стоило посмотреть. Мы поднимались, взявшись за руки, молчали, так как говорить ни о чем не хотелось. Нам и так было хорошо. И слова только мешали бы. Недаром Экзюпери сказал: «Друг — это человек, с которым ты можешь просто молчать». Наконец мы добрались до вершины. Церковь, к сожалению, в этот день была закрыта, и войти внутрь нам не удалось. Но и внешне она выглядела очень красиво. Золотые луковки куполов блестели в лучах заходящего солнца. Церковь была небольшой и на расстоянии казалась совсем игрушечной. У меня вдруг промелькнула, может быть, немного богохульная мысль: вот было бы здорово поселиться здесь! Святые стены охраняли бы от всех бед и болезней. Вот только как быть с медведями и зайцами? Насколько я знаю, только кошкам разрешается входить в церковь. Ну ничего, мы будем встречаться с другими зверушками за стенами храма. Я засмеялась своей неуемной фантазии.

— Ты чего? — спросил Пашка.

Я рассказала ему о своей идее, и она ему понравилась. Мы дружно принялись обсуждать меню наших будущих четвероногих друзей. Мы всерьез увлеклись этой темой и даже поспорили, какой мед больше любит медведь — жидкий или густой, и какие орешки предпочитает белка. Потом вдруг сообразив, какими глупостями мы занимаемся, мы одновременно посмотрели друг на друга и принялись хохотать. Не знаю, что на нас нашло, возможно, это было что-то нервное, но мы заливались смехом, не в силах остановиться, наверное, минут пять.

— Эй, ребятки, что это с вами, бесы, что ли, выходят в святом месте?

Мы разом перестали хохотать и дружно вздрогнули. Чей это голос? И откуда? Звонкий такой девичий голосок. Мы принялись оглядываться по сторонам.

— Да здесь я, здесь! — послышался смех, напоминающий переливы серебряного колокольчика, и мы увидели очаровательную черноволосую девушку в розовом платье. — Что, смешинка улетела? — поинтересовалась она и подошла к нам. В ее черных глазах плясали озорные чертики.

— Элька, это ты? Откуда ты взялась? — вдруг радостно и несколько удивленно воскликнул Пашка и расплылся в такой искренней улыбке, что во мне шевельнулась ревность. Кто эта красотка, так внезапно появившаяся здесь?

Она рассмеялась, показывая ровные белые зубы.

— От верблюда. Я зашла с другой стороны холма и уже давно наблюдаю, как вы здесь умираете от смеха. Что вас так рассмешило, можно узнать?

Но вскоре мне все стало ясно. Черноглазая фея оказалась дочкой мэра, о которой я уже слышала от Пашки. Он говорил, что строгий и властный мэр обожает свою дочурку и буквально тает перед ней, — хотя она была довольно капризным и избалованным ребенком, на вид казалась очень милой и славной. Ничего себе ребенок, это уже взрослая девушка, правда еще совсем молоденькая, ей лет шестнадцать, не больше! Я почему-то представляла ее одиннадцатилетней девочкой или даже меньше, а тут…

Признаюсь, мне не очень понравилось такое положение вещей, она была слишком хороша собой для подруги детства и слишком оба обрадовались этой неожиданной встрече. И потом, несмотря на юный возраст, девушка была отнюдь не невинной малышкой, судя по кокетливым взглядам, которые она бросала на Пашу, и оценивающим — на меня. И к тому же весьма шустрой, за словом в карман она не лезла и держалась весьма уверенно. Настроение у меня сразу испортилось, даже летний пейзаж как-то сразу поблек. Но я соблюдала хорошую мину при плохой игре, улыбалась и поддерживала разговор. Впрочем, на меня они обратили внимание только после того, как вдоволь наохались и наахались, удивляясь неожиданной встрече, и обсудили традиционные в таких случаях темы.

— Познакомьтесь, девочки, — наконец сообразив, представил нас друг другу Пашка. — Это Эльвира, моя… — он чуть замялся, — хорошая знакомая.

Я тебе покажу знакомую, ловелас несчастный!

— А это моя жена — Мария.

— Машка, значит, — проявила сообразительность дочка мэра. — У меня кошка была Машка, сбежала полгода назад, зараза.

Хотя кошек я и любила, но такое сравнение меня несколько покоробило.

— А у моей подруги крыса жила ручная, ее тоже звали Эльвира, она потом наелась какой-то отравы и сдохла, — я произнесла эту фразу и тут же осеклась. Не переборщила ли я?

Пашка даже открыл рот и побледнел, видимо приготовившись к бабскому поединку. Секунд пятнадцать, наверное, мы молча смотрели друг на друга, словно соревнуясь взглядами, кто — кого.

Вдруг она широко улыбнулась и протянула мне руку:

— Один — один. А ты молодец, за словом в карман не полезешь. Давай дружить.

Я пожала ее теплую ладошку. Немного странная девочка, но в целом она начинала мне даже нравиться. Она была искренней и настоящей.

— Слышь, Паш, одобряю твой выбор. Я боялась, что ты какую-нибудь лахудру пустоголовую выберешь и она тебе на шею сядет, — сказала она.

— Это почему же? — удивился мой муж.

— Да потому что таких, как ты, добрых и мягких, всегда подобные стервы окручивают. Ну, слава богу, что ты избежал такой участи.

Пашка едва заметно поморщился и изобразил фальшивую улыбку. Похоже, определение — мягкий и добрый — пришлось ему не по душе. Скорее он предпочел бы, чтобы его считали жестким и сильным, как его отец. Господи, опять этот папа! И почему я так часто о нем вспоминаю? Тем временем Эля вылила на нас поток информации о том, что ее папаша приставил к ней охранника, тупого лысого придурка, который ужас как ее достал, и она смоталась от него.

— Представляете, — хохотала она, весьма довольная собой, — ходит за мной везде, как банный лист, ни на шаг не отстает. Уж я и убегала от него, и в магазины разные, в кафе заходила, все без толку, не отстает, проклятый. Тогда я, знаете, что придумала? — Она обвела нас торжествующим взглядом и, явно гордясь собственной сообразительностью, выдала: — Я заявила, что хочу в туалет. Не пойдет же он за мной, в самом деле, в женский сортир? И когда мы зашли в кафе, я тихонько вылезла через окно. Оно на втором этаже, но не высоко, а я прыгучая. И смылась. Представляю, как он меня ждал-ждал, а потом пошел искать в туалет, женский, ха-ха! — Она хихикнула в кулачок. — Наверное, все кабинки пересмотрел. Может, какую-нибудь дамочку напугал. Он же такой качок. Здоровый, башка размером с кочан капусты, а мозгов — кот наплакал.

— Тот самый, которого моим именем звали? — пошутила я, и мы на сей раз все трое залились смехом. Я сегодня столько смеялась, что, наверное, к вечеру у меня будут болеть мышцы живота. Нет, определенно эта забавная девчонка нравилась мне все больше.

— А зачем к тебе отец телохранителя приставил? — отсмеявшись, спросила я. — У него какие-то неприятности? — Я вспомнила недавний рассказ Пашки о случае с угрозами в адрес его отца и мэра.

— Да бог его знает, вроде пока нет, — она пожала плечами. — Мне, во всяком случае, ничего не говорит. Просто он за меня всегда боится. К тому же скоро выборы, мало ли что… Подстраховывается на всякий случай.

— Должно быть, отец тебя очень любит? — спросила я.

— Еще как! Даже слишком. Иногда своей заботой и опекой продохнуть не дает. Все еще считает, что я маленькая.

— А сколько тебе?

— Шестнадцать, а тебе?

— Девятнадцать. Хотя я уже дама замужняя, но меня мама тоже ребенком считает и всегда за меня волнуется, куда пошла, когда пришла. Охранников она ко мне приставить не может, но была бы такая возможность, за мной целая рота ходила бы с автоматами, уверена.

Эля рассмеялась.

— Все они такие, эти родители. А ты одна в семье или сестры, братья есть?

— Одна.

— Слушайте, девочки, может, на меня внимание обратите? — жалобно напомнил о себе Пашка.

Мы и в самом деле про него, бедного, совсем забыли, заболтавшись.

«Ничего, — с легким злорадством подумала я, — это тебе маленькая месть за слишком ярко выраженную радость при встрече с подругой юности». Мы болтали, присев на траву. Пашка в красках рассказал о нашем импровизированном бракосочетании, демонстрируя недюжинный талант юмориста. Хотел произвести впечатление, гад! Эля то и дело заливалась смехом, рассказ ей явно понравился. Я посмотрела вниз, на открывающийся перед нами вид, и у меня даже дыхание сперло в зобу, как у знаменитой вороны. Только не от радости, а от восторга. Такая красота предстала моему взору, что я пожалела, что не умею рисовать. Была бы я художницей, целыми днями просиживала бы здесь с мольбертом и красками. Но, к сожалению, рисовать я не умею, поэтому остается только любоваться природой и пытаться сохранить в себе хотя бы частичку ее красоты, чтобы потом, холодными зимними вечерами, когда завывает метель и сыплет снег, вспоминать этот вечер…

Я залюбовалась видом и не заметила, как Пашка закончил свой рассказ. И тут Эля, понизив голос до зловещего шепота, проговорила:

— А вы знаете, что на днях здесь нашли труп женщины, кажется, медсестры из больницы? Ей нанесли десять ударов ножом!

Мы с Пашкой переглянулись. Откуда она узнала? Ведь, кажется, это жуткое убийство собирались держать в тайне, по крайней мере, в ближайшее время. Мы говорили с Пашей об этой женщине, но он знал не больше меня. Отец, следуя своим принципам, не делился информацией даже с сыном. Впрочем, ее отец — мэр города, возможно, она узнала от него.

— Откуда ты знаешь про убийство и даже про точное количество ударов ножом? — спросил Пашка.

— Ха! — она так победно и высокомерно хмыкнула, словно услышала самый нелепейший вопрос на свете. — Я еще и не то знаю!

— Что, например? — поинтересовалась я.

— Думаете, я просто так сюда пришла? — она снова понизила голос до громкого шепота. — Что я здесь делаю, по-вашему?

— Ну, не знаю, видом любуешься, гуляешь, — предположила я.

— Ага, делать мне больше нечего! — она состроила презрительную гримасу. — Я пришла посмотреть на то место, где ее убили. Я хочу обнаружить улики, которые помогут обвинить убийцу.

— Что? Ты с ума сошла? — несмотря на явно невеселую тему, я не смогла удержаться от смеха. — Ты что, детективов начиталась? Возомнила себя Шерлоком Холмсом в юбке!

Пашка тоже недоверчиво хмыкнул, соглашаясь с моим мнением. Маленькая сыщица обиженно посмотрела на нас:

— Так вы мне не верите? Считаете, что я ерунду говорю?

— Нет, ну почему же, — поспешила я утешить девушку. — Твое стремление похвально, но что ты, интересно, собираешься найти? Какие улики? Ведь на месте преступления наверняка поработала милиция, и если что-то было, то оно уже найдено. Кстати, труп-то, насколько я знаю, нашли не здесь, а в овраге, а это несколько дальше. Даже значительно дальше.

— Может быть, но убивали-то ее не там, а именно здесь, рядом с церковью, — возразила Эля.

Я невольно оглянулась на золотые маковки церквей, так красиво переливающиеся в лучах солнца.

— А ты откуда знаешь? — почти одновременно воскликнули мы с Пашкой.

— От верблюда. — Она лукаво и загадочно улыбнулась нам. — Я еще кое-что знаю.

— Но откуда, господи? — воскликнула я. — Откуда ты можешь все это знать, если только сама не являешься убийцей?

— А оттуда, я его видела! — победно выпалила Эля и тоже оглянулась на церковь.

— Ты шутишь? — не поверила я.

Пашка вздрогнул и как-то странно посмотрел на нее.

— По-моему, смерть этой несчастной женщины не предмет для шуток, тебе так не кажется? — произнес он ледяным тоном, напомнившим мне интонации его отца: «Не кажется ли вам, что спать на чужой кровати…»

— Да я не шучу! — обиделась Эля. — Говорю же, я кое-что видела. Я была здесь в ту ночь.

— А что ты здесь делала? — удивилась я. — Одна, ночью, в таком месте! И почему тебя этот маньяк не убил, если ты стала случайной свидетельницей? Насколько я помню из детективов, свидетелей всегда убирают.

Эля помолчала, покусала нижнюю губу и несколько виновато произнесла:

— Ну ладно, я соврала. Меня не было здесь той ночью. Но все равно я кое-что нашла. Одну вещь. Весьма любопытную.

Я вздохнула. Ясно, что девочка просто фантазировала и все ее слова были неправдой. А я-то едва не поверила.

— Что-то важное? Визитную карточку убийцы? — иронично вопросил Пашка. Он тоже убедился, что его бывшая подружка детства, как говорится, заливает, пытаясь привлечь к себе внимание и вызвать интерес.

— А вот не скажу, вы мне не верите, смеетесь надо мной, поэтому я ничего вам говорить не буду! — она надула губки и отвернулась.

Абсолютный ребенок, честное слово! Я даже почувствовала нечто вроде умиления. Забавная девчонка. То кажется взрослой женщиной, сексуальной, соблазнительницей, так что я вначале даже занервничала, а то ведет себя как десятилетняя девочка. Может, именно это сочетание и придает ей столько очарования? Тем не менее смерть этой женщины была данностью, кошмарным фактом действительности. Я представила себе ее окровавленное тело, распростертое на земле, искаженное ужасом лицо, страх в широко раскрытых глазах, раскинутые в стороны руки, как у подстреленной птицы, и мне стало холодно, мурашки поползли по спине. Я не знала, в какой позе ее нашли, но отчего-то мое воображение рисовало именно такую картину. Не знаю, где именно убили ту несчастную, здесь или в другом месте, но все равно, этот холм и вид, открывающийся с него, и даже церковь, в которой мы только что мечтали с Пашкой жить и кормить лесных зверюшек, показалась мне неуютной, мрачной, даже зловещей. Тепло летнего вечера сменилось резким холодом. Я обхватила себя руками, спасаясь от озноба. Что это со мной? Неужели кошмар той ночи своей тенью коснулся моего сознания? Резкий порыв ветра был столь неожиданным на фоне тишины и покоя, что мы все трое почти одновременно вздрогнули. И вдруг леденящий душу вой послышался, как мне показалось, со стороны леса. Я вскочила на ноги и вскрикнула. То же самое синхронно со мной сделала Эля. Пашка тоже насторожился и напряженно посмотрел в ту сторону, откуда послышался этот звук, впрочем, он столь же внезапно оборвался, как и начался.

— Что это такое?! — стуча зубами, проговорила Эля.

— Не знаю, наверное, какой-нибудь зверь или птица, мало ли тварей водится в лесу, — поспешил успокоить нас Пашка, но нам все равно было не по себе.

— А что, если это душа убитой женщины не находит покоя и пытается сообщить нам нечто важное, например, имя убийцы? — выдвинула предположение Эля.

Я не знала, как реагировать, и нервно хихикнула.

— А сейчас из леса выйдет маньяк с окровавленным ножом и медленно-медленно, со зловещей ухмылкой на лице станет приближаться к нам, — невольно поддавшись ее тону, продолжила я.

— А потом будет убивать нас, сначала Машу, потом меня, — подхватила Эльвира.

— Почему это меня первую? — обиделась я.

— А ты ему больше всех понравилась.

— А Пашку, значит, он оставит на закуску? — поинтересовалась я.

— Пашку он вообще убивать не будет, — Эля посмотрела на моего мужа.

— Это почему же такая дискриминация?

— Потому что он убивает только женщин.

— А мужчин?

— А мужчин превращает в деревья, и их тела обрастают корой, и вместо рук и ног начинают расти ветки и листья.

— Ну, тогда это уже не маньяк, а колдун какой-то, — засмеялся Пашка.

— Ага, самый могучий и ужасный, — подтвердила Эля. — И с ним никто не сможет справиться.

— Разве его нельзя убить?

— Нельзя. Он бессмертен.

Еще какое-то время мы мололи подобную чушь, теперь уже все трое уподобившись малым детям, как в детстве, пугая друг друга страшилками. Только в данном случае весь этот бред позволил нам расслабиться и прийти в себя после этого ужасного воя, который, признаться, здорово меня напугал. Если бы я была здесь одна, то бросилась бы бежать с этого холма как сумасшедшая, рискуя сломать ногу. Хорошо, что я не одна! К счастью, вой больше не повторялся, ветер утих. Снова стало тепло и уютно. Окружающая нас природа обрела свои вечерние краски. Мы больше не возвращались к мрачной теме о смерти. Болтали о каких-то пустяках, рассказывали друг другу о себе, о своей жизни. Эля кокетничала с Пашкой и строила ему глазки, вроде как в шутку, вполне невинно, но иногда меня это заигрывание нервировало. Из маленькой девочки Эля вновь превратилась в очаровательную девушку, и мне надлежало быть настороже. Впрочем, не мешает иногда пощекотать себе нервы и поревновать. Но в меру, немножко. Я вспомнила о моей рыжеволосой подружке, которая осталась в Москве. Она тоже все время кокетничала с Пашкой, но делала это так мило и невинно, даже шутливо, что я не ревновала. Кроме того, она была моей лучшей подругой, и я верила ей, как самой себе. Как она там? Интересно, продолжается ее роман с Семеном или все ограничилось кратким флиртом? Надо бы ей позвонить. Я уже по ней соскучилась. Вот было бы здорово, если бы она оказалась здесь! Мы бы все вместе так классно провели время, нагулялись бы и наотдыхались вдоволь. Лизе понравилось бы это место и церковь. Она обожает природу и всякие храмы и старинные здания. В Москве, по-моему, посетила все существующие церкви и даже книжку купила о храмах и церквах России. Почему я так хочу, чтобы она приехала? Только потому, что она моя лучшая подруга и мы редко расстаемся? Неужели мне так быстро стало скучно с моим мужем, что я нуждаюсь в обществе подруги? Только поженились, а я уже скучаю с ним. Глупость какая! От этой мысли мне стало стыдно. С Пашкой никогда не бывает скучно. Он такой милый, забавный и, главное, любимый. Вдвоем с ним я могла бы прожить сколько угодно времени на необитаемом острове. Только я, он, море и золотой песок. Мы же мечтали жить здесь вдвоем и кормить гостей из леса. Из того самого леса, откуда слышатся леденящие душу вопли. Черт, и зачем я вспомнила об этом? Мне сразу стало не по себе, и противные мурашки снова поползли по коже. Я до боли в глазах всматривалась в простирающийся передо мной лес, загадочный и величавый, хранящий в своих недрах так много тайн…

— Как тебе эта идея, по-моему, здорово, как ты думаешь?

Я не сразу поняла, что Эля обращается ко мне.

— Какая идея?

— Ты что, не слушала меня?

— Извини, я задумалась, любовалась видом, — соврала я. — Смотри, как красиво!

— Да, неплохо. — Она мельком, без особого восторга, взглянула в указанном мной направлении. Либо она была не слишком восприимчива к красотам природы, либо, живя здесь, уже успела ими пресытиться. — Я говорила, что было бы классно отправиться на речку. На всю ночь. Я обожаю плавать после захода солнца. Повеселимся, у меня с собой есть магнитофон, кассеты, мы сможем потанцевать, послушать музыку.

— Но ведь уже поздно. И нам будет холодно, — возражала я.

— Да нет же, сейчас ночи теплые, а если вдруг замерзнем, то разведем костер. Еды накупим, вина. Ты любишь красное вино?

— Слушай, но твой отец с ума сойдет, если ты домой не придешь ночевать. Наверняка тебя и так уже ищут, охранник доложил, — выдвинула я, как мне показалось, самый весомый аргумент.

— Да ничего, я не первый раз такие фокусы проделываю, — беспечно махнула рукой Эля. — Папа привык. А чтобы он не волновался, я ему позвоню. У меня сотовый с собой. И вы тоже можете позвонить домой и предупредить своих. Кстати, Александр Владимирович дома? — как бы между прочим спросила она, но мне показалось, что ее голос слегка изменился.

— Отец сегодня поздно должен прийти, у него много дел, — сказал Паша. — А маме я позвоню, предупрежу, чтобы она не волновалась.

— Значит, вы согласны? — радостно вскрикнула Эля. — Ура!

— Не знаю, я еще не решила. — Я все еще колебалась. Что-то уж больно она настаивает, не связано ли это ее горячее желание с тем, чтобы подольше оставаться с моим мужем? Меня она едва знает, а вот мой супруг вполне может ее интересовать.

— Ну пожалуйста, Машенька, милая моя кошечка! — она умоляюще посмотрела на меня и сложила руки на груди. — Мне так домой идти неохота. И пообщаться хочется с интересными людьми. Надоели уже одни и те же физиономии. Вы не пожалеете. Мы такой пикник забацаем, что вся рыба из речки к нам присоединится!

Последний аргумент убедил меня окончательно.

— Ну хорошо, — сдалась я. — Я согласна. Только я люблю белое вино.

— Куплю тебе целую бадью, — пообещала Эля и от избытка чувств поцеловала меня в нос. А я снова подумала о том, что она, в сущности, еще ребенок. Милый и смешной. И мы отправились за покупками…

Вернее, за покупками мы отправили мужчину, надиктовав ему огромный список продуктов и напитков, которых хватило бы на целую роту. Я неожиданно почувствовала, что сильно проголодалась. Легкий завтрак с утра и бутерброды с кофе днем — не слишком густо. Мы же с Элей расположились на берегу реки, куда благополучно добрались на такси, и занялись приготовлениями. Собирали веточки и щепки, чтобы развести костер. У меня было такое ощущение, будто мы сто лет знакомы с Элей, настолько легко и свободно мы болтали, как старые подружки. Бывает же такое! Как, например, с Людмилой. И хотя я еще немного ревновала Пашку к Эле, впрочем, скорее на всякий случай, так как поводов для ревности они не подавали, напротив, Пашка нежно держал меня за руку, а Эля больше льнула ко мне, чем к моему мужу. Уж не знаю, чем я ей так приглянулась.

— А вы давно с Пашкой знакомы? — спросила я.

— Давно, в прямом смысле с пеленок. Точнее, в пеленках была я, а Пашка уже был «взрослым» трехлетним карапузом. Мы с ним дружили. Он был такой забавный. — Она улыбнулась своим воспоминаниям. — Всегда защищал меня, никому не разрешал обижать.

— Он и сейчас такой, — подтвердила я и спросила, что называется, в лоб: — Скажи, Эля, а у вас с Пашкой был роман или что-то в этом роде?

Она лукаво посмотрела на меня из-под полуопущенных ресниц, и я с ревностью подумала, что эта юная кокетка весьма хороша собой.

— А ты как думаешь? — спросила она таким тоном, что мои последние сомнения развеялись. — Конечно, был! Была любовь огромная и страстная. Более того, могу тебе признаться, только между нами, — она понизила голос и приблизилась ко мне так близко, что я почувствовала сладковатый запах ее духов, — я до сих пор его люблю и намерена отбить его у тебя, хотя ты мне и нравишься, но первая любовь все-таки важнее.

Я не нашлась что ответить, но, должно быть, моя нижняя челюсть так сильно отвисла, что Эля не выдержала и расхохоталась:

— Ой, ну до чего же у тебя вид уморительный, если бы ты могла сама себя видеть! Да пошутила я, пошутила. Не бойся, не собираюсь я претендовать на твоего ненаглядного муженька!

Я вздохнула с явным облегчением:

— Ну у тебя и шуточки!

— А признайся честно, ты испугалась? — она задорно подмигнула мне.

— Скорее удивилась, — слегка слукавила я. — А насчет испугалась, то чего мне пугаться? Ты хотя девушка и симпатичная, но и я не урод. К тому же я Пашке верю, он меня любит и не бросит даже ради первой любви. — И я подмигнула ей точно так же, как она мне.

— Молодец, так держать! — похвалила меня моя «соперница». — Я смотрю, ты девка не промах, тебя голыми руками не возьмешь. И знаешь, ты мне нравишься все больше. Может, это звучит наивно, но я хочу предложить тебе дружбу, ты как? Не против?

— С удовольствием, — с готовностью отозвалась я! — Ты мне тоже нравишься. Только ведь мы с Пашей здесь ненадолго. Скоро уедем в Москву, — я с грустью вздохнула, вспомнив про университет. Хотя времени на отдых все еще оставалось достаточно, но все равно, как говорил один мой знакомый, дополнив известное изречение: «Не бывает много женщин, водки и выходных дней».

— Ну ничего, будем переписываться через Интернет, — оживилась Эльвира и спросила: — У тебя есть компьютер?

— Нет, — с сожалением ответила я.

— Жаль, писать письма от руки я не люблю, терпения не хватает, да и идут они по почте слишком долго, — вздохнула она.

— А разве у тебя нет подруг в этом городе? — спросила я.

— Почему же, есть, — пожала плечами Эля. — Только они все мне уже надоели. Да и потом, настоящей подруги, которой можно рассказать все-все, такой нет и никогда не было. — Она погрустнела, и, сорвав травинку, задумчиво ее прикусила. — А у тебя есть такая подруга? — спросила она.

— Да, есть, — с некоторой даже гордостью объявила я. — Мы с детских лет дружим.

— Везет тебе. Скажи, — вдруг удивила она меня очередным вопросом, — а вы с Пашкой до того, как пожениться, спали вместе? Наверняка ведь спали, сейчас по-другому не происходит. И как он тебе в постели?

Я невольно покраснела.

— Ну и вопросики ты задаешь! — промямлила я, не зная, что ответить.

— Бестактные, знаю, — она махнула рукой. — Мне и папа все время говорит, что у меня никакого такта нет и чувства приличия, что в голову стукнет, то и говорю. Что поделаешь, избалованная, обожаемая папочкой девчонка, из не самой бедной семьи, которая ни в чем не знает отказа.

Мне показалось, что в ее словах прозвучала горечь.

— Скучно мне здесь. Надоело все! — добавила она и тяжело вздохнула.

— А почему ты не поедешь за границу учиться, отец наверняка имеет возможность тебя отправить куда-нибудь в Англию или во Францию? — я была рада сменить тему.

— Да я собиралась пару лет назад.

— И что, отец был против?

— Нет, он был не против, внешне, по крайней мере, он же готов любое мое желание исполнить, даже луну с неба достать. Просто я поняла, как ему будет без меня одиноко и как отчаянно он не хочет со мной расставаться, хотя и делает вид, что все в порядке. Мне стало его жаль, и я никуда не поехала, хотя, признаться, очень хотела уехать.

— Но когда-нибудь вам все равно придется расстаться, — резонно заметила я. — Ты выйдешь замуж, и…

— Не хочу замуж! — Она так сильно замотала головой, что ее густые волосы рассыпались по плечам плотной волной.

«Ну до чего же хороша, стерва!» — вновь подумала я с долей зависти.

— Не хочу замуж. Никогда не выйду замуж!

— Не зарекайся, в твоем возрасте я тоже так говорила, до тех пор пока Пашку не встретила — и сразу о своих клятвах забыла, — поучительным тоном заметила я.

В твоем возрасте! Можно подумать, что я старше ее лет на двадцать, а не на три года. Но все-таки я чувствовала себя взрослее и мудрее этой милой девчонки. Может, статус замужней дамы этому способствовал?

— Да и за кого выходить-то? Все мужики повывелись. Кругом одни пьяницы, гомики да импотенты.

— Ты рассуждаешь, как старая, поеденная молью дева, — усмехнулась я. — Утверждать, что все мужики сволочи, это все равно что говорить — все бабы дуры. Нельзя обобщать, все люди разные.

— Ну да, бабы — дуры, мужики — сволочи, а детки — цветы на могиле своих родителей, — скептически подытожила она.

— Мрачно на жизнь смотришь, подруга. Все не так уж плохо. Вот мы с тобой — не самые плохие представительницы слабого пола, как ты считаешь?

— Возможно, ты и нет, но что касается меня, то я отъявленная стерва.

— В чем же эта твоя стервозность проявляется? — полюбопытствовала я.

— Да во всем! Недавно, например, такую свинью подложила одному человеку, что сейчас стыдно. И знаешь, почему я это сделала?

— Почему же?

— Да потому, что он меня трахнуть не захотел, посмеялся надо мной, как над глупой маленькой девочкой, когда я ему себя предложила.

— Зачем? — обалдев, спросила я, слегка ошарашенная такими откровениями.

— Что зачем? Зачем он меня отверг или зачем я ему пакость сделала? — уточнила Эля.

— Да нет, зачем ты мне все это рассказываешь?

— А просто так, чтобы ты знала, какая я стерва. И хорошенько бы подумала, можно ли со мной, такой гадкой и противной, дружить, — она посмотрела на меня с вызовом.

— По-моему, ты на себя наговариваешь, — осторожно заметила я. Но похоже, она не лукавила, характер у этой малышки не подарок, может и зубки показать, не хотела бы я ей попасться на ее ровный белый зубок. Она собралась что-то ответить, но вдруг резко сменила тему.

— Слушай, а у тебя с Пашиными родичами какие отношения?

— С мамой — отличные, — честно ответила я. — Она мне очень понравилась. Такая простая и вместе с тем интеллигентная женщина. Мы сразу нашли общий язык.

— А с его отцом? Тоже сразу нашли общий язык?

— С отцом? Как сказать… — я замялась, не зная, что ответить. Что сказать, если я сама до конца так и не поняла, какие же у нас отношения? — Нормальные, он умный человек, — уклончиво ответила я, но Эля, вероятно, что-то заметила в моем ответе, поэтому недоверчиво переспросила:

— Нормальные, ты уверена?

— Конечно, уверена, а почему у нас должны быть плохие отношения? Если он и не в восторге от меня как от своей невестки, то внешне никак этого не проявляет. Он вежлив и любезен со мной.

— Вот именно! — вдруг с жаром подхватила Эля. — Он никогда внешне не проявляет своих чувств, и иногда так трудно, почти невозможно понять, что же он думает и чувствует на самом деле. Он очень скрытный тип!

— Ты так хорошо его знаешь? — Меня удивила горячность ее слов и даже некоторая обида, прозвучавшая, как мне показалось, в ее голосе.

— К сожалению, я совсем его не знаю, — сердито ответила она и сдула со лба прядь волос. — Впрочем, никто его не знает.

— Даже его жена и сын?

— Конечно, — она как-то странно усмехнулась. — Они-то в первую очередь. Хотя, возможно… — Она задумалась.

— Что возможно?

— Да нет, ничего, это я так. — Она снова усмехнулась. — Знаешь, Пашка совсем не похож на него, хотя всю жизнь с самого детства стремится во всем походить на отца.

— По-моему, ты преувеличиваешь, — не согласилась я. — Паша своего отца, конечно, уважает, он сам мне говорил, но чтобы во всем быть похожим, это вряд ли. Да и зачем ему это? Он и сам по себе личность.

— Личность! — Эля скептически усмехнулась. — Ему еще далеко до личности, пока во всяком случае. И вообще, плохо ты его знаешь, если считаешь, что он не стремится во всем походить на отца!

— Мы не так долго вместе, чтобы узнать друг друга, — возразила я, задетая тем, что моему мужу отказали в праве считаться личностью, — но мне кажется, что я все же неплохо его знаю. А на чем ты основываешь свои предположения, что он хочет походить на своего отца?

— Да на всем! На его поведении, начиная с самого детства! — Эля встала на ноги и пнула ногой камушек, в результате чего тот отлетел довольно далеко. — Он старался копировать походку отца, голос, манеры, привычки. Даже делал вид, что обожает макароны с сыром, как его отец, хотя на самом деле их терпеть не мог — ел через силу, давился, но ел и нахваливал, просил добавки.

— Ну и что? — Я улыбнулась, представив, как Пашка через силу впихивает в себя макароны. Которые, кстати, я сама терпеть не могу, и с сыром, и без. Кстати, а я так и не знаю, как сейчас Пашка относится к макаронам, нам еще ни разу не приходилось их есть вместе. Моя мама не готовила это блюдо, зная мою нелюбовь к мучным изделиям. Надо будет предложить ему как-нибудь ради эксперимента. Впрочем, теперь-то он наверняка повзрослел и не станет так глупо себя вести, как в детстве. — Ну и что? — повторила я. — Многие мальчишки стремятся копировать отца, особенно если тот является для них авторитетом. Что ж здесь плохого? С возрастом это проходит.

— А вот у Пашки не прошло.

— Что ты хочешь этим сказать? Если бы он стремился подражать, то пошел бы учиться на юриста, как отец, а он выбрал факультет физики. И борьбой тоже бросил заниматься, когда понял, что это не его дело.

— Вот именно, бросил заниматься! — воскликнула Эля. — Но ведь занимался же, хотя отец его не заставлял. Наоборот, советовал волейболом заняться, он же высокий. Но Паша хотел быть как его отец. Мечтал в спорте добиться таких же успехов. А что касается выбора института, он же сначала собирался поступать на юридический, как и отец, ты знаешь об этом?

Я согласно кивнула.

— Ну вот. А потом испугался, что не сможет достигнуть уровня отца, как в спорте, так и в профессии, и поэтому предпочел пойти другим путем. В ту область, где его отец не проявлял особых способностей. Он хотел быть хоть в чем-то выше и лучше отца, обогнать его.

— Глупость какая! — искренне воскликнула я. — Многие дети испытывают желание продолжить семейную традицию, пойти по пути отца или матери. Я тоже в детстве хотела быть инженером, как моя мама, но потом увлеклась литературой, языками и поступила на факультет иностранной литературы. А Пашка просто искал себя. И неправда, что он испугался, он просто вовремя понял, что это не для него, что его интересы находятся в другой области. И как раз его решение поступать на факультет физики говорит о том, что он сильный и смелый человек. Он вполне мог бы закончить юрфак, и папочка устроил бы его на тепленькое место рядом с собой или где-то еще, как это у нас часто делается. Но он выбрал свой путь, возможно более трудный и долгий, но свой. Так разве правильно говорить о его трусости и желании подражать?

— Я не говорила, что он трус, — заверила меня Эля. — Не обижайся, он очень славный парень. А что касается тепленького места, то Саша никогда не пошел бы на такое. У него на этот счет свои принципы и убеждения. — Она на пару секунд задумалась, прикусив полную нижнюю губу, и вновь продолжила: — Да, так вот, Пашка замечательный парень. Но он не настоящий мужчина, как его отец. Понимаешь? Тот мужчина во всем, до кончиков ногтей, от него исходит такая мощная энергетическая волна, такая сила, что женщина может без памяти в него влюбиться, а мужчина стушеваться. Он всегда выходит победителем, во всем, даже если проигрывает, он все равно победитель, понимаешь?

— Честно говоря, не очень, — призналась я. — Значит, ты отказываешь Паше в праве быть победителем и настоящим мужчиной? — в моем голосе звучала обида, хотя я и старалась перевести все в шутку и не воспринимать всерьез ее слова.

— Пока еще он мальчик, парень. Может, со временем, когда повзрослеет и станет мужчиной, а пока еще рано. Но никогда он не будет похож на своего отца.

— И слава богу! — облегченно вздохнула я. — Я вовсе не хотела бы, чтобы он был похож на своего отца. Александр Владимирович далеко не мой идеал мужчины, и быть на месте его жены я бы точно не хотела.

— Почему же?

— По многим причинам. Основную ты сама назвала. Никто не знает его до конца, даже сын и жена. Он слишком вещь в себе. Как черный ящик. А как тяжело жить с человеком, когда ты не знаешь, что у него на уме и в душе!

— А жить с тем, чье настроение и мысли ты всегда точно знаешь, не скучно?

— Скучно, — согласилась я. — Но Пашка не такой. Многие черты и особенности его характера я до сих пор открываю, о которых и не подозревала раньше. — Я вспомнила его откровения о том, как сильно он переживал нашу первую неудачу в сексе. Вот уж чего я не могла себе вообразить! — Нужна золотая середина во всем, — подытожила я. — И Паша меня в этом смысле устраивает, как, впрочем, и во всех других.

— Ну и слава богу, я рада за вас, — как мне показалось, вполне искренне ответила Эля. — Пашка в самом деле отличный парень, да и ты мне симпатична. Пусть все у вас будет хорошо.

— Спасибо.

Мы помолчали. А потом вдруг Эля, глядя на серебристую гладь воды, сказала:

— Помню один случай, это было незадолго до Пашиного отъезда в Москву для поступления в университет. Мы впятером, я, мой папаша и Пашка с родителями, отдыхали на этой самой реке. Шашлыки жарили, музыку слушали. И наши мужчины решили поплавать наперегонки. Мой отец быстро вышел из строя, был слегка раздосадован, но вполне нормально к этому отнесся, пошутил что-то насчет лишних килограммов, о том, что надо уступать дорогу молодым, и т. д. Пашка же продолжил соревнования со своим отцом. Причем соревновались они не на скорость, а на «измор», то есть переплывали реку туда и обратно и выясняли, кто из них первым выдохнется.

— И кто же сдался первым? — спросила я, ощущая странное волнение.

— Паша сдался первым. Еле живой выполз на берег и без сил растянулся на песке.

— А его отец?

— А его отец еще несколько раз переплыл реку туда и обратно, вышел на берег, ровно дыша, и совершенно спокойно начал отжиматься.

— Но он же старше — и тренированнее! — воскликнула я. — А Пашка был еще совсем мальчишкой.

— Вот именно, он был моложе, и поэтому должен был победить. Именно об этом он мне говорил потом с горечью и обидой, когда я пыталась его утешить примерно теми же словами. Но он был ужасно расстроен. Считал себя посрамленным. Даже шашлыки есть отказался, ушел от нас и долго бродил один по берегу.

Я задумалась:

— Вообще-то его папочка мог бы и уступить сыну, зная, как для того важна эта победа. К тому же перед поступлением в университет, это могло подорвать его веру в себя.

— Ну ты даешь! — воскликнула Эля и так звонко хлопнула себя по ляжке, что я даже вздрогнула. — Ты просто ясновидящая! Именно так сказала Саше его супруга. Мол, мог бы и уступить мальчику, он, бедный, так расстроился, давай предложи ему еще разочек попробовать — и уступи.

— А он?

— Он. — Эля усмехнулась и почесала ногу. — Он так зыркнул на нее, что даже у меня мороз пошел по коже, и сказал так надменно и резко. — И Эля, вполне похоже копируя его тон, произнесла: — «Неужели ты настолько не уважаешь своего сына, что предлагаешь мне такую сделку? И потом, он не мальчик, он мужчина и должен уметь достойно проигрывать».

— Да уж… — я переваривала информацию. А Эля в это время чертила что-то веткой на песке, какие-то знаки.

— А как мужчина он тебе нравится? — огорошила она меня новым каверзным вопросом.

— О господи, что тебя так волнуют половые вопросы? — я рассмеялась, стараясь выглядеть естественной, но неизвестно почему мое сердце вдруг забилось быстрее, судорожно отбивая удары.

— Я вообще озабоченная. И все-таки ты мне не ответила, он тебе нравится как мужчина? — Она старательно подчеркнула слово «мужчина» и в упор посмотрела на меня.

— Не знаю, — я невольно отвела глаза. — Я не думала об этом.

— Не может быть!

— Почему же, я не рассматривала его в качестве мужчины. Для меня он отец моего мужа, мой свекор, и все, — твердо ответила я, а сама неожиданно представила, вернее, даже не представила, а почувствовала его сильные руки на своем теле, прикосновение моей ладони к его влажной гладкой коже, его губы, белую полоску зубов, его взгляд, голубой лед его глаз, слегка подтаявший под жарким летним солнцем…

— Если это все так, то почему ты так покраснела, подруга? — ехидно спросила Эля, глядя на меня внимательными черными глазами.

— Я?! — мое удивление прозвучало фальшиво, и я это почувствовала, приложила ладони к щекам — они горели так, словно у меня была высокая температура. — Мне просто жарко. Должно быть, перегрелась сегодня на солнце. — Я и сама хотела бы верить в это. Но только почему-то получалось плохо.

— Смотри, будь с ним осторожнее, — предупредила меня Эля, — сама не заметишь, как растворишься в нем без остатка, и он поглотит тебя, как океан поглощает маленькую речку, вбирает ее в себя, и они сливаются в единое целое. Сначала сладостно, хотя и немного страшно, так что дух захватывает, как на американских горках. Потом голова начинает кружиться, и ты хочешь слезть с карусели, но уже не можешь этого сделать. И так, почти теряя сознание, все кружишься и кружишься, не веря, что летишь в пропасть, откуда уже нет спасения… — Она замолчала. Ее красивое детское личико вдруг показалось мне старше и мудрее, на гладком лбу пролегла морщина, яркие губы сжались в одну линию. Мне стало не по себе.

— О чем ты? Я не понимаю. Я и в самом деле не понимала. Или не хотела понимать? Боялась? Страх, страх заглянуть в собственную душу, в ее глубинные тайники…

— Все ты понимаешь, — резко и с неожиданной злостью бросила она. — А если сейчас не понимаешь, то потом поймешь. Только смотри, как бы поздно не было.

И она быстрым нервным шагом пошла к реке, почти побежала. Я же осталась стоять, растерянная и обескураженная. Странная девочка, более чем странная. Непросто с такой дружить. Неудивительно, что у нее нет подруги. Не всякий выдержит ее характер и эти неожиданные смены настроения. Мне расхотелось оставаться на пикник, и я придумывала, как бы поделикатнее сказать, когда Пашка вернется, что я плохо себя чувствую и хочу домой. Но Эля неожиданно отвернулась от воды, на которую довольно долго смотрела не двигаясь, и подошла ко мне с покаянным видом, потом виновато сказала:

— Извини, я сегодня не в своей тарелке. Психую по пустякам. Мир? — Она протянула мне маленькую смуглую ладошку, которую я с удовольствием пожала.

— Ты думаешь, я странная, да? — тут же спросила она. — Избалованная, наглая, неуравновешенная дурочка?

— Вовсе нет, — поспешила я заверить ее. — Мне кажется, что ты еще совсем юная девушка, которой очень хочется казаться взрослой опытной женщиной, но все равно…

— Черт возьми, почему ты это сказала? — Она так резко выдернула свою руку из моей руки и обожгла меня таким гневным взглядом, что я даже невольно испуганно отшатнулась от нее. — Почему ты произнесла именно эту фразу?

— Послушай, Эля, по-моему, ты неважно себя чувствуешь, впрочем, как и я, — стараясь казаться спокойной, начала я. — Поэтому давай дождемся Пашку и поедем по домам. Скоро ночь и…

— Господи, прости меня, опять я не сдержалась! — Она со злостью, на сей раз направленной на собственную персону, хлопнула себя по колену. — Какая я все-таки гадкая! Ненавижу себя! Такая дрянь! — она закусила губу, и я увидела в ее глазах злые слезы отчаяния.

«Только истерики мне не хватало! — с тоской подумала я. — У девчонки переходный возраст, сексуальная революция, бунт гормонов плюс избалованность и вседозволенность в семье. Да, не завидую я ее папочке, если она и с ним так же ведет себя».

Но Эля неожиданно быстро взяла себя в руки, успокоилась, вытерла слезы и вполне нормальным тоном предложила:

— Давай искупаемся? — и начала раздеваться.

— Вода, наверное, холодная, — растерянно возразила я, все еще не придя в себя от столь неожиданной смены ее настроения.

— Что ты! Сейчас вода самая замечательная и теплая. Нагрелась за день. Я обожаю плавать в это время. Давай быстрее, пока Пашка не вернулся, а то у меня купальника нет.

И не успела я оглянуться, как она полностью разделась и осталась абсолютно обнаженной. Она стояла передо мной — стройная, тонкая, как тростинка, шоколадно-смуглая, напоминающая лесную нимфу или русалку.

— Не хочу трусы мочить, — пояснила она и спросила: — Пойдешь со мной?

— Нет, спасибо, я днем накупалась, — отказалась я. После сегодняшнего происшествия я все еще не чувствовала в себе желания входить в воду.

— Ну как хочешь, — быстро согласилась Эля. — Тогда посторожи мои вещички и собери еще веток для костра, а то нам будет прохладно. Она заколола свои длинные волосы красивой заколкой золотистого цвета в форме бабочки и легко побежала к воде. Только ее круглая аппетитная попка мелькала перед глазами. Ни секунды не колеблясь, чем вызвала во мне невольную зависть и уважение, Эля нырнула в воду и поплыла… А я вдруг подумала, что это очень красиво — река в лучах заходящего солнца, песчаный берег и стройная шоколадная фигурка девушки на этом фоне…

И тут мой взгляд упал на знаки, которые Эля рассеянно чертила на песке во время нашей беседы. Неровные угловатые буквы складывались в короткое слово, точнее, имя САША было начертано на нем. И отчего-то, когда я прочитала это имя, мое сердце неровно забилось и кровь прилила к щекам. Я почувствовала озноб. Странно, отчего это? Наверное, в самом деле перегрелась сегодня на солнце. Главное не заболеть. Вот будет некстати…

Глава 10

Надо признать, мы неплохо провели эту ночь. Пили вино, болтали, смеялись, слушали музыку, танцевали и купались в прохладной ночной воде. Даже я решилась войти в воду, не испытывая страха, совсем забыв о дневном происшествии. Недаром говорят, пьяному море по колено. Вот и мне было так же хорошо и совсем не страшно. Потом мы грелись у костра, я смотрела на освещенные отблесками огня лица Паши и Эли и думала о том, какие же они оба красивые и замечательные и как я их люблю. И не испытывала при этом никакой ревности и огорчения. Кажется, я предложила всем троим жить вместе и никогда не расставаться, и все с восторгом приняли мое предложение. Пашка шутил о плюсах и минусах многоженства. Эля с жаром рассуждала о преимуществах лесбийской любви и лезла ко мне с объятиями и поцелуями. Пашка увещевал нас вести себя приличнее, но тут же сам начинал хохотать и петь дурным голосом романс «Мне малым-мало спалось». Так как слуха у него не было совершенно, то наверняка вся местная рыба в ужасе покинула эти места. Думаю, что надолго. В общем, здорово было. Очень даже.

Утром мы погасили костер, искупались и, поймав такси, добрались до дома, усталые, но довольные, на прощание заверив друг друга в вечной дружбе и любви. Да, нам было хорошо. Но, как известно, за все хорошее надо платить, это я поняла, когда проснулась со страшной головной болью, жуткой слабостью и пустыней Сахара во рту. И первая мысль, как у всех алкоголиков, была: «Боже мой, зачем же я так надралась?!» С трудом повернув голову, я увидела своего драгоценного муженька, мирно спящего рядом в своей любимой позе — клубочком. Он сладко сопел во сне. И я невольно позавидовала ему, он еще не знал, как ему плохо! Но потом здраво рассудила, что скоро он тоже проснется и почувствует такие же моральные и физические мучения, как и я. Эта мысль меня немного утешила. Я сползла с супружеского ложа и, морщась от боли в затылке и с трудом передвигая конечности, побрела в ванную. Холодный душ немного взбодрил меня, а две чашки крепкого сладкого чая с бутербродами и вовсе позволили взглянуть на жизнь оптимистичнее. Я вспоминала события вчерашней ночи уже с улыбкой. Хорошая девчонка эта Эля, хотя и несколько избалованная и взбалмошная, но все равно славная. Надо будет с ней встретиться. Кажется, вчера мы договорились куда-то сходить вместе. Вот только убей, не помню, куда и когда? Ну ладно. Это поправимо, она записала номер своего сотового, и можно позвонить ей и уточнить. Все потом, сейчас же надо мобилизовать все силы организма на борьбу с похмельем, чтобы сделать Пашке несколько его любимых бутербродов с сыром. Когда он проснется, то наверняка придется отпаивать его чаем и помогать прийти в себя. Хорошо, что к этому времени я уже буду в норме и он не увидит мою опухшую пьяную морду. Надо следить за собой. Ведь Эля очень недурна и к тому же моложе меня на целых три года. Я решила налить себе еще чая. И потянулась за чайником. В это время за моей спиной послышались приближающиеся шаги. Ну наконец-то проснулся мой драгоценный супруг! Я ехидно-сочувственно спросила, не оборачиваясь:

— Ну что, алкаш, как ты себя чувствуешь, головка бо-бо? Чаю налить, крепкого с сахаром? Сразу полегчает.

— С удовольствием, — услышала я голос моего свекра, — и бутерброд с колбасой, пожалуйста.

От неожиданности я вздрогнула и чуть не выплеснула кипяток себе на ноги. Я обернулась и, постепенно наливаясь алым соком, словно быстро созревающий помидор, пробормотала:

— Извините, я думала, это Паша. Я не знала, что вы дома. Доброе утро.

Он усмехнулся:

— Похоже, это уже становится доброй традицией — принимать меня за вашего супруга. А что касается утра, так уже скоро вечер. — Он присел у стола и смотрел на меня насмешливо-снисходительно.

Я вспомнила, что не успела причесаться и накраситься, и к тому же, несмотря на душ, моя физиономия наверняка хранит следы вчерашней пьянки. Я еще больше покраснела, и мне захотелось провалиться сквозь землю. Уже в который раз в его присутствии! Отчего же я так робею перед ним, черт возьми?

— Сколько времени? — спросила я, чтобы только не молчать.

— Седьмой час, — ответил он и добавил, внимательно меня разглядывая: — И где же обещанный чай и бутерброды?

— Да-да, сейчас. — Я лихорадочно принялась резать хлеб и колбасу, наливать кипяток. При этом все же умудрилась плеснуть несколько капель себе на руку, уронить ложку и рассыпать немного сахару. Руки мои дрожали.

— Я смотрю, вчера вы неплохо повеселились, — насмешливо заметил он, глядя на мои муки. — Паша еще спит?

— Спит, никак не проснется. — Я наконец-то справилась с процедурой приготовления чая и поставила перед ним кружку: — Вот, пожалуйста.

— Спасибо. — Он отпил глоток и снова посмотрел на меня: — Вчера больше не заходили в воду?

— Заходила! — с гордостью ответила я. — И совсем не боялась.

При этом я, правда, не уточнила, что дело было ночью, и я была изрядно накачана спиртным.

— И правильно, — похвалил меня Александр. — Нельзя поддаваться страху. Чем дальше оттягиваешь момент соприкосновения с источником своего страха, тем сложнее его преодолеть. Когда-то в молодости я попал в аварию на машине, едва научившись водить. И сразу же после того, как машину кое-как восстановили, снова сел за руль, хотя все отговаривали меня это делать, говорили, что надо подождать, прийти в себя.

— И вам совсем не было страшно?

— Было немного, но я преодолел этот страх. И с тех пор не попадал больше в аварии ни разу, и вообще стал ездить намного спокойнее. Кстати, что вы стоите? Садитесь. А то я чувствую себя неловко, когда я сижу, а женщина стоит.

Скажите, какие мы галантные! Я осторожно села на краешек стула и откусила кусочек сыра.

— Вчера вы обещали называть меня на «ты», — напомнила я. — Или вам тоже неудобно обращаться к женщине на «ты»?

— Ну почему же? Если сама женщина об этом просит. — Он отпил еще глоток чая и откусил бутерброд с колбасой, который я отрезала довольно криво, видимо, от волнения. Колбасы было раза в три больше, чем хлеба. Ну и хорошо, пусть видит, что я не жадная.

— Вчера я познакомилась с дочерью мэра, с Эльвирой, — вдруг сказала я.

— Вот как? — Мне показалось, что он немного удивился. — Так это с ней вы так весело проводили время прошлой ночью?

— Ну да, — я немного смутилась, но тут же взяла себя в руки: — Она мне понравилась, очень милая девочка.

Я сделала паузу, ожидая от него ответной реакции, что-то вроде: «Да, конечно, она очаровательна. Я знаю ее с детства». Что там обычно говорят в таких случаях? Но он молчал, и тогда я добавила:

— Паша сказал, что они дружили? — я вопросительно посмотрела на него.

— Да, хотя вряд ли это можно назвать дружбой, мальчишки к девочкам обычно относятся несколько снисходительно, свысока, к тому же если разница в возрасте составляет три года. Но у них были неплохие отношения, он защищал ее, оберегал. Мы много времени проводили вместе, дружили семьями. Значит, она вам, то есть, извини, тебе, понравилась?

— Да, — подтвердила я. — Она очень славная, хотя и несколько своеобразная, видно, что отец ее балует и многое позволяет. С одной стороны, она еще маленькая девочка, а с другой — хочет казаться взрослой опытной женщиной.

— Это верно. — Он как-то странно усмехнулся и посмотрел на меня.

— Она много говорила о вас, — выпалила я.

— Обо мне? — он слегка приподнял бровь. — И что именно, если не секрет?

— Она считает вас настоящим мужчиной. И говорит, что вы всегда выходите победителем.

— Что ж, лестное мнение, — довольно равнодушно произнес он и посмотрел в окно.

— Скажите, Александр Владимирович, — я собралась с духом. — А по поводу убитой женщины, медсестры, есть что-нибудь новое? Я понимаю, выдавать профессиональные секреты вы не можете, но просто скажите, есть подозреваемые, что-нибудь прояснилось?

Он внимательно посмотрел на меня, отпил глоток чая:

— Понимаешь, я же не следователь, поэтому не могу сказать ничего конкретного.

— Но ведь вам наверняка докладывают о ходе дела?

— Да, конечно, но… — он помолчал. — Пока еще никого не нашли, хотя работа идет, конечно. Но хочу тебя попросить кое о чем.

— О чем же?

— Не ходи одна гулять в малолюдные места, особенно с наступлением темноты, да и при свете тоже. Мало ли что может случиться.

— Так, значит, это все же маньяк?

— Не исключено. Конечно, пугаться не стоит, — заверил он, увидев мое встревоженное лицо. — Днем, среди людей, вряд ли что-то может случиться, но на всякий случай все же будь осторожна.

— Хорошо, буду, — пообещала я и спросила: — А правда, что ее убили совсем не там, где обнаружили тело, а в другом месте?

Если бы он был более эмоционален, то наверняка подавился бы чаем, но прокурор умел сдерживать свои чувства, поэтому просто отставил чашку в сторону, не пролив при этом ни капли, и, внимательно глядя на меня, задал вопрос:

— Откуда ты об этом знаешь?

— Так, значит, это правда?

— Сначала ты мне ответь.

Я замялась — говорить или не стоит?

— Вчера Эля сказала нам об этом, мы с ней встретились на холме у церкви.

— У церкви?

— Ну да, мы с Пашей пошли туда гулять, он хотел показать мне это место, там очень красиво, и мы встретили Эльвиру, дочку мэра.

— Она тоже там гуляла?

— Она сказала, что пришла искать улики.

— Что?!

— Так она сказала. Она сказала, что знает нечто такое, что неизвестно милиции. И тогда же она заявила торжественным шепотом, что женщину убили где-то здесь, а тело просто перенесли в другое место. Мы спросили, откуда ей это известно, на что она ответила, что якобы была той ночью на месте убийства и кое-что видела.

— И что же?

— Когда мы с Пашей стали выяснять подробности, она смутилась и призналась, что все это выдумала с целью привлечь к себе внимание. Она еще совсем ребенок! — я снисходительно, совсем как моя мама, когда хотела показать, что я веду себя глупо, пожала плечами.

— Так значит, она все это придумала? — уточнил он.

— Так она сказала, во всяком случае, я думаю, что так все и было.

— Молодец, что сказала мне. Я все же проверю ее слова. На всякий случай. Хотя я тоже склонен думать, что она все это выдумала.

Он снова взялся за чай.

— Так вы мне не ответили, правда, что убийство произошло в другом месте, а не в том, где обнаружили жертву? — спросила я.

— Не исключено, — повторил он свое любимое словечко, а я про себя возмутилась: «Ну что за тип! Ничего конкретного не скажет! Понятно, что тайна следствия и все прочее. Но мне-то мог бы сказать! Я ему все выложила. Сухарь проклятый, черт бы его подрал! Строит из себя бог весть что!»

Вслух же я, понятное дело, не стала это произносить, а мило улыбнувшись, вполне нейтрально предложила:

— Еще чая?

— Нет, спасибо, а вот бутерброд с колбасой, пожалуй, можно.

Я взяла батон, колбасу и начала сооружать сэндвич.

— У тебя просто «бутербродный талант», — неожиданно похвалил он. — Колбаса в три раза толще хлеба, это впечатляет!

Я улыбнулась, на сей раз вполне искренне. А у него неплохое чувство юмора! Его глаза в лучах утреннего солнца, что светило в окно, показались мне ярко-голубыми, цвета молодой бирюзы. У меня было колечко с бирюзой, мой знак, мама подарила мне его на шестнадцатилетие. Странно, неужели у него меняется цвет глаз в зависимости от освещения или настроения? Сможет ли это солнце растопить лед в его глазах, в его сердце?

— Ай! — вдруг вскрикнула я. Увлеченная разглядыванием его глаз, я совсем забыла, что в моей руке нож, и порезалась.

Я посмотрела на палец, черт возьми, кровь! Поморщилась. Не то чтобы я очень уж боялась крови, но все равно неприятно.

— Растяпа, порезалась? Как же ты так? — спросил он.

Слово «растяпа» прозвучало в его устах совсем не обидно, скорее по-домашнему, сочувственно и чуть-чуть насмешливо. Я отвернулась, стараясь не смотреть на кровь. Слегка закружилась голова. Я почему-то представила, сколько крови было на теле убитой женщины и вокруг нее, и мне стало нехорошо. Кровь капала на стол мелкими алыми, как клюква, каплями.

— Маша, что с тобой? Тебе плохо? — его голос звучал слегка приглушенно, словно сквозь пелену, совсем как тогда, на речке, когда он выносил меня из воды. А если сейчас я потеряю сознание, он возьмет меня на руки, прижмет к груди и понесет далеко-далеко…

И мы увидим мертвую окровавленную женщину и нож в ее груди… Господи, что я несу? Куда понесет? Зачем? Какая женщина? В нос мне ударил резкий запах, и я пришла в себя. Головокружение и тошнота прошли, и все встало на свои места. Я растерянно огляделась вокруг.

— Что это такое? — я кивнула на пузырек, который он держал в руке.

— Это нашатырный спирт. А ты подумала — яд?

Я слабо улыбнулась его шутке и спросила:

— Я что, потеряла сознание?

— Не совсем, но собиралась это сделать. Как ты сейчас себя чувствуешь?

— Хорошо. Почти отлично, — бодрым голосом заверила я, хотя чувствовала себя не очень хорошо.

Я посмотрела на порезанный палец, из которого сочилась кровь, и поежилась. Я представляла, что именно так кровь по капле сочилась из ее тела, орошая землю и траву. Земля питалась ее кровью, словно дождем. Красный дождь, кровавый дождь… Господи, да что это со мной, в самом-то деле?! Рассердившись на себя, я тряхнула головой. Совсем неврастеничкой стала! Он подал мне воды. Я послушно выпила. Мне стало легче.

— Посиди немного. Я принесу аптечку, и обработаем твою рану. Ну-ну, приди в себя! Жить будешь, кровью не истечешь. Ранение не опасное.

Он двумя пальцами приподнял мой подбородок и заглянул в глаза. Какие у него голубые глаза, пронзительно, нереально голубые! Не знаю, что со мной произошло, должно быть, я еще не до конца пришла в себя. Я наклонила голову, и его длинные тонкие пальцы скользнули по моей щеке. Он хотел их отдернуть. Но я не позволила ему это сделать. Я поймала губами его руку и прикоснулась к ней… Сердце мое ухнуло куда-то вниз и снова стремительно взмыло вверх. Господи, что со мной?! Я не понимаю! Я закрыла глаза. Боже мой, что я наделала?! Зачем я это сделала? Как я посмотрю ему в глаза? Я почувствовала, что мое лицо пылает, сердце бьется со страшной силой. Я все же решилась открыть глаза, но посмотреть на него не смогла. Это было выше моих сил. И вдруг я почувствовала прикосновение его нежных пальцев к своей щеке. Он бережно и ласково провел ладонью по моей щеке, потом по лбу, бровям, спустился к подбородку. Он словно изучал мое лицо, как это делают слепые. Я замерла. Сердце мое остановилось. И в это время зазвонил телефон…

Я вздрогнула, могу поклясться, что он тоже. Не так заметно, как это сделала я, но все же. Он резко повернулся и вышел из кухни. Телефон звонил как колокол, как набат, возвещающий о… О чем? О несчастье, о беде, о новой смерти?.. Я вздохнула, с шумом выпуская из груди воздух. Наваждение прошло. И сейчас я была даже рада этому внезапному звонку. Он раздался как раз кстати. Вовремя. Вмешался во время, разорвал его. Расколол на мелкие осколки. Я вспомнила о своем пальце и посмотрела на него.

Весь день я думала о том, что случилось. Искала причину своего поступка. И не находила. Почему я сделала это? Ведь я не влюблена в него. Какая чушь! Даже представить трудно! Тогда почему же я поцеловала его руку? При воспоминании об этой сцене мои щеки вспыхивали, словно опаленные огнем. Наверное, солнечный свет, который зажег его взгляд, опалил и мое сердце. И я не соображала, что делаю. А он… что подумал он? И почему гладил мое лицо? Неужели этот солнечный свет на время растопил и его сердце? Как бы то ни было, я предпочитала забыть об этом. Пусть все останется сном. Солнечным и светлым, как янтарь…

Он ушел сразу после телефонного звонка. Заглянул в кухню и, не глядя на меня, коротко бросил, что уходит, просил передать привет Пашке, когда тот проснется, и предупредить Людмилу, что вернется поздно. Мне показалось, что он чем-то взволнован, но спросить я не решилась. Так же, не глядя в его сторону, я попрощалась и пожелала ему удачного дня. Он ответил мне тем же. И ушел… Словно ничего и не было несколько минут назад — ни солнца, ни прикосновения моих губ к его руке, ни алых капелек крови, похожих на клюкву…

Вечером позвонила Лиза. Я ужасно обрадовалась, услышав ее голос в телефонной трубке. И сообщила ей об этом.

— Я тоже рада слышать твой противный голосок, — подколола меня подружка. — Как медовый месяц? Как молодой муж? Не разочаровал еще?

— Не дождетесь, — ответила я фразой из известного анекдота и добавила: — Все отлично. Город классный, погода тоже. В общем, отдыхаем на уровне.

— А с его родичами наладила контакт?

— Свекровь у меня золотая, — вполне честно ответила я.

— А свекор? Ужасно любопытно на него посмотреть. Никогда не видела живого прокурора. Только по телевизору. Он красивый? У него, наверное, есть борода?

Странно, я тоже до встречи представляла его бородатым. Недаром мы столько лет дружим с Лизкой, даже мысли у нас одинаковые.

— Нет у него бороды, — разочаровала я подругу. — И внешность самая обыкновенная.

— Жаль. Но хотя бы мужик-то он нормальный? К тебе хорошо относится?

— Вполне. Плавать учил. Я чуть не утонула.

— Ну ты даешь, старуха! Ты там без меня не помри. Дождись свою старую подружку.

— Да уж постараюсь, — пообещала я. — А как у тебя-то дела? Чего в Москве торчишь?

— Так ты же меня бросила. Променяла на мужика, — пошутила Лиза. — Вот я по твоей милости и сижу в душной пыльной Москве и никуда не уезжаю.

Последние несколько лет мы с Лизой ездили отдыхать вместе. И первый раз расстались на летних каникулах. Мне вдруг стало грустно. Захотелось увидеть ее и поделиться всеми своими переживаниями и мыслями. Так много хотелось сказать, только не по телефону.

— Послезавтра мы уезжаем на море, — огорошила меня Лиза.

— Кто это мы? Вы с Витькой? Он вроде не любит жару.

— Поэтому я его и бросила. Шучу. Конечно, не только поэтому, просто я встретила большую и чистую любовь.

— О боже, опять! Как у тебя все быстро! Стоило мне уехать — и ты тут же пускаешься во все тяжкие. Драть тебя некому.

— Некому, — согласилась она. — Но знаешь, какой он классный!

— У тебя все классные, — отмахнулась я. — Я его хотя бы знаю?

— Еще бы! — хмыкнула она.

— Так кто же это? Говори, не томи.

— Ну ты даешь, подружка! — удивилась Лиза. — Я-то думала, ты сразу догадаешься. Это же Сенька, Пашкин друг.

— Господи, так у вас в самом деле что-то серьезное?

— Я вообще девушка серьезная. Знаешь, мне так о многом надо тебе рассказать.

— Мне тоже, — призналась я. — Слушай, а может, после юга приедете к нам? Вчетвером классно отдохнем, повеселимся. Город мне очень нравится. Такой зеленый, красивый.

— А церкви там есть? — спросила Лиза.

— Конечно, есть. И не одна. Специально для тебя построили, — пошутила я. — Кстати, одна из них находится в обалденно красивом месте. Стоит на высоком холме, и вид оттуда открывается сказочный. И купаться тут есть где, не хуже чем на юге. Речка чистая, вода как парное молоко. Приезжай, а?

— Я смотрю, ты уже стала патриоткой города, где родился твой муж, — слегка ехидно заметила подружка. — А как же родная столица?

— Да ну ее, эту столицу. Достала она меня. Шум, гам, суета, машины. Хочу в деревню.

— В глушь, в Саратов, — выдала подруга фразу из классики. — Нет в тебе никакого патриотизма, подружка. Ну да ладно, я тебя люблю и такой и целую в твой курносый нос. Заканчиваю болтать, а то такой счет придет, что родичи мне голову оторвут.

— И вовсе он не курносый, — слегка обиделась я. — Кстати, я тебя тоже целую в твои веснушки. Надеюсь, они не пропали?

— Дождешься, как же! — жалобно запыхтела Лиза. — Еще сильнее видны стали, будь они неладны! Не наступай на больную мозоль. Кстати, они очень нравятся Сеньке. Он уверяет, что это моя изюминка.

— Вот видишь, а ты переживаешь.

— Я пересмотрю свою точку зрения. Ладно, привет твоему дорогому муженьку. Пока, курносая.

— И твоему женишку привет. Пока, конопатая.

Положив трубку, я почувствовала, что ужасно соскучилась по моей шебутной рыжей подружке. Как же мне ее не хватает! А она в своем репертуаре, опять сменила кавалера. Ох, Лиса, драть тебя некому, какая ты несерьезная и легкомысленная! Впрочем, горбатого только могила исправит, а я тебя и такой люблю, конопатая моя Лисичка…

— Что ты молчишь, черт возьми?! Скажи хоть что-нибудь! Что ты молчишь, я тебя спрашиваю?! — На висках у мэра вздулась синяя толстая жила, лоб вспотел. Он нервничал и злился. Этот разговор давался ему очень непросто.

Прокурор поднял на него спокойные, казавшиеся равнодушными глаза.

— А что я должен говорить? — будничным тоном спросил он.

— Правду, мать твою за ногу! Я хочу слышать правду! — взорвался мэр. — Я чуть с ума не сошел, когда услышал от нее, что ты… что она… — Он замолчал, поднес руку к горлу, словно ему не хватало воздуха, и с ненавистью посмотрел на своего друга. — Неужели ты мог это сделать, но как, боже мой, как?!

Он что-то еще говорил, то и дело останавливаясь и тяжело переводя дыхание. Только его собеседник был спокоен, и со стороны казалось, что все эти обвинения и упреки относятся не к нему самому, а к другому человеку, некоему третьему лицу, которое не присутствует в этой комнате, и чье недопустимое ужасное поведение они сейчас обсуждают. Мэр грозил всевозможными карами, обещал, невзирая на их дружбу, сделать так, что его бывший друг приползет к нему на коленях и будет умолять о пощаде и прощении. И наконец, словно из него разом выпустили воздух, как из большой надувной игрушки, он как-то сразу сник, замолчал и посмотрел на своего собеседника совсем по-иному, виновато и даже умоляюще.

— Саша, ну что же ты молчишь? Ответь мне хоть что-нибудь! Иначе я сойду с ума. Ведь ты не мог этого сделать, не мог, я же знаю! Так не мучай меня, скажи, что это отвратительная гнусная ложь, и ты ни в чем не виноват! Поклянись мне!

— Зачем? Зачем я буду клясться и как? На крови, на Библии? — Александр поднял на него глаза и посмотрел спокойно и прямо. — Я уже сказал с самого начала, что ничего подобного не было и быть не могло. Ты не хочешь меня слушать. Точнее, ты меня не слышишь, не веришь мне. Я не собираюсь клясться и что-то доказывать. Это было бы глупо и унизительно. Мы знакомы не первый день и вместе пережили немало трудностей. Да что там говорить, ты прекрасно все помнишь. Я никогда не предавал тебя, равно как и ты меня. Мы друзья, и если ты мне не веришь, даже не то что не веришь, а хотя бы на секунду позволил себе усомниться в моей порядочности и вообразить обо мне ТАКОЕ, о чем мы еще можем говорить? Какие слова оправдания, какие клятвы ты хочешь от меня услышать? Неужели ты думаешь, что я смогу приползти на коленях и умолять о чем-то? Если ты и в самом деле так считаешь, то значит, совсем меня не знаешь. И нам не о чем больше говорить…

Он поднялся с кресла, и направился к двери.

— Подожди! — окликнул его мэр. — Неужели ты уйдешь вот так?

— А как я должен уйти? — он обернулся.

— Не знаю, но не так… Не так. Я не знаю, кому верить… Она моя дочь, и я люблю ее больше жизни! — Он посмотрел на него, словно ожидая, что тот подскажет ему, как быть, и отыщет простое и самое подходящее в данном случае решение, как бывало не раз, но Александр молчал.

Молчал, стоя у двери и придерживая ее рукой, но не уходил. Он словно тоже ждал…

— Ты мой друг, это верно, и мы пережили много, это тоже верно, и ты меня не предавал. Но если я поверю тебе, то это значит, что я предам свою дочь. Это значит, что она лгала и я не должен верить ее словам. А я не могу это сделать. Я не знаю, что произошло между вами. Я не хочу тебя терять. Но я должен сделать выбор.

— Ты уже сделал его, — устало произнес Александр и провел ребром ладони по дверному косяку. — Так что не стоит себя мучить. Я ухожу. Но только как друг. Как прокурор я обязан вызвать вас, Анатолий Иванович, и задать вопросы, на которые так и не получил ответа.

— Какие еще вопросы? О чем ты?!

— Вопросы, касающиеся вашего знакомства и ваших отношений с Алиной Аркадьевной Вайзман, найденной задушенной в своей спальне третьего марта этого года, — отчеканил он. — А также почему вы скрыли факт своего знакомства с этой женщиной? И теперь отказываетесь отвечать на вопросы, тем самым вводя следствие в заблуждение.

— Да ты спятил, щенок, что ты такое несешь?! — Он приподнялся с кресла, но не смог или передумал вставать и опустился обратно. Его полное лицо налилось кровью. — Ты забыл, с кем говоришь, сопляк! Да я тебя… в порошок сотру! Я мэр города, черт возьми!

— А я прокурор этого же города, — невозмутимо отозвался его визави, — так что угрозы ваши меня не трогают, господин мэр.

— Ну ты и сволочь, змея, которую я пригрел на своей груди! Теперь я уверен, что она сказала правду! Боже мой, как я ошибался, старый дурак! — прошипел Загоруйко, на этот раз поднимаясь из кресла и подходя вплотную к человеку, стоящему у двери. Он был выше его почти на целую голову и значительно шире в плечах. Глаза его, как и лицо, налились кровью и пылали с трудом сдерживаемой яростью.

Губы кривились в устрашающей гримасе. — Я сотру тебя в порошок, я тебя уничтожу, и ты все-таки приползешь ко мне на коленях и станешь валяться в ногах и умолять о пощаде, я обещаю тебе это! Щенок! — выдохнул он прямо ему в лицо.

Мало кто мог стойко выдержать этот взгляд и подобные угрозы, но прокурор смог. Ни один мускул не дрогнул на его лице, он даже не отвел спокойного и уверенного взгляда от искаженного злобой лица мэра. На миг ему показалось, когда Загоруйко занес руку, что тот сейчас его ударит, но даже в это мгновение он продолжал оставаться невозмутимым и спокойным. Они словно мерялись взглядами, состязались, кто выйдет победителем из этой психологической борьбы? Наконец мэр первым отвел глаза и, сжимая кулаки, пообещал, роняя слова, как тяжелые камни:

— Я еще стану свидетелем твоих слез. Я увижу, как ты плачешь. Я клянусь, черт возьми, что заставлю тебя плакать!

Прокурор едва заметно усмехнулся краешком рта, и в его глазах промелькнуло нечто похожее на сожаление.

— Боюсь, что ваша клятва неосуществима, господин мэр. Я никогда не плачу. Забыл, как это делается. Так что… — Он на миг запнулся, словно хотел что-то еще добавить, но передумал и, резко повернувшись, открыл дверь и вышел из кабинета. И уже с порога негромко бросил:

— Прощайте, Анатолий Иванович.

Тот, кому предназначались последние слова, ничего не ответил, долго смотрел ему вслед, потом плотно прикрыл дверь и, тяжело и грузно опустившись в глубокое кресло, откинулся на спинку и закрыл глаза. И сидел так долго-долго, почти не двигаясь, не совершая никаких действий, и со стороны было не ясно, то ли он спит, то ли пребывает в глубокой задумчивости, то ли просто отдыхает. И когда в кабинет заглянула его дочка и задала какой-то вопрос, то он никак не отреагировал на ее появление, и вопрос, повисший в воздухе, как пыль в тесной комнате, так и остался висеть, как и множество других вопросов, на которые он так и не смог отыскать ответов, что случалось с ним нечасто…

Я снова потерял друга. Какое странное словосочетание «потерять друга», словно речь идет о какой-то вещи, которую легко потерять. Потерять… как возможно потерять человека? В пустыне безбрежного нелепого мира? Мира нашей души? Это очень больно — терять. Я знаю, что это такое. Мне уже приходилось терять друга. Это случилось много лет назад и стало моей первой настоящей потерей в жизни. К тому же я был еще совсем молод и не успел привыкнуть к боли. Впрочем, можно ли к ней привыкнуть? Я имею в виду не физическую боль. Как раз этот вид боли легче всего перенести, сжав зубы, кулаки, закусив губы. А вот возможно ли сжать сердце? Я сказал неправду о том, что невозможно заставить меня плакать. Впрочем, сейчас уже, наверное, невозможно. Я разучился плакать. Я просто забыл, как это делается. А тогда я плакал, нисколько не стесняясь своих слез. Мне не нужно было казаться сильным, и я не боялся показаться слабым. Когда по-настоящему плохо, то подобные мелочи не имеют значения. Так мне казалось тогда, во всяком случае…

Я помню эту боль, разрывающую сердце так, что трудно дышать. Когда ничто на свете не имеет значения, кроме твоей жизни и твоей смерти. Остается только ощущение собственного бессилия. Только что ты сам казался себе смелым, сильным, способным на все. Казалось, нет ничего на этом свете, с чем ты не мог бы справиться. Самоуверенность юности. Физическая сила плюс сила духа. Это такой мощный союз. И вдруг в один миг вся эта мощь рушится на твоих глазах, тает, словно снежный ком под яркими лучами солнца. И ты осознаешь, что ничего нельзя исправить и изменить. Ты бессилен, ты ничтожен, ты слаб, ты проиграл. Ты раздавлен… Впервые в жизни я молился Богу, когда ты еще был жив и находился без сознания, в той самой больнице, мимо которой долгое время я потом не мог проходить, молился о том, чтобы он сохранил тебе жизнь. Пусть в обмен на мою. И это не было пустыми словами, позой. Я в самом деле готов был умереть ради того, чтобы ты остался жить. Но Бог не услышал моих молитв. Я предпочитал делать большой крюк, чтобы добраться до института. Зачем я это делал? Разве и так, это ничем не примечательное двухэтажное здание веселого канареечно-желтого цвета — с тех пор я возненавидел этот цвет, — разве оно не вставало перед моим взором, стоило мне закрыть глаза? Закрыть глаза… это первое, что я сделал, когда увидел гроб, стоящий в центре зала. Бархатный ярко-алый гроб, похожий на… на что? На что он показался мне похожим? И почему я вдруг занялся сравнениями? Может быть, оттого, что все происходящее казалось мне настолько нереальным. Как в дурном сне… Я закрыл глаза и боялся открыть их. Пока они оставались закрытыми, ты для меня был жив. Я видел твою застенчивую улыбку, твои серые глаза с коричневыми крапинками, едва заметный шрамик над верхней губой, давний след от детского удара санками, и я верил — ты жив, ты со мной, ты рядом. И вот сейчас мы сорвемся с тобой куда-нибудь за город, чтобы искупаться в реке и выпить пива, или будем всю ночь бродить по ночному городу, болтая обо всем на свете, совсем забыв о том, что завтра рано утром экзамен по праву…

Я не хотел открывать глаза. Но мне все же пришлось это сделать. Но даже тогда, увидев твое бледное и незнакомое лицо, я не поверил. Этот человек, неподвижно лежащий передо мной в красном бархатном гробу, был не похож на тебя. И все же это был ты… Я всматривался в твое знакомо-незнакомое лицо и никак не мог отыскать шрамик над твоей губой. Куда он делся? Я слышал, что перед похоронами умерших людей гримируют, чтобы они выглядели лучше. Господи, зачем?! Какой нелепый обычай. Зачем? Возможно, этот шрамик не виден из-за грима, наложенного на твое лицо. Но вдруг… вдруг это все же не ты? А просто ужасно похожий на тебя парень. Бывает же так. Говорят, у каждого человека на свете существует свой двойник. И однажды ты можешь столкнуться с ним на улице. Правда, подобная возможность ничтожно мала, одна сотая. Одна тысячная, одна миллионная… Возможно, этот двойник живет на другом конце света или в другой галактике. Например, на Марсе или Юпитере… Господи, о чем это я? Ведь на Марсе нет жизни, это доказано наукой. А вдруг есть? Вдруг есть чудо, которое поможет вернуть тебя. Ты сейчас встанешь, и все происходящее окажется нелепым фарсом, чьей-то глупой шуткой, дурацким розыгрышем…

Но чуда не произошло. Ты не встал, как я ни просил тебя. Помню, мне вдруг захотелось смеяться. Смех забулькал в горле, рвался наружу, словно живой. И я испугался, что сейчас засмеюсь среди этой скорбной тишины, царящей в зале, прерывающейся лишь печальными вздохами и тихим шепотом. Я изо всех сил сжал кулаки, закусил губы, стараясь удержать этот сумасшедший смех внутри себя, не дать ему вырваться наружу. Я боролся с ним. Но он победил. Он оказался сильнее. И когда я позволил ему вырваться на свободу, то даже не сразу смог понять, что не смеюсь, а плачу, плачу навзрыд, как не плакал еще никогда в жизни. Но эти слезы не приносили облегчения. Почему-то считается, что когда человек плачет, то ему становится легче. Все это чушь. Мне становилось только тяжелее. И с каждой порцией слез эта боль росла и становилась все более невыносимой. И мне казалось, что я не смогу ее победить. Это выше моих сил. Но я ошибался. Я смог это сделать. Хотя это было и нелегко. Я научился терпеть боль. Но не научился ее НЕ чувствовать. И сейчас я ощущал ее легким покалыванием в висках, неприятным холодом в груди и чуть заметной дрожью в кончиках пальцев. Как глупо, как нелепо я потерял друга! Как это могло произойти? Почему? И чья здесь вина? Впрочем, и в тот, первый раз, эта потеря была такой же глупой, нелепой и несправедливой. Только тогда ничего нельзя было изменить. НИЧЕГО. А что сейчас? Сейчас все возможно изменить. Буквально за несколько минут. Для этого надо просто снять телефонную трубку и набрать номер и сказать… Нет, по телефону такие вещи не говорят. Лучше выйти из этого кабинета, сесть в машину и подъехать к его дому. Это займет немного больше времени, но ничего. Войти и сказать ему, что… все объяснить, и тогда… Стоп! Что он может объяснить? И зачем? Оправдываться, просить прощения? Но за что?! Я не сделал ничего такого, за что стоило бы просить прощения. А может, помочь ему самому сказать «прости»? И быть может, тогда… Но он не сделает этого. Никогда. Я слишком хорошо знаю своего друга, своего бывшего друга! Черт возьми, разве друзья бывают бывшими — равно как не бывают бывшими возлюбленные! Друзья, как и любимые, могут иметь только форму настоящего времени. Любимые… эта милая девочка, с такими чистыми доверчивыми глазами, мягкими губами. Полная жизни и какого-то внутреннего неяркого огня, готового вот-вот вырваться наружу, но пока сдерживающего свои порывы… Надолго ли? Эта девочка моя невестка, жена моего сына. Она могла бы быть моей дочкой, если бы мы с Людмилой решились иметь второго ребенка. Она мечтала о девочке. И даже имя придумала — довольно простое, но в то же время неизбитое и красивое — Ксения. Но этого не случилось. Сначала помешали какие-то дела, работа, потом болезнь сына, все силы и время ушли на него, затем что-то еще… А потом желание прошло. Испарилось. Когда чего-то очень сильно хочешь и твое желание слишком долго не исполняется, то в конечном итоге перестаешь желать. Устаешь…

У нее мягкие нежные губы, не накрашенные помадой, яркие и сочные собственной жизненной силой, вот бы прикоснуться к ним! Волосы, шелковистые и теплые… Вот бы зарыться в них лицом и забыть обо всем плохом, о том, что причиняет боль и будит мрачные мысли! Как билось ее сердце, когда он держал ее на руках и прижимал к груди, вынося из воды… Как у подстреленной птицы… Ее влажные губы, волосы, перламутровая кожа с блестящими каплями воды… Стоп!

Он вдруг сжал кулаки с такой силой, что ногти впились в ладони. Не смей даже думать об этом! Ты не смеешь, слышишь, не смеешь! Ты просто не имеешь права. Иначе возненавидишь самого себя, а что может быть страшнее? Ненависть других можно пережить, а вот ненависть к самому себе — едва ли…

Сегодняшняя сцена на кухне не должна повториться. Она была нелепой случайностью, игрой солнечных лучей, которые светили в окно и зажигали в ее глазах солнечных зайчиков, играли на ее губах, на ее длинных ресницах… Он вдруг вспомнил другие глаза и другие губы — откровенную усмешку в глубине черных зрачков, кокетливую вызывающую улыбку и ее стройное гибкое тело, которое она так открыто предлагала ему. Дарила ему — или продавала? Нет, все же дарила, хотела подарить. Он не принял подарка. И за это был наказан. Он внезапно почувствовал такую ошеломляющую ненависть к этой девчонке, сыгравшую с ним столь отвратительную шутку, что едва не задохнулся от нахлынувшей волны холодной обжигающей ярости. Она захлестнула его, словно волна в бушующем море, накрыла с головой, и как он ни старался, он не мог вынырнуть из-под нее. Он должен это сделать. Он просто обязан это сделать. Как бы это ни было трудно. Он принял решение, и ему сразу стало легче, холодная волна ярости отступила, и сразу стало легче дышать. Он даже нашел в себе силы улыбнуться, и, подойдя к окну, настежь распахнул его. Жаркий душный воздух с улицы показался ему порывом свежего легкого ветра. Он с наслаждением подставил лицо его легкому дуновению. Все будет хорошо. Все наладится. Все можно поправить, главное — очень сильно этого хотеть и верить в это. Все на свете можно изменить, все, кроме…

Деликатный стук в дверь и вежливый голос секретарши прервал его размышления.

— Александр Владимирович, вам звонят из Москвы.

— Кто? — Он прикрыл окно и повернулся к вошедшей девушке.

— Николай Борисович. Вас соединить?

— Да, конечно.

Александр сел в кресло возле стола. Он вдруг испытал разочарование. На миг ему показалось, что это звонит Анатолий, чтобы… Впрочем, зачем ему звонить через секретаршу, когда он может сделать это напрямую, позвонив лично ему? Но он не сделает этого, никогда. Что ж… Возможно, так даже лучше… Эта боль, она пройдет, рано или поздно. Нет такой боли, которая бы длилась вечно. Вечна в этом мире только смерть…

— Марина, подождите, — окликнул он секретаршу, которая уже вышла из кабинета.

— Да? — она обернулась. Дежурная вежливость, ожидание на хорошеньком кукольном личике с безупречным макияжем, профессиональная полуулыбка…

Как же он устал от всего этого! Притворство, лесть, готовность угодить, фальшь. Впрочем, чего же он хочет? Из этого состоит весь мир. Так было, так есть и так будет. Значит, надо смириться, или…

— Марина, принесите мне чай, пожалуйста, — попросил он. — Со льдом, на улице страшная жара.

— Сейчас. — Она улыбнулась накрашенным ртом, показывая ровные белые зубы. — Одну минуту. Погода сегодня и в самом деле ужасная. Такая духота, я просто умираю.

— Я тоже, — едва слышно проговорил он, не глядя на нее.

— Что? Простите, я не расслышала. Вы что-то сказали?

Снова эта дежурная любезность, готовность услужить, чуть кокетливый взмах густо накрашенных ресниц, — как все это фальшиво, неискренне и пошло!

— Нет, ничего. Все в порядке. Можете идти, — спокойно ответил он.

И посмотрел в окно. Яркое желтое солнце, цвет, который он так ненавидел, смотрело на него. Оно издевалось над ним, смеялось и подмигивало своим желтым коварным глазом. И ему вдруг захотелось запустить в него массивной серебряной подставкой для ручек в виде дракона, которая стояла на его рабочем столе. Знак года, когда он родился, подарок друга на день рождения. Друга, который теперь уже им не был…

Но он сдержался, погасил этот внезапный гнев. И вскоре уже вполне спокойно и деловито разговаривал по телефону с одним важным типом из столицы, пил мелкими глоткам принесенный расторопной секретаршей чай с кубиками льда и думал, думал о том, что все на свете возможно изменить и исправить. Почти все, вот только смерть неизменна…

Часть 2

Глава 1

Мне нравится этот город, эта погода, эти люди, которые были рядом со мной все эти дни. Нравится то, как я провожу время. То, что я делаю, а точнее сказать, бездельничаю. Правда, это счастливое беззаботное времяпрепровождение продлится недолго. Скоро осень, ну, еще не совсем скоро, почти через месяц, но все же. И я вернусь в свой огромный, шумный и многолюдный город, пойду в институт, уже на третий курс, подумать только, как быстро летит время! Кажется, только что поступала на первый курс, дрожа от волнения на вступительных экзаменах, и вот уже третий курс… Мне только девятнадцать лет, я здорова, недурна собой. Не слишком глупа и почти счастлива. Со мной рядом любящий и любимый муж, с которым мне хорошо и спокойно. У меня есть прекрасная мама, которую я очень люблю, и верная подруга, с которой я скоро встречусь. Как же я по ним соскучилась! Но только это короткое «почти» немного мешает, не дает мне почувствовать себя абсолютно счастливой. Ах, как я ненавижу это досадное «почти»! Если бы его не было. Если бы я могла его устранить одним движением руки. Но это не в моей власти. И это «почти» заключается в тех редких минутах, когда я вижу ЕГО. Я мечтаю о них, когда его нет рядом. Закрыв глаза, по десять раз мысленно прокручиваю в своей дурацкой голове картины, от которых краснею, и мое дыхание, пульс и биение сердца учащаются. И в эти минуты я хочу только одного — видеть его, касаться его руки, слышать его спокойный уверенный голос, смотреть в его равнодушные холодные глаза, которые вдруг становятся ласковыми и нежными. В такие минуты мне кажется, что все остальное ерунда, суета, глупость, на которую не стоит тратить время и силы. И только эти глаза, этот голос, эти черты лица — самое важное. И только обладая всем этим, я могу быть счастливой… Но эти мгновения проходят, и тогда я начинаю ненавидеть себя за подобные дурацкие мысли. Это просто бред, вызванный бездельем, порывистой молодостью и жарким летним солнцем. Это пройдет, стоит мне только вернуться в свой шумный сумасшедший город, окунуться в атмосферу привычной будничной жизни. Это наваждение растает, как сон, прерванный первыми лучами солнца, заглядывающими в окно, играющими на губах и сомкнутых веках шаловливыми солнечными зайчиками…

Как играли они на его губах, на ресницах, зажигали удивительным голубым светом его глаза в то утро на светлой просторной кухне, когда я, подчиняясь внезапному сумасшедшему порыву, вдруг прикоснулась губами к его руке… До сих пор губы чувствуют тепло этого прикосновения. А лицо помнит касание его пальцев, их быструю и короткую ласку… Вряд ли когда-нибудь это повторится. И не надо. И хорошо, что не повторится. Это было всего лишь игрой, случайной игрой солнечного света, это он разбудил в наших душах и телах внезапный безумный порыв, о котором никто никогда не узнает, кроме нас двоих. Никто, даже лучшая подруга, с которой до сих пор я делилась всем. И у нас не было тайн друг от друга. Что ж, пусть это будет первой и единственной тайной, которую я скрою от своей любопытной рыжеволосой подружки. И от своего мужа, его сына…

Наступит осень, с ее промозглыми дождями, холодом и порывами резкого ветра, облетевшими листьями, и этот солнечный каприз, этот золотой зайчик исчезнет, растворится в ледяных струях дождя…

В тот день у меня было странное настроение. Лениво-печальное, с примесью непонятной тоски и меланхолии. Я смотрела на зеленые кроны деревьев, на ясное голубое небо с изредка проплывающими облачками, и мне было грустно. Сама не знаю отчего. Вроде бы все в порядке, ничего плохого не случилось, но сердце отчего-то тоскливо сжималось, и неприятный холодок, несмотря на тепло погожего летнего дня, нет-нет да и пробежит противными мурашками по моей оголенной спине в открытом сарафане. Я не верю в предчувствия, но, возможно, в тот день оно все же посетило меня, так тревожно было на душе. Но я даже подумать не могла, насколько ужасным окажется сегодняшний вечер, не предвещавший ничего плохого! И невольной свидетельницей какого кошмара мне предстоит стать…

Но это случится чуть позже. А пока, несмотря на печальное настроение, я загорала на балконе, с удовольствием подставляя лицо ласковому солнцу. Слава богу, уже порядком надоевшая жара уступила место нежному трогательному теплу, и легкий ветерок, гладящий кожу, был так приятен. Я отхлебнула глоток прохладного апельсинового сока, вспомнила о лежащем в холодильнике клубничном мороженом, подумала, что жизнь не так уж плоха, и мое настроение значительно улучшилось. В это время на балкон вышел Пашка. Он поцеловал меня в нос, допил весь мой сок, за что заслужил легкий щелчок по лбу, и сообщил мне, что только что звонил его школьный приятель. Сегодня бывшие одноклассники собираются у него дома, чтобы выпить пивка, поболтать «за жизнь» и предаться школьным воспоминаниям. Правда, народу удалось поймать немного, большинство разъехались, все-таки лето, пора отпусков и каникул, но все же набралось девять человек. Встреча назначена на восемь часов вечера.

— Что ж, — я сощурилась от ослепившего меня солнечного луча и потянулась, словно кошка, перегревшаяся на солнце. — Можно и сходить. Посмотрю, с кем ты учился десять лет, послушаю рассказы о твоем далеком детстве, может, узнаю что-нибудь любопытное. С кем ты дружил, какую девчонку дергал за косичку, подкладывал ли кнопки учителям.

— Да, конечно. — Пашка как-то странно замялся и посмотрел на меня. — Но боюсь, тебе будет там скучно. Чужие воспоминания всегда довольно утомительны и нагоняют скуку.

— Ничего, на меня не нагонят. К тому же это воспоминания о близком мне человеке, о тебе, а не о соседке тете Дуне. Как ты думаешь, что мне одеть? Голубой костюм, может быть? Он очень мне идет и смотрится элегантно, но, боюсь, в нем будет жарковато. Или красное платье? Но оно слишком вызывающее и открытое, как тебе? Ну что ты молчишь? Скажи свое мнение.

Я вопросительно посмотрела на мужа, но он молчал и смущенно отводил взгляд.

— Конечно, это лучший выбор. Одевай его, — пробубнил он.

— Что одевать? Платье или костюм? — не поняла я. — Ну чего ты какой-то вареный, перегрелся, что ли, или неважно себя чувствуешь?

— Да нет, дело не в этом… — Пашка сел рядом со мной и нежно погладил мое плечо. — Дело в том, что…

— Да что случилось-то? — занервничала я. — Ты что-то от меня скрываешь? Хочешь сообщить нечто неприятное? Так говори, не тяни, терпеть не могу, когда тянут кота за хвост!

— Понимаешь, Машуль, на встрече будут в основном мужики, только одна девчонка обещала прийти, да и то, если сможет. В общем, я боюсь, тебе и правда будет скучно в мужском обществе, и потом…

Я, не дослушав, резко встала и сбросила его руку со своего плеча:

— Ах вот в чем дело, вы решили устроить мальчишник! Понятно, что в такой компании женщина явно будет лишней. Что ж ты сразу мне не сказал? Я бы все поняла.

— Я боялся, что ты обидишься. — Пашка робко заглянул мне в глаза. — Впрочем, ты все-таки обиделась, как я вижу. Не стоило мне говорить тебе.

— С чего ты взял? — Я дернула плечом и прошла в комнату. — Вовсе я не обиделась. Конечно, иди отдохни со своими друзьями, а я найду чем заняться. — Я старалась сделать вид, что все в порядке, хотя на самом деле чувствовала себя задетой.

— Нет, все-таки тебе неприятно, — не поверил моим словам Пашка. — Какой же я бестактный дурак! Ты еще, чего доброго, можешь подумать, что ты мне надоела и я устал от твоего общества! Пойду перезвоню Сереге и скажу, что у меня сегодня вечером дела.

Он потянулся к телефону, но я перехватила его руку.

— Не вздумай! Во-первых, ты мне тоже ужасно надоел и я не знаю, как от тебя отделаться хотя бы на один вечер. А тут такой подарок! Шутка ли, твоя физиономия уже сколько времени день и ночь мелькает у меня перед глазами. Это же чокнуться можно! А во-вторых, у меня сегодня тайное свидание с одним очаровательным блондином, и я всю голову сломала, как бы от тебя слинять на эту встречу!

— Ты прелесть! — обрадовался Пашка. — Молодец, что не сердишься. А когда ты успела познакомиться с этим блондином? Мы же почти все время проводим вместе.

— Долго ли умеючи! — загадочно улыбнулась я. — Так что все будут довольны — и мой блондин, и ты, и я, и твои друзья.

— Здорово, стих получился! — восхитился Пашка. — Знаешь, я посижу часика полтора и слиняю к тебе. Навру, что у меня важные дела.

— Не смей! — Я пошлепала на кухню, вспомнив о мороженом. — Проведи там всю ночь до самого утра, раньше домой не пущу. И непременно напейся, как подобает настоящему мужу. А наутро я устрою тебе хорошую взбучку.

Я достала из холодильника мороженое и, присев к столу, принялась поедать его.

— Исполню все твои наказы в точности! — жизнерадостно пообещал супруг. — Какая замечательная жена мне досталась, тактичная, понимающая, с юмором! Другая сразу бы скандал устроила, а ты…

— Не подлизывайся, еще успею скандал устроить, — охладила я его пыл. — Вот придешь поздно и пьяный, обязательно устрою.

— Приду рано и трезвый, — клятвенно пообещал он и поцеловал меня в макушку.

В семь часов вечера он еще пару раз попытался проявить благородство и отказаться от встречи, но в конце концов все же ушел, подгоняемый моими шутливыми подзатыльниками. Я клятвенно пообещала ему не скучать и провести вечер плодотворно и интересно во всех отношениях. Но когда он ушел, я вдруг почувствовала себя одиноко. Перспектива провести весь вечер одной в пустой квартире мне совсем не улыбалась. Людмила и Саша — теперь я называла его по имени, про себя, конечно, — должны были вернуться поздно. И чем занять себя, я не знала. Пробовала читать, смотреть телевизор, — скучно. Неожиданно я почувствовала досаду на Пашку. Бросил меня одну, а сам отправился развлекаться. Хорош муженек! Убежал с такой радостью, только пятки сверкали. Едва женаты, а он уже успел от меня устать. Что же будет дальше? А у меня здесь нет даже знакомых, с которыми можно было бы скоротать скучный вечер. Я впервые с тоской вспомнила о Москве. Там, по крайней мере, у меня есть друзья и приятели, которым можно позвонить, куда-нибудь прошвырнуться или просто поболтать по телефону, посплетничать. А здесь я совсем одна. А вдруг Пашка наврал мне, что у них чисто мужская компания, и на этой встрече будет девчонка, которая нравилась ему в школе, и он решит с ней пофлиртовать, вспомнить «молодость»? Я даже представила себе эту мымру. Вульгарно накрашенную, наглую, в очень короткой юбке, которая так и строит глазки моему мужу и кокетничает с ним. Я скрипнула зубами, но тут же рассмеялась. Глупость! Пашка любит только меня, и никакая одноклассница ему не нужна. Кстати, об одноклассницах. Я же совсем забыла про Эльвиру! С той веселой ночки мы так и не виделись, хотя и собирались это сделать. То у нас какие-то дела, то у нее. А что, если она тоже скучает и не знает, куда себя деть? Она сама говорила, что все ее приятели ей надоели. Я нашла номер ее сотового и набрала его.

Она взяла трубку сразу же, словно ждала звонка, и воскликнула, как мне показалось, взволнованно:

— Да-да, я слушаю!

— Привет, Эля, это Маша. Узнала?

— А, это ты… — протянула она разочарованно. — Привет, Маш. Как дела?

Я даже обиделась. Ну вот, похоже, и тут я не вовремя.

— Я подумала, может, ты захочешь прогуляться, вечер такой классный, — тем не менее предложила я. — Или, если хочешь, приходи ко мне, я одна в пустой квартире. Попьем чаю, поболтаем.

— Я бы с удовольствием, Маш, но понимаешь, — она замялась, — на сегодня у меня другие планы. Если хочешь, завтра встретимся, я с удовольствием. Я, кстати, сама собиралась тебе звонить. Соскучилась. Ты молодец, что объявилась. Можем сходить днем на пляж, покупаться, а вечером на дискотеку или в ночной клуб. У нас есть классный ночной клуб, мой любимый. «Белый козел» называется. Пашка тебя еще туда не водил?

— Нет еще.

— Ну вот и сходим все вместе. А сегодня я не могу, извини.

— Не стоит извиняться, мы же с тобой не договаривались о встрече. Я просто так позвонила. На всякий случай, а вдруг ты свободна. Я тут со скуки умираю. А ты, похоже, на свидание собралась? — высказала я предположение. — Ждешь звонка от единственного и любимого, поэтому и произнесла столь разочарованно: «А, это ты…».

Я повторила ее интонации. Эля засмеялась.

— Ну что, угадала?

— Отчасти, — уклонилась от прямого ответа Эльвира. — Ладно, ты извини, я и правда жду звонка. Завтра тебе звякну утречком и поболтаем, ладно?

— Ладно, приятно тебе провести вечер. До завтра, — грустно попрощалась я.

— Спасибо. И тебе тоже, бай-бай. — Она положила трубку.

Я тяжело вздохнула — и здесь не повезло. И что за воздыхатель у нее появился? Даже не захотела о нем говорить. Насколько я успела узнать ее характер, Эля должна взахлеб рассказывать мне о том, какой он красивый, умный, замечательный и т. д. Наверное, и в самом деле она ждала звонка от него, поэтому и не захотела долго болтать. Я вдруг подумала о том, что она не удивилась тому, что я одна скучаю дома. Даже не спросила, где же Пашка. Почему? Была так занята мыслями о предстоящем свидании и поэтому ни на что другое не обращала внимания? А что, если она собирается на свидание с… Пашкой?! Они договорились о встрече, он все выдумал про мальчишник, чтобы я за ним не увязалась. А тем временем они со старой подругой детства будут предаваться ласкам. Недаром она смутилась, когда я спросила ее про кавалера, и поспешила поскорее закончить разговор. А что, версия не самая фантастическая. Кстати, я даже не знаю телефона его приятеля, к которому мой драгоценный супруг, если верить его словам, отправился. Ни адреса, ни имени этого самого друга мне не известно. Впрочем, кажется, Паша назвал его Сергеем. Но что с того? Мало ли в городе Сергеев. Как найти нужного? Стоп! Неужели я это серьезно? Собираюсь звонить кому-то и проверять своего мужа?! Глупость полная! Он любит только меня, и никто ему больше не нужен. Успокоенная этими мыслями, я отправилась на кухню, чтобы доесть мороженое. Посмотрела на часы. Наверное, вечеринка уже началась, им весело, а я сижу здесь одна и придумываю от тоски бог весть что. На лестнице послышались чьи-то шаги. Я невольно прислушалась. Мне почудилось, что шаги стихли у нашей двери. Сердце мое забилось сильнее. А что, если это Саша вернулся? Пришел пораньше с работы, усталый, а я предложу ему выпить со мной чаю, включу негромкую музыку. Я знала, что он любит Вивальди. Довольно странно, с его характером ему подошло бы нечто более жесткое, мужское. А Вивальди скорее женская музыка, слишком мягкая, нежная. Впрочем, возможно, я плохо его знаю, и в его душе есть место и для нежности? И ее частичка будет подарена мне. Я налью ему чая, при этом коснувшись его руки, и быть может, в полумраке уютной кухни мы…

Хватит! Я легонько стукнула себя по лбу, вот какая я гадкая, порочная девица! Только что ревновала мужа, обвиняя его во всех смертных грехах, бедного, а сама бог знает о чем мечтаю! Шаги давно стихли. Я доела мороженое и, чтобы выветрить из головы дурные мысли, решила немного прогуляться по городу.

Я не знала, куда пойти, шла просто так, куда ноги выведут. Двое парней попытались со мной познакомиться, какой-то мужчина одарил меня комплиментом, и мое мрачное настроение заметно улучшилось. Жизнь не так уж плоха, и небольшая порция одиночества не повредит. Можно помолчать, подумать, помечтать. Я села в подошедший автобус, сама не знаю зачем. И, устроившись у окна, принялась глазеть по сторонам. Мне было так хорошо и уютно, что я даже немного расстроилась, когда объявили конечную остановку и пришлось выходить. Я не сразу поняла, где оказалась, но после расспросов у прохожих выяснила, что недалеко отсюда находится та самая церковь на холме, возле которой мы встретились с Элей. Мне захотелось туда пойти. Полюбоваться видом с холма, получше осмотреть церковь. Может, мне повезет, и она будет открыта, и тогда я смогу осмотреть ее изнутри? А если уж совсем повезет, то я попаду на вечернюю службу и послушаю песнопение. Обожаю церковную музыку, она навевает светлую щемящую грусть. Оказавшись возле церкви, я с сожалением увидела, что она, увы, закрыта, но прекрасный вид, открывающийся передо мной с вершины, примирил меня с действительностью. Я присела на траву и молча любовалась природой. Я пожалела, что не захватила фотоаппарат, вот бы заснять эту красоту! Если уж рисовать не умею, так хотя бы на пленке запечатлеть, чтобы потом в холодные зимние дни еще раз полюбоваться. А фотографии подарить Лизе, она собирает виды церквей. Ладно, потом обязательно придем сюда с Пашкой еще раз, и я захвачу аппарат. А пока буду просто любоваться пейзажем. Так я и сделала. Вспомнила, как мы в прошлый раз сидели здесь втроем и болтали. Эля говорила о том, что именно здесь убили эту женщину, а тело перенесли в другое место. А потом что-то про улику, которую она якобы нашла. Смешная, плела всякий бред, чтобы привлечь к себе внимание. А потом нас испугала какая-то птица или зверь своим жутким воем. Я невольно поежилась, вспомнив этот вой. Не дай бог сейчас он раздастся, я умру от страха. Впрочем, пока все было спокойно и совсем не страшно. И даже напротив — величаво, светло и красиво. Я впитывала в себя окружающую красоту и дышала свежим чистым воздухом. Когда же немного устала, то легла на траву и принялась наблюдать за проплывающими по небу облаками. Они плыли так медленно и лениво, как и мои мысли. И я сама не заметила, как уснула…

А проснулась от прикосновения чего-то мокрого и холодного к моему лицу. Я присела, фыркнула и провела ладонью по щеке. Вода. Кто это меня поливает, что я, грядка, что ли? Я подняла лицо вверх, так и есть — дождь. Небо нахмурилось, облака превратились в тучи, вокруг резко потемнело, и дождевые потоки грозили вот-вот обрушиться на мою бедную голову. Только этого не хватало! Зонт я с собой не захватила, одета была более чем легко. Тоненькая маечка на бретельках, короткие шорты и босоножки быстро промокнут насквозь. Может быть, я еще успею добежать до автобусной остановки или укрыться где-нибудь в помещении? Но я оставила эту мысль, так как дождь вдруг полил, как из худой кастрюли, а бежать вниз по холму, рискуя поскользнуться, мне не очень-то хотелось. К тому же до какого-либо укрытия далеко, и я успею вымокнуть до нитки. Я поискала глазами, где можно спрятаться от дождя. Вдруг сверкнула молния, прорезав потемневшее небо ярким стремительным блеском. Сверкнула и тут же исчезла, растаяла, вселив в меня страх. Я где-то читала, что во время грозы опасно находиться на открытом пространстве, и особенно на возвышенности. Эта мысль заставила меня похолодеть. Я заметалась в поисках укрытия. И тут взгляд мой упал на церковь. Если встать на ступеньки крыльца, то над головой будет козырек, который поможет мне остаться сухой. Я рысью рванула в сторону храма. Козырек и в самом деле спасал от дождя, но не полностью, так как ливень хлынул просто убийственный, словно погода решила отыграться за долгие сухие дни летней жары и теперь уже не скупилась на влагу. К тому же дождь был косой, хлестал стеной, и до меня все равно долетали брызги. Это еще можно было пережить, но я почувствовала сильный холод. Я дрожала, как заячий хвост, в своей тонкой одежонке, пытаясь согреться с помощью собственных рук, обхватив себя за плечи, но это не помогало. Зубы у меня стучали, как в лихорадке.

«Не хватало еще подхватить воспаление легких, — с тоской подумала я. — А если я постою так еще полчасика, то сие вполне реально. Уж простуду-то я точно успела заработать. Хорошо хоть молния больше не сверкает». Но стоило мне подумать об этом, как она блеснула, золотым цветком расцветив небо. Несмотря на свой страх, я не могла не восхититься красотой этого явления. Как жутко и как красиво! Природная стихия, страх, вода… Я вспомнила рассказ Саши о маленькой утопленнице, о природе страха, свое недавнее погружение в воду. Мне показалось, что сейчас эти потоки воды поглотят меня, захлестнут с головой и я не смогу выбраться из их плена, захлебнусь, тщетно пытаясь вдохнуть воздух открытым ртом. Мне стало страшно. Я закрыла глаза и мысленно обозвала себя нервной истеричной идиоткой и чокнутой. Внушение немного подействовало, но ненадолго, так как именно в тот миг, когда я заставила себя открыть глаза и храбро взглянуть в лицо стихии, раздался крик, заставивший сильнее похолодеть мое и без того замерзшее тело. Этот крик походил на тот, что испугал нас с Пашкой и Элей в прошлый раз. Но в то же время он отличался от того крика. Чем? Не знаю. Но мне показалось, что в нем больше отчаяния, боли и ужаса. И главное, этот крик очень походил на человеческий голос, взывающий о помощи.

— Ерунда! — сказала я себе. — Это, наверное, как и в прошлый раз, зов какого-нибудь зверя или птицы. Все же здесь рядом лес, поэтому нет ничего удивительного в этих странных звуках. Для городского жителя, как я, они, конечно, непривычны и звучат жутковато, но на самом деле ничего особенного в них нет, потому что…

— А!!! — и снова этот крик, даже не крик, а вопль ужаса, исторгнутый из глубин сознания, пораженного страхом и болью.

Теперь сомнений не оставалось — это кричал человек, женщина. И странное дело, мне показался знакомым этот голос, словно я где-то уже его слышала. Глупость, что там можно разобрать, в однотонном крике? Какие знакомые интонации? Но эта мысль не давала мне покоя, и чувство, что я слышала этот голос, не проходило. Я лихорадочно пыталась сообразить, откуда доносится этот вопль, но не могла этого понять. Шум дождя, удары грома мешали мне это сделать. Но если кому-то нужна помощь, то как мне помочь этому человеку? Возможно, кто-то попал в беду, случилось какое-то несчастье, ведь ничто иное не могло исторгнуть из человеческого горла подобные звуки. Но может, это птица? Крик некоторых птиц, не помню их названия, похож на человеческий. Конечно, так оно и есть. Откуда здесь взяться человеку? К тому же крики прекратились. Я просто слишком взвинчена, вот мне и мерещится бог весть что.

Так я успокаивала себя, и вдруг… Я услышала отчетливое «…огите!». Не трудно было догадаться, что это обрывок слова «помогите», первый слог которого поглотил удар грома. Без сомнения, кричала женщина, и ее голос мне знаком. Теперь я точно в этом уверена. Эльвира, Эля… Сердце мое забилось, как сумасшедшее. Не обращая внимания на ледяные струи дождя, больно хлещущие по лицу, я покинула свое укрытие и побежала на звук этого голоса. Возможно, я ошибалась и бежала совсем не в том направлении, я действовала скорее по наитию.

— Эля, где ты? Отзовись! Это я, Маша! Что с тобой? — кричала я, стараясь перекричать шум дождя и грохот грома.

Вновь сверкнула молния, но я почти не испугалась, не успела. Мое сознание было занято другим. Я бежала в ту сторону, откуда, как мне показалось, звучал призыв о помощи. Босоножки увязали в грязи, я несколько раз чуть не упала, но продолжала бежать. А тем временем вокруг стало темно, словно разом наступила глубокая ночь. И ни одного фонарика, ни огня, только вспышки молний, прорезающих тьму, освещали мне дорогу, и за это я была им почти благодарна. Вдруг мне показалось, что на скате, возле раскидистого дерева, что-то лежит. Или кто-то… Я замерла на месте, не в силах идти дальше. Мне почудилось нечто страшное. Мертвое тело, лежащее на земле в нелепой и странной позе. Я не могла заставить себя приблизиться. Это было нечто темное, объемное, очень напоминающее человеческую фигуру.

— Нет, господи, нет! — прошептала я, изо всех сил сжимая кулаки. — Только не это!

Меня парализовал такой страх, что на краткий миг мне показалось, что я сейчас потеряю сознание. Но неимоверным усилием воли я все же заставила себя подойти к этому предмету, на негнущихся ногах я приблизилась, и… Это был большой кусок брезента или чего-то в этом роде, свернутый таким образом, что издалека напоминал очертания человеческого тела. Вот истеричка! У страха глаза велики! Я неожиданно рассмеялась коротким нервным смехом. Так и умом тронуться недолго! Вообразила бог весть что! Я даже потрогала рукой этот предмет, чтобы окончательно убедиться в том, что это не бесчувственное тело. Я медленно пошла прочь, к своему укрытию. Мне показалось, что дождь стал тише, и появилась надежда, что он вскоре кончится. Я немного успокоилась, и дыхание мое стало ровнее и тише, как и удары моего сердца. Да, но кто же все-таки кричал? Я же ясно слышала чьи-то крики и призыв о помощи. Неужели мне все это почудилось? Не может быть! И почему я подумала про Элю? Что ей делать на этом холме, когда она должна сейчас быть на свидании со своим кавалером. Возможно, под впечатлением нашего разговора и мыслей о ней я связала эти непонятные крики с ее образом. Скорее всего все это было лишь отголоском разбушевавшейся стихии. Шум дождя, грохот грома и нервное напряжение — все это подействовало на меня так сильно, что мне показалось, будто я слышу чей-то голос, призыв о помощи. На самом же деле ничего подобного не было. Надо попробовать спуститься вниз, пользуясь тем, что ливень немного стих, все равно я промокла до нитки, так что нет смысла прятаться. Надо добраться до остановки автобуса или кафе, кажется, я видела по дороге небольшую кафешку. Укроюсь там, выпью чашечку горячего кофе. При мысли о горячем кофе мне стало теплее. Я ускорила шаг и прижала к груди сумочку. Я заставляла себя не думать о странных криках, полных ужаса. Но простое объяснение, что все это мне всего лишь почудилось, не казалось мне реальным, и я старательно гнала от себя разные мысли. Мне хотелось поскорее оказаться подальше от этого места, в тепле и уюте. Хотелось поскорее забыть о пережитых минутах. Вот и все. Вполне нормальное и понятное желание. Но тут я обнаружила, что потеряла босоножку. Как я могла потерять обувь и не заметить этого, осталось для меня загадкой. Похоже, я и в самом деле была не в себе. Наверное, пока я бежала, увязая в грязи, она соскочила с моей ноги. Босоножки были мне немного велики, а от влаги разбухли еще сильнее. Чертыхаясь и проклиная все на свете, я вернулась обратно, по тому же пути, который только что проделала. Наконец я увидела то, что искала. Я нагнулась, чтобы поднять ее. Вытащила из грязи, брезгливо морщась. Неужели эту гадость придется надевать на ногу? Впрочем, мои ноги выглядят не намного лучше. Я подняла ногу, чтобы надеть туфлю, и вдруг услышала слабый стон, недалеко от себя. Человеческий стон, слабый и умоляющий. Я замерла с босоножкой в руках. Повернула голову, и… Сначала мне показалось, что у меня начались галлюцинации. Появившись словно из ниоткуда, ко мне ползла, именно ползла, женщина, девушка, в коротком измазанном грязью платье, с висящими мокрыми прядями длинных волос. И эта девушка была — Эльвира…

Выйдя из оцепенения, я бросилась к ней, споткнулась и чуть было сама не упала рядом с ней.

— Эля, что с тобой? Тебе плохо? — дрожащим голосом прошептала я, все еще не понимая, что происходит. Она ничего не ответила, только слабый вздох, точнее, хрип вырвался из ее горла. Я присела перед ней на корточки. Коснулась рукой ее волос, зачем-то пригладила их. Я еще не понимала, не верила своим глазам. Но когда мои руки наткнулись на что-то вязкое и влажное, я испуганно отдернула руку. Нет, это не был дождь. Моя ладонь была в крови. Я тупо смотрела на свою ладонь, не в силах осознать, что происходит. И, только посмотрев на лежащую передо мной девушку, поняла, что эта кровь сочится из ее тела. Точнее, из горла, которое было перерезано чем-то острым. Чем можно разрезать кость, мышцы, мясо?! И есть ли в горле кость? Не знаю. Но говорят же — как кость поперек горла. Или это не о том? О господи, я схожу с ума! Этого не может быть. Не может! Эта мысль стучала в моем мозгу, потому что все остальные мысли разом куда-то исчезли, испарились. Мое сознание отказывалось воспринимать происходящее. Я смотрела на лежащую передо мной девушку, из перерезанного горла которой хлестала кровь, стекая на мои руки, и тут же дождь смывал ее. Кровавый дождь. Может быть, он идет с неба, а не из ее тела? Бывает ли кровавый дождь? Почему бы и нет. Сейчас же он идет. Значит, бывает…

Вдруг ее тело дернулось в моих руках, я закричала от неожиданности. Она жива, жива! Эта мысль отрезвила меня, вывела из состояния тупого оцепенения, в котором я до сих пор пребывала, и мои мозги заработали почти нормально.

— Эля, Эля, держись, я помогу тебе. Сейчас я кого-нибудь позову! — отчаянно бормотала я, сжимая ее руки. Я пыталась заглянуть в ее глаза, но ничего не видела из-за пелены, застилающей мой взор. Одно я знала точно: она жива, и ей еще можно помочь. Вот только надо спешить, дорога каждая секунда. Я попыталась взять ее на руки, но, несмотря на то, что она была худенькой и невысокой, мне это не удалось. Мокрое тело выскальзывало из моих рук, я сама промокла насквозь. Меня била дрожь, но я ничего этого не чувствовала, одна мысль крутилась в моей голове: я должна что-то сделать, чтобы ее спасти, должна. Но я не знала что! Отчаявшись поднять ее, я решила позвать на помощь. Но где я найду людей в этом безлюдном месте в такое время? Я обхватила голову руками. Господи, что же делать?! Что?! Я не знала. Наверное, в голове у меня что-то повернулось, потому что я бросилась бежать, сама не зная куда, и при этом кричать изо всех сил:

— Помогите, на помощь! Пожалуйста, помогите!

Не знаю, к каким силам я призывала и кто мог услышать мой крик, но я вообще плохо соображала, что делаю. Наверное, мне казалось, что, пока я бегу, она будет жить, это вселяло надежду. Я споткнулась, упала, со всего размаху ударившись коленкой и щекой. Но даже не почувствовала боли. Вскочила на ноги и побежала дальше, продолжая взывать о помощи, рыдая навзрыд, и мои слезы тут же смывал дождь, который продолжал хлестать как из ведра. Только мне было уже все равно. Сверкнула молния, и мне показалось, что она попала в меня, пронзив мое тело насквозь, и нестерпимый жар заставил меня пронзительно закричать, во всю силу своих легких, своего горла. И тут я увидела человека, бегущего мне навстречу. Наконец-то, господи, наконец-то кто-то поможет мне! Испугавшись, что он может не заметить меня и исчезнуть, я бросилась к нему наперерез и словно перед машиной на проезжей части, отчаянно замахала руками.

— Остановитесь, помогите мне, прошу вас!

— Маша, господи, это ты?! Что с тобой?! — услышала я знакомый голос.

«Этого не может быть! Мне все это мерещится!» — подумала я, краем сознания цепляясь за этот голос. Но это был он, Александр, Саша…

Если бы он вовремя не подхватил меня, я упала бы прямо на землю, силы оставили меня. Но он подхватил меня, и я рухнула прямо в его объятия. Я, не в силах больше сдерживаться, зарыдала в голос, прижимаясь к нему, словно ища у него защиты.

— Ну, успокойся, девочка моя, все хорошо. Ничего не бойся, я с тобой, — уговаривал он меня, как ребенка, гладя по моим мокрым волосам.

Его голос, спокойный и уверенный, придал мне силы. Я поверила, что все и в самом деле будет хорошо, что все увиденное мной просто дурной сон. Появился мой спаситель, он спасет меня, вырвет из моего кошмара, и все встанет на свои места. Мне было так уютно и надежно в его объятиях, что хотелось остаться в них навечно. Я закрыла глаза, обхватив руками его шею, прижалась щекой к его щеке. Прохладной и мокрой, как и моя собственная. И вдруг меня словно током ударило. Что же я здесь стою, идиотка?! Там же Эля, ей нужна помощь, а я…

— Там Эльвира, она умирает, скорее, ей нужна помощь! — прокричала я, изо всех сил пытаясь прийти в себя.

Он не стал спрашивать, не сошла ли я с ума и так далее, а коротко бросил:

— Где она?

Я судорожно перевела дыхание:

— Сейчас я покажу, это недалеко, здесь. Скорее, мы должны успеть… — В меня словно вдохнули силы, я сама себе удивлялась. Я крепко держалась за его руку, словно боясь, что он может исчезнуть. Несколько раз сверкнула молния, глухие раскаты грома прогрохотали над нашими головами, но теперь мне больше не было страшно, потому что я была не одна, ОН находился рядом. По мере того как мы приближались к тому месту, где я оставила умирающую Элю, силы стремительно покидали меня, я снова начала осознавать, что все это не сон, а страшная реальность. Неожиданно стало совсем темно, проблески света чередовались с полными провалами во мрак, так же, как в моем сознании волны надежды сменялись волнами отчаяния. Я изо всех сил вцепилась в его руку, его холодные пальцы, сжимающие мою ладонь, позволяли не утратить ощущение реальности происходящего и не сойти с ума от страха и отчаяния. Мне казалось, что мы идем страшно долго, и я уже испугалась, что мы движемся не в том направлении, но вдруг я едва не споткнулась об ее тело. Я вскрикнула и зажала рот рукой, словно необходимо было соблюдать тишину, а мой крик мог ее нарушить.

— Вот она, — еле слышно выдохнула я, не в силах говорить громче.

Но он и так все понял. Наклонился над ней. Я же не могла заставить себя даже посмотреть на нее, не говоря уже о том, чтобы прикоснуться. Я ненавидела себя за эту трусость, но ничего не могла с собой поделать. Мне было очень страшно, меня била дрожь. Пока моя рука находилась в его руке, словно некая физическая и моральная сила перетекала из его тела в мое, и я держалась. Но стоило мне остаться без этой опоры — и я сломалась, растаяла под порывами ледяного ветра и дождя. Наконец я заставила себя посмотреть в ее сторону. Саша стоял на коленях и держал ее тело, которое казалось безвольным телом куклы и прогибалось в его руках. В свете мелькнувшей молнии я увидела ее белое неподвижное лицо, остекленевшие глаза, длинные темные волосы с прилипшими к вискам прядями и страшную рану на ее нежной хрупкой шее, похожую на алый яркий кровавый цветок. Я видела ТАКОЕ в кино, когда, чтобы пощекотать нервы, мы с Лизой смотрели ужастики. И во время самых кровавых и жестоких сцен она отворачивалась и закрывала глаза. Я смеялась и стыдила ее: «Трусиха, это же не по правде». — «Все равно страшно», — отвечала подружка, пряча лицо в ладони. А я даже гордилась тем, что я такая смелая и не боюсь смотреть на подобные сцены. Однажды я подумала: а что, если бы все это происходило наяву, а не в кино, как бы тогда я повела себя? Но сама эта мысль была настолько нереальной, что поверить в нее я не могла. Теперь это застывшее бледное лицо, эти глаза, все это было самой настоящей реальностью, отнюдь не дешевыми трюками в фильмах ужасов. А кровь, что стекала из ее горла, тоже была не бутафорской, а самой настоящей…

— Она мертва, — сказал Саша.

И эти два коротких простых слова мое сознание отказывалось воспринимать.

— Что? — спросила я улыбаясь. Да-да, я улыбалась, мой рот сам собой растягивался в идиотской улыбке, и я не знала, как его остановить, как стереть эту проклятую усмешку!

— Что? — повторила я, обнимая себя руками за плечи. — О чем ты говоришь? Я не понимаю.

— Она мертва, — повторил он совершенно спокойно и посмотрел на меня.

— Этого не может быть! Она была жива, она ползла ко мне, она надеялась, что ее спасут, она дышала и двигалась, я сама это видела. Ты мне не веришь?! — Я схватила его за рукав и начала трясти, думая, что он опомнится и скажет: «Конечно, я ошибся, она жива».

Он перехватил мою руку и сжал ее.

— Я верю тебе. Все так и было. Но теперь она мертва. Это правда.

— Но этого не может быть! — закричала я, вырывая свою руку и бросаясь к ней, лежащей на траве, такой беззащитной и маленькой.

Она нуждалась в моей помощи, и я должна была ей помочь. Просто обязана! Я плохо помнила, что было дальше. По-моему, я пыталась нащупать пульс на ее тонком хрупком запястье, услышать биение сердца, пачкаясь в крови, я шептала какие-то дурацкие слова о том, что все будет хорошо, надо только немного потерпеть и т. д. Обещала устроить для нее шикарный пикник, как только она поправится, а это случится очень скоро. В общем, я была не в себе и несла всякий бред. Он оторвал меня от ее тела. Я сопротивлялась, плакала. Чтобы привести меня в чувство, ему пришлось несильно ударить меня по щеке. Эффект был достигнут. Я разрыдалась, но позволила ему себя увести.

— Извини, — он погладил меня по той щеке, по которой только что ударил. — Это было необходимо.

— Я понимаю, не стоит извиняться, — я всхлипнула и шмыгнула носом. — Я совсем потеряла голову. Я просто не могу поверить, я не соображаю, все словно во сне, в ночном кошмаре. Я… мне… — Не в силах продолжать, я закрыла лицо руками.

— Я понимаю, тебе очень страшно, но постарайся взять себя в руки. Пожалуйста, — его голос звучал твердо, но в то же время ласково.

И снова я почувствовала, как от звуков его голоса в моем насквозь продрогшем теле появляется тепло. И страх, парализующий мозг, понемногу отступает.

— Да, конечно, я постараюсь, но не знаю, смогу ли. Мне ужасно холодно, — неожиданно пожаловалась я. — Просто все кости ломит.

— Вот, надень, — он снял пиджак и накинул мне на плечи. — Правда, он тоже весь мокрый, и толку от него мало, но все же…

Я закуталась в его пиджак, и мне действительно стало теплее, хотя, возможно, это было лишь самовнушением.

— Вот и молодец. — Он поправил сползающий с моих плеч пиджак. — А теперь расскажи коротко, как ты нашла ее, что видела и слышала.

— Да почти ничего.

Я сбивчиво рассказала ему, начав с того момента, как услышала крик, и о том, что было дальше.

— Значит, ты никого не видела и не слышала ничего, кроме криков о помощи?

— Нет, ничего.

— Она что-то сказала тебе, когда ты ее нашла?

— Не успела, мне показалось, что она хочет что-то сказать, но она не смогла. Она только хрипела. Я не представляю, как вообще она могла жить и разговаривать с перерезанным горлом! — последние слова я выговорила с трудом. И меня снова затрясло.

Он обнял меня за плечи и прижал к себе.

— Успокойся. Я с тобой. Сейчас я сообщу про убийство, и сюда приедет милиция.

— Как ты это сделаешь? — Я только сейчас заметила, что обращаюсь к нему на «ты», но в данный момент это было уже не важно. Похоже, он сам не замечал этого.

— У меня есть сотовый. — Он слегка отстранился и залез в карман пиджака. — Черт! — с досадой воскликнул он.

— Что случилось?

— Кажется, я потерял его, наверное, выронил по дороге. Стой здесь и никуда не уходи. Если что, кричи громче, поняла? Я быстро.

Он хотел уйти, но я вцепилась в его руку.

— Не уходи, не оставляй меня одну. Я боюсь!

— Я через пару минут вернусь, — пообещал он, — Вряд ли он решит сюда вернуться.

— Кто?

Только сейчас до меня дошло, что убийца еще недавно был здесь. Ведь кто-то же убил ее! Не сама же она перерезала себе горло! А когда я нашла ее, она была еще жива, и это значит, что убийца вполне мог быть где-то неподалеку и я могла наткнуться на него. А если вспомнить фильмы, которые я смотрела, чтобы пощекотать нервы, то случайных свидетелей редко оставляют в живых…

От этих мыслей я едва не упала в обморок и еще крепче вцепилась в рукав его рубашки.

— Я ни за что здесь не останусь! Я пойду с тобой. Не бросай меня!

— Ну хорошо, хорошо. Успокойся, пошли. Так, держась за руки, мы ушли, оставив бедную Элю одну, без помощи и поддержки. В темноте. Под проливным дождем… Кстати, дождь уже прекратился, а я даже этого не заметила. Не помню, как мы добрались до его машины, которую он оставил у подножья холма. Что было дальше, я тоже помню смутно. Кажется, он куда-то уходил ненадолго, но я уже не умоляла его остаться. Я слишком устала. Он протянул мне небольшую бутылочку то ли коньяка, то ли виски. Это был какой-то напиток, от которого у меня сначала перехватило дыхание, а потом сразу стало легче, и приятное тепло разлилось по всему телу. Я свернулась клубочком на сиденье, и, по-моему, не проснулась, даже когда приехала милиция. Какие-то люди с собакой рыскали по всей территории, кто-то меня о чем-то спрашивал, но Саша сказал: «Не трогайте ее, ей надо прийти в себя». И я была безмерно благодарна ему за это, потому что еще раз кому-то рассказывать события последнего часа, заново все переживать, было выше моих сил. Мной вообще овладела странная апатия, наверное, последовала реакция на пережитый стресс. Согревшись, я ужасно захотела спать, глаза закрывались сами собой, и я была не в силах противостоять этому. Кажется, Саша попросил кого-то отвезти меня домой. Я хотела сказать, что никуда без него не поеду, но не смогла, сон сковывал меня. Помню еще, как какой-то парень, лица его не могу вспомнить, но почему-то я была уверена, что он молодой, бережно извлек меня из машины и на руках отнес домой, где нас встретила Людмила. Она не стала меня ни о чем спрашивать, за что я была ей очень благодарна. Похоже, суть происшедшего она знала, они о чем-то тихо поговорили с мужчиной, который довез меня до дома. Потом она помогла мне раздеться, натерла мое тело какой-то жидкостью, кажется, спиртом, сделала укол и принесла чашку дымящегося ароматного чая, на которую я, рискуя обжечься, сразу набросилась. Я сама порывалась что-то ей сказать, но она остановила меня ласковым движением руки:

— Потом, Машенька. Потом поговорим, когда ты отдохнешь. А сейчас тебе надо поспать. Закрой глазки. — И она заботливо, совсем как моя мама, когда я была маленькой, подоткнула мое одеяло.

Я тяжело вздохнула, хотела что-то возразить, я не могла вот так просто заснуть после всего, что пережила, к тому же мне хотелось знать, где Саша, когда он вернется, я должна его дождаться. Я хотела сказать ему нечто важное, только вот забыла, что именно… Нельзя спать, я не должна спать, повторяла я, но сон был сильнее, и вскоре я уже пребывала в его власти, провалившись в спасительную темноту, где не было ни крови, ни страха, ни застывшего мертвого тела девушки, которая еще недавно была такой живой и веселой. Еще сегодня вечером, когда я говорила с ней по телефону… Она сказала мне, сказала нечто важное… Да-да, я вспомню потом, сейчас не могу, потом, потом, все потом…

Глава 2

Проснулась я от чьего-то пристального взгляда. Я с трудом разлепила пудовые веки. На моей постели сидел Паша и с тревогой смотрел на меня.

— Ты проснулась? — хрипло спросил он, и его губы дрогнули.

— Да, меня разбудил твой взгляд.

— Извини. Я не хотел.

— Ничего. Я рада, что ты со мной. Ты давно здесь? — Я взяла его руку и совсем некстати заметила, что рука у него пухлая и какая-то немужская, а пальцы короткие и толстые. Почему я раньше этого не замечала? Мне вдруг захотелось, чтобы другие пальцы, тонкие и длинные, как у музыканта, но сильные и надежные, которые помогали мне не сойти с ума во время всего этого кошмара, оказались в моей ладони. Я разозлилась на себя за подобные мысли, а также на то, что до сих пор я даже не вспомнила о своем муже. Впрочем, учитывая, что мне пришлось пережить, такая забывчивость вполне простительна.

— Ты давно здесь сидишь? — повторила я свой вопрос.

— Сам не знаю. Как вернулся домой, сразу пошел к тебе. Мама не хотела меня пускать, боялась, что я тебя разбужу, но мне нужно было тебя увидеть!

— И правильно сделал. — Я погладила его пухлую ладошку. — Ты мне сейчас так нужен! — Я закрыла глаза, потому что мне больно было смотреть на свет. В комнате горел торшер.

— Выключи, пожалуйста, свет, — попросила я.

Он вскочил и быстро выключил торшер. Но едва комната погрузилась в темноту, меня охватил страх. Эта темнота напомнила мне мрак на холме. «Мрак на холме» — подходящее название для фильма ужасов. Но все это не было фильмом! А самой настоящей реальностью! Я задрожала.

— Включи свет, — дрожащим голосом пробормотала я. — Мне как-то не по себе в темноте.

Он снова послушно исполнил мою просьбу.

Мне сразу стало легче. Свет означал победу над тьмой и над страхом в собственной душе.

— Как ты себя чувствуешь? — спросил он.

— Хреново, — призналась я.

— Бедная моя девочка. — Он обнял меня и уткнулся лицом в мои волосы. — Что тебе пришлось пережить, моя милая! Но ничего, все позади, я с тобой, ничего не бойся.

Он произнес те же слова, что и его отец, но отчего-то в его устах они не прозвучали так уверенно, и я не почувствовала в себе той силы, которую вселило в меня обещание Саши…

На миг я почувствовала странную неприязнь, мне стали неприятны его поцелуи, обычно такие желанные, которыми он осыпал мое лицо и шею. Наверное, я еще не до конца пришла в себя, поэтому так странно реагирую. Я отстранилась.

— Извини, мне трудно дышать. — Я потерла рукой горло и в ужасе отдернула руку. Взглянула на ладонь, словно ожидая увидеть на ней следы крови. Но ладонь была чиста.

— Тебе плохо? Принести воды? — заволновался Паша.

— Не надо, все уже в порядке. Просто побудь со мной. — Я поймала его руку и поднесла к своей щеке. — Ты все уже знаешь? Да? Мама рассказала?

— Отец. Рассказал в общих чертах.

— Отец? Значит, он уже вернулся? Где же он? — я невольно вздрогнула и села на постели.

— В ванной. Он только что пришел.

— Я должна его видеть. — Я почувствовала, как сильно забилось сердце. — Мне надо знать, как обстоят дела.

— Завтра. Завтра. Мама не велела тебя волновать. — Пашка с ласковой настойчивостью положил меня на подушку. — Тебе надо отдохнуть, прийти в себя.

— Да я уже пришла в себя и отдохнула! — раздраженно отозвалась я. — Так что не надо обращаться со мной, как с ребенком или умственно отсталой. В конце концов, я жива и здорова, это же не мне перерезали горло, — последние слова я проговорила шепотом. Закрыла глаза, откинувшись на подушку, меня словно разом оставили все силы.

— Как прошла ваша встреча? — спросила я вдруг.

Он удивился, словно не ожидал этого вопроса:

— Что? Какая встреча? Ах да, эта… Нормально. Я уже забыл о ней, словно ее и не было. Если бы я знал, то не пошел бы на эту чертову вечеринку.

— Вряд ли бы это могло что-то изменить. Расскажи мне, как вы провели время, кто там был, — попросила я.

— Ты в самом деле хочешь об этом услышать? — удивился он.

— Да, хочу. Очень хочу. Мне надо отвлечься. Расскажи.

— Пришли всего шесть человек. Одна девчонка, но она вскоре ушла. В общем, ничего особо интересного не было. Довольно скучно. Говорили о всякой ерунде, кто чем сейчас занят и т. д. Вспоминали школьные годы. Честно говоря, мне захотелось уйти уже через час.

— Но ты не ушел. И похоже, пробыл там довольно долго, — заметила я.

— Просто неудобно как-то было уходить, я порывался несколько раз, но ребята меня удерживали.

— Вы разве не пили?

— Почему? Пили пиво и вино.

— Но от тебя не пахнет спиртным, и ты выглядишь абсолютно трезвым.

— Еще бы! — хмыкнул он. — Когда я узнал о том, что случилось, то мгновенно протрезвел. К тому же я пил совсем мало. Не было желания. Я без тебя скучал и терзался муками совести, что оставил тебя одну. А теперь я просто ненавижу себя за то, что не взял тебя с собой. Тогда бы тебе не пришлось пережить всего этого кошмара… — Он закрыл глаза и поморщился, словно от боли.

— Не надо, — я коснулась его руки. — Ты же не мог знать. И давай не будем об этом. Расскажи мне лучше, кто чем занимается из твоих одноклассников.

— Но ты же их не знаешь.

— Неважно. Назови по именам, расскажи, кто каким был в школе и каким стал сейчас. Меня это отвлечет.

Я прикрыла глаза и слушала его рассказ о Коле Сидорове, который в школе был отпетым хулиганом и двоечником, учителя махнули на него рукой, а он неожиданно для всех поступил в престижный вуз и считается одним из самых лучших студентов на курсе. Про Женю Дроздова, который был отличником и занудой, таким же и остался до сих пор. Про Егора Радова, который… Я слушала не слишком внимательно, мне было глубоко наплевать на этих незнакомых людей. Но сам звук Пашкиного голоса действовал успокаивающе, убаюкивал меня. Думая, что я заснула, он замолчал и осторожно поднялся с дивана. Я поймала его за ногу.

— Не уйдешь, противный! — Так мы шутили, когда, дурачась, хватали друг друга за все части тела. Но сейчас мой голос прозвучал невесело. Я заметила, что его джинсы влажные на ощупь.

— Что это? Почему у тебя штаны мокрые? — удивилась я. — Разве до сих пор дождь идет?

— Да нет, уже прошел. А штаны… — Он посмотрел на свои ноги. — Я совсем забыл про них. Мы ходили с ребятами на прогулку и попали под дождь.

— Вот видишь, сколько развлечений, а ты говоришь — скучно было. Иди переоденься, а то заболеешь.

— Заботливая ты моя! — он нежно коснулся моей щеки.

— Иди, иди, и выпей горячего чая. Наверное, ты еще не ел?

— Конечно, нет, я сразу к тебе побежал, рубашку переодел — и сюда.

Он не хотел уходить, я это видела. Но мне вдруг очень захотелось остаться одной. Сама не знаю почему. Только что нуждалась в его обществе, а теперь хочу остаться одна.

— Иди, мой милый, — ласково попросила я. — Мне и в самом деле надо отдохнуть. Спать очень хочется.

— Тебе ничего не нужно?

— Нет, спасибо, только сон, здоровый крепкий сон и ничего больше. Когда будешь ложиться спать, не буди меня, ладно?

— Конечно. Ты спи спокойно, я приду позже. Он поцеловал меня в лоб, а я неожиданно подумала: «как покойницу» — и поежилась.

— Свет оставить? — спросил он.

— Оставь. И не беспокойся за меня. Со мной все в порядке. — Я закрыла глаза и отвернулась к стене.

Пашка еще немного постоял, переминаясь с ноги на ногу, вздохнул несколько раз и вышел. Я осталась одна… Где она сейчас? Вернее, ее тело? Господи, какие ужасные слова — тело, труп, мертвец! Я сжала кулаки, пытаясь заставить себя не думать об этом, но это было выше моих сил. Я еще долго не смогу избавиться от ужаса этой ночи, и, возможно, мне придется не однажды просыпаться в холодном поту, с застрявшим в горле криком, в очередной раз увидев ночной кошмар… Скрипнула дверь, кто-то вошел в комнату. Я поморщилась — опять Пашка. Просила же его оставить меня в покое, что он шастает туда-сюда?

— Паш, я сплю, не мешай мне, — недовольно буркнула я, не оборачиваясь.

— Это не Паша, — услышала я знакомый голос.

Я вздрогнула и обернулась. Передо мной стоял Саша.

— А я думала, что это Пашка вернулся, — я улыбнулась.

Он ответил на мою улыбку:

— Уже в третий раз ты путаешь меня со своим мужем. Занятно, не правда ли?

Я молча пожала плечами, глядя на него. На нем были голубые джинсы и голубая рубашка с короткими рукавами. Он уже успел переодеться. Волосы высохли. Тут я увидела его пиджак, брошенный на стуле.

— Вот, возьмите, спасибо, — я протянула ему пиджак, заметила пятна крови на ткани и невольно вздрогнула. — Здесь кровь… — произнесла я дрожащим голосом. — Откуда?

— Я ведь трогал Эльвиру, когда пытался оказать ей помощь. — Он взял пиджак и скомкал его в руках. — Как ты?

— Нормально. А вы долго там были?

— Не очень, все осмотрели и ушли.

— Что-нибудь нашли? Какие-нибудь улики?

— К сожалению, нет, — он отрицательно покачал головой.

— А убийцу не нашли?

— Нет. Он успел скрыться. Но будем искать. Обязательно.

Он присел рядом со мной.

— Это тот же самый тип, что убил ту женщину, медсестру, да? — я смотрела в его глаза.

— Не знаю, Машенька. Пока не знаю, — он погладил мои волосы. — Постарайся уснуть.

Он собрался уходить, но почему-то медлил, не уходил.

— И вы тоже ложитесь спать, — попросила я. — Вам ведь также нелегко пришлось.

Он и в самом деле выглядел усталым, под глазами залегли тени.

— С удовольствием бы лег, но не могу. Мне нужно уходить, — он тяжело вздохнул.

— Как, прямо сейчас? Но ведь еще ночь. Это по работе, да?

— Не совсем, — он опустил глаза. — Мне нужно сказать ее отцу о том, что… — он не договорил, но я и так все поняла.

Бедный мэр, о нем-то я совсем забыла! Эля рассказывала, что отец безумно обожал ее, она была его любимицей. Что будет с ним, когда сообщат?!

— Он еще не знает?

— Нет. Я должен сам сказать ему. Первым.

— Эля говорила, что отец очень любил ее, — грустно заметила я.

— Не то слово! — он невесело усмехнулся уголком рта. — Она была для него всем. Это трудно объяснить… Не знаю, как он сможет пережить все это. Совсем недавно он перенес инфаркт. Он сильный человек, но не знаю, сможет ли он справиться с этим горем.

Он закусил губу и посмотрел на плотно зашторенное окно.

— У него еще есть дети? — спросила я.

— Есть. Двое сыновей. Один живет в Москве, другой — за границей. Но они уже взрослые, у них свои семьи, с ними он не так близок. А Элька была для него спасением, его ангелом. Он сам так называл ее. Все ей позволял, никогда даже голос на нее не повышал, и это при его-то вспыльчивом характере!

Мы помолчали. Потом я вспомнила, о чем хотела ему рассказать:

— Я разговаривала с Элей сегодня вечером по телефону.

Он удивленно посмотрел на меня:

— В самом деле? Во сколько же это было?

— Не помню точно, где-то минут через сорок после того, как Пашка ушел, а ушел он около семи. Мне стало скучно, и я решила позвонить Эле, предложить встретиться, погулять вместе. Но она сказала, что сегодня вечером не может. Вот завтра — с удовольствием. Обещала позвонить утром. — Неожиданно я расплакалась: для нее уже не будет ни завтра, ни послезавтра, ни через месяц, ни через год… Для нее нет больше настоящего, нет будущего. Только прошлое…

Он слегка сжал мое плечо, мягко спросил:

— Что же было дальше?

— Да в общем-то ничего. Остальное вы знаете.

— А она объяснила, чем именно собиралась заняться сегодня вечером?

— Нет, — я нахмурилась. — По-моему, она сказала, что у нее какая-то встреча, которую она не может отменить. Она довольно быстро поспешила закончить разговор, потому что ждала звонка. Когда я позвонила ей, она почти сразу же взяла трубку, и когда услышала мой голос, протянула разочарованно: «А, это ты…» Мне сразу стало ясно, что она ждала звонка от кого-то другого. Я даже немного обиделась, потом догадалась, что она, наверное, ждет звонка от мужчины, с которым собирается провести сегодняшний вечер.

— А сама она даже не намекнула, с кем собирается встречаться?

— Нет. Я сама сделала вывод, что она собирается на свидание. А она была как-то непривычно скрытна, думаю, ей просто хотелось поскорее закончить со мной разговор, она боялась, что ее друг будет звонить, а у нее занято. Это всего лишь мои соображения, но думаю, они верны. Наверное, можно выяснить, с кем она планировала встретиться вечером.

— Что? — он задумчиво посмотрел куда-то вдаль, потом на меня, словно забыв, о чем мы говорили. И поспешно добавил: — Конечно, обязательно выясним. А сейчас отдыхай. Завтра поговорим. Возможно, тебе захотят задать пару вопросов, те люди, которые непосредственно занимаются этим убийством.

— Пожалуйста. Я готова ответить, хотя все, что знала, я и так уже рассказала. — Я тяжело вздохнула. — Но я попытаюсь вспомнить что-то еще, вдруг это окажется важным.

— Вот и молодец. А теперь спи. — Он ободряюще улыбнулся мне и встал, собираясь уходить.

Вдруг я вспомнила, о чем хотела его спросить.

— Александр Владимирович, подождите!

Он обернулся:

— Да?

— Скажите, а как вы оказались там, на этом холме? Что вы там делали?

Мне показалось, что на мгновение он смутился, но, как всегда, быстро овладел собой и спокойно ответил:

— Случайно. Решил прогуляться после работы. Мне нравится это место и эта церковь. Там как-то особенно спокойно, уютно.

«Теперь вряд ли там будет казаться так же спокойно и уютно», — с горечью подумала я.

И он, словно прочитав мои мысли, добавил:

— Правда, теперь и мне вряд ли захочется прогуливаться в этом месте. После того что там случилось, это красивое место потеряло свою прелесть.

— Я довольно долго разгуливала по округе, но почему-то вас там не видела, — заметила я.

— Неудивительно. Сначала я гулял в лесу, бродил по полю. И лишь потом решил подняться к церкви.

— Вы успели промокнуть. Значит, дождь тоже успел вас там застать?

— Да, поначалу я не обращал на него особого внимания. Так, капало что-то с неба, даже приятно вспомнить детство, немного прогуляться под дождем. Но потом он полил как из ведра, причем так неожиданно.

— Да, — подтвердила я. — Он ливанул очень неожиданно. Поэтому я и не успела от него убежать. Пришлось прятаться под крышей церкви. Но все равно странно, почему мы не столкнулись с вами раньше. Неужели вы не слышали никаких криков?

— Нет, ничего не слышал. Возможно, их заглушали удары грома. А может быть, я появился там позже.

— Что же Эльвира делала в этом месте? Как оказалась там? — размышляла я вслух.

— Не знаю. Думаю, мы это выясним, скоро.

— Возможно, у нее было назначено свидание в этих краях? Но где же ее кавалер? Не пришел? Они поссорились и он ушел? Или… — я даже прикрыла рот рукой, пораженная этой мыслью, — между ними произошла ссора, и он убил ее. Вдруг все так и было?! И подумать только, мы разминулись с убийцей совсем ненадолго. Если бы успеть на пару минут раньше, ее можно было бы спасти! — Я сжала кулаки и с трудом сдержала слезы, закипающие на глазах.

— Не надо думать об этом, — мягко попросил он.

Легко сказать, как я могу не думать!

— Я понимаю, это не так просто сделать, но постарайся заставить себя заснуть. Нужно быть сильной. Ведь никто не знает, какие испытания ждут нас в будущем.

— Надеюсь, что это самые страшные моменты моей жизни, которые мне пришлось и придется пережить, — с жаром воскликнула я. — Больше подобного я просто не переживу!

— Дай бог, — как-то загадочно отозвался он. — Дай бог, чтобы это оказалось именно так. А теперь — спокойной ночи.

Он осторожно прикрыл за собой дверь и вышел.

Мне очень хотелось крикнуть ему: «Не уходи, побудь со мной!» — но я не решилась, а вместо этого лишь тихо прошептала:

— Спокойной ночи.

Хотя какая она, к черту, спокойная! В моей жизни еще никогда не было более жуткой ночи. Я лежала, пялилась в потолок и не могла заснуть, хотя очень хотела погрузиться в спасительный омут сна…

— Больше подобного я не переживу, — сказала я.

Боже мой, как я ошибалась! Если бы я только могла даже не знать, а догадываться, ЧТО мне предстоит пережить и испытать совсем скоро. В какую пучину ужаса, отчаяния и боли доведется мне погрузиться. И смогу ли я выстоять, не сойти с ума? Но тогда я всего этого не знала. И искренне верила в то, что пережитый кошмар сегодняшней ночи и в самом деле окажется для меня последним. И поэтому вскоре я смогла уснуть…

На следующий день я проспала почти до обеда. Меня никто не будил. И, проснувшись, я в первый момент улыбнулась лучам яркого солнца, которые даже сквозь шторы заглядывали в окно и освещали комнату. Но потом тяжелым грузом навалились воспоминания о событиях вчерашней ночи, и улыбка сразу растаяла на моих губах, как клубничное мороженое, которое я еще вчера вечером ела с таким удовольствием. В то время Эля была еще жива и здорова… Теперь я буду всегда ненавидеть это мороженое, потому что его вкус станет напоминать мне эту трагедию…

Паша и Людмила обращались со мной как с тяжелобольной. Спрашивали, как я себя чувствую, не нужно ли мне что-нибудь. И хотя я понимала, что такая забота свидетельствует об их любви, меня это раздражало, хотя я и не показывала своих чувств, чтобы их не обидеть. Саши дома не было, как я поняла, он не пришел ночевать вчера. После нашей беседы накануне, у меня сохранилось смутное чувство, будто о чем-то важном мы так и не поговорили. Мне очень хотелось видеть его, но я не решилась расспрашивать, когда он вернется. Впрочем, и Паша и Людмила, похоже, этого не знали и ждали его появления с не меньшим нетерпением и волнением. Я подумала о том, что они, в отличие от меня, хорошо знали и самого мэра, и его дочку, дружили семьями, поэтому им сейчас тяжелее, чем мне. Ведь я едва знала эту бедную девочку, чья жизнь оборвалась так внезапно и жестоко. Но, несмотря на это, боль и горечь в моей душе были такими острыми, словно я потеряла давнюю подругу… Погода была чудная — солнечная, теплая. Но меня не радовало ни голубое ясное небо, ни солнечные лучи. Я знала, что Эля никогда уже не увидит ни солнца, ни неба, ни зеленого раскидистого дерева, которое росло под нашим окном. И от этих мыслей было грустно и хотелось плакать. Пашка пытался меня растормошить, предложил съездить на речку, искупаться или прогуляться по городу, но мне никуда не хотелось идти. Мне хотелось остаться одной. Людмила, кажется, поняла мое желание, и я была благодарна ей за ее чуткость и понимание. Она вдруг «вспомнила», что в доме нет необходимых продуктов, хотя на самом деле холодильник был полон, и сообщила Паше, что они должны срочно ехать на рынок. Паша попытался было сопротивляться, ему не хотелось меня оставлять, я это видела, но в конце концов все же сдался, и они ушли. Я смотрела с балкона, как они загружаются в симпатичный зеленый «Форд» Людмилы, который я прозвала лягушонком. Я помахала им рукой, они мне тоже. Я даже нашла в себе силы улыбнуться. Они уехали. А я еще долго стояла на балконе. Вдруг я заметила знакомую «Волгу», которая подъезжала к дому. Из «Волги» вышел Саша и направился к подъезду. Мое сердце забилось чаще. Я хотела окликнуть его, но отчего-то мой голос сел, и я не смогла этого сделать. Я метнулась к зеркалу, пригладила волосы, критически осмотрела свое отражение в нем. То, что я увидела, меня не обрадовало. Бледное осунувшееся лицо, опухшие глаза. Неудивительно после такой ночи… К тому же я много плакала. Я хотела быстренько припудрить лицо и подвести глаза, чтобы не выглядеть бледной спирохетой, но тут же устыдилась своего порыва. Как могу я думать о такой ерунде после всего, что произошло?! К тому же Саше сейчас вряд ли есть дело до того, как я выгляжу. У него другие заботы. Но я все же не могла удержаться и чуть-чуть подрумянила щеки и подвела глаза контурным карандашом, подкрасила губы бледно-розовой помадой.

Я оказалась права. Он едва взглянул на меня, когда вошел. Быстро поздоровался, спросил, как я себя чувствую, но, похоже, так и не расслышал моего ответа. Прошел в свой кабинет и довольно долго не выходил оттуда. Мне ужасно хотелось войти к нему и посмотреть, что он делает, но я не решилась. Дошла до того, что подслушивала под дверью, приложив ухо, но ничего не услышала. Ни звука, ни шороха. Тишина. Я тяжело вздохнула и отправилась на кухню выпить кофе, чтобы немного взбодриться.

На сей раз, когда я услышала его приближающиеся шаги, то не перепутала его с Пашкой, а сразу поняла, что это он. Он молча присел возле стола.

— Хотите кофе? — предложила я.

Он все так же молча кивнул. Я налила ему кофе и вспомнила, как совсем недавно мы сидели вот так же вдвоем на этой самой кухне, и все еще было хорошо, в моей душе царили мир и покой. А сейчас…

— Хотите, я сделаю бутерброды? — спросила я.

— Нет, спасибо, я просто выпью кофе. — Он отпил несколько глотков и посмотрел в окно.

— Но вы, наверное, проголодались. Хотите, я что-нибудь приготовлю? — как заботливая женушка, защебетала я.

— Не стоит, я не хочу есть. К тому же мне скоро надо уходить. Вот выпью кофе, чтобы не заснуть на ходу и пойду.

— Вы совсем не спали этой ночью?

— Нет, не пришлось.

Мы снова замолчали. Я хотела о многом его расспросить, но не осмелилась.

— Людмила Александровна и Паша уехали на рынок на машине, — сказала я, хотя он ни о чем меня не спрашивал.

— Да? — он посмотрел на меня, словно не понимая, о чем речь.

Взгляд его был обращен куда-то внутрь, в себя. И вообще он выглядел очень усталым, даже каким-то измученным и постаревшим. Я впервые заметила морщинки на его лице, возле рта, на лбу и у глаз. Под глазами залегли темные тени. Мое сердце пронзила острая жалость. Мне внезапно захотелось обнять его, поцеловать в эти морщинки, в усталые глаза, и сказать, как я его люблю и как он мне нужен. Желание было таким сильным, что я с трудом заставила себя сидеть на месте и пить свой кофе. Если бы на его месте был Пашка, все именно так и произошло бы, но я не могла точно так же вести себя с Сашей не только потому, что он был отцом моего мужа и женатым человеком. Думаю, что, даже если бы не существовало этих препятствий между нами, я все равно бы не смогла вести себя с ним как с равным. Слишком он был независимой и сильной личностью. И вряд ли бы он позволил жалеть себя и принял бы мое сочувствие. Похоже, он вообще не нуждался в чьем бы то ни было сочувствии и жалости. С любыми проблемами он может справиться сам, чего никак не скажешь обо мне…

— Вы сообщили мэру о… — я не могла выговорить слово «смерть».

— Да. — Он помолчал, разглядывая свою чашку. — Я сказал ему.

— И как он отреагировал?

Это был глупый вопрос. Как может реагировать человек на известие о внезапной смерти любимой дочери?

— Он никак не мог поверить. — Саша посмотрел в окно и прищурился от яркого солнца. Я тоже прищурилась и прикрыла веки. — Не мог поверить до тех пор, пока сам не увидел ее мертвой. Только тогда он понял, что это правда, что ее больше нет.

Он замолчал, я тоже. Да и о чем еще я могла спросить? Выпытывать подробности о том, как вел себя человек, потерявший дочь, и что он при этом говорил и чувствовал?

— Я тоже, тоже до сих пор не могу поверить, что все это правда, — сказала я, и мой голос задрожал. — Хотя я видела ее мертвой, и ее кровь, и самые последние минуты ее жизни. А ведь в самом деле, именно меня она видела последней в своей жизни. И она что-то хотела сказать мне, может быть, назвать имя своего убийцы?

Он наконец-то посмотрел на меня:

— Но ведь она не успела этого сделать?

— Нет, не успела, — я покачала головой и тут же спросила: — Когда похороны? Я хочу пойти, если это возможно.

— Вероятно, через несколько дней, точно пока не знаю. Конечно, можешь пойти, если хочешь. Только вот зачем тебе это нужно? Для чего?

Его вопросы прозвучали почти вызывающе, и как мне показалось, в них скрывалось осуждение и скрытая неприязнь. Я даже задохнулась от обиды. Как это зачем? Неужели он считает, что мной движет обыкновенное любопытство к чужому горю и больше ничего?! Хотя разве я могу назвать себя близким человеком умершей или ее подругой? Увы, нет, но все равно…

— Вы считаете, что я просто хочу поглазеть на чужое горе? — не удержавшись, спросила я. — Что мной движет обычное бабское любопытство? Я хочу пойти на похороны потому, что мне очень жаль Эльвиру, потому, что мне нужно с ней попрощаться. Я понимаю, мои чувства не идут ни в какое сравнение с чувствами тех, кто хорошо знал ее и любил, но я хочу… — тут мой голос прервался, и я с трудом сдержала слезы.

— Прости, я не хотел тебя обидеть. — Он подошел ко мне и положил руку на мое плечо. — Просто я очень устал. Извини. Тебе тоже пришлось много пережить вчера. Не сердись на меня.

Как я могла на него сердиться, чтобы он ни сказал или ни сделал?! Я чувствовала его ладонь на своем обнаженном плече. На мне была шелковая кофточка на тонких бретельках с открытыми плечами, и я в прямом смысле ощущала его прикосновение всей кожей. Его ладонь была горячей, и мне казалось, что этот жар жжет мое плечо, так же, как и мое сердце. Боже мой, тут же подумала я, какой литературный стиль, даже пошло! Но тем не менее мое сердце и в самом деле билось как сумасшедшее. Я почувствовала, что вся дрожу. По-своему истолковав эту дрожь, он мягко попросил:

— Успокойся. Я понимаю, все это нелегко забыть. Людмила сегодня давала тебе какие-нибудь лекарства?

Только сейчас я вспомнила, что она и в самом деле перед уходом оставила мне какие-то успокоительные таблетки, сказав, чтобы я обязательно выпила их после еды. А я совсем про них забыла.

— Давала, — отчего-то хриплым шепотом ответила я, — такие розовенькие.

— Вот выпей их и ляг отдохни. Тебе нужно поспать.

Ах, если бы он знал, что мне сейчас нужно больше всего на свете! Чтобы он как можно дольше не убирал руку с моего плеча и говорил что-нибудь. Все равно что, не так важен смысл, главное, чтобы я могла слушать его голос, и… Стоп, старуха, — велела я себе, — похоже, у тебя окончательно съехала крыша! Как ты можешь думать о подобных вещах, когда не далее как вчера ты обнаружила изувеченную окровавленную девушку, которую, кстати, знала и которая теперь мертва и лежит на столе городского морга?! Эти мысли отрезвили меня, и я невольно дернула плечом. А он, должно быть, истолковал этот жест совсем по-другому, потому что поспешно убрал руку. Я перевела дыхание и схватилась за чашку с недопитым кофе, словно за спасательный круг, и, едва не подавившись, отпила глоток. Он вышел из кухни.

— Вы уже уходите? — пискнула я ему вслед. Как же я хотела его остановить!

Он обернулся:

— Еще нет. Пожалуй, прилягу посплю час-полтора, вам, кстати, тоже советую.

Мне вдруг показалось, что это обращение на «вы» прозвучало как-то особенно холодно и официально, и я по-идиотски глупо крикнула ему вслед:

— Не называйте меня на «вы», пожалуйста! Говорите мне «ты», очень вас прошу!

Он посмотрел на меня, немного удивленный моей реакцией.

— Да, конечно. Я иногда забываю. Извини. Тебе тоже советую отдохнуть, Маша.

Он ушел. А я сидела, зачем-то допивая остывший невкусный кофе, и думала: кто бы мне посоветовал, как мне перестать сходить по тебе с ума! И кто бы ответил мне, к чему может привести моя так некстати и так неожиданно вспыхнувшая страсть к тебе? К человеку, которого я любить не должна и даже не имею права, ибо моя страсть почти преступна и безнравственна? Я пыталась убедить себя в том, что я все придумала себе, что это просто лето, солнце и моя дурная голова, что ничего на самом деле нет, все обман, вымысел. Но мое плечо, которое еще помнило прикосновение твоей ладони, горело словно огнем. Я приложила руку к плечу, а другую к своей пылающей щеке и прошептала: «Я дура, господи, какая же я дура! Но что же мне делать?..»

Он отдыхал на кожаном диване в своем кабинете, куда входить не разрешалось даже Людмиле и Пашке, не говоря уже обо мне, но я не могла удержаться. К тому же чуть приоткрытая дверь словно манила меня заглянуть внутрь. Я, стараясь ступать на цыпочках, предварительно сбросив тапочки, вошла туда. В этой комнате с плотно зашторенными окнами было прохладно, несмотря на жару. Она выходила на северную сторону, кроме того, здесь работал кондиционер. Мне тут понравилось. Собственно, я была в этом месте всего два раза, да и то очень недолго. Движимая жгучим любопытством, я так же на цыпочках прошла к столу. Бросив настороженный взгляд на диван в углу, на котором он спал, не раздеваясь, подложив под голову только одну подушку, я присела в глубокое кожаное кресло возле стола. Оно было удобным и комфортным. Наверное, за таким столом здорово работать, читать и просто думать… На нем лежала раскрытая книга Бунина и рядом маленький томик стихов Рембо, на французском языке. Не слишком ли романтичные авторы для такого практичного и делового человека, как Саша? Впрочем, я, в сущности, так мало о нем знаю! Что он любит, а что — нет. А поэзию, он, похоже, в самом деле любит и знает. Я вспомнила строчки Рембо, процитированные им во время одной из наших странных и таинственных бесед лунной ночью на балконе. Возможно, в душе он другой. И его спокойствие и бесстрастность всего лишь маска, скрывающая его истинное лицо? Нечто такое, чего он не хочет показывать другим людям. Вот только бы знать, что именно скрывается в его душе! Но боюсь, мне этого никогда не узнать. А жаль…

Тут же я заметила еще одну книгу, уже на русском, с леденящим кровь названием «Психология и поведение серийных убийц». Книга была испещрена карандашными пометками и подчеркиванием отдельных фраз и абзацев. На спинке кресла висел пиджак. Тот самый, который был на нем вчера и который потом он набросил мне на плечи. Красивый темно-синий пиджак. Я ласково, словно гладя, провела по нему рукой сверху вниз. Он уже высох, но еще не был поглажен. Вдруг моя рука наткнулась на нечто твердое во внутреннем кармане. Ругая себя за подобное поведение, я сунула руку внутрь кармана, и мои пальцы нащупали какой-то предмет. В это время Саша зашевелился, и я чуть не умерла от страха, что он проснется и застанет меня врасплох. Мало того, что я без спросу вошла в его кабинет, нисколько не смутившись присутствием хозяина, уселась за его стол и рассматриваю его книги, но еще и шарю по его карманам! Ужас! Что он подумает про меня после этого? И как я смогу оправдаться? От испуга я интуитивно сунула найденный предмет в карман своих шорт, собираясь потом положить на место. Попутно задела книгу, лежащую на столе, и та с грохотом упала на пол. Я вскочила и с сильно бьющимся сердцем рванула к двери, намереваясь, если он проснется, сделать вид, что я только что зашла и вообще заглянула лишь для того, чтобы узнать, все ли с ним в порядке. Или спросить, не выпьет ли он со мной чаю. Глупость несусветная, особенно если учесть, что мы недавно пили кофе, но в тот момент мне в голову ничего другого не пришло. Впрочем, мне не надо было оправдываться и ничего придумывать, потому что Саша, несмотря на грохот, произведенный мной, словно стадом слонов, так и не проснулся. Только слегка застонал во сне и поменял позу. Наверное, он сильно устал, бедный… Следуя здравому смыслу, мне бы убраться восвояси, но этот самый здравый смысл окончательно мне изменил, потому что вместо того чтобы уйти, я присела на краешек дивана… В комнате было темно, но и щели в шторах было достаточно, чтобы я могла видеть его лицо. Он крепко спал, и во сне его обычно бесстрастное и жесткое лицо казалось совсем иным. Сон словно смягчил его черты, и оно казалось нежным и даже беззащитным. Говорят, что во время сна на лицах людей отражается их истинная сущность. Не знаю, так это или нет…

Он спал на спине, положив одну руку на грудь, другая свешивалась вниз. Я напряженно и жадно всматривалась в его лицо, словно пыталась сохранить в памяти и в душе каждую черточку, каждую примету. Странно, я никогда так не смотрела на Пашку. Обычно меня хватало на несколько минут, не больше. Я с удовольствием отмечала, что он красивый парень, и мне это было приятно. Иногда Пашка казался мне смешным, когда спал с открытым ртом или чмокал во сне губами, словно ребенок. Это умиляло меня, но долго за спящим супругом я никогда не наблюдала. Мне просто было бы скучно этим заниматься. Ну в самом деле, что интересного — смотреть на спящего человека? Любопытно первые несколько минут, но затем начинает надоедать. Ничего нового все равно не увидишь. Но почему же сейчас я не могу оторвать глаз от его лица? Я не думаю, красив он или нет и насколько его внешность соответствует так называемым стандартам мужской привлекательности. Все это меня очень мало волнует. Я всматриваюсь в его усталое лицо и думаю о том, что для меня он самый прекрасный на свете, И я не в силах оторваться от созерцания линии его губ, лба, носа, от его прикрытых век, чуть подрагивающих ресниц, и мной владеет сумасшедшее желание коснуться губами его лица. Я понимаю, что это безумие, но ничего не могу с собой поделать, я словно сошла с ума, и никакие доводы разума не в силах меня остановить. Я наклоняюсь и нежно прикасаюсь губами к его щеке, затем покрываю быстрыми осторожными поцелуями его лоб, нос, подбородок, его закрытые глаза. Только к губам я не могу прикоснуться, хотя мне хочется этого больше всего на свете… Но я не решаюсь. Сама не знаю почему. Наверное, потому, что это слишком смело и… нечестно. В губы можно целовать только с взаимного согласия. А украдкой как-то нехорошо. Впрочем, все мои поцелуи краденые и нечестные. «Краденые поцелуи» — неплохое название для песни или рассказа. Неужели он ничего не чувствует? И что будет, если он вдруг проснется? Что я ему скажу? Что снова перепутала его с мужем? На миг мне кажется, что он сейчас проснется и откроет глаза, но этого не происходит. Только его дыхание становится менее глубоким и ровным, а более поверхностным и частым, как у человека, который просыпается или вот-вот проснется. И я замираю в предчувствии…

Но все обошлось. Он вздыхает во сне и что-то шепчет. Я прислушиваюсь и вдруг ясно слышу, как он произносит женское имя, но, увы, не мое…

— Эля, — говорит он, и в его голосе звучат сожаление и упрек, а еще непонимание и грусть. — Как ты могла? Зачем? Зачем ты пришла? Что ты хочешь? Зачем?

Он повторяет этот вопрос несколько раз четко и громко, мне даже показалось, что он не спит. Но нет. Я ошиблась. Он спит, и об этом свидетельствует его ровное дыхание и то, как он поворачивается ко мне спиной и во сне его рука, оставшаяся лежать поверх подушки, слегка подрагивает. Я быстро прикасаюсь к ней губами, и, вскочив, убегаю из комнаты, осторожно прикрыв за собой дверь. Сердце мое бьется где-то в самом горле, и я прижимаю руку к груди, чтобы унять его сумасшедший стук. Тут я понимаю, что покинула комнату очень вовремя. Потому что слышу, как в замке поворачивается ключ, и в коридор входит Людмила, а за ней Пашка с несколькими тяжелыми, судя по тому, как он их тащит, сумками. Он ставит сумки на пол и, глядя на меня, говорит:

— Привет. А вот и мы. Ты как?

— Нормально, — отвечаю я, наконец справившись с сумасшедшим биением сердца.

— Вот и умница, — хвалит меня Людмила. — Мы накупили много всяких вкусностей, иди ставь чайник, сейчас будем пить чай. Ты, наверное, голодна?

Она подходит ко мне, обнимает за плечи и, ласково заглядывая мне в глаза, спрашивает:

— Ты любишь шоколадный щербет, моя девочка?

Я поспешно киваю головой и отвожу взгляд, не в силах смотреть в ее искренние и заботливые глаза, и думаю о том, что я последняя сволочь и безнравственная порочная дрянь. Меня мучает совесть. А ее муки становятся поистине невыносимыми, когда ко мне подходит Пашка и целует мой рот. Рот, который только что целовал другого мужчину, его родного отца…

Глава 3

Перед глазами плотный вязкий туман, который мешает воспринимать действительность. Да и где она, эта действительность? Я уже не понимаю, где реальность, а где мираж. Не понимаю и вряд ли пойму в ближайшее время. Два цвета существуют в моем сознании — черный цвет ночи и красный цвет крови. Красивое сочетание — красное и черное, черное и красное, когда-то мне очень нравился роман Стендаля с таким названием. Я перечитывал его несколько раз. Это было давно, так давно, что мне кажется, это был не я. Другой человек существует в моем обличье, присвоил мою внешность, мои привычки, манеры, мой голос, но он — не я. Я не знаю этого человека, который живет во мне, я боюсь его, но в то же время уважаю его. Что бы там ни было, но он сильный и умный, хитрый и изворотливый, у него звериное чутье и железная выдержка. Он никогда не проигрывает, он — победитель. Да, его победа основана на крови и смерти, но разве почти все в этом мире не зиждется на этом? Три кита, на которых держится наш мир, — смерть, кровь и… страх. Прекрасная женщина в черном одеянии, с развевающимися на ветру волосами, на ее одежде и теле кровь, алая и яркая, словно ягоды лесной земляники среди зеленой травы. В детстве я любил собирать землянику, ползая среди трав и цветов, и, накрыв ладонью мелькнувшую ягоду, зажмурившись от наслаждения, любил смаковать во рту ее терпкую сладость. Почему я вспомнил об этом? Именно сейчас. Какое отношение имеет безобидная лесная сладкая ягода к соленому волнующему вкусу крови? Никакого. А точнее, такое же, какое имеет ко мне этот незнакомый мне человек, который поселился в моем сознании и в моей душе. И я уже не знаю, смогу ли с ним расстаться? В моих ли это силах? И главное, хочу ли я этого?

Я не хотел ее смерти. Несмотря на все, я неплохо относился к ней. Она была очень милой, хотя и довольно своенравной и самоуверенной девушкой. Она нравилась мне, но я все равно убил ее. Я не хотел этого. Но сделал. Или хотел? Я запутался в самом себе. И нет ни одного человека, который помог бы мне разобраться в себе. Да, есть одна женщина, которую я люблю, которая нужна мне, но даже она не в силах помочь мне. Что будет дальше? Мне страшно думать об этом. Я не знаю, что будет завтра, и будет ли оно, это завтра? Впрочем… внешне все спокойно, все нормально. Никто ни о чем не подозревает. И у меня хватает сил казаться спокойным. Но самое любопытное заключается в том, что мне не нужно притворяться. Я на самом деле спокоен. Иногда я даже удивляюсь этому. Неужели смерть всех этих женщин не выбила меня из колеи, не лишила покоя, сна и аппетита? Да, это так, я отлично сплю по ночам, весьма крепко и без сновидений. Даже сам удивляюсь. Впрочем, один раз она все же приснилась мне. И кажется, во сне я назвал ее имя. Надеюсь, она, та женщина, которую я люблю и которая была со мной рядом в этот момент, ничего не слышала. Ну а если и услышала, то ничего не поняла, ни о чем не догадалась. Да, я назвал умершую по имени. Ну и что? Все, кто знал о ее смерти, не могли думать ни о чем ином, кроме как о ее застывшем холодном теле, остекленевших глазах, нежной хрупкой шее, на которой алым цветом сияла кровавая рана. Страсть к смерти. Я чувствую ее в своем теле, в своем рассудке, в своей душе. Именно она движет мной последнее время. Она овладела мной. Она захватила меня. И я не в силах ей сопротивляться. Да и надо ли сопротивляться? Ведь все равно от судьбы не уйти. Судьбу не изменить. Так будь что будет…

Ее похоронили сегодня. Все происходящее казалось мне сном. Неприятным, странным и нелепым сном. И как во сне, все воспринималось мной будто сквозь пелену, сквозь вязкий плотный туман. Она была такой красивой, даже лучше, чем при жизни. Лежала в гробу, утопающая в цветах, словно невеста. Цветов было много, самых разных — гвоздики, розы, орхидеи, гладиолусы, белоснежные лилии, хризантемы. Цветы покойников. Подойти к гробу было нелегко, слишком много народу. Но я все же сумела это сделать и сама положила три белые розы. Почему три? Да, конечно, я знаю, что ушедшим в мир иной дарят четное количество цветов. Дарят… какое странное слово. Дарить можно живым. А как дарить мертвым? Да и к чему им наши подарки? Разве что только память… Просто я не могла принести ей четное число роз. Пусть для меня она навсегда останется живой, такой, какой я видела ее первый и единственный раз в жизни. Живой, веселой, задорной, юной, острой на язычок и… да, пусть останется. А тот страшный вечер, когда она ползла ко мне по земле, из последних сил цепляясь за тонкие стебли травы, и из ее перерезанного горла вместо слов вырывался лишь слабый хрип, пусть забудется как страшный сон. И то, как она умирала на моих руках и алая кровь густой влагой стекала на мои руки, это пусть тоже забудется. И то, как я бежала под струями ледяного дождя, обезумевшая от страха и оглушенная увиденным, не в силах поверить в реальность происходящего, моля о помощи и мечтая о чуде. Я знаю, еще не скоро я смогу забыть обо всем этом и не просыпаться ночью в холодном поту, с застрявшим в горле криком, но все равно, рано или поздно, это пройдет. И я снова стану прежней. Такой, как была. Или уже не стану?

Ее отпевали в очень красивой главной церкви города. Пашка говорил, что в этой церкви освящаются самые важные события города, здесь венчают и крестят детей, совершают торжественные литургии. И кто знает, возможно, ее отец мечтал, чтобы его дочь в роскошном свадебном платье и фате именно здесь обменялась кольцами со своим избранником? А теперь он стоит у гроба дочери, и хотя держится внешне спокойно, но это спокойствие обманчиво. Я поняла это, на миг поймав его взгляд, когда подошла к гробу положить цветы. Меня потряс этот взгляд. В нем не было ничего живого. Словно он уже находился не здесь, а там, в ином измерении, со своей дочерью. А в этом мире присутствовала лишь его оболочка. Как там? Что там? Я не знала этого. И честно говоря, не хотела бы знать. Пока. Всего лишь на миг я заглянула ТУДА, когда смотрела в ее угасающие глаза. В тот момент она находилась уже не на этом свете, но еще и не на том. На перепутье.

Рядом с мэром стояли двое высоких широкоплечих мужчин, сходство с одним из них сразу бросалось в глаза. Я поняла, что это его сыновья. Один из которых живет в Москве, другой — за границей. Саша говорил мне о них. Оба — со скорбными лицами. Не знаю, насколько эта скорбь была искренней у первого, больше похожего на отца, но второй явно не переживал. На кладбище, когда гроб опускали в землю, он, думая, что на него никто не смотрит, откровенно зевнул и посмотрел на часы, видимо прикидывая, успеет ли на самолет. Да и можно ли было осуждать этих людей за то, что они не испытывали особой печали по поводу смерти своей сводной сестры? Они давно жили своей жизнью. И вряд ли это горе могло их сблизить. Да и что я знала об этих людях, чтобы судить их? Я никого не хотела осуждать. Кроме того гада, который так хладнокровно лишил жизни эту едва начинающую жить девочку. Какие бы мотивы им ни руководили, я бы пожелала этому зверю, кто бы он ни был, чтобы он был проклят. Проклят! И чтобы его смерть была такой же мучительной и страшной, как смерть этой девочки, которую он убил. Если есть Бог, то он услышит мое проклятье и не оставит его без внимания. Я верю в это. Я ХОЧУ в это верить. Пошел дождь. Как в тот вечер, когда она умерла. Дождь начался так же внезапно, победив яркое солнце и налетев порывами холодного ветра. И как раз в тот момент, когда последняя горсть земли упала на гроб, небо прорезала молния. Такая яркая и грозно прекрасная, что какая-то женщина не смогла сдержать крика. Я сама едва не закричала, когда ее холодный свет обжег меня своей внезапностью. И мне почудилось, что эта молния мелькнула между мной и Пашей, который стоял рядом, сжимая мою руку, и разделила нас. Разлучила. И мне стало страшно. Так страшно, что я изо всех сил стиснула его ладонь и зажмурилась. И поклялась себе никогда не бросать его и не менять его на других. И даже не думать о них. Никогда. Потому что других не существует. Их просто нет. А есть только МЫ — я и он. И только это правильно. А остальное все просто блажь, просто порыв, просто страсть. Страсть, которая не принесет душе ничего, кроме опустошения и боли. Сумасшедшего отчаяния и одиночества пустыни. Вытоптанной бесплодной пустыни, на иссохшей почве которой уже ничто больше не произрастет, потому что нет ростков. Они погибли, увяли. Все. Навсегда…

Саша и Людмила остались на поминки. Мы с Пашей вернулись домой. Я слишком устала, чтобы смотреть на жующих и чавкающих людей, поглощающих спиртное. Кто для того, чтобы заглушить горе. Кто — потому, что так принято. А кто просто потому, что наливают. Дурацкий обычай. Кто его придумал? Говорят, он существует давно, но все равно мне не нравится этот обычай. Он нелеп и даже и неуместен. Пашка согласился со мной. Мы почти все время молчали, говорить не хотелось. Только крепко держали друг друга за руки. Он тоже был подавлен и расстроен, я видела это. Он знал Элю с детства и, возможно, был в нее даже когда-то по-детски влюблен. Пусть это останется его маленькой тайной. Я не буду его расспрашивать…

Пашка отправился в ванную. А я решила немного вздремнуть. Я чувствовала себя усталой и разбитой. Как после тяжелой физической работы. Я сбросила немного тесные туфли, которые успели натереть мне ноги, и черное платье, одолженное мне Людмилой, и с удовольствием вытянула усталые ноги. У моей свекрови отличная фигура, подумала я. Ее платье мне впору, хотя она вдвое старше меня. Интересно, удастся ли мне в сорок лет сохранить такую же фигуру? Хотелось бы. Но для этого я слишком люблю пирожки и сладости. Господи, о чем я думаю! Мне стало стыдно. Но в то же время я понимала, что, как это ни банально звучит, жизнь продолжается и я не смогу все время грустить и думать о плохом. Я буду жить и радоваться жизни. Черт бы ее побрал, эту дурацкую нелепую жизнь, которая так часто бывает столь несправедлива! Я переоделась в свой любимый наряд — майку и шорты. Прилегла на кровать и закрыла глаза. Меня одолевал сон. Вдруг я почувствовала, как что-то твердое впилось мне в бок. Я нехотя встала и залезла в карман шорт. Что это я запихнула туда такое жесткое? На моей ладони лежала заколка для волос в виде бабочки — красивая такая бабочка с позолоченными крыльями и узорами на крылышках и с усиками. Как она попала в мой карман? У меня нет такой заколки, я это точно помнила. И тут я даже хлопнула себя по лбу — ну конечно же! Как я могла забыть. Эту вещь я вынула, а если точнее, то украла, хотя и без умысла, из кармана пиджака Саши, когда шарила в его комнате. Я хотела положить ее на место, но не успела, а потом забыла об этом, склеротичная идиотка! А что, если он спохватился и ищет эту заколку? Черт, как же мне теперь вернуть ее, избежав лишних объяснений? Боюсь, что это будет затруднительно. Но зачем ему нужна эта заколка? Не себе же волосы закалывать, тем более что у него короткая стрижка. Может, она принадлежит его жене? Но у Людмилы стильная короткая стрижка, кстати, я тоже хотела сделать такую. Зачем ей заколка? Подарить кому-то? Но она явно не новая. Я внимательно осмотрела ее со всех сторон. На левом крыле царапина и в одном месте слегка стерлась позолота. Кто-то явно ей пользовался. А вдруг эта красивая вещица принадлежит его… любовнице? Эта мысль обожгла меня, словно я прикоснулась к открытому огню. Но я тут же одернула себя. Какая любовница, что за ерунда? Разве можно делать подобный вывод из простой заколки для волос. Вот если бы я нашла в кармане его пиджака, скажем, кружевные трусики или лифчик, тогда другое дело… Скорее всего эту заколку забыл или потерял кто-нибудь из его знакомых или коллег, например секретарша. И он собирался ее вернуть, но забыл, что неудивительно, учитывая события последних дней. А может быть, просто не успел. Короче — все это ерунда, и не стоит ломать голову над происхождением этой вещицы. Вот только как мне положить ее на место? Наверное, пиджак уже убран в шкаф, не буду же я рыться в его вещах. Впрочем, это я уже сделала. Подброшу ему на стол, когда его не будет дома, или положу в карман какой-нибудь одежды, и все тут. Подумает, что сам положил туда и потом забыл. Как раз сейчас самое время, пока они с Людмилой не вернулись. Вот только одна мысль не давала мне покоя, а именно — стойкая уверенность в том, что я где-то уже видела эту заколку. Причем совсем недавно. И почему-то мне казалось очень важным вспомнить, где именно я ее видела. Я наморщила лоб и напрягла мозги, но память не хотела подчиняться. Черт возьми, и почему мне кажется столь необходимым вспомнить об этом? И почему при взгляде на эту милую безделушку мое сердце сжимается от нехорошего тоскливого ощущения? Что с ней связано такого? Ладно, решила я, пойду, пока есть время, и подложу ее куда-нибудь на стол среди книг. И хватит думать об этом. Если вспомню потом — хорошо, а нет, так и не надо. Но мне почему-то показалось, что будет лучше, если я не вспомню…

Я встала, собираясь осуществить свое намерение, вернуть заколку на место, и уже подошла к двери. Но тут едва не столкнулась с Пашкой. Он был обернут в махровое полотенце на бедрах, и на его гладкой коже сверкали капельки воды.

— Уф! — пробормотал он, мотая мокрыми волосами и обдавая меня брызгами. — Хорошо душ принять. Вода освежает, бодрит и смывает все плохое. Не хочешь последовать моему примеру?

— Пожалуй, я так и сделаю. — Я незаметно опустила в карман шорт заколку и нежно провела рукой по его груди. — Только с одним условием.

— С каким? — удивился он.

— Ты пойдешь со мной и потрешь мне спинку. Согласен?

— С огромным удовольствием. — Он прижал меня к себе и поцеловал в затылок.

А я, уютно устроившись в его объятиях, подумала о том, что люблю его, только его одного. И чтобы не разрушить нашу любовь, мы в ближайшее время уедем. Этот город после смерти Эли перестал мне нравиться, и я себе сама тоже перестала нравиться. Мне здесь нечего больше делать. Я осторожно высвободилась из его объятий и сказала:

— Паш, я хочу уехать отсюда.

— Уехать? — удивился он. — Но куда?

— Домой. А можно поехать на юг или еще куда-нибудь. Время еще есть до начала учебы. Помнишь, я тебе говорила, что разговаривала с Лизой? Она сказала, что они с приятелем собираются на юг. Можем махнуть с ними. Знаешь, как будет весело!

— А здесь тебе, значит, не весело? — спросил Пашка и тут же смутился, поняв, что сморозил глупость.

— Какое уж тут веселье, Пашенька, — вздохнула я и, отойдя от него, присела на диван. — Я не могу после всего, что произошло, видеть этот город, хотя он мне и нравится. Я понимаю, что дело не в нем, но все-таки… Ты меня извини, тебе, наверное, хочется подольше пообщаться с родителями, ты их давно не видел. А я веду себя как эгоистка, но…

— Да я все понимаю, не надо оправдываться, — мягко перебил он и, сев рядом, взял мои руки в свои. — Я и сам хотел бы уехать. С родителями я повидался. К тому же они потом смогут приехать в Москву, надо же им познакомиться с твоей мамой. Так что здесь нет проблем. Сегодня же, или нет, лучше завтра, я поговорю с ними, все объясню, и мы сможем уехать.

— Надеюсь, они не обидятся? — заволновалась я.

— Ну что ты, конечно, нет. Они же мудрые люди. Да и что мы, в самом деле, все каникулы проведем под крылышком родителей? Давай поедем куда-нибудь вдвоем, только ты и я.

— Куда?

— Да куда угодно! На необитаемый остров, например.

— А что? Мне нравится эта идея! — Я чувствовала, как ко мне постепенно возвращается радость жизни и оптимизм. — Только где мы найдем этот остров? Сейчас почти все острова обитаемы.

— Найдем, обещаю тебе. — Он придвинулся ко мне совсем близко, и я ощутила на своем бедре прикосновение его прохладной кожи.

— Конечно, найдем, обязательно, — прошептала я и поцеловала его в раскрытые губы.

А через пару минут мы уже забыли обо всем на свете. И я даже не вздрогнула, когда услышала шум открываемой входной двери. Мне было так здорово с моим мужем, что я почти поверила в то, что освободилась от власти человека, который так внезапно и некстати вошел в мою жизнь. Я была уверена, что через пару дней мы будем далеко-далеко отсюда, и все плохое и хорошее, что случилось за дни моего пребывания в этом городе и в этой семье, останется в прошлом. Если бы я знала, как ошибаюсь!

Поздно ночью, когда, утомленные любовью, мы заснули, я неожиданно проснулась. Что-то меня разбудило. На границе между сном и явью мне почудился тихий шепот, который заставил похолодеть кожу. Этот тихий голос звал меня, умолял о помощи. И этот голос принадлежал той, что лежала в могиле, засыпанная землей, в красивом бордовом гробу, утопая в цветах. Я села на кровати, прижав руки к груди, чтобы унять сумасшедшие удары сердца и дрожь, охватившую меня. С улицы доносился жалобный, как мне показалось, кошачий вой. Должно быть, в этом протяжном вое мне почудилась слабая мольба о помощи. Какая нелепость! Но почему-то я впервые заметила, что в кошачьих воплях слышится нечто отчаянное, тоскливое и леденящее душу, некое предчувствие чего-то дурного и опасного. Впрочем, мне все это только кажется. Главное, что этот ночной шепот мне всего лишь почудился. Может быть, я чувствовала свою вину за то, что занималась любовью со своим мужем, в то время как она лежала одна, в холодной земле, и никогда… Стоп! Нельзя так думать. Я не виновата в ее смерти. Я ни в чем не виновата. И я должна жить дальше, жить и постараться забыть об этом кошмаре. И я забуду о нем. Но не о тебе, моя милая маленькая подружка. Позволь называть тебя так, ладно? Мы не успели подружиться, но ты этого очень хотела. И мы могли бы стать подругами, если бы не твоя смерть, такая нелепая и страшная…

Я спустила ноги с кровати, понимая, что в ближайшее время вряд ли усну. Неожиданно я почувствовала сильный голод. Весь день я ничего не ела, и теперь в животе призывно урчало. Организм требовал подкрепления физических сил. Я оделась и вышла из комнаты. В коридоре было темно. Я нащупала в углу выключатель и обнаружила, что свет не зажигается. Наверное, лампочка перегорела. Я на ощупь передвигалась по длинному коридору. Мне нравилось, что он такой длинный, словно туннель. В моей квартире коридор совсем маленький и короткий. Но сейчас мне было не по себе. Я почувствовала страх. Эта темнота напомнила мне ту ночь на холме, о которой я так хотела забыть. И хотя я понимала, что здесь мне ничего не угрожает, я в полной безопасности, все равно я не могла справиться с охватившим меня страхом. Я остановилась, не рискуя сделать ни одного шага. Ну не могу же я вечно так стоять, подпирая стену, пока не включится свет! На миг мне почудилось, что сейчас из мрака выйдет убийца, тот, кто перерезал горло Эле. Подойдет ко мне молча и полоснет по моему горлу острой бритвой. И я даже не успею закричать и позвать на помощь. Это было чертовски глупо, но я почти поверила в это страшное видение. Я зажмурилась и решила быстро прошмыгнуть в кухню, щелкну выключателем — и тогда эти дурацкие видения исчезнут, их вспугнет свет. Я сделала шаг, но тут со стороны кухни послышался осторожный шорох и чьи-то вкрадчивые шаги, приближающиеся в мою сторону. Я вцепилась пальцами в стену, словно она могла меня спасти, открыть потайную дверцу. Я боялась открыть глаза и боялась пошевелиться. Он подошел совсем близко ко мне и, наверное, от неожиданности едва не налетел на меня. Коснулся плечом и тут же отпрянул в сторону, удивленно бросив короткое:

— Черт возьми! Это еще кто?

Из моей груди вырвался вздох облегчения, и я едва не рассмеялась. Ну какая же я дура и трусиха! Это был вовсе не маньяк. А мой дорогой свекор. Теперь я снова могла его так называть. Ведь после бурной ночи с мужем я почти избавилась от его власти надо мной. Так я думала в тот момент.

— Это я, — отозвалась я. — Извините, если я вас напугала.

— Да все в порядке, просто я не ожидал кого-то здесь встретить. Что ты здесь делаешь?

Хороший вопрос. Что на него ответить? Стою и дрожу от страха, воображая самые нелепые картины в своем перевернутом сознании. Не хочется показаться перед ним последней дурехой и трусихой.

— Я шла на кухню, чтобы выпить чая. Во мраке я плохо ориентируюсь, поэтому остановилась, чтобы глаза привыкли к темноте. В коридоре лампочка перегорела, — я словно оправдывалась.

— Во всем доме нет света. Наверное, неполадки на линии. Я тоже собирался выпить чая. Пошел искать свечку.

Он стоял совсем близко, так близко, что я чувствовала его дыхание и едва уловимый запах одеколона. Мне нравился этот запах. Ненавязчивый, с ароматом лимона. Пашка пользуется слишком сильным одеколоном, хотя и дорогим. Давно хотела сказать ему, чтобы он перешел на более легкие запахи.

— Вы давно вернулись? — спросила я, хотя и так это знала, потому что слышала шум открываемой двери. Но молчать было неловко.

— Давно. Людмила сразу легла спать.

— А вы?

— Я тоже спал, но потом проснулся, словно кто-то меня разбудил.

— И меня…

— Терпеть не могу этот дурацкий обычай набивать пузо после похорон и напиваться, словно свиньи, — неожиданно резко произнес он.

— И я тоже. — Я вдруг почувствовала, как мое сердце снова, забилось чаще, только уже не от страха, а от другого чувства, которое все сильнее овладевало мною.

— Ну что, пойдем поищем свечку? — предложил он.

— Я, пожалуй, пойду спать. Раз света нет, то я пойду, — я растерялась и от волнения заговорила отрывисто и нервно.

Наша близость становилась опасной. Я вдруг поняла, что моя уверенность по поводу избавления от моих чувств к этому человеку весьма преждевременна. Его власть надо мной еще так сильна! Даже звук его голоса заставляет чаще биться сердце. Я собралась уходить, пока еще могла владеть собой, но он слегка сжал мою руку.

— А как же чай?

— Мне расхотелось. Завтра утром выпью, и вообще… — Я не знала, что «вообще». Говорить становилось все труднее, потому что с каждой секундой все тяжелее было сдерживаться.

Он не убирал свою руку с моей руки. В темноте я могла видеть его лицо, смутно, словно сквозь пелену. Но я и так хорошо помнила и знала его облик, я изучила его, когда смотрела на него спящего. Я впитала в себя каждую морщинку, каждую черточку. И мне снова, как тогда, безумно захотелось прикоснуться губами к его щеке, к его глазам, к его губам, которые я так и не решилась поцеловать. Он молчал, я тоже, но никто не уходил. Странная сцена. Двое стояли в темном коридоре, в опасной близости друг от друга, и никто не решался сделать первый шаг. Словно школьники, терзаемые муками первой страсти, но боящиеся переступить барьер, отделяющий их от взрослой жизни.

Я закрыла глаза. Будь что будет. Я сделаю этот первый шаг. И пусть потом я пожалею об этом и стану раскаиваться. Я все равно это сделаю. Но я не могла решиться. Странная робость сковала мое тело. Он решился первым. Я не успела очнуться, как почувствовала его губы на своих губах. Я оказалась прижатой спиной к стене и сквозь легкий халатик ощущала ее прохладу. Мне нравилась эта прохлада, она остужала мое сердце и мое тело, которое горело словно в огне. Но тем не менее я слабо прошептала:

— Не надо…

Должно быть, это жалкие остатки совести и благоразумия сделали робкую попытку заявить о себе, но потерпели сокрушительное фиаско. Он никак не среагировал на мои слова или просто не расслышал их. Лишь сильнее впился в мои губы и прижал к себе. Я чувствовала исходящую от него силу и в то же время нежность. Нежная сила, возможно ли подобное сочетание? Сейчас мне казалось, что возможно. Я разом забыла обо всем на свете. О своих страхах, муках совести, о часах любви, проведенных недавно с Пашкой. Что значили его ласки и поцелуи в сравнении с властным и решительным захватом моего тела и моей души? Всего моего Я. Это был именно захват, несмотря на то, что я сдалась на милость победителя почти без боя. Я сама просила его: «Завоюй меня, возьми меня!» Я все сделала для этого. У меня не было больше сил сопротивляться. Ни сил, ни желания. Я хотела его, как никогда не хотела никого в жизни. Ни того бородатого мужчину из детства, отца моей подружки, по которому сходила с ума. Ни робкого синеглазого мальчика с длинными ресницами, с которым целовалась впервые в жизни. Это было в восьмом классе, по всем правилам первого поцелуя, — холодной зимой в темном подъезде под аккомпанемент томящихся плотью кошек. Ни моего милого Пашку, первого мужчину в моей жизни и моего законного супруга, в верности и любви к которому я клялась не далее как каких-нибудь полчаса назад. Мне казалось, что мое сердце сейчас разорвется, с такой силой оно колотило по ребрам, и это не было художественным преувеличением. Мой щеки горели под его быстрыми страстными поцелуями, мои губы пылали от прикосновения его губ. И поначалу я даже не могла отвечать на них. Все мои силы ушли на то, чтобы хоть немного овладеть собой, прочувствовать и принять то, что происходит со мной. Я принимала его, впитывала исходящую от него страсть, нежность. Я пила ее, словно волшебный нектар, словно терпкое вино. И никак не могла напиться. Наконец, я смогла ответить на его порыв. Я обнимала его тело, такое сильное и гибкое, я сжимала его изо всех сил. Я отвечала на его поцелуи, и на этот раз они не были крадеными, а самыми настоящими. На миг мне показалось, что скрипнула дверь комнаты. Мы оба замерли, с трудом сдерживая прерывистое дыхание. Прислушались. Но слава богу, никто не вышел. По-прежнему было тихо и темно. Даже этот эпизод не отрезвил нас. А ведь это было очень неосторожно — предаваться страсти, рискуя в любой момент быть застигнутыми нашими супругами. Надеюсь, они мирно и крепко спят и видят сны. Но даже этот риск лишь подогревал нас, придавал особую остроту нашим чувствам.

— Саша… — прошептала я, смакуя его имя, словно сладкую карамель. — Сашенька… — И мне захотелось плакать от переполнявших меня чувств.

Черт возьми, никогда за свои девятнадцать лет я не испытывала ничего похожего!

— Саша, я должна сказать, что… — начала я, но он, на миг оторвавшись от моего рта, приложил палец к моим губам.

— Тихо, молчи, не надо ничего говорить, — прошептал он.

А я уже и сама забыла, о чем хотела ему сказать. Мне было так хорошо, так весело, что хотелось улететь, словно у меня выросли крылья.

— Пойдем, — он взял меня за руку и куда-то повел.

Я покорно пошла за ним, не спрашивая, куда. Я пошла бы за ним на край света! Мы осторожно вошли в его кабинет, и он закрыл дверь на защелку.

— Подожди, сейчас я зажгу свечу.

Я послушно присела на диван. Он, пошарив в ящике стола, достал свечу и зажег ее. Я заметила, что свеча наполовину сгорела.

— Давно ты зажигал свечу? — спросила я.

— Иногда я зажигаю ее, когда мне хочется помечтать или что-то вспомнить. Или просто посидеть молча, ни о чем не думая, и смотреть на ее огонь.

— И слушать музыку Вивальди, — вдруг добавила я.

— Да, — он удивленно посмотрел на меня, — ты угадала, иногда я так и делаю.

— Как бы я хотела узнать о тебе все, — прошептала я.

Мы по-прежнему говорили шепотом, хотя в этом не было необходимости, стены в доме толстые. Но мы боялись нарушить волшебную интимность, окутавшую нас.

— Как бы я мечтала заглянуть в твою душу, в твои мысли. И узнать, что ты думаешь и чувствуешь.

— Не стоит. — Он провел ладонью над огоньком свечи, и та взволнованно заколыхалась.

— Почему не стоит?

— А зачем? Во-первых, станет неинтересно, если узнаешь о человеке все, а во-вторых… — Он приблизился ко мне и провел пальцами по моей щеке.

Как же мне нравились эти его прикосновения!

— Во-вторых, случайно можно узнать и увидеть то, что совсем тебе не понравится и даже испугает и оттолкнет.

— Мне все нравится в тебе, — прошептала я, поймав его ладонь и покрывая ее быстрыми легкими поцелуями. — И ничто меня не сможет испугать и оттолкнуть, ничто…

В пламени свечи его лицо казалось таинственным и нереальным, словно он был не настоящим, пришедшим из моей мечты, из сказки о прекрасном принце, которую я читала в далеком детстве. И все вокруг казалось нереальным, волшебным, и я сама тоже. В его глазах мелькали отблески огня, и я не могла понять, кто он? Дьявол или ангел? Бог или человек? Но это было не важно. Ничто не важно на свете, кроме его губ, его глаз, его рук. Дрожащими от волнения руками я начала расстегивать пуговицы на его рубашке. Я провела ладонью по его груди, прижалась к ней щекой. Я чувствовала себя в безопасности, я чувствовала себя защищенной, как тогда, на холме, когда он обнял меня и укрыл своим пиджаком. И даже воспоминания о той ужасной ночи не отрезвили меня. Он, в свою очередь, быстро расстегнул пуговицы моего легкого халатика, и тот упал на пол невесомой бабочкой.

Бабочка… Почему бабочка? При чем здесь бабочка?.. Я не надела трусиков и теперь была совершенно обнажена. Но я нисколько не стеснялась этого. Словно так и должно быть. Словно все правильно. Он нежно коснулся пальцами моих затвердевших сосков. Потом обхватил один из них губами. Я тихо застонала от наслаждения. Мое тело стремилось к нему навстречу. Мне хотелось отдать ему всю себя. Без остатка, до малейшей капельки крови, мозга и плоти. Мне хотелось слиться с ним в одно целое, стать неразрывным единством, которое никто и ничто на свете не могло бы разъединить. Это чувство было ново для меня и необыкновенно мне нравилось. Я прикрыла глаза и… в это время зазвонил телефон. Пронзительно, резко, отвратительно. Я вздрогнула. Это был звук из другого мира. Из другой галактики. Он ворвался в наш мир и сломал его, разрушил своей несвоевременностью и ненужностью. Он тоже вздрогнул почти одновременно со мной. И посмотрел на стоящий на столе аппарат с опаской и непониманием. Казалось, он испытывал те же чувства, что и я.

«Господи, он же перебудит всех своим звоном, — испуганно подумала я. — Надо скорее взять трубку, иначе они проснутся и увидят нас».

Слава богу, Саша понял это быстрее меня и, пока я соображала, уже схватил трубку.

— Слушаю, — слегка охрипшим голосом проговорил он.

Я перевела дыхание. Кто посмел разрушить наш мир и зачем? Какие могут быть дела, проблемы, когда ничего в мире не существует, кроме нас и наших ощущений? Я так думала, но уже начала понемногу приходить в себя и возвращаться в реальность. Я услышала только последние слова, сказанные Сашей. Предыдущих слов я не слышала, точнее, не понимала их, занятая переходом в реальный мир. Он положил трубку и начал поспешно застегивать рубашку.

— Саша! — я протянула к нему руки. — Ты куда?

— Мне надо ехать. — Его лицо стало жестким и отстраненным, я поразилась происшедшей в нем перемене, столь быстрой и неожиданной.

— Но зачем? Так поздно, ночью! Что случилось? — Я коснулась его груди, но он отвел мою руку.

— Мне нужно уехать, — повторил он, ничего не объясняя.

В его глазах и голосе больше не было той нежности и страсти, которой только что пылал его взгляд. На миг мне показалось, что передо мной другой человек. И этот человек был чужим и далеким. Я робела перед ним и даже боялась его. Мне стало очень обидно. Почему он так со мной поступает? На моих глазах закипели слезы. Я отвернулась, чтобы скрыть их. Подняла с пола халат и накинула его. Он тоже быстро оделся, так быстро, что я не успела опомниться.

— Закрой за мной дверь, — попросил он, но таким тоном, словно приказывал.

Я молча поднялась с места и прошла к двери. Что ж, если он так обращается со мной, то и я сумею сохранить гордость и не стану вешаться ему на шею. У него какие-то дела по работе, я понимаю, работа для него много значит, но все равно, зачем он со мной так?! Неужели я заслужила такое обращение? Мог бы сказать два-три слова — и я бы все поняла, не стала бы расспрашивать. У самой двери я не сдержалась, и слезы потекли по моим щекам. Я хотела уйти, но он удержал меня. Приподнял двумя пальцами мой подбородок.

— Прости, — сказал он, глядя мне в лицо. Его голос снова стал прежним — мягким и ласковым. — Я не хотел тебя обидеть, Машенька. Иди спать. Я нескоро вернусь.

— Но что случилось? Ты можешь мне сказать? — Мои слезы мгновенно высохли, и я снова смотрела на него, готовая выполнить любую его просьбу или приказ и пойти за ним куда угодно.

— Отец Эльвиры в больнице с сердечным приступом. Он хочет меня видеть.

— О господи! — я прикрыла рот рукой. — Это серьезно?

— Пока не знаю, но похоже, что да. Звонил врач. Он сказал, что состояние тяжелое. Он в реанимации. Я должен ехать.

— Да, конечно, я все понимаю. — Я растерянно отступила назад. — Надеюсь, все обойдется.

— Я тоже надеюсь. — Он открыл дверь и вышел на площадку. — Ложись спать. Я утром позвоню.

Я надеялась, что он поцелует меня на прощание, но он этого не сделал. Не дожидаясь лифта, он быстрым шагом, почти бегом, начал спускаться по лестнице. А я стояла и смотрела ему вслед. И мне хотелось плакать. От жалости к мэру, потерявшему дочь, к милой девочке Эльвире, к самой себе, и еще потому, что он уходил. А мне так хотелось его догнать, чтобы быть с ним рядом в трудную минуту! Всегда быть рядом! Но я стояла и смотрела на опустевший лестничный пролет. И по моим щекам текли слезы…

Глава 4

— Ты все-таки пришел. — Он посмотрел на меня, словно не веря в то, что это правда.

Я молча кивнул. Он лежал, опутанный всякими трубками. Его лицо почти сливалось с белоснежной постелью. Говорил он с трудом, дышал тоже. Вместо дыхания из его груди вырывался хрип. Я не мог поверить в то, что всего несколько дней назад это был здоровый, по крайней мере внешне, и сильный мужчина. И его звучный грубоватый голос был слышен на большом расстоянии и напоминал раскаты грома. Грома… Как тогда, в ту ночь, на этом чертовом холме. Будь он проклят! На нем стоит церковь, значит, это место считается святым. Но разве в обители Бога могло произойти такое?!

— Я боялся, что ты не придешь, — сказал он и поморщился.

Говорить ему было трудно, я это видел, но он не потерпел бы жалости, он не любил быть слабым, как и я. В этом мы были похожи. Может, поэтому мы и стали друзьями? Он не выносил, когда его жалели, но сейчас это уже было не важно. Ничто не было важным после того, как он поцеловал холодный лоб дочери и бросил горсть земли на ее гроб…

— Почему ты пришел? — спросил он.

— Потому что ты мой друг, — ответил я. И это было правдой. Я не лукавил.

— Друг? Ты все еще считаешь меня своим другом? Даже после того, что произошло между нами? После того, как я обвинил тебя в… — Он закашлялся, тяжело, с хрипом, его лицо из белого стало почти красным.

Я подал ему стакан с водой, стоявший рядом, на столике. Он выпил воду, с трудом перевел дыхание. Вернул мне стакан. Руки его дрожали. Его сильные мужские руки, грубо скроенные, с широкими ладонями и толстыми пальцами. Иногда он в шутку говорил мне:

— В прошлом веке ты, наверное, был бы каким-нибудь князем или дворянином, потому что у тебя руки аристократа.

— А кем бы был ты? — спрашивал я.

— Как это кем? Конечно, твоим слугой или даже крепостным.

— И что, ты являлся бы примерным слугой и выполнял бы все мои приказы? — иронизировал я.

— Еще чего! Я бы устроил бунт и сверг бы тебя, и сам стал бы князем. Вот так.

Мы смеялись над этой незамысловатой шуткой. Почему я сейчас вспомнил об этом эпизоде? Может быть, потому, что боюсь думать о главном, о том, что жизнь стремительно покидает сильное тело этого человека, и мне кажется, я вижу, КАК это происходит. Впрочем, жизнь покинула его в тот миг, когда он узнал о смерти своей дочери. И это известие принес я. Я убил и его тоже… Возможно, это моя судьба, мой крест — нести людям смерть.

Глупость. Все это глупость. Я ни в чем не виноват. Но тогда почему же мне так тяжело смотреть в его глаза, в которых я вижу ее? Ее Величество СМЕРТЬ. В черно-красном одеянии. Ее дыхание так близко, что и я его чувствую, оно опаляет меня, задевает своим крылом. И мне страшно. Черт возьми, мне страшно. Но разве мне знакомо это чувство? Или, может быть, то, что я сейчас ощущаю, называется иначе? Но как? Боль, сострадание, жалость, скорбь? Впрочем, не важно, как это назвать. Слова — это всего лишь слова. Мертвые знаки, закорючки букв и аккорды звуков. Я не ответил на его вопрос, и он ждет. Хотя и не повторяет его и даже не смотрит на меня. Он лежит, закрыв глаза, и его тяжелые набрякшие веки едва заметно подрагивают. Сильные руки с выступающими венами сложены на груди, как у покойника. Как у мертвого…

— Ты мой друг, — уверенно говорю я, — поэтому я здесь.

Я хочу еще что-то добавить, нечто вроде того, что друзей не бросают, друзьям прощают ошибки, но все эти слова кажутся мне напыщенными и лубочно-красивыми, и я молчу. Да и к чему слова? Когда и так все ясно. Слишком ясно… Вот только неясно, как я буду жить дальше. Хотя буду. Куда я денусь? Этот путь каждый должен пройти до конца, до СВОЕГО конца. Его конец уже близок, он дышит ему в затылок или в лицо? И он знает об этом. И знает, что это знаю я. Мы оба знаем. И это знание является абсолютным. Конечным.

— Прости меня, — вдруг произносит он. — Прости за то, что я усомнился в тебе, что смог поверить, что ты способен на подлость, на предательство.

Я знаю, как трудно ему было произнести эти слова. Ему, который так не любил признавать своих ошибок и ни у кого никогда не просил прощения, даже если понимал, что был не прав.

— Почему же теперь ты мне веришь? — я не мог не задать этот вопрос. Слишком он был важен.

— Она написала об всем в своем дневнике, — ответил он.

И хотя имени он не называет, я отлично понимаю, о ком идет речь. Ему трудно произносить ее имя, потому что имя материально. И если он произнесет его вслух, то боль вырвется наружу и затопит все вокруг. А он должен держаться. Он не может себе позволить быть слабым и беспомощным даже сейчас. Даже на пороге смерти.

— В тот день, когда это случилось, я увидел оставленную на ее столе тетрадь. Это был ее дневник. Я понял это, когда начал читать его. Я понимал, что поступаю низко, что не должен этого делать, но не мог оторваться. Мне слишком важно было знать, что она думает, чем живет, чем дышит. Там было много всего… Я не стану все рассказывать. Но скажу главное — она написала о том, что раскаивается в своем поступке, что оклеветала тебя. Так она и написала — «оклеветала». Она собиралась мне во всем признаться, но не знала, как это сделать, боялась. Она была влюблена в тебя. Ты знал об этом?

— Да, — я кивнул. — Да, я знал.

— Почему ты мне ничего не сказал?

— Потому что я не…

Я не знал, что ответить. Вернее, знал, но не мог выразить словами. У меня вдруг ужасно разболелась голова. Все мысли перемешались, как овощи в салате. Дурацкое сравнение. Почему оно пришло мне в голову? Черт возьми, как здесь жарко! Или мне это только кажется? Я приложил руку к горлу, хотел ослабить галстук, но потом вспомнил, что сегодня я без галстука. Это привычка. А когда-то я терпеть не мог носить строгие костюмы. Предпочитал джинсы, свитеры, футболки. Впрочем, я и сейчас не люблю костюмы, но положение обязывает, что называется. Что за бред лезет в голову? Неужели я так боюсь посмотреть ему в глаза? Боюсь увидеть в них… себя, свое отражение.

— Ты сможешь простить ее? — спросил он, и я понял по его напряженному, изучающему взгляду, что этот вопрос очень важен для него.

— Я уже это сделал.

— Почему? Потому что она умерла?

Он все-таки смог произнести это слово вслух. И не вздрогнуть при этом, не закричать, не заплакать.

— Нет, не поэтому.

— Если бы она была жива, ты смог бы простить ее? Только не ври, — потребовал он.

— Да, — коротко ответил я.

Мой ответ был искренним. И он это понял. Я уже простил ее, в те минуты, когда…

— Скоро я встречусь с моей девочкой, — сказал он. — Я с нетерпением жду этой минуты. Она соскучилась без меня, бедная. Представляю, как ей одиноко и холодно там, под землей… Но я приду к ней и согрею ее, прижму к себе, и нам будет хорошо и уютно, как в детстве.

Должно быть, мой взгляд выразил замешательство, потому что он, криво усмехнувшись, пояснил:

— Не бойся, я не сошел с ума, хотя, признаться, мне бы очень этого хотелось. Безумие — это ведь тоже спасение от боли. Самое надежное спасение. Я понимаю, что несу бред, но я хочу верить в этот бред. Хотя бы немного. Иначе мне не выдержать. — Он снова прикрыл глаза и, помолчав, добавил: — У меня к тебе просьба. Поклянись, что исполнишь ее.

— Клянусь.

— Найди его. Найди этого подонка, который убил мою девочку! — Его руки сжались в кулаки с такой силой, что побелели костяшки пальцев. — Сделай все, чтобы найти его, и покарай самой страшной карой, слышишь?! Я должен сделать это сам, но боюсь, уже не успею. Сделай это за меня. Чего бы это тебе ни стоило. Ты сможешь?! — Он слегка приподнялся и впился в меня умоляющим взглядом. В его потускневших глазах мелькнула ярость и боль и луч надежды.

— Я сделаю это. Обещаю, — сказал я и накрыл его руку своей ладонью.

И он вдруг сжал ее с такой силой, что я почувствовал боль. Откуда взялась такая сила в его ослабевшем теле? Мы иногда развлекались армреслингом. Иногда он выходил победителем, иногда я. Чаще побеждал я. На моей стороне были молодость и спортивная подготовка. На его — опыт и вера в свои силы, упорство. Хорошее мужское слово. Он любил его употреблять. Черт возьми, почему я говорю о нем в прошедшем времени? Ведь он есть. Он жив. Он обессиленно откинулся на подушки. Этот порыв отнял у него последние силы. Он тяжело дышал, и лицо его было землисто-серым.

— Тебе нужно отдохнуть, — сказал я. — Сейчас я позову врача, тебе сделают укол. А я приду позже.

— Позже? — он усмехнулся и облизнул побелевшие губы. — Ты, конечно, придешь позже, в другой мир. И там мы с тобой встретимся. Поболтаем, попьем пивка. Весело проведем время, как ты считаешь?

Он вдруг подмигнул мне, и на мгновение я увидел в нем прежнего мэра, каким я его знал и любил. Сильным, насмешливо-грубоватым, уверенным в себе, любящим жизнь и все ее удовольствия. Любящий работу, спиртное, женщин. Женщин… я вспомнил о женщине, с которой он был последнее время и которую, как мне кажется, любил. Ее не было на похоронах Эльвиры и сейчас нет. Почему? Я задал ему этот вопрос. Он поморщился, как от зубной боли.

— Наталья… она для меня больше не существует. Ее нет.

— Но почему? Что случилось? Вы расстались?

— Мы разлетелись с хрустом и звоном, как осколки разбитого зеркала. Она изменила мне. Банальная пошлая история. Я застал ее с другим. Они не ожидали моего появления. Она оправдывалась, плакала, валялась в моих ногах, умоляла простить ее. Я не мог этого сделать. Она говорила, что ошиблась, что еще слишком молода и не понимала, что делает. Но это не было ошибкой. Это было предательством. Я ударил ее, несколько раз. Разбил губу, из носа потекла кровь. — Его лицо перекосилось от волнения.

Было видно, что эти воспоминания причиняют ему боль. Впрочем, эта боль растворилась в главной боли, которая заполнила собой все вокруг. И для другой боли просто не оставалось ни сил, ни пространства.

— Ты не можешь ее простить даже сейчас? — задал я вопрос и тут же прикусил губу, поняв, что выдал себя. «Даже сейчас» означало, что я верю в его скорый конец и принимаю его как данность, как неизбежность.

— Даже сейчас, на пути туда, я не хочу и не могу ее простить. Для меня она умерла раньше. Когда я застал ее в постели с любовником. Я вычеркнул ее из своей жизни. И не хочу больше слышать о ней. Пусть живет, но вдали от меня, не во мне. Я не хотел о ней вспоминать, но ты спросил, и я ответил на твой вопрос. И еще…

Он сменил позу и вытер со лба выступивший от напряжения пот. Я видел, что каждое движение дается ему с большим трудом и отнимает много сил.

— Я должен тебе это сказать. Я действительно был любовником Алины Вайзман. Мы были близки. Но в то же время бесконечно далеки. Эта женщина внушала мне сложные, противоречивые чувства. Я не мог с ней расстаться, но и быть вместе тоже не мог. В тот день, когда ее тело обнаружили в ее спальне, я был у нее. Я видел ее мертвой. Но ничего никому не сказал. Возможно, я повел себя как трус, но я не хотел, чтобы узнали о нашей связи. К тому же уже ничего нельзя было изменить… Эта женщина умерла молодой, как она и хотела. Больше всего на свете она боялась старости. Она сама мне в этом призналась, когда выпила лишнего. Правда, потом жалела о сказанном. Она не любила быть откровенной. Старость — единственное, чего она боялась. Смерть ее не страшила. Я должен был сказать тебе об этом раньше, сразу. Но не сделал этого. Так что можешь считать меня трусом.

Я хотел ответить, но в это время в палату заглянула врач, строгая женщина с усталыми глазами в белоснежном халате. Лучший врач-кардиолог. Именно она вытащила Анатолия буквально с того света после первого инфаркта.

— Заканчивайте разговор. Больному нужен отдых, — тоном, не терпящим возражений, произнесла она.

Для нее пациент не был мэром города, а его посетитель — главным прокурором. Их чины и положения в обществе не были для нее важны. Здесь она была главной, она устанавливала правила и тщательно следила за их выполнением. В больнице ее побаивались, но уважали. Она была врач, что называется, от бога. Поэтому я не стал с ней спорить. Во-первых, это бесполезно, во-вторых, я понимал, что моему другу и в самом деле нужен отдых.

— Прощай, — сказал он и протянул мне руку.

Я пожал ее и поправил его:

— Не прощай, а до свидания.

— Нет, — он отрицательно покачал головой. — Именно прощай.

— Я приду завтра, — пообещал я.

— Завтра уже не будет. Для меня не будет, — сказал он абсолютно спокойно.

Я хотел возразить, но передумал. Да и что я мог сказать? Все слова прозвучали бы фальшиво. Мы привыкли говорить друг другу правду в глаза, какой бы тяжелой она ни была. Это непременный атрибут мужской дружбы. Незачем делать ее приторно-сиропной. Я не хотел притворяться и врать накануне его ухода. Может быть, завтра и будет, но послезавтра не будет, это я понимал. Когда я уже стоял на пороге, он окликнул меня:

— Саша!

Я обернулся:

— Да?

— Исполни мою просьбу. Ты обещал.

Врач недовольно покосилась на меня. Я медлил уходить. Я стоял в дверях, словно не мог заставить себя переступить порог. Эти несколько шагов иногда труднее сделать, чем пройти длинный путь.

— Я помню, — ответил я, глядя ему в глаза. — Я сделаю это, Толя, обещаю тебе. Клянусь.

Мы оба не любили клятв. Он сам как-то сказал мне, что не стоит верить клятвам, верить нужно делам. Но сейчас я не мог сказать иначе. И это было то, что он хотел услышать. Что нужно было ему услышать. Я вышел из палаты. Присел на низкую скамейку в длинном белом коридоре. Эти белые стены навевали тоску. Сейчас в моде белый цвет обоев, интерьера, евроремонт. Никогда не понимал, как можно жить в такой обстановке. Жить в больнице. Теперь я понял, цвет смерти вовсе не красный и не черный. Ее цвет — белый. И боль тоже белого цвета. Я смотрел на стену перед собой и не мог оторваться. В голове было пусто, как в пустом кувшине. Никаких мыслей. Точнее, какие-то обрывки, дурацкие, ненужные. «Завтра уже не будет», «завтра уже не будет». Какое страшное слово «никогда»! Возможно, для него это лучший конец, хотя эта мысль может показаться жестокой и даже кощунственной. Он не сможет жить без своей дочери. Он слишком ее любил. Это будет уже не жизнь, а существование. Он сильный человек и смог бы вынести любой удар судьбы. Но этот оказался слишком сильным, даже для него. Он не сможет… Черт возьми, я снова теряю друга. И уже навсегда. Два раза я терял его. Но этот раз будет последним… и я ничего не могу сделать, ничего… но может быть, я ошибаюсь и все не так страшно?

Из палаты вышла врач, строгая женщина с усталыми глазами. Подошла ко мне. Я поспешно вскочил, как школьник перед учителем. Я не задавал ей вопросов, просто смотрел и ждал. Но ей не нужны были слова. За те тридцать лет, что она проработала по специальности, она научилась читать по лицам. Ведь почти всегда на лицах людей, чьи близкие и друзья находились здесь, было написано одно и то же — существует ли надежда? Возможно ли что-либо сделать?

И она ответила на мой немой вопрос:

— Шансов очень мало. Первый раз он чудом вернулся с того света, но чудеса не повторяются дважды. Его сердце совершенно изношено. Состояние очень тяжелое… Можно, конечно, попытаться что-то сделать, стимулировать работу сердца, но…

— А операция? — спросил я, хотя и так знал ответ.

— Он не перенесет операции. — Она поправила безупречно чистую, туго накрахмаленную шапочку. — Но главное даже не в этом. А в том, что…

— В чем же дело? — я впился взглядом в ее лицо.

Она выдержала мой взгляд. Не отвела глаза.

— Дело в том, что он не хочет бороться, не хочет помочь самому себе. Он просто не хочет жить. В тот раз он хотел жить, он боролся, и поэтому выкарабкался. А сейчас все по-другому. Его надо заставить жить, тогда, возможно, появится надежда.

Она все сказала. Больше ей нечего было добавить. Она поправила ворот белоснежного халата и ушла. Спокойная, строгая, невозмутимая. Я смотрел на ее прямую спину и ненавидел ее. Хотя и понимал, что не прав. Она не виновата. Она делает все, что может. Выполняет свой профессиональный долг. Но все равно я ее ненавидел. Это была минутная ненависть, и она прошла.

Надо заставить его жить… Какая глупость! Разве можно заставить человека жить помимо его воли, если он сам этого не хочет?!

Я решительно направился в его палату. Открыл дверь. Я сам не знал, что собираюсь ему сказать. Но я не мог просто уйти, я должен был его увидеть. Он спал. Видимо, подействовал укол. И на его измученном бледном лице была улыбка. Да-да, я не ошибся. Он улыбался. Возможно, во сне его дочка была жива, и он общался с ней, слышал ее смех, ее голос…

Я взял его руку, лежащую поверх одеяла. Она была холодной и тяжелой. Я слегка сжал ее. Я смотрел на него, и мое сердце сжималось от боли. Я снова терял друга, последнего друга, который у меня был… Я оставался один. Совсем один. Что-то попало мне в глаз, я поднес руку к лицу и вдруг обнаружил, что плачу. Слезы текли по щекам, но я их не чувствовал. Я плакал, но сам не знал об этом. Выходит, он оказался прав. Я пришел к нему. И я плачу. Я прошу, я умоляю его не уходить, остаться со мной. Но он меня не слышит. И не видит моих слез. И никто их не увидит. Никто. А я и не знал, что умею плакать. Что не разучился это делать. Легче не стало. Но боль немного отпустила. Совсем чуть-чуть.

— Прощай, мой друг, — прошептал я, целуя его холодный лоб. — И до встречи… там…

Я вытер слезы и быстро вышел из палаты, плотно закрыв за собой дверь. Теперь мы были по разные стороны. Мы находились на разных полюсах, в разных галактиках, в разных мирах. И в том мире, где остался я, было ужасно холодно и одиноко. Черный цвет ночи, красный цвет крови и белый цвет — одиночества…

Глава 5

Он умер той же ночью. Умер во сне. Просто заснул и не проснулся. Завтра для него не наступило, как он и говорил. Я сидел в своем кабинете, совершенно опустошенный, и смотрел на стену перед собой. Хорошо, что у меня не белые стены. Иначе я бы сошел с ума. Голубоватые с переходом в синие обои. Мой любимый цвет. Он успокаивает и вселяет надежду и уверенность. Уверенность в своих силах и в том, что «завтра все же наступит, несмотря ни на что»…

Мне вдруг ужасно захотелось увидеть ее. Мою милую русалку, как я называю ее про себя. Последнее время я часто думаю о ней, даже слишком часто. Иногда она мне даже снится. Кто бы мог подумать, и я сам в первую очередь, что я могу быть столь сентиментальным! Может быть, старею? Я знаю, что не имею права, не должен признаваться ей в своих чувствах. Это преступно, это грешно, это просто глупо, в конце концов! Да, я далеко не святой, но есть черта, за которую я не могу перейти. Я сам обозначил эту границу. Для себя. И переступить ее — значит, предать в первую очередь себя, а также близких мне людей — жену, сына. Я не имею на это права. Иначе я не смогу уважать себя, а что может быть хуже, когда человек перестает уважать себя? В тот раз я едва не переступил эту границу. И только этот звонок отрезвил меня, не дал совершить ошибки, возможно, непоправимой ошибки. Что бы ты сказал, мой друг, если бы я доверил тебе свои мысли и желания? Понял бы меня, осудил, посмеялся, ужаснулся, посоветовал не валять дурака? Черт возьми, ведь дело даже не в том, что я не могу бороться. Я достаточно силен, чтобы перебороть себя. Но дело в том, что я не ХОЧУ бороться. Похоже, я запутался в самом себе. Но выпутываться придется самому, без посторонней помощи. Впрочем, скоро они уедут, и все пройдет само собой. Это просто «солнечный удар», как в рассказе моего любимого Бунина. Давно я его не перечитывал. Кончится лето, и все придет в норму. Моя русалка уплывет от меня… черт, какое право я имею называть ее моей?! Она не моя, она принадлежит моему сыну, родному сыну, моей плоти и крови. Который рожден от любимой мной и любящей меня женщины, и я не должен делать ничего, что может причинить ему зло или боль. Я должен охранять его, направлять, помогать. А я… Я закрыл глаза. И, словно смеясь и дразня, передо мной возникло ее лицо, ее улыбка, развевающиеся на ветру волосы… И это видение манило меня, влекло, захватывало дух, и сильнее билось сердце… Нет, тысячу раз нет! Надо предложить Пашке съездить куда-нибудь, например за границу или на юг. Сказать, что я все оплачу, что это свадебный подарок. Сделать это тактично, чтобы никто ни о чем не догадался. И тут же мне стало безумно стыдно, даже щеки запылали. Как я мог опуститься до таких низких, трусливых мыслей? Вот уж не подозревал в себе такого. Бежать от проблем, трусливо поджав хвост, вместо того, чтобы пытаться их разрешить, бороться с ними?! Да, мой бедный друг, ты так внезапно покинул меня, если бы ты мог знать о моей трусости, ты бы имел полное право осудить меня. Но что же мне делать, черт возьми? Что?!

Робкий стук в дверь заставил меня вздрогнуть. Сердце забилось где-то в самом горле. Я знал, что это она, чувствовал. Надо вести себя как можно естественнее, как будто ничего не произошло между нами. Я нацепил на лицо привычную непроницаемую маску всезнающего и слегка утомленного жизнью скептика и равнодушно бросил:

— Да-да, войдите…

Я долго стояла перед дверью, не решаясь постучать. Я боялась, боялась увидеть его после той ночи. После того, что произошло между нами. А также после того, что произошло с его другом. Я уже знала, что он умер. Я не была уверена, что он захочет меня видеть сейчас. Возможно, он предпочитает остаться один. Но желание видеть его было столь сильным, что я не могла ему сопротивляться. Я прислушалась. За дверью было тихо. Может быть, он спит? Он вернулся только под утро. Но я все же решилась. Осторожно постучала в дверь. Он отозвался не сразу. Я уже хотела уйти, подумав, что он спит или просто не хочет ни с кем разговаривать, но когда он произнес: «Да, да, войдите», сердце мое от звуков его голоса, который уже стал для меня таким родным и близким, забилось как сумасшедшее.

Я мысленно перекрестилась, вдохнула воздух и вошла… Он сидел в кресле, напротив письменного стола. Когда я вошла, он обернулся. Вопросительно смотрел на меня и молчал. И я молчала, не зная, что сказать. Вернее, сказать-то хотелось многое, но я не могла этого сделать. Молчание становилось тягостным. Наконец я решилась.

— Хотите выпить кофе? — брякнула я первое, что пришло в голову. Не слишком-то удачное начало разговора, но что делать.

— Спасибо, я уже пил, — его голос звучал холодно и, как мне показалось, слегка раздраженно.

Неужели он хотел избавиться от меня, и мое общество его тяготило?

— Мне очень жаль, — сказала я, продолжая стоять посреди комнаты, — жаль, что ваш друг умер.

— Ты уже знаешь? — Он посмотрел на меня и прищурился, словно изучая.

— Да, мне Людмила Александровна сказала. Она ушла на работу. Обещала, что скоро вернется.

— Да, я знаю, — то же безразличие в голосе, словно ничего и не было между нами минувшей ночью.

Ни горячего взволнованного шепота в темном коридоре, ни наших горящих глаз и стремящихся друг к другу тел в пламени свечи… Впрочем, был еще и ночной звонок, разрушивший не только наши, так и не успевшие начаться отношения, но, возможно, многое изменивший в его жизни. Ведь умер его лучший друг, насколько я знаю. Вполне естественно, что ему сейчас не до любви. Неужели я, дурочка, этого не понимаю? Я страшная эгоистка. Неужели непонятно, что он хочет остаться один? Мне ужасно не хотелось уходить, но стоять, чувствуя себя лишней, было еще тяжелее. Он не смотрел на меня. Просто сидел в той же позе и думал о чем-то, одному ему известном. Я уже собралась уходить и приоткрыла дверь, когда он вдруг спросил меня:

— Павел дома?

— Он пошел проводить маму и прогуляться.

— Почему ты не пошла с ними?

Что я могла ответить на этот вопрос? Что я хотела остаться с ним, — это было правдой, но я не могла так сказать. Я лишь пожала плечами:

— Сама не знаю. Хотелось остаться дома.

Я ждала, что он что-нибудь еще скажет, но он молчал.

А я все еще медлила уходить.

— Мы скоро уезжаем, — сказала я.

— Вот как? Куда же? — он немного оживился, вопросительно приподнял бровь.

— Еще не знаем точно, но скорее всего куда-нибудь на юг. Хочется разнообразия. Хотя ваш город мне нравится и у вас мне хорошо, но надо сменить обстановку.

— Вот и правильно. Скучно сидеть на одном месте. Когда вы уезжаете?

— Еще не решили, но, думаю, на днях.

Неужели даже тень сожаления не промелькнет на его лице, неужели ему совсем не жаль со мной расставаться? Неужели я так безразлична ему, что он с легкостью и без грусти меня отпустит? Я напряженно всматривалась в его лицо, пытаясь отыскать хотя бы тень сожаления, но тщетно. Как всегда, он смотрел спокойно и равнодушно. Я почувствовала, как слезы закипают на глазах. Мне стало очень обидно, я решила поскорее уйти и шагнула за порог. И в это время он окликнул меня. Совсем как на кухне, все повторяется!

— Маша!

— Да? — я обернулась, сердце забилось чаще.

Я ждала, ждала, что он скажет: «Не уходи, побудь со мной. Ты мне нужна. Я люблю тебя».

Он не произнес этих слов, но все равно смысл его просьбы был близок к моим мечтам. Вот только не знаю, как насчет последней фразы…

— Посиди со мной, — попросил он и добавил: — Если, конечно, ты не очень занята.

«Даже если бы я и была ужасно занята, если бы у меня имелась тысяча неотложных важных дел, я бы немедленно их бросила ради того, чтобы побыть с тобой!» — подумала я, а вслух сказала:

— Я не занята, — после чего прикрыла дверь и вернулась к нему.

— Садись, — он кивнул на диван.

Я присела на краешек дивана, отчего-то ужасно робея. На этом же диване сегодня ночью мы…

— Ты когда-нибудь теряла близких людей? — спросил он.

— Нет, — я покачала головой, — отец умер, когда мне было тринадцать, но так как он ушел от нас, когда мне был всего год и я его с тех пор ни разу не видела, то его смерть нельзя считать потерей, правда? Когда я узнала об этом, мне было все равно. Ну, умер чужой человек, и все. Я даже удивилась своей черствости и расстроилась. Может, я такая испорченная и жестокая? А потом поняла — его никогда не было в моей жизни, а значит, я не могу потерять то, что никогда не имела, ведь так? — я вопросительно посмотрела на него. Мне вдруг показалось очень важным, что он ответит.

— Ты права. — Он скрестил пальцы в «замок» и откинулся на спинку кресла. — Ты верно подметила — мы не можем потерять то, чего и так никогда не имели. Но знаешь, когда что-то имеешь, то не ценишь этого. Кажется, что так и надо. Кажется, что так будет вечно. А потом, когда мы все же теряем тех, кто был рядом с нами, то понимаем вдруг, как же на самом деле этот человек был нам нужен и как близок! И ты хочешь ему сказать об этом, но уже поздно. Он тебя больше не слышит… — Саша помолчал, слегка покачиваясь в кресле. — Это затертая мысль и не новая, но все равно, пока через себя не пропустишь, не поймешь, насколько это верно. Но что толку? Задним умом мы все крепки. Знаешь, у меня был друг. Давно, в юности. Мы были очень близки. Учились вместе в школе, затем в институте. Наша общение уже перешло на интуитивный уровень, он начинал мысль, а я ее продолжал, и наоборот.

— У нас с моей подругой тоже так иногда бывает, — вставила я. Я слушала его предельно внимательно, боясь дышать. Наконец-то он по своей воле решился хоть чем-то поделиться со мной, хоть немного раскрыться!

— Да, это значит, что вы действительно нашли друг друга. Ведь настоящего друга найти даже труднее, чем настоящую любовь. — Он покосился на меня и нахмурился. — Да что это я сегодня говорю одни банальности! Впрочем, в них-то чаще всего и заключается истина, только она теряется от частого употребления… Мне казалось, что наша дружба будет вечной. Мы даже мечтали после окончания института продолжать работать тоже вместе и жениться в один день, причем желательно на сестрах или близких подругах, чтобы все время быть вместе и дружить семьями. Конечно, это было не совсем всерьез, больше смахивало на шутку. Но все равно в этих шутках была правда. Он понимал меня, как никто другой. Причем для этого часто не надо было слов. Я мог молчать, ничего не говорить, что-то скрывать, но он все равно обо всем догадывался. У него вообще была поразительная интуиция, возможно, он обладал какими-то экстрасенсорными способностями. Не знаю. В общем, все было отлично. Мы были молоды, полны жизни и сил, честолюбивых планов на будущее, готовы покорить весь мир, ну, как это обычно бывает в твоем возрасте, — он улыбнулся, посмотрев на меня.

А меня почему-то задела эта фраза «в твоем возрасте». Она подчеркивала разницу между нами, увеличивала и без того большое расстояние. Только для меня-то эта разница не имела никакого значения, я ее просто не замечала, но для него, как видно, имела. Господи, я бы с радостью согласилась, чтобы мне сейчас было лет сорок или даже больше, если бы это могло сблизить нас. Впрочем, все это глупости. И дело вовсе не в возрасте, по крайней мере, это не главное. А главная причина гораздо глубже и непреодолимее…

— И что же было дальше? — спросила я. — Что потом случилось с вашим другом?

Он помолчал, разглядывая потолок, потом спокойно и даже равнодушно произнес:

— А потом я убил его.

— Что?! — Я чуть не упала с дивана, пораженная этой фразой. — В каком смысле?

— Не в прямом, конечно. Хотя, может быть, и в прямом… — Он вздохнул, как видно, собираясь с духом и продолжил: — Еще в школе я серьезно занимался спортом, борьбой. Он же предпочитал просиживать над книгами и за старой печатной машинкой, он писал стихи и рассказы, но почти никому их не показывал, кроме меня и своей мамы, которую очень любил. У него был настоящий талант, он мог бы стать неплохим писателем или поэтом, и я уговаривал его попробовать напечататься, показать свои произведения знающим людям, которые могут помочь. Я даже нашел таких людей. Но он отказывался наотрез, мы даже поссорились из-за этого. Я не понимал его. Его вообще многие считали странным, не от мира сего, чокнутым. Но это те, кто не знал его близко. Он казался очень замкнутым, нелюдимым, но это для тех, кто мало знал его. С теми же, кого он впустил в свою душу, он мог быть самым веселым, шебутным и остроумным человеком на свете. Когда он был в ударе, то мог так рассмешить, что все вокруг стонали от смеха и падали со стульев. Но таких людей было немного, очень немного. И в их числе был я. Вообще мы были очень разные, с одной стороны. Но с другой — очень похожи, это трудно объяснить, но тем не менее это так. Я приставал к нему, пытаясь затащить в спортивную секцию, убеждал, что настоящий мужчина должен быть сильным физически, уметь постоять за себя и что борьба — это не просто примитивная драка и демонстрация физической силы, но прежде всего целая философия… Короче, я так достал его, что в конце концов он все же поддался моим уговорам и решил заняться борьбой. Сам же он был физически слабый, худой, а я решил сделать из него супермена. Меня увлек процесс. И его самого тоже, хотя поначалу он не проявлял большой охоты и уверял меня, что у него ничего не получится и мы только зря тратим время. Но вскоре он увлекся и, к моему удивлению, начал быстро делать успехи. Я даже не ожидал. Все шло нормально, до тех пор, пока все это не оборвалось — и его успехи, и его жизнь… Трагически и нелепо. Во время одной из тренировок он получил серьезную травму, несовместимую с жизнью, сломал шею во время неудачного броска вперед.

— Он умер сразу? — мой голос от волнения стал хриплым.

— Нет. Он жил еще несколько дней, находясь в реанимации. Но всем уже было ясно, что надежды нет. Я приходил туда и просиживал часами в больничном коридоре, пока меня оттуда не выгоняли. Тогда я шел в больничный сквер и сидел там на скамейке. К нему меня, конечно, не пускали, хотя я очень просил разрешить мне хотя бы на минутку увидеть его, пытался проникнуть обманом, но меня ловили, делали выговор и выгоняли, но я снова проникал в здание и снова ждал, надеялся. На чудо… А однажды я сидел в этом самом сквере, потому что из здания меня в очередной раз выкинули, было холодно, я весь продрог в легкой курточке, накрапывал дождь, но я ничего не замечал. Просто сидел, опустив голову, и не двигался. И вдруг я почувствовал, как кто-то присел рядом со мной, даже не увидел, а именно почувствовал. Я обернулся и увидел его мать… Я оцепенел и не мог сказать ни слова. Я чувствовал себя виноватым перед ней, ведь это я отнял у нее сына. Я смотрел на нее, и мне казалось, что она должна ненавидеть меня, ведь это я виноват в том, что случилось с Алексеем. Так я ей и сказал, не помню дословно, но смысл такой. А она посмотрела на меня, и знаешь, что она сделала?

Он задал этот вопрос скорее всего самому себе и не ждал не него ответа, но я все же спросила:

— Что же?

— Она сняла с себя пальто, как сейчас помню, синее пальто, с золотыми пуговицами и меховым воротником, и заботливо накинула мне на плечи. «Ты совсем замерз, — сказала она, — тебе надо согреться, а то простудишься». И тогда я не выдержал, хотя до тех пор держался, я зарыдал и как ребенок уткнулся в ее плечо, словно ища у нее защиты и помощи. А она гладила меня по голове и утешала. Не помню точно, но она говорила, что все будет хорошо, что я ни в чем не виноват, что я хороший мальчик и она желает мне только добра и счастья. И это говорила женщина, теряющая единственного любимого сына, которого она вырастила одна и который был для нее всем в этой жизни! А теперь, теперь история повторяется. Хотя и несколько измененная. Я снова потерял друга, и в его смерти виноват я… — Он замолчал и, откинувшись на спинку кресла, закрыл глаза, как будто вдруг почувствовал смертельную усталость.

Я больше не могла сдерживаться. Я вскочила с места и, подбежав к нему, присела на подлокотник кресла.

— Но это же совсем другое! На этот раз вашей вины нет. Ни капли. Виноват тот подонок, который убил Элю. Как же я его ненавижу! Я бы сама его убила, своими руками! Вы не должны себя обвинять. Вы тут ни при чем. Да и тогда, в той давней трагедии, тоже не было вашей вины. Это был несчастный случай, ужасный несчастный случай. Вы не виноваты, ни в чем, ни в чем! — Я порывисто схватила его руку и прижала к своей груди.

— Понимаю, ты хочешь меня утешить, — слабо улыбнулся он. — Спасибо тебе, но не стоит. Я справлюсь сам. Я не знаю, почему и зачем рассказал тебе эту печальную историю. Просто вдруг мне захотелось поделиться. Наверное, не следовало этого делать.

Он попытался вынуть свою руку из моей руки, но я не позволила. Я крепко сжимала его горячие пальцы. У меня больше не было сил скрывать свои чувства.

— Нет, нет, стоило! — заорала я, как ненормальная. — И я рада, рада, что вы открылись мне. Ведь я так мало о вас знаю, совсем ничего. Но мне надо знать больше. Я хочу все о вас знать, все! Я хочу, чтобы вы делились со мной всем, что вас мучает и тревожит. Я знаю, вы сильный, мужественный, умный, вы многого в жизни добились, а я слабая и глупая, я ничего еще не сделала такого, за что меня можно было бы уважать.

Он хотел что-то возразить, но я не позволила:

— Нет-нет, пожалуйста, дайте мне сказать, я больше не могу держать это в себе. Я сойду с ума, если не скажу вам, что… — Я запнулась, мне не хватало дыхания. Как трудно произнести эти три коротких слова, совсем простых и до дыр затертых, опошленных, банальных, но все равно самых лучших и важных на свете, самых необходимых! Без которых ничто не имеет смысла, ничто и никто… И я сказала их, собрав все свои силы, зажмурилась и произнесла:

— Я люблю вас!

И тут же испуганно замерла, ожидая, что будет. Засмеется он, рассердится или прочитает мне лекцию о том, как должны вести себя маленькие примерные девочки? Но он молчал. И это молчание было невыносимо. Я не решалась открыть глаза, понимая, что должна уйти. Молчание ведь тоже ответ. Самый красноречивый ответ. Я хотела уйти, но не могла заставить себя открыть глаза. Но как же мне уйти с закрытыми глазами? Я же ничего не увижу. Но может, это даже к лучшему, что я не увижу его лица, на котором он пытается скрыть усмешку, жалость или осуждение? Маленькая, глупенькая дурочка, куда тебя занесло? Как ты посмела? Я почувствовала, как по моим горящим щекам текут слезы. Я ощущала кожей их соленую прохладную влагу. И вдруг… я почувствовала, как чьи-то губы прикасаются к ним и осушают их, пьют, словно родниковую воду или молодое вино. Как эти губы нежно, почти невесомо касаются моего лица, лба, щек, подбородка, моих полураскрытых губ, легко щекочут кончики ресниц. Я вздохнула, вздохнула полной грудью и заплакала, сладко и глубоко, не стесняясь этих слез. Я спрятала лицо у него на груди и плакала. И эти слезы словно смывали из моей души все плохое и страшное, все дурное, что случилось со мной, все сомнения, тревоги, печали, все оставалось позади, за границей этих слез. Словно бурные воды реки, они уносили с собой все плохое. Впереди было только хорошее. Я верила в это. Я знала это. И ничто не могло помешать мне стать счастливой. Несмотря ни на что. Никто и ничто…

Все последующие дни я была неприлично, порочно счастлива. Надо ли говорить о том, что никуда мы, конечно, не уехали? А когда Пашка заговорил об отъезде и даже сказал, что нашел одно миленькое местечко в Болгарии, на золотых песках, где можно недорого отдохнуть и замечательно провести время, я промычала что-то невразумительное про экономию денег, про вред южного солнца, про то, что мне неудобно вот так, ни с того ни с сего, покидать его родителей, они, дескать, могут подумать, что нам у них плохо. В общем, несла всякий бред, и мои жалкие увертки смотрелись неубедительно. Пашка как-то странно посмотрел на меня, пока я, краснея, выдавливала из себя все эти аргументы, но в конце концов согласился со мной, что и здесь нам неплохо, а съездить отдохнуть куда-нибудь мы еще успеем. Я облегченно вздохнула. Теперь главное было не выдать себя, чтобы ни Пашка, ни Людмила ничего, не дай бог, не заподозрили. Но сделать это было ой как непросто! Как, скажите на милость, скрыть счастье, переполнявшее меня изнутри и так рвущееся наружу? Когда я видела ЕГО, мои глаза невольно начинали сиять, как медузы в темноте, губы сами собой растягивались в улыбке, я краснела, бледнела, с трудом заставляла себя держаться с ним нейтрально, но в то же время естественно, чтобы не вызвать подозрений, но боюсь, это у меня плохо получалось. Мне было тяжело называть его на «вы» в присутствии других и обращаться по имени-отчеству, ведь для меня он уже был «Саша, Сашенька», так шептала я его имя, наслаждаясь его звучанием в минуты нашей близости. Как мы умудрялись, живя в одной квартире, находить время для наших встреч, было воистину удивительно. С Людмилой еще было легче, она много времени проводила на работе. Но вот Пашка… Тут дело обстояло сложнее. Я всеми правдами и неправдами старалась выпроводить его из дома, отговариваясь тем, что устала, болит голова, хочу побыть одна и т. д. И если учесть, что все это происходило в то время, когда Саша находился дома или должен был вот-вот появиться, то скрывать наши отношения становилось все труднее и труднее. Если бы не Саша, который прекрасно держал себя в руках и вел себя так, словно ничего не произошло, и тем самым сдерживал мои порывы и эмоции, думаю, я бы не смогла долго притворяться. Плохая из меня актриса получается, а я ведь когда-то мечтала о театральном. Но я поняла одну вещь — горе скрыть намного легче, чем счастье. Можно загнать печаль глубоко в себя и внешне выглядеть вполне спокойно, по крайней мере со стороны, а вот скрыть радость, которая так и просится наружу, приглушить сияние в своих глазах в те минуты, когда смотришь на него и как бы случайно касаешься его руки, когда за обедом передаешь ему, скажем, солонку или сахарницу, — это намного труднее. А иногда мне казалось, что Людмила и Пашка, оба смотрят на меня с укоризной и пониманием, мол, мы все знаем, говорит их взгляд, так что не стоит притворяться. Тогда я обмирала от страха, холодела, и сердце мое проваливалось куда-то вниз. Нельзя сказать, что меня не мучили угрызения совести, еще как мучили! Во-первых, я обвиняла себя в черствости и равнодушии к чужой беде. Смерть Эльвиры, смерть ее отца — даже все эти трагические события не могли помешать мне быть счастливой. Странное дело, но я не испытывала ревности к Людмиле, несмотря на то, что она все же была его законной женой. Я знала, что они ложились в одну постель и наверняка занимались любовью, но все равно меня не мучила ревность. Я по-прежнему обожала свою свекровь, даже, может быть, сильнее, чем раньше, так как к симпатии примешивалось чувство вины. А Пашка… мой милый, славный, дорогой Пашка, мне кажется, я сошла бы с ума, если бы он обо всем узнал! Я по-прежнему любила его, но другой любовью, не могу сказать, что братской или дружеской, скорее материнской, нет, опять не то, не могу подобрать слово. Мы занимались с ним любовью, и, к моему удивлению, это давалось мне довольно легко. Просто когда он обнимал и целовал меня, я закрывала глаза и представляла другие губы, другие руки, другое тело… Мне приходилось следить за собой, чтобы случайно не назвать его чужим именем. Именем, которое стало для меня почти молитвой, заклинанием, оно звучало в моей голове, в моем сердце постоянно, как навязчивая мелодия, и я не могла от нее избавиться, да и не хотела…

О том, что будет дальше, я предпочитала не думать. Слишком это будущее казалось неопределенным. Мы никогда не говорили об этом, но я понимала — он тоже думает, что будет дальше, и не находит ответа на этот вопрос. Оставалось все меньше дней до нашего возвращения в Москву, скоро начнутся занятия, и нам придется уехать. И что же будет? Как я смогу жить без него? До следующих каникул, до их с Людмилой приезда в Москву для знакомства с моей мамой? А как я смогу существовать в промежутке между нашими короткими встречами? Когда я думала об этом, то мне становилось так тяжело, что хотелось завыть в голос, словно волк на луну, но я гнала прочь эти мысли, трусливо прятала голову в песок и утешала себя: «Ну ничего, еще есть время, еще много дней и ночей впереди. А там что-нибудь придумаем, все обязательно прояснится». Я знала, что ничего мы не придумаем и ничего не прояснится, но так мне было легче врать самой себе. Я боялась будущего, как никогда в жизни. Будущее казалось мне страшным зверем с клыками и рогами, который затопчет, уничтожит меня. А ведь раньше я всегда с оптимизмом и надеждой смотрела в будущее. Мне всегда казалось, что самое лучшее будет впереди, обязательно будет… Но сейчас это будущее вдруг стало моим врагом. И я пока не знала, как с этим врагом бороться…

А однажды утром, когда мы еще нежились в постели, Пашка вдруг заявил:

— Маш, у меня к тебе предложение.

— Какое? — я не подозревала ничего плохого.

Только что я видела чудесный сон, в котором мы с Сашей занимались любовью. К тому же сегодня он обещал прийти с работы пораньше, и я ломала голову над тем, как поделикатнее выпроводить мужа из дома.

— Я придумал, куда мы сможем поехать отдохнуть, совсем недорого и очень интересно, как мне кажется.

— Да? — я постаралась, чтобы мой голос не выдал охватившей меня тревоги. — И куда же?

— У меня есть один друг, мы с ним не виделись «живьем», что называется, но переписывались несколько лет. Он классный парень, веселый, юморной. Так вот, он живет, знаешь, где?

Я вяло изобразила заинтересованность — какая мне разница, хоть на Луне, главное, что не здесь. Не в этом городе, единственном месте, где я бы хотела жить вечно.

— Ну и где же?

— На Сахалине! — он произнес это с такой гордостью, словно хотел сказать, он живет в Голливуде или в Белом Доме.

— И что с того? — раздраженно откликнулась я. — Пусть живет, мне-то какое дело до этого?

— Как это какое? — он даже немного обиделся. — Это же наш знаменитый остров!

— Знаю, проходили по географии, и что? — Я все еще пыталась сделать вид, что не понимаю, куда он клонит. Хотя уже давно все прекрасно поняла.

— Господи, да это значит то, что мы можем туда поехать! Там обалденно красиво, он присылал мне фотографии. И вообще очень оригинально поехать отдохнуть не на надоевший юг или в набившую оскомину Анталию, а на остров! Ты только подумай, как это будет здорово, сколько впечатлений! Ты же сама говорила, что любишь такие авантюрные, как ты называла их, поездки.

— Да, конечно, — скрепя сердце согласилась я. — Но у твоего друга, возможно, другие планы, и он не сможет нас принять. Ты давно последний раз писал ему или получал от него письмо?

— Почти год назад.

— Ну, вот видишь! — воспряла духом я. — Он, наверное, давно забыл о тебе.

— А вот и нет! — Пашка с ликованием подбросил в воздух одеяло и по-мальчишески заболтал в воздухе ногами. — Я вчера звонил ему, и он сказал, что с радостью нас примет. Кроме того, он ужасно обрадовался. Его родители уехали отдыхать на эти дурацкие юга, и он скучает в одиночестве. В нашем распоряжении 25-метровая комната с прекрасным видом и экскурсии по острову в его компании. А также свежайшая икра, только что пойманная рыба и море других удовольствий. Ну скажи, разве я не гений? — Он с гордостью посмотрел на меня, и я, выдавив улыбку, вынуждена была признать:

— Да, ты гений!

— Наконец-то ты это признала! Итак, решено, сегодня же я достаю билеты на самолет, и мы улетаем! Скоренько собирай вещи и морально готовься! — Он вскочил с постели, взмахом ноги сбросив одеяло на пол.

— Подожди, — пыталась защититься я от его неожиданного приступа энтузиазма. — Не можем же мы вот так сразу все бросить и уехать.

— Но почему? — он посмотрел на меня, натягивая джинсы и прыгая на одной ноге по комнате. — Что нам мешает?

— Ну, не знаю, — протянула я, лихорадочно соображая, что возразить. — Это будет неприлично по отношению к твоим родителям, вот так сразу взять и уехать. Они могут обидеться, и…

— Да нет же! — радостно перебил меня Пашка, наконец всунув ногу во вторую штанину. — Я уже говорил с мамой, и она ничуть не возражает. Наоборот, поддержала меня, сказала, что нам необходимо сменить обстановку и оттянуться по полной программе. Так что все в порядке.

— Не употребляй, пожалуйста, этих дурацких молодежных выражений! — поморщилась я. — Ты же знаешь — я их терпеть не могу! Оттянуться, класс, кайф — звучит ужасно! — Я тоже встала с дивана и начала одеваться.

— Что это ты? Не с той ноги встала? — Пашка непонимающе посмотрел на меня. — Злая какая-то, раздраженная. Что случилось?

— Да оставь ты меня в покое! — Я нервничала, и поэтому никак не могла застегнуть молнию на юбке. Дернула изо все сил, чуть не сломала ее и вдобавок еще поранила палец. Вот черт! Я вскрикнула и в сердцах отшвырнула юбку, засунула в рот пораненный палец.

— Да что с тобой, Машулька? — Пашка присел рядом со мной на диван. — Настроение плохое? Плохо выспалась? — Он обнял меня за плечи, и мне стало стыдно за свое поведение. В конце концов, я и так виновата перед ним, а он хочет сделать мне приятное, он любит меня, заботится, а я веду себя, как свинья. Как самая настоящая, грязная, порочная, мерзкая свинья!

— Прости, милый. — Я обняла его и виновато потерлась носом о его плечо. — Я в самом деле плохо спала и чувствую себя неважно, должно быть, вчера перегрелась на солнце.

А про себя с радостью подумала — вот и подходящий предлог остаться дома, сославшись на головную боль, а Пашку отправить погулять. И тут же вновь почувствовала стыд. Даже щеки запылали.

Пашка понял это по-своему и тревожно спросил:

— Ты не заболела? У тебя нет температуры? А то щеки такие красные, как яблоки.

Он нежно провел пальцами по моей щеке, и я невольно вздрогнула, это прикосновение напомнило мне Сашу, он так же касался моего лица… Наверное, гены… Господи, неужели теперь мне все время суждено сравнивать его с отцом?!

— Пошли выпьем кофе, — сказала я и погладила его руку.

— Ты мне так и не ответила, хочешь ли ты поехать на Сахалин? — спросил он, пристально глядя мне в глаза.

Я с трудом заставила себя выдержать его взгляд и не отвела глаза.

— Поговорим об этом позже, ладно? А сейчас пошли выпьем кофе.

Он ничего не ответил, внимательно оглядел меня, словно пытаясь проникнуть в глубь моей души, и направился к двери. А я подумала о том, что еще месяц назад я бы с радостью приняла его идею поехать на остров, это как раз в моем вкусе, оригинально и увлекательно, но сейчас все изменилось. Все по-другому, и прежде всего я — другая. И как мне принять себя такой, какой я стала, как жить с этим новым ощущением, я не знала. И впервые за последнее время я почувствовала тоску и грусть, которые железными лапами сжали мое сердце. Я боялась самой себя. Боялась будущего. И не знала, что делать и с кем посоветоваться. Вот если бы Лиза была здесь! Моя милая рыжая подружка! Я бы смогла спросить у нее совета и поделиться своими сомнениями и терзаниями, может быть, она не нашла бы универсального рецепта, но все равно мне бы стало легче, доверив ей свою боль.

Мы прошли, на кухню, я поставила чайник, достала песок, банку с кофе. Все это делалось как в тумане, медленно и лениво. И вдруг послышался звонок в дверь. Кто это может быть? Людмила сегодня придет поздно, Саша недавно ушел. Мы переглянулись.

— Кто это? — задала я нелепый вопрос.

— Не знаю, — Паша пожал плечами. — Сейчас откроем и узнаем, — и пошел открывать.

Я выбежала следом за ним. Щелкнули дверные замки, дверь распахнулась, и я не поверила своим глазам… На пороге стояла Лиза, моя рыжая подружка, о которой я только что вспоминала!

Глава 6

Когда миновали первые восторги и приветствия, а также удивленные и радостные восклицания вроде: «Какими судьбами? Как ты здесь оказалась? А я как раз о тебе думала!» — мне удалось выяснить, что Лиза оказалась в этом городе исключительно по собственной воле.

— Ты представляешь, — взахлеб рассказывала она, с аппетитом поглощая горячий борщ, приготовленный Людмилой, одно из ее фирменных блюд, с потрясающими пампушками. — Поехали мы, как и собирались, на юг, к его тетушке, которую он описывал мне как бесконечно милую и добрую женщину, которая будет сдувать с нас пылинки и кормить вкуснейшими обедами, наподобие этого потрясного борща, кстати, нельзя ли еще пару ложечек, очень вкусно?

— Ешь на здоровье, обжора. — Я щедро налила в ее тарелку два полных половника и подложила несколько плюшек. Мы с Лизой сидели на кухне, болтали, точнее, пока говорила она, а я слушала. Я знала эту особенность подружки: пока она не выложит все свои новости, то не будет слушать собеседника. Собственные переживания и эмоции будут распирать ее, не давая возможности сосредоточиться и воспринимать рассказ другого собеседника. Зато после того, как она выложит все свои новости, в ее лице можно будет найти самого внимательного и заинтересованного слушателя, о котором только можно мечтать. Поэтому я не перебивала, а слушала ее излияния, тем более что мне в самом деле было важно и интересно знать, что же произошло в ее жизни за время нашей разлуки и что привело ее в этот город. О себе мне тоже очень многое надо было рассказать, но именно поэтому я предпочла отложить свой рассказ на потом, слишком он был важен для меня. Пашка отправился в магазин, якобы за необходимыми вещами, которые ему срочно понадобилось купить. Я знала, что поход по магазинам в этот час совсем не является необходимостью, но оценила его поступок, — он понимал, что нам просто необходимо наговориться и побыть наедине. Это был еще один повод почувствовать укол совести, «у тебя такой деликатный чуткий муж, а ты…». Ну ладно, самобичевание и муки совести оставим на потом, а пока послушаю рассказ подруги. Я подперла подбородок кулаком и почти с умилением смотрела, как она ест и при этом ее курносый носик в забавных конопушках едва заметно подрагивает. Сие является явным признаком того, что поглощаемое блюдо доставляет ей неподдельное удовольствие.

— Так вот, эта милая женщина оказалась настоящей змеей. Во-первых, готовила она отвратительно, в первый же день я едва не отравилась ее пловом, который на вкус напоминал протухшие помои. — Она поморщилась, видимо вспомнив об этом «дивном блюде». — А чай она по причине патологической жадности заваривала на три дня кряду. Но все это еще можно было бы пережить, мы начали питаться в кафе, кстати, там хотя и не очень дешево, но довольно вкусно, мороженое с фисташками потрясающее, я один раз съела четыре порции, даже горло заболело, испугалась, что слягу с ангиной. Но обошлось, слава богу.

Лиза, как всегда, когда ее переполняли эмоции, перескакивала с одной темы на другую.

— Так вот, это все еще можно было бы пережить, но вот что совершенно невозможно было терпеть, так это ее прямо-таки патологическую тягу совать свой длинный горбатый нос во все подряд. Она замучила нас своими советами по поводу наших отношений, наших пристрастий, а меня вообще доводила до белого каления советами о том, как мне следует одеваться, краситься, причесываться и т. д. Причем все это произносилось крайне резким и безапелляционным тоном, не терпящим возражений. Например, — она отложила ложку и скрипучим противным голосом изрекла: — «Елизавета, я смотрю на вас и вынуждена заявить, что нахожу ваше платье совершенно недопустимым для уважающей себя девушки, его длина, вернее, ее отсутствие, а также фасон делают вас похожей на особу определенного рода занятий». И далее в том же духе, минимум на полчаса. — Лиза снова взяла ложку и принялась за борщ. — К тому же она могла как ни в чем не бывало зайти в комнату, когда мы целовались и все такое, так как запоров в комнатах она не признавала, ну, и после этого, сама понимаешь, пропадало всякое желание заниматься чем бы то ни было.

— Ну хорошо, тетушка подкачала, тебя, бедную, морили голодом, вон как на еду набросилась, — подытожила я. — Но твой-то кавалер чем тебе не угодил, что ты без него сюда приехала? Так быстро любовь прошла, завяли помидоры?

— Да он вообще оказался редкостным занудой и придурком. — Она отправила в рот последнюю ложку и отставила пустую тарелку в сторону. — Твоя свекровь суперженщина, за одно умение готовить такой потрясный борщ и плюшки ей можно простить все недостатки, так можешь ей и передать. Тебе повезло со свекровью.

— Я это знаю и могу тебя уверить — умение готовить не единственное ее достоинство, у нее имеется еще множество других. Я тебя обязательно с ней познакомлю.

— Жду с нетерпением. Итак, мой герой не оправдал моих ожиданий, извини за тавтологию, помноженную на вопиющую банальность. Мой герой оказался героем не моего романа. К тому же у нас обнаружилось катастрофическое несходство вкусов и характеров. Мы стали ссориться, и чем дальше, тем чаще и темпераментнее, и в конце концов мне это осточертело, я приехала на юг не для того, чтобы трепать себе нервы, а для того, чтобы их укрепить на жарком южном солнышке и пережить красивый роман на лоне яркой экзотичной природы. Не судьба… Что ж, в один прекрасный день, точнее, вечер, когда он меня особенно допек своими выкрутасами вместе со своей шизанутой тетушкой, я собрала манатки и решила свалить. Сначала хотела вернуться домой, но как подумала, что родичам придется что-то врать, объяснять, почему я вернулась так рано и одна, мать изведет меня вопросами. К тому же у отца отпуск только через две недели, а это значит, что все это время мне придется провести в их обществе, что совсем не входило в мои планы. Нет, конечно, я родителей очень люблю и все такое, но иногда они бывают слегка занудны, особенно в больших дозах. И потом, что мне делать в Москве в такую жару? Духота, машины, шум, все друзья разъехались. Скука! И вдруг меня осенило: моя милая подружка по телефону говорила, что соскучилась и была бы очень рада меня увидеть. Врет, наверное, но вдруг все же правда? И город нахваливала, дескать, красивый, зеленый и церквей много. И я решила сделать тебе сюрприз. Поэтому не предупредила. К тому же все произошло спонтанно, я сама сообразить не успела, что же я делаю. Взяла билет на поезд, и вот я здесь, с моей ненаглядной подружкой-кукушкой, чему безумно рада, как я вижу по ее довольной мордахе, она мне тоже, или я ошибаюсь?

— Не ошибаешься, — заверила я. — Я в самом деле жутко по тебе соскучилась и ужасно рада тебя видеть. Кстати, где ты оставила свои вещи, неужели на вокзале? Сейчас придет Пашка, и мы все вместе поедем за ними, и ты останешься у нас, выделим тебе комнату, и…

— Нет-нет, стоп, моя гостеприимная подружка! — она остановила меня, подняв вверх растопыренную ладонь. — Мои вещички уже пристроены, и я даже успела принять душ, прежде чем идти к тебе, вот только поесть не получилось, так что борщ оказался весьма кстати.

— И где же это ты оставила вещи и приняла душ? Неужели уже нашла нового кавалера в этом городе? — осенило меня.

— Да нет! — она весело засмеялась. — Я, конечно, влюбчива, каюсь, чего греха таить, но не до такой же степени! А остановилась я в гостинице, недалеко от вас. Очень миленькая и недорогая. У меня отдельный номер, не суперлюкс, но вполне подходящая берлога со всеми удобствами и симпатичным видом, так что я пристроена и вопрос о моем пристанище на повестке сегодняшнего дня не рассматривается.

— Но почему гостиница? — попыталась я проявить гостеприимство. — Ты вполне могла бы пожить здесь, места много. Уверена, Пашкины родители будут не против, они очень гостеприимные люди. Не станут читать тебе лекции по поводу длины юбки и заходить в комнату без стука. Так что ты могла бы…

— Я уже смогла поселиться в гостинице, — перебила меня подружка. — Там я буду чувствовать себя свободнее, а к вам с удовольствием стану приходить в гости, еще успею всем надоесть и очаровать твоего сановного свекра, кстати, любопытно с ним познакомиться, как у вас отношения, наладились? — Этот вопрос заставил меня покраснеть и вызвал замешательство, которое не укрылось от моей глазастой подруженьки. Она тут же пошла в атаку и забросала меня вопросами: — У вас произошел конфликт, да? Носом чую! Он посчитал, что ты недостаточно хороша для его гениального сыночка-красавчика, так? А со свекровью у вас хорошие отношения, так? Значит, ты сумела ее обаять, да? Давай рассказывай, что у вас нового! Как себя ощущаешь в роли замужней дамы? Не разочаровалась еще?

Теперь, когда изложение собственных приключений было исчерпано, она со жгучим интересом приступила к разбору моей жизни.

— Подожди, Лизка, — остановила я этот нескончаемый поток вопросов. — Давай сначала выпьем кофе, и я все тебе расскажу по порядку. Мне слишком многое надо тебе сказать. Я не могу так сразу, мне нужно собраться с мыслями.

Я водрузила чайник на плиту, а когда вместо чашки поставила перед ней солонку, подруга не на шутку встревожилась и сразу стала серьезной:

— Что это с тобой? Что-то случилось? Ты вся напряглась, словно перед допросом. Надеюсь, с Пашкой вы еще не надумали разводиться? — она пытливо посмотрела на меня.

— Нет, не надумали. — Я присела на табуретку, сжимая в руках чайную ложку. — Разводиться мы не собираемся. Просто все так запуталось и столько всего случилось, плохого и хорошего, что я даже не знаю, с чего начать.

— Тогда начни с начала, — дала мудрый совет Лизавета. — А я сама разберусь, что к чему.

Так я и поступила. И поведала ей все, что случилось со мной, начиная с момента приезда в этот город и в эту квартиру и заканчивая сегодняшним днем…

— Да, дела, прямо как в романе или в кино! — только и смогла сказать подруга, внимательно, почти затаив дыхание, выслушав мой рассказ. — Из этой истории мог бы получиться классный фильм о любви и смерти, этакий триллер. Знаешь, какое название подошло бы? «Запретная любовь»! Или нет, лучше «Смерть среди любви» или «Любовь среди смерти». Или все-таки лучше первое название, как ты считаешь?

— Лизка, ты с ума сошла! — возмутилась я. — Какое кино, какой роман? Это моя жизнь, понимаешь? Это реальность. И мне вовсе не весело от всего этого. Мне плакать хочется, я растеряна, я испугана. Не знаю, что делать, как быть дальше. А ты тут упражняешься в названиях фильмов. Блин! Подруга называется! — Я сердито стукнула по столу кулаком, едва не смахнув пустую чашку.

За время нашей беседы я проглотила чашки три крепчайшего кофе. Теперь всю ночь спать не буду.

— Ну извини меня, не злись, — она примиряюще похлопала меня по плечу. — Просто я не ожидала ничего подобного, ты меня поразила своим рассказом. Ты же знаешь, как я восприимчива к подобным историям. Я думала, такое только в кино бывает. Вот мы с моим неудавшимся кавалером ходили в местный театр, и там сюжет пьесы напоминал вашу историю, только…

— Лизка, прекрати, иначе я тебя сейчас убью, — пригрозила я. — Я с тобой серьезно разговариваю, мне совет нужен, а ты со своими глупостями.

— Будет тебе совет, непременно будет, самый лучший, — пообещала она. — Вот только я переварю все услышанное, обдумаю и вынесу свой вердикт… Слушай, а ты правда сама видела эту девушку, которой горло перерезали? А крови много было? Она как, медленно сочилась или фонтаном била? А то похожий сюжет был в одном фильме, когда героиня находит свою сестру мертвой, и та… Ой, извини, я не хотела. — Она осеклась и испуганно прикрыла рот рукой, глядя на меня виноватыми глазами.

Я махнула рукой в ее сторону, мол, на убогих не обижаются. А сама едва сдержала смех, хотя воспоминания о мертвой Эле с перерезанным горлом, наводили ужас. Я подумала о том, что моя подружка неисправима и совсем не изменилась с тех пор, как мы не виделись. Что ж, я люблю ее такой, какая она есть, и несмотря на то, что пока еще она не дала мне мудрого совета, который помог бы все поставить на свои места, и вряд ли даст, все равно мне стало намного легче, когда я все выложила и облегчила душу. И глядя на ее веснушчатое милое личико, такое родное и знакомое до мельчайших черточек и до каждой конопушки, я подумала, что теперь все не так уж плохо и все непременно наладится и разрешится, теперь я не одна. Если бы я знала, как ошибаюсь! Господи, если бы я только могла знать, что ждет меня совсем скоро. По сравнению с этим все происшедшие события покажутся не такими уж ужасными. Но я ничего еще не знала. Поэтому я только вздохнула с облегчением и улыбнулась, заявив: «Ты у меня шебутная и неисправимая, и далеко не всякий сможет вынести твою кипучую энергию и манеру общаться. Но я все-таки тебя люблю и ужасно рада, что ты приехала. Пойдем сегодня вечером гулять, ладно? Я покажу тебе город. Он очень красивый и тебе понравится…»

Вечером мы отправились гулять, как и планировали, правда, не вдвоем, а втроем. С нами пошел Пашка. Было бы совсем уж по-свински отфутболить его, он и так дал нам вдоволь наобщаться целых три часа, после чего явился с большим тортом и бутылкой шампанского. Все это по поводу приезда Лизы, которому он, судя по всему, был рад вполне искренне. Про поездку на Сахалин он больше не заговаривал, я, понятное дело, тоже молчала. Про себя моля Бога, чтобы мы как можно дольше не возвращались к этому вопросу. Таким образом, приезд Лизы способствовал решению еще одной проблемы, хотя бы временно. Лиза вооружилась фотоаппаратом, который она везде таскала с собой, и щелкала все попадающиеся на нашем пути церкви, памятники старины и просто красивые здания. Потом мы решили перекусить и зашли в кафе. Сели за столик, сделали заказ и вдруг услышали чей-то радостный и удивленный возглас:

— Павлуха, ты ли это? Не верю своим глазам, вот так встреча!

Я оглянулась. Рядом с нами стоял невысокий, плотно сбитый паренек с живыми круглыми глазками и, судя по всему, обращался к моему мужу.

— Гриша, привет! — Пашка неохотно оторвался от мороженого с вишней, которое поглощал с явным удовольствием, и удивленно посмотрел на парня. — Какими судьбами?

— Рад тебя видеть, старик. — Он фамильярно хлопнул Пашку по плечу и, не дожидаясь приглашения, плюхнулся рядом со мной на свободный стул. — А что это за две красотки с тобой? Отвечай быстро, Казанова ты мой, где отхватил таких симпатичных девочек? — и он ослепительно улыбнулся сначала мне, затем Лизе, которая кокетливо хихикнула в кулачок и подмигнула мне.

— Познакомьтесь, — по лицу мужа пробежала довольная улыбка. — Это моя жена, Мария, — он кивнул в мою сторону, и я одарила шустрого парнишку самой очаровательной улыбкой.

Он мне нравился, несмотря на его несколько бесцеремонное поведение и чересчур стремительный напор, но это получалось у него довольно мило и непосредственно. Похоже, Лизе он тоже понравился, потому что она поправила прическу и принялась за свое любимое занятие — строить глазки.

— А это ее подруга, Лизавета, — представил ее Паша. — А этот шумный тип — мой бывший одноклассник Григорий Боровцев, известный балагур и клоун.

— Не слишком лестная характеристика, — хмыкнул тот. — «Казанова» звучит гораздо приятнее, но я не в обиде, к тому же это сущая правда, люблю пошутить и рассмешить людей. Слушай, да ты когда успел жениться, старик?! — спохватился он и с таким изумлением уставился на меня, словно я была редким ископаемым. — Ты ж ишо молодой! И почему я ничего не знаю? Зажал свадьбу, жадина! — и он снова хлопнул Пашку по спине.

Тот едва заметно поморщился. Было видно, что он, в отличие от Гриши, не очень-то рад неожиданной встрече, хотя и старался это скрыть.

— Мы недавно поженились, всего несколько месяцев назад. Приехали к моим родителям погостить, — пояснил он.

— Ну вы даете, молодожены! — причмокнул полными губами Гриша и вдруг заорал так громко, что мы с Лизой даже вздрогнули, а немногочисленные посетители кафе начали испуганно оглядываться: — Горько, горько!

Мы с Пашкой переглянулись, и он незаметно покрутил пальцем у виска, кивнув в сторону одноклассника, мол, не суди строго, крыша у парня едет. Мы пробовали его утихомирить, но он не унимался и продолжал кричать «Горько», и, чтобы не распугать людей, нам пришлось быстро поцеловаться под одобрительные и восхищенные вопли Гриши.

— Ну все, мы поцеловались специально для тебя, а теперь извини, Гриш, нам пора идти, приятно было встретиться. — Пашка попытался встать и побыстрее слинять, но Гриша ни за что не хотел нас отпускать, не слушая возражений Паши о том, что нам некогда, нас ждут дела и т. д.

В конце концов нам пришлось смириться и остаться, слушать шутки и приколы Гриши и принять от него угощение — нам с Лизой еще по одной порции мороженого и пирожные с кремом, от которых я усиленно отказывалась, ссылаясь на диету, но в итоге пришлось уступить и съесть эти пирожные. Я уже успела понять за короткое время общения с Гришей, что он из породы таких людей, которым легче уступить, чем спорить с ними. И хотя временами меня начинала утомлять бурная жизнерадостность этого парня, в целом он был мне симпатичен, Лиза тоже нашла с Гришей общий язык и вовсю кокетничала с ним. Единственный, кому общество Гриши явно не доставляло удовольствия, был мой муж. Он все время порывался уйти, сославшись на занятость, но Гриша не отпускал нас.

— Слушай, — вдруг спросил он, обращаясь к Пашке, — а ты видел кого-нибудь из наших? — он имел в виду бывших одноклассников. — Я тут недавно Светку Колокольцеву встретил, она тоже замуж собиралась, но в последний момент передумала.

— Нет, я никого не видел, — поспешно ответил Паша и, посмотрев на часы, резко бросил: — Ну все, теперь нам в самом деле пора! — и встал с места, собираясь уходить.

Лицо у Гриши при этом было таким расстроенным, что мне стало его жаль.

— Паш, ну расскажи ты человеку про встречу ваших одноклассников, — попросила я и обратилась к Грише: — А ты на ней разве не был?

— Встреча? Какая встреча? — его лицо удивленно вытянулось. — Я ничего не слышал ни о какой встрече. Паш, колись, в чем дело? Почему меня не позвали?

Пашка бросил на меня недовольный взгляд, и я поняла, что сказала что-то не то. Но слово не воробей, что сказано, то сказано. Я еще не понимала до конца, в чем дело, но было видно, что Пашке эта тема неприятна, более того, он заметно занервничал.

— Да так, ерунда, встретил случайно одного из наших, он позвал меня к себе на огонек, вот и все.

— Кто это был?

Пашка на минуту замялся:

— Серега это был. Извини, Гриш. Но нам пора. — И он и который раз попытался встать с места, но Гриша буквально набросился на него:

— Какой Серега? Козлов? Он же вроде в Штатах, насколько я знаю? И почему меня не позвали? Я ж в городе сижу, от скуки подыхаю.

— Да нет, другой Серега, Коваленко. — Пашка слегка отодвинулся от своего эмоционального одноклассника. — Мы просто выпили пивка и быстро разошлись. Так что не переживай, ты не много потерял.

— Ну да, не переживай, легко тебе говорить! — Гриша окончательно расстроился. — Я так мечтал наших увидеть, посмотреть, кто каким стал, потрепаться за жизнь. Не могли мне позвонить, что ли? У тебя же мой номер есть, и у Сереги. Я бы сразу прилетел.

— Ну извини, так получилось, в следующий раз обязательно позвоню. А сейчас извини, нам пора. — И пользуясь временным замешательством Гриши, который все еще пребывал в расстроенных чувствах по поводу своего несостоявшегося присутствия на сборище одноклассников, Пашка взял нас с Лизой под руки и почти насильно утащил из кафе.

— Уф, ну и липучий тип! — облегченно вздохнул Пашка, вытирая пот со лба, когда мы оказались на улице. — Слава богу, отделались от него!

— А мне он показался вполне симпатичным и веселым, — недовольно нахмурилась Лиза. — Зачем мы ушли? Мне хотелось еще поболтать с ним.

— Да ты с ума сошла! — возмущенно воскликнул Паша. — Я думал, что он всех достал своими приколами. Это же ужасный тип, выносить его дольше пяти минут чревато для здоровья!

— А мне так не показалось, — упорно не желала соглашаться Лиза. — Да, он немного сумасбродный парень, согласна, но это даже придает ему шарм, очень милый и непосредственный, живой. Он мне понравился, похоже, и я ему тоже. А ты все испортил! — Последний упрек относился к моему мужу.

— Ну извини! — раздраженно откликнулся Паша. — Не знал, что тебе нравятся примитивные клоуны. Я-то считал, что у тебя вкус получше, не такой убогий.

Лиза покраснела и открыла рот, дабы достойно ответить на этот выпад, но я не дала ей этого сделать. Еще не хватало, чтобы они поругались! Так удачно день начал складываться. И вот…

— Стоп, не петушитесь, на вас уже люди смотрят! — я обняла Лизу и взъерошила Пашкины густые волосы. — Паш, а в самом деле, почему вы не позвали его на свою встречу? Ты мне сказал, что вы обзванивали всех, кто был в городе, и еще сокрушались, что оказалось так мало народу?

— Разве ты еще не поняла после общения с ним, почему мы его не позвали? — Пашка сердито дернул плечом. — Он бы всех быстро достал, поэтому мы решили не звать его. Он бы ничего и не узнал, если бы не ты.

— Ну извини. Я же не знала. — Я расстроилась. — Я потом поняла, что ляпнула что-то не то, когда увидела твое лицо, но было уже поздно. Прости меня, я не хотела ставить тебя в дурацкое положение. И бедного парня тоже расстроила.

Настроение у меня совсем упало. Я опустила голову и брела вперед, опустив глаза. Лиза тоже молча шла рядом, видимо все еще переживая свое неудавшееся знакомство с понравившимся ей «клоуном».

— Да брось ты, ерунда какая! — Пашка сразу повеселел и обнял меня за плечи. — Стоит ли расстраиваться из-за такой мелочи? А этого типа, я очень надеюсь, не скоро увижу. Так что все в порядке. Я сам виноват, не предупредил тебя, но откуда же я мог знать, что мы наткнемся на этого придурка в кафе?

Тут проходящий мимо парень отвесил комплимент Лизиным веснушкам и густым рыжим волосам, блестевшим на солнце, и она сразу заметно повеселела. Комплименты в свой адрес она обожала, хотя и уверяла, что совершенно к ним равнодушна. У меня вскоре тоже настроение исправилось, и, чтобы окончательно привести его в норму, мы отправились искупаться на речку.

Вода оказалась очень теплой, и вообще все было просто замечательно. Мы шутили, веселились, болтали. А потом Лиза предложила:

— Знаете что, а давайте сходим на тот холм, ну, где ты обнаружила ту девушку? — Она покосилась в мою сторону, и глаза ее заблестели.

При упоминании об Эльвире мне снова стало грустно. Даже ясный день вдруг сразу померк.

— Зачем ты мне напомнила об этом? Я так стараюсь забыть этот ужас! — Я опустилась на песок и тяжело вздохнула. — И вовсе у меня нет желания возвращаться туда и заново все переживать. Это слишком тяжело!

— Ну Маш, извини меня. — Лиза подошла ко мне сзади и обняла за плечи. — Я понимаю, что для тебя все это очень неприятно, но ты же знаешь, какая я любопытная. Мне так хочется посмотреть на то место, где ты обнаружила… — Она замолчала, так как я сердито дернула плечом и сбросила ее руку.

— Ладно, ладно, я затыкаюсь, — вздохнула она.

Мы помолчали, потом она все же не выдержала и снова принялась ко мне ластиться:

— Ну Машка, мне же надо сфотографировать эту церковь. Ты говорила, что она очень красивая!

— В этом городе еще есть красивые церкви. Например главная, которая находится на центральной улице, — пришел мне на помощь Пашка. — Хочешь, сходим туда?

Лиза тяжело вздохнула, но, поняв, что все равно ничего от нас не добьется, смирилась, согласившись на прогулку к главному собору.

Гуляли мы до самого вечера. Когда мы устали и Лиза объявила, что валится с ног и хочет спать, все-таки сказывается усталость после дороги, мы проводили ее до гостиницы, отложив на завтрашний вечер знакомство с Пашиными родителями…

Мы с Пашкой неторопливо брели по вечернему городу. Погода была теплая и нежная, мы держались за руки, и нам было хорошо. Просто хорошо — и все. Словно и не было между нами обмана, измены и другой любви, которая захватила меня целиком, овладела моим рассудком и душой. И мне вдруг больше всего на свете захотелось, чтобы ничего этого и не было. Чтобы все, что произошло за те дни и недели в этом городе, исчезло, испарилось, словно сон. Закрыла глаза, потом открыла — и сон исчез. Как будто мы первый день в городе, только сегодня утром приехали. Целый день гуляли по городу, устали, и сейчас идем знакомиться с его родителями. Я еще не видела ни его отца, ни мать. Я еще не знаю о существовании Эльвиры, и она жива. И та женщина, медсестра из больницы, тоже жива и здорова. И все хорошо, все замечательно. Мы с Пашкой любим друг друга, и никто не стоит между нами, никто и ничто. Я с силой сжала его руку. «Милый», — это слово вырвалось у меня само собой, и хотя я почти прошептала его, он услышал. Остановился как вкопанный и посмотрел на меня:

— Ты сказала «милый», я не ослышался? Ты меня имела в виду? — в этом вопросе было так много всего, самых разных чувств, что я растерялась и испугалась. Неужели он что-то знает?!

— Да, конечно, — стараясь, чтобы мой голос звучал как можно естественнее, ответила я. — Конечно, тебя, а что, разве кроме нас здесь есть кто-то еще? — И я подняла руку, чтобы погладить его волосы, но он перехватил ее и прижал к губам с такой страстностью, что я даже немного испугалась.

— Машка, я тебя очень люблю, очень! Ты для меня самое дорогое в жизни. Я никогда тебя не предам, ты мне веришь? — повторял он, словно в исступлении, покрывая поцелуями мои запястья, ладони и пальцы.

— Конечно, мой дорогой, я тоже тебя люблю, — слегка растерянно отвечала я.

Таким я видела его впервые и не знала, как себя вести. До сих пор мы объяснялись в любви не то чтобы шутя, но с какой-то долей юмора, более спокойно, что ли.

Например, он спрашивал:

— Ты меня уважаешь, коварная женщина?

— А как же! — отвечала я в том же тоне.

— А любишь?

— А как же! — снова отвечала я.

И мы, смеясь и тормоша друг друга, начинали целоваться.

Я попробовала перевести все в шутку и заявила:

— Ну-ка признавайся, ведь на самом деле не было никакой встречи одноклассников, ты встречался с девушкой, а меня обманул, — и подмигнула ему.

Пашка вдруг так сильно побледнел, что я испугалась, как бы ему не стало плохо.

— Что за чушь? Откуда ты это взяла? — Он порывисто схватил меня за руку и так сильно сжал, что я едва не вскрикнула.

— Больно же! Ты что, с ума сошел? Я же пошутила!

— Извини. — Он отпустил мою руку и даже попытался улыбнуться. Правда, улыбка вышла какой-то кривой. — Последнее время ты изменилась. Стала как-то суше, что ли, мне кажется, что ты меня избегаешь. А сегодня ночью мне сон приснился дурной, словно я застал тебя с другим, и вы…

Он вдруг порывисто закрыл лицо руками, а у меня внутри все похолодело. Он ничего не знает наверняка, иначе сказал бы прямо, но чувствует, что со мной что-то происходит. Надо срочно заверить его, что он ошибается, что я по-прежнему люблю его и не хочу терять, тем более что это правда.

— Пашенька, ну что ты, как ребенок! — Я ласково взяла его руки и отняла от лица. — Подумаешь, сон, мне какой бред только ни снился! Мне даже голову во сне отрубали, нельзя же всему этому верить. А что касается моего поведения, то после той ночи на холме я… Короче, не могу я так быстро все забыть и стать прежней. Слишком все еще свежо в моей памяти. Дай мне время прийти в себя. А тебя я не избегаю, что за глупости? Как тебе могла прийти в голову подобная нелепость?! Я люблю тебя как всегда, может быть, даже сильнее, чем прежде. Так что не забивай себе голову всякой ерундой. — И я ободряюще улыбнулась.

Пашка ответил на мою улыбку:

— Ну конечно, какой же я болван! Все так и есть, ты права. А я нафантазировал бог весть что. Решил, что надоел тебе, что ты устала от моего общества.

— Господи, да с чего ты это взял? — удивилась я, а про себя вспомнила, как я искала предлог, чтобы выпроводить его из дома, и покраснела. Хорошо, что он этого не видел, так как в этот момент обнимал меня.

— Когда твоя подруга приехала, ты так обрадовалась, что сразу же забыла про меня. Я ушел, чтобы вам не мешать. И подумал, раз ты так рада ее приезду, то, наверное, я здорово тебе надоел.

— Бред! — убежденно заверила я. — Ну, Пашка, ты даешь! Что за детская ревность к друзьям? Она же моя подруга, мы с ней давно не виделись. Мы дружим с самого детства, понимаешь? В один детский сад ходили, потом десять лет за одной партой сидели, теперь вместе в институте учимся. Вполне естественно, что я по ней соскучилась. Странно было бы, если бы этого не произошло. Обычно жены ревнуют мужей к закадычным дружкам и всяким мужским увлечениям: пиву, рыбалке, футболу. А ты, наоборот, меня ревнуешь. Но это же глупо, Паш, я тебя люблю, и ты мой самый лучший и верный друг.

— Да я понимаю. — Он виновато улыбнулся, выпустив меня из объятий и ласково заглядывая мне в лицо. Глаза его сияли любовью и нежностью. — Я ревнивый тупой идиот. И Лиза славная девушка, мне она нравится. Просто что-то нашло на меня, сам не пойму, в чем дело. Я очень люблю тебя и боюсь потерять.

— Не потеряешь. — Я крепко прижалась к нему и, закрыв глаза, повторила как клятву: — Не потеряешь! Обещаю тебе.

Мы помолчали. Так и стояли, обнявшись в тихом переулке, благо мимо никто не проходил и нам не мешал. Наконец он разжал руки и, глядя мне прямо в глаза, попросил:

— Давай уедем, а? Куда захочешь. Не хочешь на Сахалин, можно в другое место. На юг, на север, к черту на кулички. Побыстрее! Только я и ты, давай? — он пытливо смотрел на меня, словно изучая каждую черточку моего лица, и мне вдруг стало не по себе.

— Паш, мы обязательно поедем, обещаю тебе. Я сама этого хочу. Но только не сейчас. Ведь Лиза приехала. Неудобно так сразу ее бросить. Только ты не ревнуй и не говори, что подруга мне дороже тебя. Это не так. Просто, ты понимаешь… — я замялась, не зная, какие еще аргументы привести, чтобы убедить его.

— Я все понимаю. — Он разжал руки и бессильно опустил их вдоль тела, словно они были тряпочными. Он неожиданно напомнил мне большую надувную куклу, из которой вдруг выпустили воздух.

— Я все понимаю, Маша, — повторил он. — Ты самая лучшая на свете. Ты единственная женщина, которую я любил, люблю и буду любить. Даже… — Он не договорил и медленно, едва передвигая ноги, словно каждый шаг давался ему с трудом, пошел вперед.

Я так и не узнала, что он хотел сказать после этого «даже». Мне хотелось побежать за ним, как тогда, на лестнице, когда вниз по ступенькам уходил Саша. И я так же стояла и смотрела ему вслед, но не решалась окликнуть или догнать. Только тогда по моим щекам текли слезы, а сейчас слез не было. Но на сердце было так же тяжело и тоскливо, даже еще тоскливее, чем в прошлый раз. Я не знала, что мне делать. Бежать за ним? Или остаться стоять на месте? И я выбрала последнее…

Глава 7

Весь следующий день мы провели вдвоем с Лизой. Пашка, сославшись на неважное самочувствие, остался дома, как я ни уговаривала его пойти с нами. После вчерашней сцены, хотя мы общались вполне нормально, словно ничего не произошло, пили чай на кухне с Людмилой и смотрели телевизор, обнявшись, после той недоговоренности некая тень пробежала между нами. Я чувствовала ее и испытывала некоторую неловкость. Похоже, Пашка тоже. Поэтому, наверное, он предпочел остаться дома, отпустив нас с Лизой гулять. Поначалу я хотела из солидарности остаться с ним, не потому, что чувствовала себя виноватой, но он так сухо и холодно держался со мной, что я обиделась и решила уйти. В конце концов, неужели я не могу пообщаться с подругой, которую так давно не видела? Ревнивец несчастный, деспот, Отелло. Я предпочитала не думать о том, что он имел все основания меня ревновать, если бы знал о моей измене.

Мы с Лизой бродили по городу, разговаривали, причем тема была все та же. Я задавала вопросы, как мне быть дальше, а она искренне хотела дать ценные советы и пыталась это сделать, но ни один из них мне не подходил… Ближе к вечеру меня замучила совесть, и я решила вернуться домой пораньше, чтобы попытаться наладить отношения с Пашкой. Лиза заверила меня, что прекрасно погуляет одна, посмотрит город, а завтра мы все вместе что-нибудь придумаем интересное, возможно, какой-нибудь пикник на берегу реки с костром и музыкой. Мысль о пикнике сразу напомнила мне Элю, и сердце тоскливо сжалось. Что ж… теперь, как видно, мне еще долго предстоит вспоминать о ней. Я отправилась домой, оставив подругу в шляпном магазине, где она никак не могла решить, какую из двух шляпок выбрать. Я посоветовала остановиться на той, что побольше, с розовыми ленточками, Лиза осталась решать эту сложную задачу одна, пообещав позвонить мне вечером, и я ушла. По дороге я купила любимый Пашкой зефир в шоколаде, надеясь к нему подлизаться. Затем подумала и купила еще бутылку сухого белого вина, которое мы оба обожали. Почему бы не устроить сегодня вечер при свечах для двоих?

Но мои благородные намерения потерпели фиаско, потому что Пашки дома не оказалось. Я невесело вздохнула, спрятав бутылку, и пошла на кухню, чтобы выпить чая с зефиром. Наверное, ему надоело сидеть дома, и он пошел прогуляться, погода хорошая, а я обещала вернуться только к вечеру. Что ж, сама виновата, придется теперь скучать в одиночестве. Лучше бы с Лизой погуляли. Интересно, какую она шляпу все-таки выбрала? Наливая чай, я поймала себя на мысли, что не так сильно скучаю о Саше, несмотря на то, что не видела его уже почти несколько дней. Он допоздна задерживался на работе. Странное дело, чем реже я его видела, тем меньше ощущала его власть над собой и тем меньше думала о нем. И даже почти приняла решение прекратить наши отношения. Но стоило мне увидеть его, коснуться его руки, услышать его голос, заглянуть в его глаза, и моя решительность пропадала, таяла, как снег по весне. Он имел надо мной необыкновенную власть, словно меня заколдовали. Я теряла волю и разум от его прикосновений и поцелуев…

Так, значит, надо просто уехать, и все. Сначала будет тяжело, возможно, я стану плакать по ночам в подушку и бояться назвать мужа его именем. А затем все пройдет. Все на свете проходит. Значит, надо переломить себя и уехать. И всем станет легче. Лизе я все объясню, она поймет, не обидится, и мы в ближайшее же время уедем с Пашкой к его приятелю на Сахалин. А почему бы и нет? Самое подходящее место, во-первых, далеко, во-вторых, экзотика, в-третьих… В-третьих, мне просто надо стать сильной и решиться на что-то. Иначе дальше будет только тяжелее. Как в болотистой местности. Чем дальше идешь вглубь, тем труднее не завязнуть. И пока болотная жижа не накрыла меня с головой по самые уши, так что нечем дышать, и есть шанс выкарабкаться, то надо им воспользоваться…

После чая я приняла душ и переоделась в свои любимые шорты и майку. Пашки все еще не было. Я улеглась на диван, включила телевизор, но по всем каналам шла какая-то лабуда, и я не стала смотреть. Свернувшись калачиком, я почувствовала, что меня клонит в сон. Я решила немного поспать до Пашкиного прихода. Но что-то мешало мне удобно улечься, какой-то твердый предмет в кармане шорт. О черт! Я вынула из кармана ту самую заколку в форме бабочки, о которой совсем забыла. Я же собиралась вернуть ее Саше. Вот склеротичка! — обругала я себя. И вдруг… рассматривая заколку и вертя ее в ладонях, меня словно током ударило. Я вспомнила, где видела эту симпатичную вещицу — в темных густых волосах Эльвиры… Эта картина так четко предстала перед моим мысленным взором, что я нервно заходила по комнате. Как я могла забыть, как?! Помню, еще на пляже, перед тем как войти в воду, она собрала свои роскошные длинные волосы в хвостик на затылке и заколола этой заколкой. Я обратила внимание на заколку и сказала: «какая красивая» или что-то в этом роде. А она с гордостью ответила, что заколку привез ее отец из Англии и что это не простая защелка, а довольно дорогая вещица. Во-первых, потому, что она сделана в единственном экземпляре, во-вторых, напыление на ней золотое, а не подделка, и камушки на крыльях бабочек настоящие, хотя и небольшие, — сапфиры, изумрудики и рубины. А вместо глаз редкий сорт речного жемчуга. Только жалко, один из них выпал и потерялся. Я посмотрела на заколку, чтобы еще раз убедиться. Так и есть, одного «глазика» нет на месте. Это ее заколка, сомнений быть не могло. Но как она попала в карман Сашиного пиджака? Может быть, он нашел ее там, на холме, и положил в карман, а потом забыл об этом? Нет, он не из тех людей, которые что-то забывают, особенно когда речь идет о таких важных вещах. Память у него отличная. Может быть, он решил, что потерял ее? Наверное, ему даже в голову не пришло, что это я могла взять у него эту вещицу. Попросту украсть. Черт, была ли эта заколка в волосах Эли, когда я обнаружила ее на том проклятом холме? Господи, как будто я смотрела на заколку! Мне было не до этого. В любом случае эта вещица может иметь какое-то значение, послужить уликой, так что надо отдать ее Саше. Но как это сделать? Скажу, что нашла где-нибудь в квартире, на полу, за шкафом… Ох, не знаю, смогу ли я соврать, глядя в его глаза? Он отлично чувствует, когда ему лгут, он сам мне говорил, а признаться, что я шарила по его карманам, невозможно… И как раз пока я размышляла, как мне лучше поступить, послышался шум открываемой двери, и я почувствовала, что это Саша. Узнала его по легким уверенным шагам, по каким-то неуловимым признакам, которые позволяют нам распознать любимого человека, еще не видя его и даже не слыша его голоса. Я едва сдержалась, чтобы пулей не вылететь в коридор и не броситься ему на шею. Я напомнила себе недавно принятое решение прекратить наши отношения, набрала в грудь побольше воздуха, нацепила на лицо суровое выражение с решительным намерением держаться с ним сухо и холодно. И вышла из комнаты. Но стоит ли мне говорить, что, увидев его и услышав его радостное и призывное: «Машенька, ты дома? Я не ожидал. Я заглянул на минутку взять кое-какие бумаги», а также увидев его глаза, улыбку и любимые черты, я тотчас забыла о своем благородном намерении и бросилась в его объятия, покрывая поцелуями его щеки, лоб, губы…

Когда мы немного утолили жажду прикосновений и смогли напиться друг другом, правда, совсем чуть-чуть, так как утолить эту жажду полностью казалось невозможным, я, чтобы опять не забыть, протянула ему заколку.

— Что это? — он нахмурился и, как мне показалось, слегка побледнел, глядя на протянутый мной предмет, и я поняла, что он узнал его.

— Заколка.

— Вижу. Откуда она у тебя? — он испытующе смотрел на меня, и я не решилась соврать.

— На следующий день после того как… после того как мы нашли Эльвиру, я обнаружила ее в кармане твоего пиджака. Ты не подумай, я не собиралась лазить по твоим карманам, просто так получилось, я наткнулась на нее и… собиралась потом отдать тебе, но забыла. Извини, пожалуйста, — я виновато посмотрела на него, ожидая упреков и обвинений, но они не последовали.

Он внимательно рассматривал заколку, словно пытался найти на ней нечто важное, его лоб прорезала морщина, что свидетельствовало о том, что он напряженно размышляет.

— Это ведь ее заколка, да? — робко спросила я.

Он не сразу ответил, убрал ее в карман своего пиджака, на этот раз другого, темно-серого, и только тогда произнес:

— Да, это ее заколка. Отец привез ей из Англии. Это очень дорогая вещица. Сделана в единственном экземпляре.

— Я знаю. Она мне рассказывала, — подтвердила я. — Но каким образом?.. — я не договорила, но он понял мой вопрос.

— Ты хочешь спросить, каким образом она попала ко мне? Очень просто, я нашел ее возле тела. Механически положил в карман. Собирался потом отдать ее отцу, но, как и ты, забыл о ней. А когда вспомнил, было уже поздно… Когда я не смог ее найти, то решил, что потерял.

— Извини, что я сразу не отдала ее тебе, мне очень стыдно, — тихо сказала я.

— Ничего, теперь это уже не важно. Но все равно ты молодец, что вспомнила. Мне пора, я забежал на минутку, так что я пойду. Как твоя подруга? Ты, кажется, хотела нас с ней познакомить?

— Все в порядке, мы сегодня гуляли с ней по городу. Наверное, завтра пригласим ее на ужин, если ты не против.

— Да нет, буду рад, приглашай, — откликнулся он, и, взглянув на наручные часы, быстро прошел в кабинет и прикрыл за собой дверь.

Я уже привыкла к этому и не обижалась. Такая у него была привычка. Обычно он извинялся и открывал передо мной дверь, приглашая войти. Объяснял это тем, что не любит никого пускать в свою «берлогу», так он окрестил свое жилище, считая его местом, где можно спокойно поработать и отдохнуть наедине с самим собой. Я так и не призналась ему в тех краденых поцелуях в ту ночь и в том, что я шарила на его столе…

Но на сей раз он не стал впускать меня в комнату, похоже, даже не заметил, что прикрыл передо мной дверь. Быстро взял нужные ему бумаги и, на прощание поцеловав меня в щеку, ушел, бросив на ходу, что вернется поздно. Мне показалось, что он чем-то озабочен и даже расстроен. А когда он только пришел, то был в отличном настроении. Что же случилось за то короткое время, что он находился в квартире? Может, сердится на меня из-за заколки, хотя и ни в чем меня не упрекнул? Какая же я дура, в самом деле, и склеротичка, как я могла забыть о ней! Впрочем, что бы изменила эта заколка, это же не орудие убийства и даже не одежда, в которой она была в момент убийства и на которой могли остаться какие-то следы. Господи, ну какая же я идиотка, заколка тут ни при чем! Я даже хлопнула себя по лбу. Просто его расстроило воспоминание об умершем друге. Ведь все это случилось совсем недавно, и он наверняка переживает, хотя и не показывает вида. Он говорил о своей вине перед ним. Но в чем заключается эта самая вина, я тогда так и не поняла до конца. Возможно, он говорил так, потому что был в шоке от его внезапного ухода из жизни, и это была всего лишь метафора. Я вспомнила застывшее бледное лицо мэра у гроба дочери. Его полные страдания глаза и горькую складку возле рта. Потом умершая Эля предстала перед моим взором, такая красивая и неподвижная, как спящая принцесса из сказки. Неожиданно мне стало трудно дышать, липкая струйка пота потекла по позвоночнику. И мое сердце болезненно сжалось, но не от горечи воспоминаний, а словно в предчувствии чего-то страшного и плохого, что ожидает меня впереди. Совсем скоро, в ближайшем будущем… И какая-то мысль, как мне показалось, очень важная, промелькнула в голове и тут же исчезла, не успев оформиться в слова. Холод, сковавший сердце, растаял, дыхание стало ровным, страх отпустил. Я выпрямилась, посмотрела в зеркало на свое бледное лицо с перепуганными глазами и, поправив волосы, заставила себя улыбнуться. Улыбка вышла неважной…

Вечером Лиза так и не позвонила. Я начала немного волноваться. Мне давно было известно, что моя подружка не отличается особой обязательностью и пунктуальностью. Так что я не спешила тревожиться. Значительно сильнее меня волновал мой муж, который заявился домой под вечер, когда я уже начала беспокоиться. В ответ на мое радостное приветствие: «Я так ждала тебя милый, я уже давно дома», он ничего не ответил, уклонился от моего поцелуя, от зефира и сухого вина тоже отказался и лег спать, сославшись на плохое самочувствие.

Мне стало обидно, я так ждала его, даже пожертвовала общением с любимой подругой, которую сто лет не видела, а он… Впрочем, я быстро одернула себя. Помилуй, грешница, блудница вавилонская, о чем ты говоришь? Как ты еще смеешь обижаться после того, что творишь сама? И я прикусила язычок, загоняя внутрь обидные слова, которые уже собиралась адресовать мужу. Вместо этого спросила, стараясь, чтобы мой голос звучал вполне спокойно:

— Где ты был, если не секрет?

— Гулял по городу, — ответил он и прилег на диван.

— Что, просто так гулял? Один?

— Ну да, а почему это тебя удивляет? Я что, не могу гулять один? — в его вопросе прозвучал вызов.

Я хотела было огрызнуться, сказать нечто вроде: «Ты можешь делать, что хочешь, мне все равно», но снова прикусила язык и сдержалась.

— Ты сердишься на меня? — невинно спросила я. — Если да, то я не пойму, за что. Мы как будто все выяснили, но если ты считаешь, что…

Он не дал мне договорить:

— Да ничего я не считаю, я просто устал, у меня раскалывается башка, и я хочу спать. Имею я на это право?

— Разумеется, — дрожащим голосом ответила я.

Он впервые разговаривал со мной таким тоном, и у меня даже слезы выступили на глазах от обиды. Я собиралась уйти и даже вышла за порог, но тут Пашка окликнул меня:

— Маша, подожди.

— В чем дело? — мой тон был предельно сух и холоден. Я стояла в дверях, не спеша подходить к нему.

— Подойди ко мне на минутку, пожалуйста, — попросил он совсем другим тоном, даже немного жалобным.

— Что надо? — я медленно приблизилась.

— Машка, прости меня, я идиот! Я же люблю тебя! Что-то со мной творится последнее время, я сам не свой.

Ах, милый, если бы ты знал, что творится со мной! И чья я…

Он взял мою руку и начал целовать ее. С одной стороны, мне было приятно, что непонятный приступ раздражения с его стороны миновал и он снова стал прежним, мягким, любящим и нежным Пашкой. Но с другой стороны, мелькнула подленькая мыслишка: ну что за мужик, даже рассердиться как следует не умеет, сразу начинает извиняться, как маленький! Вот Саша бы на его месте вел бы себя совсем иначе. И хотя я никогда не видела его в гневе, но даже в тех случаях, когда он был чем-то недоволен или просто держался со мной холодно, я терялась, робела и не знала, как отвечать. Значит, мне нравится грубая сила, нравится подчиняться и быть слабой? Глупость, ведь Саше я не подчиняюсь, ему это и не нужно. Он знает, что если пожелает, то это произойдет, но ему этого не надо. Пока. Я рассердилась на себя за дурацкие мысли, поспешно обняла Пашу и поцеловала в губы. Только сейчас я почувствовала, что от него пахнет спиртным. Вот уж на него не похоже!

— Ты что, пил? — удивилась я, принюхиваясь.

Он покраснел, словно девушка при первом поцелуе, и виновато пробормотал:

— Пива немного, было жарко.

— Пьяница ты мой. — Я нежно поцеловала его в висок. — Знай, что бы там ни было и что бы тебе ни мерещилось, я все равно люблю тебя.

— И я тебя тоже, — он зарылся лицом в мои волосы. — Знаешь, я сегодня остался дома, потому что мне показалось, что я буду лишним. Но потом мне стало так тоскливо, что я не мог больше сидеть в четырех стенах. Я вышел на улицу и стал слоняться по городу, уверяя себя, что просто гуляю, но на самом деле я то и дело всматривался в лица прогуливающихся девушек, втайне надеясь встретить вас с Лизой. Когда я это понял, то разозлился на себя, купил три бутылки пива и выпил без закуски. Потом пошел домой. А там…

— А там ты сидишь, — смеясь закончила я. — Чудик ты у меня, Пашка, мой любимый чудик!

Он прижал меня к себе с такой силой, что на миг я даже перестала дышать. А потом произнес:

— Машенька, девочка моя, давай с тобой…

Я испугалась, что он снова, как вчера, скажет: «Давай уедем поскорее, только ты и я, вдвоем».

И что я смогу ему ответить, если мои губы еще хранят вкус поцелуев другого, а тело помнит тепло и силу его рук? Но он сказал совсем другое:

— Давай с тобой все-таки выпьем чая с зефиром. Он в шоколаде и свежий, надеюсь?

Это было так неожиданно, что я растерялась, а потом засмеялась.

— Ну конечно, в шоколаде и конечно свежий, мой маленький сластена.

Я взъерошила его волосы и отправилась на кухню ставить чайник…

Когда Лиза не объявилась следующим утром, я начала волноваться. И где ее носит, в самом деле? Мы же собирались отправиться на пикник. Наши с Пашкой отношения наладились, он не отходил от меня, был нежен и заботлив. Готов был выполнить любое мое желание. Да, чуть не забыла, он подарил мне восхитительную ночь. И хотя я не могла заставить себя не думать о Саше, когда он входил в меня и целовал мое тело, но все равно я была благодарна ему за все. И за эту ночь тоже…

Мы отправились в гостиницу, где остановилась Лиза.

«Наверное, поздно завалилась вчера спать и до сих пор дрыхнет, — с легким раздражением думала я. — Могла бы позвонить, я же волнуюсь».

Но когда мы поднялись к ней в номер и долго стучали в дверь, нам никто не открыл. А потом любезная молоденькая девушка, которая сидела за стойкой, сообщила нам новость, от которой мне чуть плохо не стало: оказывается, Лиза не ночевала в гостинице, и со вчерашнего утра, после того как я заходила за ней, чтобы вместе пойти гулять, ее не видели.

— Господи, Пашка, что же это такое? Где она может быть? — выдохнула я, когда мы вышли на улицу.

— Ну, не знаю, может быть, встретила кого-то и пошла в гости, — неуверенно предположил он.

— Да ты что? Какие гости? — с ходу отвергла я его предположение. — У нее нет знакомых в этом городе, кроме нас. К кому, по-твоему, она могла отправиться?

— Не знаю, — он озадаченно почесал голову.

— С ней что-то случилось! Я это чувствую! — Я приложила ладони к пылающим щекам. Я чувствовала, как во мне поднимается ледяная волна страха.

— Успокойся, все не так страшно. Я уверен, что она скоро появится и все будет хорошо. — Пашка обнял меня за плечи, пытаясь утешить, но это у него плохо получалось. Я видела, что и сам он встревожен и не знает, что предпринять.

— Что же теперь делать? — в полной растерянности спросила я. — Где ее искать?

— Слушай, у меня идея, — он взбодрился и принял решительный вид.

— Какая идея? — я с надеждой посмотрела на него.

— Ты иди домой и жди ее там, вдруг она позвонит или объявится.

— А ты?

— А я побегаю по городу, поищу ее. Может, она где-нибудь на речке купается или в кафе сидит, короче, попытаюсь посетить как можно больше мест, где она может быть.

— А я, значит, в это время буду сидеть дома и сходить с ума, ничего не предпринимая? — возмутилась я.

— Но что ты можешь сделать? К тому же я знаю город лучше тебя, и от моих поисков будет больше пользы, так что иди домой и займись чем-нибудь. Отвлекись, почитай, посмотри телевизор. А я буду тебе периодически звонить. Ладно?

— Нет, не ладно. — Я решительно двинулась вперед. — Я пойду с тобой. Не могу я сидеть дома и ни черта не делать!

Пашка тяжело вздохнул, но, поняв, что меня не переубедить, смирился. Мы начали прочесывать город. Впрочем, наши поиски проходили весьма затруднительно. Дело в том, что город-то хотя и не Москва по своим размерам, но отнюдь не маленький, и посетить все места, где могла бы оказаться Лиза, было просто нереально. К тому же мы понятия не имели, где ее искать. Зная страсть моей подруги к различным памятникам старины, церквам, соборам, мы начали поиски с подобных мест. Но они не увенчались успехом. И когда мы, измученные и усталые, присели на скамейке в уютном сквере, мне захотелось плакать от собственной беспомощности и от волнения. И вдруг… меня осенило:

— Пашка, я знаю, где она может быть! — закричала я так громко, хватая его за руку, что какой-то прохожий удивленно покосился на меня. — На том чертовом холме!

— На каком холме? — он непонимающе посмотрел на меня. А поняв, что я имею в виду, даже побледнел:

— Ты имеешь в виду то место, где Эля, где ее… — он не окончил фразы.

— Да, да, я имею в виду именно это проклятое место!

— Но что там делать твоей подруге?

— Как что? Разве ты не помнишь, еще в первый день, когда мы гуляли по городу, она пристала ко мне с просьбой показать ей это место? Я рассердилась на нее, и она отступила.

— А, вспомнил!

— Ну вот, она вполне могла пойти туда, чтобы сфотографировать эту чертову церковь, то есть, нельзя так говорить, церковь тут ни при чем… Короче, Лизка такая упрямая и любопытная, так что вполне могла отправиться одна на это место.

Пашка неожиданно так сильно побледнел, что я испугалась, как бы ему не стало плохо.

— Что с тобой? — я схватила его за руку.

— Я вдруг подумал, а что, если она и в самом деле пошла туда, а там…

Он не договорил, но я и сама поняла, меня словно ударили под ребра, с такой силой, что я задохнулась от боли. Когда я вспомнила об этом месте, то предполагала лишь одно, а именно — Лиза отправилась туда для того, чтобы удовлетворить свое любопытство и пополнить свою коллекцию снимков церквей. Ничего плохого мне в тот момент не пришло в голову, но теперь я вдруг подумала о самом страшном, и эта мысль подкосила меня. Я опустилась на скамейку, не в силах стоять, ноги меня не держали.

— Господи, ее же могли убить… там… на этом… так же, как и Элю… — я не могла говорить связно, мои слова прерывались, как и мысли. Я не могла ровно дышать.

Пашка попытался привести меня в чувство.

— Маша, Маша, успокойся, еще же ничего не случилось! Я уверен, что она жива и здорова. Возьми себя в руки!

Его голос доносился словно сквозь густую пелену. Наконец я усилием воли преодолела эту слабость и, сорвавшись с места, побежала. Пашка даже не сразу догнал меня.

— Ты куда? — Он взял меня за плечо.

— Туда! Скорее, о господи!

Я понимала, что веду себя как ненормальная, хотя нет, в тот момент не понимала, слишком была для этого взволнованна. Мы поймали такси, и всю дорогу я умоляла водителя ехать быстрее, так что в конце концов он не выдержал и предложил нам выйти и пересесть в другую машину, к тому ненормальному, которому, как и нам, не терпится поскорее попасть на тот свет. Я замолчала, попытавшись взять себя в руки, и наконец мы подъехали к нужному месту. Но так как машина проехать прямо к холму не могла, то конечную часть пути нам пришлось проделать пешком. Точнее, бегом, так как я летела, словно на соревнованиях по бегу. Пашка тоже от меня не отставал. Взобравшись на холм, я огляделась по сторонам. Никого. Мы разделились и принялись прочесывать холм. Что я пережила в эти минуты, словами не передать! За каждым кустом, за каждым углом мне мерещилось окровавленное, бездыханное тело Лизы. Все самые ужасные воспоминания о той ночи страшной картиной предстали передо мной. И я боялась ее повторения. Один раз мне даже показалось, что я вижу кровь на траве. Я вскрикнула и нагнулась. Но слава богу, это оказалась всего лишь красная россыпь цветов. Я облегченно вздохнула. Мы тщательно прочесали всю округу, сам холм и всю местность вокруг него. Потом, совершенно вымотанные, буквально упали на траву. Полежав несколько минут с закрытыми глазами, я почувствовала себя намного лучше и даже смогла успокоиться и мыслить здраво.

— Пашка, ее здесь нет, — сказала я, поднимаясь и отряхивая платье.

— И слава богу. Машка, я уверен, что мы сейчас вернемся в гостиницу, а она уже там. И все нам объяснит.

— Хорошо бы! — мечтательно произнесла я, оглядываясь вокруг. — Ох и устрою я ей нагоняй!

Сейчас, когда был ясный солнечный день, это место вовсе не казалось мне мрачным и угрожающим. Напротив, даже не верилось, что в этом уютном и каком-то даже благостном уголке может произойти нечто плохое. Я оказалась здесь впервые после той ночи, и теперь мне казалось, что все происшедшее было не более чем страшным сном, кошмарным видением. Пели птицы, жужжали насекомые, пахли травы и цветы, синело небо, светило солнце. И природа словно убеждала меня в том, что все будет хорошо, что в мире нет больше зла и боли, а есть лишь покой и красота. И я вдруг поверила и смогла даже улыбнуться. В моей душе крепла уверенность, что все действительно будет хорошо. Вот сейчас мы вернемся в гостиницу и обнаружим в своем номере Лизу. Она обрадуется нам, слегка смутится и скажет… В общем, найдет какое-нибудь объяснение своему отсутствию. Я сделаю вид, что жутко сержусь, на самом деле я, конечно, еще буду сердита, но радость от встречи пересилит обиду. Я прощу ее, и мы все вместе отправимся купаться на речку, а потом в кафе или еще куда-нибудь.

— Пошли скорее! — Я поспешно вскочила и с такой же скоростью, с какой стремилась сюда, побежала вниз.

Но когда мы пришли в гостиницу, нас ожидало разочарование. Милая девушка, сидящая за стойкой, сочувственно глядя на нас, сообщила, что девушка из тринадцатого номера не появлялась, и предложила нам выпить чая и отдохнуть. От чая мы отказались, обещали зайти попозже и ушли.

— Маш, ну не надо так переживать! — попробовал утешить меня Паша, глядя на мое расстроенное лицо. — Я нутром чую, все в порядке и скоро она объявится. Она же большая девочка. Мало ли что пришло ей в голову.

— Да какая разница, большая, маленькая?! — я возмущенно обернулась к нему. — Она впервые в этом городе, никого здесь не знает, кроме нас, приехала ко мне, мы договорились встретиться сегодня, и вдруг она пропадает безо всяких объяснений. И потом, если бы она пропала сегодня днем, этому еще можно было бы найти объяснение. Но она не пришла ночевать, понимаешь?! Где же она провела ночь, если не в гостинице и не у нас дома? На улице, что ли?

— Ну мало ли где… — он слегка замялся. — Она могла кого-нибудь встретить.

— Кого? Деда Мороза?

— Какого-нибудь симпатичного парня, который ей понравился, и они решили провести вместе ночь, и… — Он не договорил, потому что я так взглянула на него, что он сразу понял: эта версия мне не нравится.

— Ты что же, считаешь, что моя подруга шлюха, которая может пойти с совершенно незнакомым мужиком и провести с ним ночь?! — я была возмущена таким предположением.

— Да нет же, Маш, Лиза отличная девушка, и я ничего такого не хочу сказать. Но она, как бы это выразиться, немного ветрена и влюбчива. Например, поехала с моим другом на юг, а вернулась одна.

— Ну и что? И из этого ты делаешь вывод, что она девица легкого поведения?!

— Да никаких выводов я не делаю, что ты взъелась на меня! — не выдержал Пашка. — Я просто размышляю, просчитываю возможные варианты. Я ведь тоже волнуюсь за нее, может, это и не очень видно, но это так.

Мне стало стыдно за свою вспышку, и я примирительным жестом коснулась его руки.

— Извини, я не права. Но я ужасно психую. Мало ли что могло случиться.

— Успокойся, я с тобой. — Он обнял меня и поцеловал в макушку. — Мы что-нибудь придумаем.

Мы помолчали, а потом он вдруг спросил:

— Хочешь мороженого?

Я сначала удивилась, а потом ответила:

— Давай, может, умные мысли придут в голову. Купи мне эскимо.

— Сейчас принесу.

Пашка в мгновение ока умчался к киоску с мороженым, а я уронила голову в ладони, и с тоской подумала: «Господи, только бы с ней все было в порядке! Господи, сделай это, помоги мне, и я перестану грешить, я принесу тебе жертву, только сделай это, Господи!»

Мы также посетили магазин, где вчера расстались с Лизой, и продавщица вспомнила меня и мою подругу. Она даже смогла сообщить нам, что после моего ухода Лиза еще какое-то время не могла решить, какую из двух шляп выбрать, спрашивала у нее совета, и в результате выбрала совсем другую шляпку с синим цветочком. И еще сама над собой подшутила, мол, чисто женская логика, долго думать над двумя вариантами, а в итоге остановиться на третьем. Также продавщица припомнила, что возле Лизы крутился какой-то парень, который явно с ней заигрывал и пытался познакомиться. Она не отвечала на его ухаживания, но и не уходила, улыбалась ему. Когда она вышла из магазина с покупкой, то парень пошел за ней. Что было дальше, она не знает. Мы поблагодарили любезную продавщицу и ушли. Я даже не знала, радоваться мне или огорчаться. С одной стороны, незнакомый парень вполне мог понравиться Лизе, и она отправилась на ночь к нему. Господи, пусть будет так, пусть моя подруга проявит себя не с самой лучшей стороны и ляжет в постель к незнакомому мужчине, но только бы с ней все было в порядке! Продавщица описала этого парня, но описание было довольно расплывчатым: среднего роста, нормального телосложения, лет двадцать пять — двадцать семь, волосы, кажется, темные, а может, и нет, лицо не рассмотрела, одет в джинсы и футболку, темную или светлую, не помнит. Ну и как, скажите, по такому описанию возможно найти человека? Да половина мужского населения города подходит под эту характеристику. А летом джинсы и футболку носит каждый второй. А вдруг этот тип преступник, насильник или, чего доброго, маньяк?! Эта мысль заставила меня похолодеть, но я тут же разозлилась на себя: «Не смей психовать раньше времени! Как с этим холмом, вообразила бог весть что, чуть до инфаркта себя не довела. Надо взять себя в руки и попытаться рассуждать здраво!»

Уже в который раз за сегодняшний день я говорила себе эти слова! Правда, сделать это было труднее, чем сказать. К тому же день клонился к вечеру, а мы так и не продвинулись в своих поисках, и Лиза не объявлялась. Мы несколько раз заходили в гостиницу, затем домой, проверяли автоответчик — вдруг она звонила, — но безрезультатно. Лизы нигде не было… Мне пришла в голову идея позвонить Грише, которого мы встречали в кафе, а вдруг они случайно встретились с Лизой и решили вместе провести время. Помнится, Лизе он тогда понравился, и она даже обиделась на Пашку за то, что он увел нас из кафе. Пашка с явной неохотой, но все же набрал его номер. Тот обрадовался звонку, предлагал встретиться, но на наш вопрос, не встречал ли он Лизу, ответил, что был бы очень рад такой встрече, но, увы, не встречал. Он начал задавать вопросы, но Пашка не стал ничего объяснять и повесил трубку.

Итак, еще одна надежда растаяла, словно дым. Я окончательно пала духом. Мы сидели на кухне, не включая свет, хотя уже смеркалось, перед нами стояли чашки с остывшим кофе, но мы оба даже не притронулись к нему. Как и к бутербродам, лежащим на тарелке. И тут меня осенило:

— Паш, позвони отцу! Может быть, он сможет нам помочь? — обратилась я к мужу.

И сама удивилась тому, как это раньше такая мысль не пришла мне в голову? Пашка чуть помедлил, посмотрел на меня и пошел звонить. А я вздохнула, но уже не так обреченно, отпила остывший кофе и неожиданно почувствовала себя бодрее: Саша обязательно что-нибудь придумает, поможет, найдет нужное, правильное решение. И мне стало легче, потому что я верила ему, верила в его силы, и я повторила про себя три раза подряд, как когда-то в детстве: все будет хорошо, все будет хорошо, все будет хорошо…

Саша внимательно нас выслушал, задал какие-то вопросы и обещал помочь. А я сразу почувствовала себя спокойнее. И даже согласилась на уговоры Пашки лечь спать. Вернее, спать я не собиралась, а просто прилегла отдохнуть, но едва моя голова коснулась подушки, я уснула. Наверное, это было следствием физической и моральной усталости и волнений. Не знаю, сколько времени я спала, но проснулась я от того, что кто-то тряс меня за плечи.

— Маша, просыпайся!

Я открыла глаза и непонимающе посмотрела на склонившегося надо мной мужа. Лицо его было встревоженным.

— Что случилось? — я не сразу восприняла действительность, все еще находясь во власти сна.

— Просыпайся, — повторил он.

— Я уже проснулась. В чем дело? Лиза нашлась?

Он замялся и отвел глаза:

— Может быть.

— То есть как это может быть? — не поняла я. — Нашлась или нет?

— Ты только не волнуйся! — предупредил меня Пашка, отчего я, понятное дело, сразу разволновалась и вскочила так резко, что у меня даже закружилась голова.

— Где она? — Я поспешно начала одеваться.

Пашка промычал нечто невнятное.

— Что? — не поняла я. — Говори прямо, с ней что-то случилось, да?!

И тогда он сказал. Сказал, избегая смотреть мне в глаза:

— Нужно поехать в одно место. Нам только что звонили. Надо убедиться, что это именно она.

Из его сбивчивых объяснений я поняла только одно: с Лизой случилась беда. Меня трясло как в лихорадке, и я никак не могла застегнуть молнию на джинсах, в конце концов плюнула и оставила ее не застегнутой, натянув поверх футболку.

— Она в больнице? — спросила я на ходу. — В сознании?

— Не совсем. — Пашка как-то странно покосился на меня.

— Что значит не совсем? — Я все еще не понимала, не хотела понимать. — Она попала в аварию, она ранена, насколько серьезно?!

— Она не ранена, Маша. — Он обнял меня за плечи и очень серьезно посмотрел мне в лицо. — Может быть, это вообще не она, хотя приметы сходятся.

— Какие еще приметы?! О чем ты?! Почему она — не она? — я уже начинала понимать, но все еще цеплялась за спасительный мрак непонимания.

— Обнаружили девушку, чьи приметы сходятся с приметами Лизы. Эта девушка мертва. Мы должны поехать в морг, чтобы опознать тело.

Вот теперь он сказал все. И я наконец осознала, поняла, и это обрушилось на меня волной отчаяния и боли. Такой острой, что я едва не потеряла сознание. И ухватилась за Пашкину руку, чтобы не упасть. Но я все же справилась с собой. Это было еще не самое страшное. Самое страшное было впереди. Пока же мы ехали в морг, во мне жила надежда, что это не она, это другая девушка, похожая на нее. Ну в самом деле, разве мало в городе рыжеволосых девушек среднего роста, худощавого телосложения, одетых в голубые джинсы и светлую футболку? Наверняка полно! А именно эти приметы сообщили Пашке по телефону, а он, в свою очередь, передал их мне.

— Это ведь не она, правда? — с надеждой спросила я, глядя на него. — Девушек, подходящих под это описание, много, ведь так?

Он помолчал. Потом сказал:

— Они назвали еще одну деталь.

— Какую?

— Шляпу, соломенную шляпу с синеньким цветочком, что была на девушке. Вернее, она лежала рядом с ее телом.

Я спрятала лицо в ладонях, а потом тихо сказала:

— Но ведь это еще ничего не значит. Любая девушка в городе могла купить точно такую же шляпу. Разве нет?

Паша ничего не ответил…

Я никогда не была в морге и даже в страшных снах не могла представить себе, что мне придется там оказаться, да еще для опознания. Я собрала всю волю в кулак и держалась стойко, но когда мы подошли к старому двухэтажному зданию грязно-желтого цвета, силы оставили меня и я не могла заставить себя переступить порог.

— Хочешь, я сам взгляну на нее? — предложил Паша. — А ты подождешь меня здесь.

— Нет, нет! — я отчаянно замотала головой. — Нет, я должна сама это сделать!

— Но ты такая бледная. Я боюсь, что тебе станет плохо. Давай я пойду. А ты посиди на скамейке, подожди меня, — уговаривал меня Пашка.

Но я была непреклонна. С одной стороны, мне, конечно, очень хотелось, чтобы это сделал он, но с другой, — я чувствовала, что должна преодолеть свой страх и сделать это сама. Сама… Как во сне, держась за руку мужа, я вошла в какое-то помещение. Было ли оно большим и светлым или, напротив, маленьким и темным, я не помню. Так же, как не помню лица человека, который сопровождал нас и попросил взглянуть на девушку, которая лежала на столе, прикрытая белой простыней. Наверное, помещение все же было светлым, так как я отчетливо видела этот стол и руку того человека, который снял простыню. Рука была красивой формы, с тонкими длинными пальцами, на безымянном пальце — обручальное кольцо. Значит, женат, автоматически отметила я. Потом я заметила нитку, прицепившуюся к моим джинсам, и старательно и долго ее снимала. Я цеплялась за любые мелочи, которые могли бы хоть чуть-чуть оттянуть этот момент, когда мне придется взглянуть на тело. Но он все же наступил. Изящная рука с тонкими пальцами сняла покрывало, и я увидела девушку. Рыжеволосую девушку в голубых джинсах и светлой футболке с забавным мышонком. На футболке были бурые пятна: на груди, на животе. Я поняла, что это кровь. Я узнала эту футболку, потому что когда-то подарила ее Лизе, кажется, на день рождения. Но в конце концов, не одна же Лиза могла иметь такую футболку, ведь правда? Я не решалась взглянуть на ее лицо. Но все же сделала это. И… эта была она — и в то же время не она. Я видела ее спящей, но этот сон был совсем не похож на обычный. На ее бледном лице не было следов ужаса или боли. Только удивление. Да-да, именно удивление застыло на ее милом симпатичном личике. Словно она сама не могла поверить в то, что лежит здесь, на этом столе, в этом странном помещении, в испачканной кровью футболке. Ее густые рыжие волосы были также перепачканы кровью. А по подбородку была размазана то ли кровь, то ли губная помада.

— Ну что? — спросил обладатель красивых рук. — Вы ее узнаете?

— Да, — прошептала я немеющими губами. — Узнаю, это моя подруга Лиза.

Что было дальше, я не помню. Помню только вязкий густой туман, в который я погрузилась. И уже теряя сознание, цепляясь за его ускользающий край, я успела подумать: «Этого не может быть! Это мне просто снится. Это сон, страшный сон, ночной кошмар. Я проснусь — и все будет хорошо. Все будет в порядке…»

Все дальнейшее не сохранилось в моей памяти. Точнее, сохранилось какими-то смутными обрывками, вырванными из глубин моего сознания. В те краткие мгновения, когда я могла адекватно воспринимать окружающую меня реальность, я пыталась понять, как такое могло произойти, как это возможно?! И не находила ответа. Его просто не было. А была боль, разрывающая сердце и обжигающая словно огнем. Глухое, беспросветное, опустошающее отчаяние. Пашка все это время находился рядом со мной, держал меня за руку, гладил по волосам. Кажется, что-то говорил, какие-то ласковые слова утешения, но я плохо их понимала. Помню, как Людмила делала мне укол, потом, как маленькую, уговаривала выпить какие-то таблетки, и я послушно пила, не понимая, впрочем, какой в них смысл. Вот если бы существовали такие таблетки, которые помогли бы вернуть Лизу. Выпьешь таблетку, потом откроешь глаза, и она сидит рядом со мной. Улыбается своей милой улыбкой, поправляет густые рыжие волосы, и я вижу каждую ее веснушку… Я спрашиваю ее:

— Где же ты была так долго? Мы тебя искали, волновались!

А она отвечает, виновато глядя на меня:

— Понимаешь, так получилось. Я гуляла по городу и вдруг заблудилась. Забыла дорогу. А потом вспомнила и пришла к тебе. Я соскучилась по тебе. А ты?

Я шепчу:

— Я тоже, — и плачу, снова плачу…

Кажется, что у меня уже не осталось слез, я все их выплакала, но они льются снова и снова. Но облегчения не приносят. Только смоют боль, и вновь накатывает новая волна боли. Еще сильнее, чем прежняя. И так до бесконечности… Саша тоже заходил ко мне. Он ничего не говорил, просто садился рядом и смотрел на меня. А я отворачивалась, я не хотела его видеть. Мне казалось, это он виноват в том, что случилось с Лизой. Он обещал мне, что все будет хорошо, и я верила, что он найдет выход, но он обманул меня. Хорошо уже не будет. Никогда. И выхода нет. Слишком поздно. Слишком…

Когда я немного пришла в себя, то смогла узнать, что Лизу нашли в парке. В небольшом овражке, под развесистой кроной деревьев. В мирном уютном парке, где гуляют мамы с колясками, дети и старушки в платочках. Обнаружила ее влюбленная парочка, которая решила там уединиться, чтобы предаться любви. Они сообщили в милицию о страшной находке. Как определили врачи, смерть наступила почти сутки назад, то есть, получалось, в тот вечер, когда мы расстались в магазине. Скорее всего убили ее не там, а в другом месте, а в парк привезли или принесли позднее. На ее груди обнаружили несколько ножевых ран, нанесенных довольно беспорядочно, словно в приступе гнева или беспамятства. Рядом с ней лежала новая шляпа, с синим цветочком… Да, еще я узнала, что убийца зачем-то отрезал прядь ее роскошных рыжих волос. Должно быть, на память… Никто не видел ее после того, как она покинула магазин. Продавщицу, которая вспомнила заигрывающего с Лизой парня, подробно расспросили, но она не могла добавить ничего существенного к уже сказанному. Кажется, все же удалось составить предполагаемый фоторобот этого парня. Убийца ничего не взял: ни тонкую золотую цепочку с крестиком, которую она никогда не снимала, ни золотого колечка с бирюзой, ни часов. Очень похоже было на то, что ее убил тот же маньяк, что и Эльвиру. Слишком многое сходилось. Кроме места, где ее обнаружили. Но в конце концов, он ведь не обязан убивать на одном и том же месте, правда? Этот вопрос я задавала самой себе и повторяла про себя, как заклинание: «Я хочу, чтобы ты умер, сволочь, ублюдок, чудовище! Я хочу посмотреть в твои глаза, перед тем как ты умрешь. И задать тебе только один-единственный вопрос: «Зачем? Зачем ты это сделал?!» И вне зависимости от ответа пустить тебе пулю в лоб. А потом стоять и смотреть, как разлетаются твои мозги. Я никогда не стреляла и даже не держала в руках оружия. Только в тире, но это не в счет. Но если бы мне дали ружье, пистолет, револьвер, все равно, что, и показали бы, куда нажимать, я бы сделала это, не колеблясь ни секунды! Я бы не дрогнув выстрелила в его голову и не отвернулась бы даже тогда, когда она разлетелась бы, как разбитая консервная банка с маринованными помидорами! Возможно, тогда бы мне стало немного легче. Правда, Лизу этим вернуть я бы не смогла. Но все равно, ей бы стало легче там, где она находится, если бы человек, виновный в ее смерти, получил по заслугам… Обо всем этом я говорила Пашке, который держал мою руку в своей и нежно гладил ее, и от этого чуть-чуть, но все же становилось легче. Я много говорила. После периода ступора и молчания я впала в другую крайность. Я говорила и никак не могла остановиться. Взахлеб, путаясь в словах, заикаясь, всхлипывая, рассказывала о Лизе. О том, как мы дружили в детстве, как в детском саду сначала дрались и отнимали друг у друга игрушки, а потом вдруг подружились и все время ходили вместе, в обнимку, даже спали вместе, в одной кровати. А когда воспитательница пыталась нас разлучить, дружно принимались реветь, да так громко, что она была вынуждена оставить нас в покое. Я рассказывала о том, как в школе, в младших классах, мы сидели за одной партой и все время болтали, хихикали и вертелись. Учительница сердились и делала нам замечания, иногда даже выгоняла из класса, но мы не унимались. Тогда ее терпение лопнуло, и она рассадила нас за разные парты. Меня на третью возле окна, ее на последнюю, но даже оттуда мы ухитрялись обмениваться записочками и мешать вести урок. А однажды, это было уже в старших классах, мальчик, с которым у нас в то время был платонический сумасшедший роман, передавал мне любовную записку через Лизу. А преподавательница химии увидела это и потребовала от Лизы отдать ей записку. И тогда Лиза… съела ее. Сложила в комочек, засунула в рот и проглотила. Все в классе смотрели на нее с открытыми ртами, а учительница написала в ее дневнике: «Безобразно ведет себя на уроке химии. Съела документ». Потом мы часто вспоминали эту гениальную фразу: «Съела документ», и каждый раз хохотали как ненормальные… Много всего было за годы нашей дружбы. Иногда мы ссорились, но ни разу всерьез, и не более чем на день.

«Все! — иногда решала я. — Больше ни за что не подойду к ней первой, она такая вредная, противная, не буду с ней дружить!»

Но уже через час набирала номер ее телефона и спрашивала, как ни в чем не бывало:

— Лиса, ты чего делаешь? Пошли гулять? Или в кино.

И она обычно отвечала:

— Сейчас, только шнурки поглажу.

Это тоже была наша дежурная шутка. И мы шли вместе гулять, в кино, в кафе, в музей или куда-нибудь еще. Главное, что вместе…

Глава 8

Когда все необходимые формальности и процедуры были выполнены, Лизу разрешили отправить в Москву, где должны были состояться ее похороны. Эти слова казались мне странными и не имеющими ничего общего с моей подругой. «Похороны», «могила», «гроб», «панихида»… Какими далекими казались мне еще недавно все эти слова! В детстве я была на похоронах своей прабабушки, потому что меня не с кем было оставить дома. Мне было пять лет, прабабушку я видела всего несколько раз в жизни, и вообще мало понимала, что происходит. Почему люди плачут, держат в руках цветы, почему незнакомая мне женщина лежит в красном ящике? Тогда я впервые услышала слово «гроб». Почему эта странная тетя не двигается, а к ней по очереди подходят люди и зачем-то целуют в лоб? Помню, что на поминках, опять же новое слово, я наелась очень вкусных блинов и прочих блюд и потом часто спрашивала у мамы: «А когда мы снова пойдем на похороны?» Мне очень хотелось еще раз откушать воздушных блинов, приготовленных родственницей прабабушки. Потом были похороны отца, на которых я лишь ненадолго появилась на кладбище и на поминках не присутствовала. Но и эти похороны не оставили в моей душе следа. Ведь отца я знала еще меньше, чем покойную прабабушку. Так что для меня он был таким же чужим незнакомым человеком, и его смерть мало что всколыхнула в моей душе. С тех пор в моей жизни не было ни поминок, ни похорон. Эти понятия были далеки и не имели ко мне никакого отношения. И вот этим летом, первым летом моего замужества, в мою жизнь вошла эта скорбь. Эльвира, затем ее отец. И вот теперь Лиза, моя ровесница, моя подруга, моя сестра. Рыжеволосая девочка, которая когда-то, когда нам было по шесть или семь лет, сказала с непоколебимой убежденностью: «Мы с тобой будем жить вечно. Мы будем всегда!» И я ничуть не усомнилась в ее правоте…

Больше всего меня мучил вопрос: как я смогу взглянуть в глаза Лизиным родителям? Особенно маме. Когда мы учились в школе, то частенько после уроков заходили пообедать к Лизе, во-первых, ее мама, в отличие от моей, не работала, и дома всегда был обед, во-вторых, она потрясающе готовила. Ее пирогов и вареников с вишней я могла съесть безграничное количество. Последнее время мы виделись реже, но все равно она относилась ко мне почти как к дочери и всегда интересовалась, как у меня дела, что происходит в моей жизни. А божественный вкус ее праздничного торта со взбитыми сливками и клубникой, который она испекла в честь нашего поступления в институт, я помню и по сей день. И вот теперь я должна сказать ей о том, что ее единственной дочери больше нет. И именно я виновата в ее смерти…

Это чувство вины родилось во мне, когда я немного пришла в себя и начала воспринимать окружающую реальность. Это из-за меня она приехала в этот чертов город, господи, как я теперь его ненавидела, забыв о том, что еще недавно он мне нравился! Город-монстр, город-призрак, убивающий, затягивающий в свою сеть невинные жертвы, словно паук. В его недрах притаилось злобное чудовище, мясник, вампир в человеческом облике, который выходит на охоту по ночам, а в дневное время отсыпается. Или, может быть, работает, учится, даже имеет семью и, вполне вероятно, слывет хорошим парнем среди своих друзей и коллег. Пьет пиво по выходным, дарит жене цветы, водит детей в зоопарк и иногда дает денег взаймы. И никто не знает о том, какой монстр скрывается под его личиной. Подумать только, какая-то женщина ложится с ним в постель каждый вечер и занимается любовью. Впрочем, я читала о том, что у большинства серийных убийц и насильников существуют проблемы в нормальной половой жизни или они вовсе импотенты. Обычный секс их не прельщает. Им скучно. И только кровавое пиршество, торжество смерти пробуждает их плоть, вызывает оргазм. Господи, когда я читала эти строки, то воспринимала их лишь как увлекательный триллер, слегка нагоняющий страх и вызывающий сердцебиение. Да, я знала, что это не выдумка, что эти люди, точнее, нелюди существовали на самом деле, и это не плод воображения автора, что имена и фотографии их жертв настоящие. За ними скрываются реальные люди, реальные жизни, так жестоко и несправедливо прерванные этими подонками. Но все равно, это было так далеко от меня, в другой жизни. Как похороны отца и прабабушки, которых я никогда не знала. Ну почему, почему все это случилось со мной, в моей жизни?! Почему именно Лиза, такая милая, славная, добрая, так любившая жизнь, почему?! Я задавала этот вопрос себе тысячу раз — и не находила ответа. Почему, зачем она приехала в этот чертов город? Лучше бы она оставалась на юге! Но она приехала ко мне, ради меня, значит, я виновата в том, что с ней случилось. И потом, если бы в тот день я бы не оставила ее одну в этом проклятом шляпном магазине — теперь я буду ненавидеть все шляпы мира, — она бы осталась жива! Значит, снова виновата я, и только я… Ненавижу себя! Я говорила эти слова Саше, который сидел рядом со мной и держал мою руку в своей. Он молчал, не перебивал, не пытался утешить меня или возразить. Просто молча сидел и слушал. Моя обида на него и даже чувство, похожее на ненависть, которое я ощущала вначале, прошли, уступив место раскаянию, он же ни в чем не виноват, никто не виноват, кроме меня! И тогда появилась необходимость видеть его, чувствовать его поддержку, его присутствие, ощущать тепло его руки, от которого хотя бы ненамного становится легче. Когда я наконец замолчала и, обессиленная, откинулась на подушку, давясь слезами, он сказал:

— Было бы глупо и бесполезно говорить тебе сейчас слова утешения. Ты все равно их не услышишь. Да и что значат сейчас какие-то слова? Банальные фразы, типа: «время лечит» или «жизнь, несмотря ни на что, продолжается»? С одной стороны, в них есть правда, с другой — чудовищная ложь. Я понимаю, что ты сейчас чувствуешь, очень хорошо понимаю. Я ведь сам пережил подобное.

— Да, я помню, ты мне рассказывал о своем друге, — устало откликнулась я. — И я вспомнила, как ты рассказывал о своей встрече с его матерью. Вот и я сейчас больше всего на свете боюсь взглянуть в глаза Лизиной маме. Как я смогу это сделать, как?! — И я зарыдала в голос, уткнувшись лицом в его рубашку.

Он молча гладил мои волосы, а потом тихо произнес:

— Я обещаю тебе, что найду того подонка, который убил твою подругу. Я клянусь тебе в этом.

— Это правда? Ты говоришь так не только для того, чтобы меня утешить? Значит, уже имеются какие-то зацепки, подозрения, кто мог сделать это? — я подняла вверх залитое слезами лицо и вцепилась в его рубашку, с надеждой глядя в глаза.

Он мягко взял мои руки в свои ладони и поднес к своим губам.

— Пока я не буду ничего тебе говорить. Но поверь мне, это не просто слова утешения. Я исполню свое обещание. Ты веришь мне? — он посмотрел на меня так, словно от моего ответа зависела его жизнь.

И я ответила, опустив глаза и чувствуя себя смертельно усталой и опустошенной:

— Верю. Я верю тебе. И обещай мне еще, что, когда этого подонка найдут, ты позволишь мне встретиться с ним.

— Зачем?

— Для того, чтобы я смогла убить его, — прошептала я и снова заплакала…

В Москву мы с Пашкой поехали, точнее, полетели самолетом. Людмила и Саша предлагали поехать с нами, но я решила, что не нужно. Я сама должна вынести это испытание, сама должна взглянуть в глаза Лизиным родителям и бросить горсть земли на ее могилу. Я виновата, и я должна пройти этот путь до конца. Сама. Как бы трудно это ни было…

И я прошла его. Вернее, я была лишь в начале пути. Мне казалось, что самое трудное позади. Но оказалось, когда после похорон я осталась одна, в темной комнате, в которой отчего-то не решалась включить свет, в пустой постели, я попросила Пашку оставить меня одну, что он хотя и с неохотой, но все же сделал, оказалось, что именно в эти минуты и началось самое трудное. Воспоминания и образы из прошлого обступали меня со всех сторон. Обрывки этих воспоминаний, детских, подростковых, юношеских, старых и совсем недавних, словно оживали, и мне казалось, что я нахожусь в ирреальном мире, в странном кино, которое не смотрю, а сама являюсь одновременно его участником и зрителем. Очень странным зрителем, который переживает все перипетии сюжета, как свои собственные, но в то же время не в силах повлиять на них, не в силах ничего изменить. И от бессилия хочется кричать, ломать руки и бросаться на стену, на стену, которую нельзя пробить, преодолеть. И я порой не знала, не понимала, как смогу жить дальше, как сумею преодолеть эту боль, которая поселилась в сердце и теперь раздирает его изнутри своими цепкими острыми когтями. Но я должна была жить, я просто обязана была жить, хотя бы для того, чтобы взглянуть в глаза этому подонку, когда его найдут, и задать тот вопрос, который не давал мне покоя: «Зачем? Зачем ты сделал это?! Что двигало твоим больным рассудком и сознанием? Животная страсть, злоба, нерастраченная сила, ревность или собственное бессилие?»

И я вдруг подумала: что делает этот тип сейчас, в эту позднюю ночь? Крепко спит и видит сны, и его не тревожат образы жертв? Так же, как я, не смыкает глаз и всматривается в темноту за окном, пытаясь разглядеть там лица убитых им женщин? И что испытывает он, вспоминая их испуганные и умоляющие глаза, которые смотрят на него в последней надежде, и о чем он думает, перед тем как вонзить нож в тело своей жертвы? Эти вопросы заставляют меня холодеть и дрожать. Я кутаюсь в теплую шаль, но мне не становится теплее…

Это совсем другой холод. Его не победишь ни теплой одеждой, ни горячим чаем, ни самым мощным обогревателем. Он скрывается во мне самой, в моей душе. И понадобится время, много времени для того, чтобы его растопить. Но даже потом, спустя годы, когда я, быть может, смогу вспоминать эту жуткую ночь без слез и боли, льдинки в моем сердце не растают, они останутся там навечно. До конца моей жизни. До последнего вздоха. И я, глядя на ночное небо и на мерцающие звезды, такие холодные и мертвые, прошептала, до крови кусая губы и сжимая кулаки: «Где ты? Что делаешь сейчас, мистер Чудовище, господин, приносящий смерть? И как мне добраться до твоего горла, чтобы сжать его со всей силой, на которую я только способна, и услышать твой предсмертный задушенный хрип, который прозвучит для меня как самая сладостная в мире музыка? Как мне сделать так, чтобы ты не жил?! Чтобы тебя не стало! И чтобы твой переход в иной мир был таким же мучительным и кошмарным, как у твоих жертв! Только между вами существует одно «небольшое» различие — твои жертвы были невинны, а твои руки по локоть в крови, нет, ты весь в крови — по самое горло. И я хочу, чтобы ты утонул в ней, захлебнулся, чтобы эта лавина крови, твоей собственной и смешанной с кровью убитых тобой жертв, захлестнула тебя с головой. Словно бурное беспощадное море, словно океан, океан боли и страха, отражавшихся в глазах тех, кого ты убивал…

Глава 9

После похорон я вернулась в родной Пашкин город. Зачем я это сделала? Приехала в город, который стал для меня ненавистен и превратился в моего врага? Не знаю… Я не могла больше слушать жалостливые утешения моей мамы и отвечать на ее вопросы. Хотя надо отдать ей должное, моя милая мамочка еще раз доказала, что она мудрая женщина и не докучала мне расспросами, понимая мое состояние, но все равно она не могла скрыть слез и удержаться порой от вопросов, ответы на которые я и сама не знала.

— Как же так, Машенька? — было первым, что она спросила, когда я, переступив порог нашей квартиры и не в силах сдерживаться, уткнулась лицом в ее такое родное, такое надежное плечо. — Неужели это правда? — еще спросила она.

Что я могла ответить, ведь я и сама не знала, правда ли это или ложь? Но как же так? Как же так? Этот вопрос стучал у меня в висках отбойными молотками, отдаваясь эхом в голове. А еще одной причиной, по которой я стремилась вернуться назад, был, конечно же, он — Саша. Человек, которого я любила и которому верила. Я не думала уже о том, что будет дальше, и о том, что я совершаю грех. У меня не было сил думать сейчас об этом. Он был нужен мне сейчас, как никогда раньше, его сила, его спокойствие, его любовь ко мне. Без всего этого мне было не справиться, не выдержать. Хотя рядом со мной и был Пашка, мой милый, дорогой, замечательный Пашка, который помогал мне уже одним своим присутствием не сойти с ума, не погрязнуть окончательно в этой бездне горя и боли, окружавшей меня все это время. Но его присутствия мне было мало. Мне нужен был Саша. И мы вернулись в этот город. Город-убийцу, который отнял у меня мою подругу, взрастил этого монстра, обагрившего его улицы кровью…

Саша встретил нас в аэропорту. Он был на своей черной «Волге», за рулем. И когда я увидела его, идущего нам навстречу, мне стоило больших усилий не броситься в его объятия. Но это было иное чувство, отличное от той животной страсти, которая терзала меня раньше. Нет. После всего пережитого мои чувства тоже претерпели изменения. Мне даже не хотелось сейчас заниматься с ним любовью, я была еще не готова к этому, не могла. Мне просто хотелось видеть его рядом, держать за руку и ощущать тепло и силу его тела, которое даст мне намек на чувство защищенности и покоя. Ибо самого покоя и защищенности уже нет. И будет ли, не знаю…

Но я сдержалась, не стала бросаться ему на шею и только лишь подала руку, которую он не сильно, но ласково сжал. Пашка смотрел на нас, и в какой-то миг мне почудилось, что в его глазах промелькнуло нечто похожее на понимание. Не знаю, какое определение дать этому чувству: гнев, ревность, злорадство, боль, страх? Впрочем, мне все это лишь почудилось.

Всю дорогу мы ехали молча. Саша ни о чем нас не расспрашивал, за что я была очень ему благодарна. Он давал мне время прийти в себя. Привыкнуть к этой боли, которая жила внутри меня, научиться жить с ней. И я училась.

— Как мама? — спросил Пашка, чтобы нарушить затянувшееся молчание.

— Нормально. Она слегка приболела и поэтому не поехала вас встречать.

— Что-нибудь серьезное?

— Да нет, немного простыла, наверное, перекупалась в выходные. Кстати, она испекла пироги с вишней.

Пироги с вишней, как это вкусно!

— Лиза любила пироги с вишней, — тихо сказала я и заплакала.

Саша виновато посмотрел на меня, потом сказал:

— Тебе еще долгое время любая тема будет напоминать о ней. Любое слово, событие. Это неизбежно.

— Что же мне делать? — беспомощно спросила я, надеясь, что он даст мне единственно верный совет.

— Ничего. Просто учиться жить с этим. — Он коснулся моей руки и едва слышно добавил, чтобы не услышал сидящий на заднем сиденье Пашка: — Я с тобой.

И я так же тихо ответила:

— Спасибо, я знаю.

А потом мы заехали на речку, чтобы искупаться. Вода смывала боль, и мне становилось легче. Если бы можно было все плохое вот так смыть потоками воды, растворить в них свою печаль и тоску. Я смотрела на ясное небо, яркое солнце, и мне не верилось, ну никак не верилось в то, что Лизы больше нет. Этого просто не могло быть, когда окружающая природа так прекрасна. А может быть, в этой красоте таится обман? Нельзя верить ей. Нельзя верить счастью, оно так быстро проходит. Нельзя верить чудесам, их не бывает. И нельзя верить жизни, потому что существует смерть…

Когда мы возвращались домой, мне вдруг ужасно захотелось спать, я совсем мало спала последние дни. А минувшую ночь и вовсе не сомкнула глаз. Какое бы горе мы ни испытывали, но организм рано или поздно потребует сна, еды и отдыха. Таковы правила, установленные природой, и люди не могут их изменить. Поэтому, засыпая, я подумала о пирогах с вишней, и эта мысль хотя и была горькой, но все же я знала, что, придя домой, сяду за стол и буду есть пироги и запивать их сладким чаем. Пускай и роняя в него слезы. Это природа, черт ее возьми, и ничего тут не поделаешь!

Мне приснился жуткий сон: Лиза плавает в реке из крови и зовет меня за собой. Я кричу ей: «Выходи на берег, это же кровь, а не вода, разве ты не видишь этого, не чувствуешь?» Но она не слышит меня, она смеется и машет мне рукой, предлагая присоединиться к ней. И я, сама не понимая как, слушаюсь ее и вхожу в кровавую реку. Я погружаюсь в нее и чувствую на своих губах соленый вкус крови. И вот лавина накрывает меня с головой. Я захлебываюсь, совсем как тогда, когда я тонула, но тогда это была обычная вода. Мне не хватает воздуха, соленый вязкий вкус заполняет рот. Я хочу закричать, но не могу. Я понимаю, что сейчас захлебнусь, меня охватывает ужас, но я ничего не могу сделать. Я умираю, умираю в море крови. Как символично, господи, и как ужасно! Я открываю глаза, хватая ртом воздух, как рыба, выброшенная на берег. Крик застыл в горле, он не вырвался наружу. Я прижимаю руки к груди и пытаюсь прийти в себя. Саша и Пашка о чем-то вполголоса переговариваются, совсем тихо, чтобы не разбудить меня. Они не знают, что я проснулась. А я не хочу, чтобы они знали о моем пробуждении, так же, как не хочу рассказывать о своем сне. Саша уверенно ведет машину. Пашка сидит рядом с ним и что-то говорит ему, кажется, я слышу свое имя. Они говорят обо мне, о том, что со мной надо обращаться как можно мягче и тактичнее, что я пережила такое потрясение и т. д. Я не разбираю их слов. Но смысл их мне ясен. Спасибо, мои дорогие, за вашу заботу обо мне и любовь. Я тоже люблю вас обоих, очень люблю. Я потираю онемевшую щеку, и вдруг взгляд мой падает на бурое пятно на красивом мягком ворсе чехлов, на заднем сиденье. Я трогаю его пальцем, оно не влажное, сухое, значит, появилось не сегодня. На что оно похоже? Господи, конечно на кровь, которую я видела сейчас во сне! Но откуда она взялась здесь? Или это продолжение моего кошмара? Я зажмуриваю глаза, а потом открываю их, в надежде, что видение исчезнет. Но нет, оно по-прежнему на месте, не очень большое, но вполне заметное пятно бурого цвета. Почему я решила, что это кровь? Это может быть что угодно: кетчуп, сок, лак для ногтей, мало ли что еще? Просто кровь преследует меня и не оставляет меня в покое. Вот она и мерещится мне везде. Так нельзя. Надо остановиться. Иначе я сойду с ума. Сойти с ума… Возможно, это был бы еще не самый плохой выход. По крайней мере, я бы не чувствовала боли, потому что жила бы в другом мире. Но в каком и с кем?

Все последующие дни Пашка не отпускал меня из дома одну, даже в магазин в соседнем доме. Он боялся за меня. Боялся, что со мной что-то случится. Хотя что может случиться страшнее того, что уже случилось? А я словно утратила чувство страха за свою жизнь. Мне было все равно, жива я или нет. Какая разница, если моя нынешняя жизнь похожа на дурной непрекращающийся сон? Я механически смотрела телевизор, ничего не видя в нем. Ела вкусные блюда, приготовленные Людмилой, совершенно не чувствуя их вкуса. И спала, не видя снов. Впрочем, это как раз было неплохо, я боялась снова увидеть тог кровавый кошмар, который привиделся мне в машине. Что-то меня мучило помимо основной боли. Какие-то обрывки мыслей и чувств, которые ускользали от меня, хотя порой мне казалось, что еще немного — и я пойму нечто очень важное, но они снова ускользали от меня, и, с одной стороны, я была расстроена этим фактом, мне так хотелось собрать все воедино, но, с другой — я испытывала облегчение, словно и не нужно мне было заглядывать в эти мысли, лучше оставаться в неведении. Почему? Я и сама этого не знала. Но отчего-то, когда цепочка бессвязных обрывков и образов уже готова была сложиться в моей голове в стройную систему, вдруг возникала некая преграда в моем сознании, и я сама говорила себе: «Стоп! Ты не должна лезть дальше, лучше остановиться сейчас, пока не поздно». И я никак не могла понять, почему так происходит, пока я не нашла эту кассету с фильмом, который и позволил мне наконец понять, почему я так боюсь и упорно сопротивляюсь построению этой логической цепочки…

А дело было так. Пашка лег спать, а я решила хоть немного отвлечься и посмотреть «Ужасно смешную комедию», как многообещающе было написано на обложке кассеты. Вставила ее в видеомагнитофон и начала смотреть. Первые же кадры заинтриговали меня, хотя я не думала, что любое, даже самое замечательное кино сможет отвлечь меня от тоскливых мыслей. Начиналась картина с приезда юной девушки, студентки колледжа, на каникулы к своей старшей сестре, которая не так давно вышла замуж. Начало фильма скорее обещало мелодраму, ничего смешного там не было, и я поняла, что обложка от кассеты просто перепутана, что и неудивительно, ведь этих кассет в доме было по меньшей мере несколько сотен. Ну что ж, мелодрама так мелодрама, решила я, даже лучше, юмор сейчас я вряд ли способна воспринять. Но дальше началось такое, что, с одной стороны, мне хотелось перестать смотреть, а с другой — я не могла оторваться от экрана. Во-первых, студентка влюбилась в мужа своей сестры, который был намного старше ее, мучилась сомнениями и не могла понять, как он к ней относится. Муж, кстати, адвокат по профессии. А тем временем в маленьком городке, где происходят все эти события, начинается серия жутких убийств, гибнут молодые красивые девушки. Их находят задушенными. Город в панике, полиция стоит на ушах, но не может поймать убийцу. Тем временем между героиней и предметом ее страсти происходит объяснение, и она узнает, что ее любовь взаимна. Пока они предаются взаимному счастью, омраченному муками совести по отношению к сестре и жене, находят убитой соседскую девочку, с которой главная героиня успела подружиться. Девочка носила на шее золотой крестик, который никогда не снимала. Когда девочку находят мертвой, то крестика на ней не оказалось. Позже героиня случайно находит среди вещей своего любовника очень похожий крестик. Она в недоумении задает ему вопрос: «Откуда?» На что он, краснея и отводя глаза, бормочет нечто невразумительное вроде: «Нашел в траве, хотел вернуть девочке, когда еще не знал, что она убита». На вопрос, почему же не отдал сейчас полиции, отвечает: «Ты что?! Меня же могут начать подозревать, к тому же шеф полиции имеет на меня зуб». Шеф уже радостно предвкушает, как увидит своего врага в тюрьме, но неожиданно того признают невиновным благодаря блестящей защите адвоката. Приведенные аргументы убеждают девушку в том, что ее возлюбленному ни в коем случае нельзя идти в полицию со своей находкой. А спустя пару дней убивают ее сестру. Причем находит ее сама героиня, когда прогуливается по лесному массиву недалеко от их дома. И рядом с телом сестры она видит… ее мужа, своего любовника, который, увидев ее, начинает рыдать, рвать на себе волосы и умолять бездыханную женщину очнуться. Безутешный вдовец рассказывает девушке душераздирающую историю о том, как он услышал крики и, устремившись в их направлении, обнаружил свою жену мертвой, и, пока он пытался привести ее в чувство, убийце удалось скрыться. Он умоляет девушку не сообщать в полицию, могут начать подозревать его, так как накануне они с женой прилюдно ругались и многие стали невольными свидетелями этого скандала. К тому же ходят слухи об их любовной связи, поэтому лучше будет, если тело найдет кто-то другой, а то могут связать ее смерть с их романом, начнут их подозревать. Наивная влюбленная девушка охотно верит всему, что говорит ей любимый, и соглашается спрятать тело сестры. Ее не смущают окровавленные руки и пятна крови на рубашке ее возлюбленного, происхождение которых он объясняет тем, что тот испачкался, пытаясь привести жену в чувство, думая, что она жива. В конечном итоге оказывается, что именно этот ее возлюбленный и является убийцей-маньяком, все факты указывают на него, но ослепленная любовью девушка не желает ничего замечать. Выясняется, что этот человек уже был осужден в юности за изнасилование и убийство, после чего лечился в психиатрической клинике. Затем, пользуясь поддельными документами, умудрился завести адвокатскую практику, жениться и долгое время казался вполне нормальным человеком и гражданином. Но видно, темные силы все же его не оставили, потому что он вдруг начинает убивать, входит во вкус и уже не может остановиться. Хотя и сам этого хочет. О чем говорят его последние слова, когда, раненый, он умоляет, чтобы влюбленная в него девушка вонзила нож в его сердце, чтобы «прекратить весь этот ужас», так как сам он сделать это не в силах. Девушка рыдает, но не может выполнить его просьбу. Тогда маньяк начинает звереть, бросается на нее с этим ножом, и только эффектное появление в самый последний момент шефа полиции спасает ее от смерти…

Уже давно появилось слово «конец», кончилась кассета, а я все еще сидела, вглядываясь в пустой экран, не в силах от него оторваться… Господи, если бы я посмотрела этот фильм месяца два-три назад, я бы восприняла его совсем иначе: чуть-чуть испугалась, посмеялась над наивностью героини и некоторыми явными ляпами по ходу сюжета, — словом, провела бы полтора часа с удовольствием и, положив кассету на полку, вскоре забыла бы про ее существование. Но это раньше… А сейчас все было иначе. Я уже не могла воспринимать все увиденное как выдумку, как некую далекую от меня страшилку. Все, что происходило на экране, было слишком похоже на реальность последних дней. Я, как и героиня фильма, находила мертвое, залитое кровью тело своей хорошей знакомой, потом рыдала над телом сестры, ведь Лиза была для меня больше, чем подругой, я считала ее своей сестрой. Существовало только одно отличие. Но оно-то и было самым главным. События, происходящие в фильме, были выдуманы, кровь, которая лилась на экране, была ненастоящей. Мне же пришлось пережить похожую ситуацию на самом деле. И как я до сих пор не сошла с ума, я не знаю. Но главное, что поразило меня, лишило сил и заставило похолодеть, была мысль, которая пришла в голову после просмотра фильма. Сумасшедшая, дикая, нереальная, кошмарная, о которой одновременно даже глупо и страшно подумать… Слишком сюжет этого фильма был похож на реальность. И я подумала, что героиня ослепла от своей безумной страсти к мужчине и не замечала очевидных вещей. Не хотела замечать. А что, если и я так же ослепла от любви и не желаю замечать очевидного? Чего? Ну например, этой заколки, которая неизвестно как попала в карман Сашиного пиджака. Правда, он объяснил ее появление, но как-то неубедительно, так же неубедительно, как и герой фильма объяснял историю с крестиком. Далее, неожиданное появление Саши в ту ночь на холме… Что он там делал? Опять же, пояснение «гулял» выглядит, мягко говоря, странно, и как я сразу этого не заметила? Гулять ночью, под проливным дождем, — удовольствие сомнительное. И очень уж вовремя он там появился! Утверждал, что не слышал криков, но я-то их слышала! Почему он ничего не слышал, не заткнул же он себе уши? Значит, он соврал. Далее, пятна крови на его одежде, да опять же есть объяснение, он пытался привести в чувство девушку, касался ее, совсем как герой фильма… А книги о серийных убийцах в его кабинете, которые, как видно по затертости страниц, являются его настольной литературой, и подчеркнутые места в них? Опять же, можно сказать, он прокурор и по роду занятий интерес к подобной литературе оправдан, но тем не менее… Далее, его загадочная фраза о душе, я хорошо ее запомнила, когда в порыве чувств воскликнула нечто вроде: «Как бы я хотела заглянуть в твою душу и все прочитать в ней!» Он тогда ответил: «Пожалуй, не стоит, ведь там можно увидеть нечто такое, что может тебе не понравиться и даже испугать».

Почему он так сказал, что имел в виду? А его рассуждения о страхе, о смерти? Ведь все идет из детства. Я читала воспоминания серийного убийцы Сливко, который работал вожатым в пионерлагере или кем-то еще, — короче, работал с детьми, которых потом начал убивать, заманивая в укромные места. Так вот, он вспоминает, что когда был маленьким, то стал свидетелем одной трагедии: мальчик в пионерской форме попал под машину. И это зрелище — умирающий мальчик, его кровь на белой рубашке — так потрясло его, что потом часто снилось ему, а став взрослым, он начал убивать вот таких же мальчиков в пионерской форме, которые напоминали ему ту сцену из далекого детства…

И наконец, пятна крови на чехлах в его машине, откуда они взялись? Правда, я так и не убедилась, что это именно кровь, а не кетчуп, не краска и т. д., но в совокупности со всем остальным все это наводит на размышления… Господи, о чем я думаю?! Я вскочила с кресла, в котором смотрела кино. Дрожащими руками вынула кассету из видака, убрала подальше. Как подобный бред мог прийти мне в голову? Это же дико, немыслимо, отвратительно! Неужели какой-то выдуманный сюжет фильма, совершенно случайно оказавшийся похожим на реальные события, мог так взволновать меня и заставить додуматься до подобной нелепости?! Наверное, я сошла с ума, сошла с ума!

Я повторяла эти слова десятки, а может, сотни раз, пока, стоя под ледяными струями душа, пыталась с помощью холодной воды прийти в себя и избавиться от этих кошмарных мыслей. Но у меня ничего не получалось. С упорством, от которого мне хотелось выть, эти мысли лезли в мою бедную голову и не давали покоя…

Всю ночь я провела без сна, ворочалась с боку на бок. Как я могу подозревать человека, которого люблю и который любит меня?! Это глупо, все мои доводы смешны, стоит спросить его — и они рассыплются, словно карточный домик. Он убедительно объяснит мне, что к чему, и мне станет стыдно за свои мерзкие подозрения, все выяснится. Да, но как я смогу это сделать? Прямо спросить его:

— Милый, ты случайно не серийный убийца-маньяк?

Я даже истерически засмеялась от подобной мысли, хотя мне было совсем не смешно. Но неужели мне суждено терзаться сомнениями? Я же не вынесу этого, сойду с ума! Это слишком тяжело. Значит, надо все выяснить. Но что, если окажется, что это все-таки он убивал, что я буду делать? Как смогу жить после этого чудовищного факта? Что мне останется сделать? Сигануть с балкона, повеситься? А он? Смогу ли я поднять на него руку, убить его, как просил в фильме главный герой свою подругу? Она не смогла… Я тоже не смогу, нет, никогда, даже если… Я даже застонала от душевной боли. О чем я думаю, черт возьми, неужели все это всерьез? Это просто нарушение психики, мне надо показаться психиатру, это навязчивая идея. Нет, нет, даже думать об этом невыносимо! Но несмотря на все уговоры, я не могла отделаться от этой дикой идеи и до самого рассвета не сомкнула глаз… А когда все же задремала, мне приснилось что-то очень страшное, не помню, что именно, но проснулась я в холодном поту, от бешеного стука собственного сердца…

Когда утром, за завтраком, я увидела Сашу, то едва не упала в обморок. Я боялась встретиться с ним глазами, я боялась, что он прочитает мои мысли в моем взгляде. Но когда завтрак закончился, я, словно слушая себя со стороны, сказала, обращаясь к нему:

— Александр Владимирович, мне надо с вами поговорить, можно?

— Пожалуйста, — он чуть удивленно посмотрел на меня. — Мне, кстати, тоже надо кое-что тебе сказать, одну новость.

Мы вошли в его кабинет, и он плотно прикрыл дверь.

— О чем же ты хотела со мной поговорить? Я тебя слушаю. — Он сел рядом со мной на диван и взял мою ладонь в свою.

Я отвела глаза:

— Нет, сначала говори ты, я потом.

— Как хочешь. — Он выдержал паузу, потом выразительно взглянул на меня: — То, что я сейчас тебе скажу, очень важно, но может напугать тебя, потому что… одним словом, приготовься к тому, что мои слова могут тебя сильно взволновать. Но я все же должен тебе это сказать. Тебе необходимо это знать.

Я почувствовала, что сейчас потеряю сознание. «Он решил признаться во всем сам, — промелькнуло в голове. — Господи, что же мне делать?! Как реагировать?!»

— Я все знаю, — едва слышно пролепетала я.

— Откуда? Кто тебе сказал? — он нахмурился и посмотрел на меня весьма удивленно.

— Никто, я догадалась сама, но не бойся, я никому не скажу, — горячо зашептала я.

— Подожди, подожди. О чем ты? Я не совсем понимаю. — Его взгляд выражал искреннее недоумение.

— Как о чем? О том, что… — тут я замялась, не могла же я прямо сказать: «О том, что ты убийца». — И я отступила. — Сначала ты скажи, что хотел.

— Но почему… — начал было он, но я умоляюще сжала его руку:

— Нет, сначала ты, прошу тебя!

Он, наверное, подумал, что у меня не все в порядке с головой, но все же внял моей просьбе:

— Дело в том, что человек, который виновен в смерти Эльвиры, твоей подруги и еще нескольких женщин, найден.

Он замолчал и выразительно посмотрел на меня, ожидая моей реакции.

— Не может быть! — выдохнула я. — Кто он?

— Самый обыкновенный на первый взгляд человек, — он пожал плечами. — Молодой, бывший студент, год назад бросил учебу, сейчас работает. Но пока это только предположение, без веских доказательств мы не можем утверждать, что…

— Как его нашли? — перебила я. — Он признался? Какие против него улики?

— Нашли в какой-то степени случайно. Он напал на девушку, которую, по ее словам, пытался изнасиловать и угрожал ей физической расправой, правда, он уверял, что всего лишь пытался с ней познакомиться, но нашлись свидетели которые видели эту сцену. К тому же продавщица шляпного магазина опознала в нем того самого парня, который заигрывал с Лизой. Также при нем оказался нож, который, опять же по его утверждению, он носил с собой на всякий случай, для самообороны от всякого «хулиганья», как он выразился. В его квартире обнаружили вещи девушки, которая была найдена мертвой в городском парке. Ну и еще несколько улик, которые указывают на то, что он вполне может являться убийцей. Вообще-то я не должен всего этого тебе говорить. В принципе это тайна следствия, и факт его заключения еще не обнародован, о нем мало кто знает. Но я не мог тебе не сообщить, зная, как для тебя это важно.

— Господи! — только и могла повторять я, словно читая молитву, состоящую из одного слова. — Господи!

А потом, прижав ладони к пылающим щекам, разрыдалась. Словно ледяная лавина, давившая на мое сердце, растаяла, и мне сразу стало легче дышать. Мой любимый, мой единственный, мой родной человек не виновен! И как я могла подозревать его в подобной мерзости, глупая истеричная гусыня?!

— Прости меня, прости меня! — повторяла я, рыдая на его груди.

— За что простить? — он явно пребывал в растерянности, не понимая, что со мной происходит.

— Ни за что, просто прости — и все, — просила я сквозь слезы.

Когда же я вдоволь наплакалась, смогла наконец успокоиться, то начала выяснять подробности о подозреваемом. Он рассказал мне все, что смог. Пока обвинение не было предъявлено, этот человек находился под стражей по подозрению в совершении четырех убийств: некой Алины Вайзман, городской красавицы и дорогой проститутки, обнаруженной задушенной в своей спальне полгода назад, Натальи Коробовой, 16-летней учащейся, найденной задушенной в городском парке, а также медсестры из городской больницы, Эльвиры, дочери мэра и моей подруги, моей рыжеволосой Лисички…

— Разреши мне хотя бы взглянуть на него, посмотреть в его глаза! — взмолилась я. — В глаза человека, убившего мою лучшую и единственную подругу!

— Пока я не могу этого сделать, — он остановил меня движением руки. — Подожди, Маша, я понимаю твое состояние, но я не могу выполнить твою просьбу, к тому же его вина еще не доказана, а сам он ни в одном убийстве не признается. Возможно, он виновен только в двух последних, твоей подруги и Эльвиры, а тех двух женщин убил другой человек, возможно, виновен только в смерти Коробовой, а может быть, он вообще никого не убивал.

— Как это не убивал? — взвилась я. — А как же нож, вещи, найденные у него, свидетели?

— Существует такое понятие, как презумпция невиновности, пока вина человека не доказана, он не может считаться виновным, — пояснил Саша.

— Но ты сам-то веришь в то, что он убийца?

— Не знаю, — мягко ответил он и погладил мою руку. — Я правда не знаю, Машенька. Но я обещаю тебе все выяснить и довести дело до конца. Ты мне веришь?

— Верю. И ты уже наполовину выполнил свое обещание, поймал убийцу, предполагаемого убийцу! — исправила я последнее слово. Хотя вина этого типа, пусть я его даже не видела, у меня не вызывала сомнений. И как же я его ненавидела, бог мой! Если бы он сейчас находился здесь, я бы вцепилась ему в горло, и никто не смог бы меня оттащить! Так что, пожалуй, Саша прав, мне не стоит его видеть, по крайней мере сейчас, не то я за себя не ручаюсь!

— О чем же все-таки ты хотела со мной поговорить? — спросил Саша, когда я уже собралась уходить.

— Да так, о какой-то ерунде. — Я покраснела до корней волос. — Я уже и забыла после того, что ты мне рассказал.

Не знаю, поверил он мне или нет. Взгляд его, обращенный на меня, выражал тревогу и недоверие, но все равно я теперь ни за что на свете не призналась бы ему в своих грешных мыслях. Прости меня, мой милый, за то, что посмела подозревать тебя. Прости, а я вряд ли смогу когда-нибудь простить себя за это…

Глава 10

Прошло несколько дней. Я каждый день по нескольку раз расспрашивала Сашу о предполагаемом убийце, но пока он так и не смог или не хотел сказать мне что-то новое. Я постоянно думала о нем — какой он? Какие у него глаза, рот, нос? Неужели внешне он ничем не отличается от обычных людей? Неужели ничто в его облике не выдает в нем жестокого зверя, подлого убийцу? Саша говорил, что внешность у него самая обычная, даже привлекательная, располагающая. Встретишь такого на улице, и даже в голову не придет подумать о нем плохо. Улыбчивый, вежливый симпатичный парень. Вот так, наверное, и Лиза подумала, когда он начал делать ей комплименты и пытался познакомиться. А потом он пригласил ее в какое-нибудь кафе или просто прогуляться. И она, не подозревая ничего плохого, пошла с ним, а он жестоко убил ее…

Я немного успокоилась, насколько это было, конечно, возможно, и теперь молила Бога о том, чтобы горе, свалившееся на меня, было последним в моей жизни и самым страшным. Но, как оказалось, судьба не устала испытывать меня на прочность и вскоре преподнесла мне еще один коварный удар. Впрочем, все по порядку…

В тот день ничто не предвещало беды, впрочем, как и во все остальные дни. Погода была ясной, небо голубым, светило солнце. Правда, ближе к вечеру собрался дождь и небо начало хмуриться. Поэтому я осталась дома и не пошла с Пашкой купаться на речку. С некоторых пор дождь ассоциировался в моем сознании с той жуткой ночью. Еще одной причиной, из-за чего я предпочла остаться дома, был, конечно, Саша, который ненадолго зашел домой переодеться и пообедать. После чего собирался снова ехать на работу. Впервые после смерти Лизы мы занялись любовью…

Сливаясь с ним в одно целое, я и в самом деле чувствовала себя так, словно мы едины. Словно между нами нет барьеров и преград. Это был не просто секс, это было нечто гораздо большее. Что давало мне силы, в буквальном смысле возрождало меня из той бездны отчаяния и боли, в которой я находилась последние дни. И я благодарно шептала, боясь дышать, чтобы не вспугнуть эти мгновения:

— Спасибо, милый! Спасибо тебе за все, спасибо…

Потом он ушел на работу, поцеловав меня на прощание долгим и нежным поцелуем. Спустя минут десять Людмила забежала домой после посещения парикмахерской. На моих щеках и на всем теле еще горели ласки и прикосновения ее мужа, а губы распухли от его поцелуев. И я почувствовала себя почти преступницей, когда ничего не подозревающая Людмила, заботливо заглядывая мне в глаза, обняла меня за талию и спросила:

— Как дела, Машенька? Все в порядке?

И я, краснея и пряча взгляд, пробормотала:

— Все хорошо.

При этом я чувствовала себя последней свиньей… Мы попили чая, и она собралась на работу. Я обрадовалась этому, мне было слишком тяжело смотреть ей в глаза и делать вид, что все в порядке. Мне казалось, что мои распутные блестящие глаза и припухшие губы выдают меня с головой. Поэтому я облегченно вздохнула, когда она попрощалась и ушла, закрыв за собой дверь. Но совсем скоро она вернулась. Оказалось, что у нее неполадки с машиной, никак не заводится. Ехать в автосервис она отказалась, времени нет, хотела добираться на работу на такси, но я вдруг вспомнила, что Саша сегодня уехал на работу на служебной машине, за ним заехал шофер, а с ним какой-то начальник, с которым они должны были обсудить служебные вопросы. Следовательно, его «Волга» стояла в гараже и была ему сегодня не нужна. Я предложила Людмиле поехать на ней. Она отлично водила автомобиль, и хотя «Волга» в управлении тяжелее ее легкой юркой машины, но наверняка она с ней справится. Мое предложение ей понравилось, и она, чмокнув меня на прощание в щеку, отправилась в гараж за машиной. Я тяжело вздохнула, еще немного помучилась угрызениями совести и отправилась принять ванну, которая всегда успокаивала нервы и действовала на меня благотворно.

Должно быть, я задремала, разомлев в теплой воде, потому что не сразу услышала, как в ванную кто-то вошел и тронул меня за плечо.

— Сашенька! — едва не вырвалось у меня, но я вовремя остановилась и испуганно открыла глаза. Передо мной стоял Пашка. Господи, я же едва не выдала себя!

— Как искупался? — нейтрально поинтересовалась я, взбивая мыльную пену.

— Нормально, но потом начался дождь и ветер, и я решил вернуться домой.

— И правильно, сейчас вылезу из ванной и будем пить чай. Твоя мама накупила много всяких вкусностей, в том числе и твой любимый зефир в шоколаде.

— Она заходила домой? Давно? — Его рука нырнула в воду и, скрывшись в пене, попыталась нащупать мою ногу или еще какую-нибудь часть тела.

— Да, она заходила перекусить, а потом поехала на работу. Давно ли, не знаю, я, похоже, заснула, думаю, где-то час назад или минут сорок.

Я дернула ногой и поймала Пашкину похотливую руку. Он добрался до моей груди и принялся гладить ее.

— Я видел мамину машину во дворе, поэтому решил, что она дома.

— Ее машина сломалась, никак не хотела заводиться, кстати, она просила тебя посмотреть, когда вернешься, в чем там дело.

— Значит, она поехала на такси? — Пашка бухнул в воду вторую руку, чтобы удобнее было ласкать мои груди, укрытые мыльным облаком.

— Нет, она хотела, но я посоветовала ей взять машину твоего отца. Так она и сделала.

— Что?! — обе его руки неожиданно замерли. — Ты имеешь в виду «Волгу»?

— Насколько я знаю, у твоего отца всего одна личная машина или имеются и другие?

— Нет-нет, конечно. Но разве он сам не уехал на ней сегодня?

— За ним приехала служебная машина, — пояснила я. — Кажется, «Ауди», такая красная. Он уехал на ней. Потри мне спинку, пожалуйста. — Я повернулась так, чтобы ему было удобнее это сделать, и протянула ему мочалку, но он словно меня не слышал. Вид у него был какой-то странный, лицо бледное, на лбу выступили капельки пота.

— Что с тобой? Тебе нехорошо? — встревожилась я, глядя на него.

— Значит, мама уехала на «Волге»? — спросил он, как будто не слыша моего вопроса.

— Ну да, я же тебе уже сказала, — я удивилась его настойчивости. — Ее машина сломалась, и она поехала на автомобиле мужа, так как та была свободна, что тебе не ясно?

— Господи, нет, только не это, нет! — вдруг даже не проговорил, а скорее простонал Пашка и закрыл лицо мокрыми ладонями.

Я испугалась:

— Паш, да в чем дело-то? Объясни мне, я ничего не понимаю. Что тебя так взволновало?

— Но «Волга» же гораздо тяжелее в управлении, чем «Форд»! — отчаянно выдохнул он, по-прежнему не отнимая рук от своего лица. — Она привыкла к своей машине. Вдруг она не справится с таким тяжелым автомобилем?

— Да брось ты, — начала я утешать мужа. — Твоя мама отлично водит машину, я сама видела, так что нет причин для волнения. Ну, посложнее «Волга» в управлении, согласна, но не настолько же, чтобы она не могла с ней справиться! К тому же маршрут до работы ей хорошо знаком, и расстояние небольшое. Все будет нормально. И вообще, если ты так волнуешься, то позвони ей на сотовый и убедись, что с ней все в порядке.

— Да нет у нее сотового телефона! — с досадой воскликнул Паша.

— Как это? — удивилась я. — Сейчас они не так уж дорого стоят. Неужели она не может себе позволить иметь мобильник? Это ведь очень удобно. Я тоже хочу купить себе самую простую и дешевую модель. Как ты относишься к этой идее?

— Дело не в цене, — поморщился он, проигнорировав мой последний вопрос. — Просто она не любит мобильники, говорит, что будет чувствовать себя несвободной, если придется постоянно таскать с собой эту штуку. К тому же телефоны почему-то всегда звонят в самое неподходящее время. Короче, нет у нее сотового телефона, нет — и все тут!

— Ну нет, и не надо, — примиряюще проговорила я. — Не надо так нервничать.

— Как я могу не нервничать, если на улице дождь и плохая видимость?! — с отчаянием выкрикнул Пашка. — Она может попасть в аварию!

— Типун тебе на язык! — рассердилась я. — Что ты такое говоришь? Накаркаешь еще! Все будет хорошо. Наверняка она уже давно на работе. Кстати, позвони ей на работу. Там-то наверняка имеется телефон! И все выяснится. Сам себе создаешь проблемы на ровном месте, накручиваешь себя, а все очень просто разрешается.

— Извини, я и в самом деле веду себя как идиот! — он криво усмехнулся и посмотрел на меня. — Просто мне сегодня приснился дурной сон, в котором с мамой случилось несчастье, и после этого весь день какое-то дурное предчувствие.

— Успокойся, — я погладила его руку, — все это ерунда, нельзя верить предчувствиям и снам, они всегда врут. Вот у меня не было никаких предчувствий, когда Лиза приехала, напротив, я так радовалась, а оказалось… — Я прикусила нижнюю губу, чтобы сдержать слезы.

— Да, конечно, ты права, я позвоню ей на работу, чтобы убедиться, что все в порядке, и успокоюсь. — И с этими словами Пашка пулей выскочил из ванной.

— Передай ей привет и не вздумай рассказывать о своих предчувствиях! — крикнула я вслед мужу. А когда дверь за ним закрылась, недоуменно подумала: «И что это с ним творится?» Впрочем, он переживал за меня, ему тоже немало досталось в последнее время, и поэтому понятно, что нервы у него расшатаны.

Я вылезла из ванной и начала вытираться махровым полотенцем. Не успела я накинуть халат, как в ванную вбежал Пашка, белый как смерть, с выпученными глазами.

— Господи, что случилось?! — едва вымолвила я, похолодев в ожидании самого страшного.

— Ее нет на работе, она еще не приехала! — выдохнул он и обессиленно присел на край ванной.

— Тьфу, черт, напугал как! — поморщилась я, облегченно переводя дух. — Я уж подумала, что случилось несчастье. Ну что ты так психуешь? Значит, она еще не доехала, но скоро будет.

— До больницы ехать минут пятнадцать, максимум двадцать, а ты сказала, что она ушла час назад! — Пашка схватился за голову и принялся раскачиваться из стороны в сторону, приговаривая: — С ней случилась беда, я это чувствую, я знаю!

— Ну-ка прекрати истерику! — разозлилась я. — Еще в самом деле накаркаешь! Возьми себя в руки, ты же мужчина! Я сказала — примерно час назад, я не смотрела на часы, когда зашла в ванную, к тому же я заснула и не помню, сколько времени прошло с тех пор, как она ушла. Может, не час, а двадцать минут. Сколько сейчас времени?

Он взглянул на часы:

— Без пятнадцати пять.

— Ну вот, а было где-то… — Я задумалась и помрачнела, потому что вспомнила: когда уходил Саша, я посмотрела на часы, и было ровно два. Людмила пришла где-то минут через десять, значит, в два десять, чай мы пили самое большее полчаса, а скорее всего, минут двадцать, она спешила на работу. Значит, считаем, половина третьего. Плюс минут пять, пусть будет десять, на попытку завести свою машину, потом минут пять на переговоры по поводу «Волги», итого — два сорок пять. Ну пусть даже пятнадцать минут требуется, чтобы завести машину и вывести из гаража. Получается — ровно три. Да, неутешительная арифметика вырисовывается. Выходит, она в дороге уже час сорок пять. Даже если учесть пробки на дорогах, которых в этот час быть не должно, все равно получается многовато.

— Может, у нее кончился бензин? — предположила я.

— Вчера отец заправил полный бак, я сам это видел, — отверг мою идею Пашка.

— Ну тогда машина сломалась, — высказала я еще более неуклюжее предположение.

— Что, тоже? Сразу обе сломались? — он скептически покосился на меня.

— А что такого? Все в жизни бывает, — не очень уверенно высказалась я, сама не очень-то веря в подобное совпадение.

— Отец на днях возил ее в автосервис. Там все проверили до последнего винтика.

— Тогда, возможно, она встретила подругу, с которой давно не виделась, они заговорились и забыли о времени, а потом…

— Что ты несешь всякую чушь? — не дал мне договорить Пашка. — Моя мама не трепливая кумушка, она очень обязательный человек и никогда не забудет о работе, даже если встретит десяток подруг.

Я хотела обидеться на его слова и грубый тон, но потом подумала, что Пашка просто сильно нервничает, и решила не обижаться.

— Давай подождем еще минут пятнадцать, а потом позвоним на работу еще раз, — предложила я. — Я уверена, что она за это время появится.

— Хотел бы я в это верить! — тяжело вздохнул Пашка, и мы наконец вышли из ванной.

И отправились на кухню пить чай. Впрочем, чай пила только я, да и то больше для того, чтобы как-то отвлечься, аппетита у меня не было, так как Пашкино волнение передалось и мне, и я даже чувствовала озноб на нервной почве. Он же вовсе не притронулся к чаю и даже к своему любимому зефиру. Он все сжимал в руках телефонную трубку, глядя на нее почти умоляюще, словно этот бездушный предмет мог уберечь от беды. Я старалась его как-то отвлечь, подбодрить, но самой было тревожно. В течение получаса мы звонили в больницу два раза, и оба раза нам отвечали, что она еще не пришла.

— Мы сами удивляемся, где Людмила Александровна, обычно она никогда не опаздывает, — сказала нам ее сотрудница.

Тут я окончательно поняла, что дело плохо. На Пашку вообще больно было смотреть, он был бледен, смотрел перед собой остановившимся взглядом, то сжимал, то разжимал кулаки.

«Ну не может же быть все время плохо! — с надеждой думала я. — Разве мало несчастий уже случилось с нами? Может быть, кто-то проклял меня, а через меня уже все беды сыплются на близких мне людей?»

Я понимала, что это глупость, но не могла избавиться от этой мысли. Не знаю, сколько мы сидели вот так на кухне, перед чашками остывшего чая. Начало темнеть, но мы не включали свет. Сидели молча, почти не двигаясь, словно каменные изваяния. Звонили на работу бесконечное число раз, и каждый раз слышали тот же самый ответ:

— Она еще не пришла, ее до сих пор нет.

И каждый раз сердце замирало и стремительно падало куда-то вниз… И вдруг зазвонил телефон. Мы одновременно вздрогнули, потом испуганно переглянулись, каждый боялся взять трубку, ожидая услышать самое страшное. Телефон звонил так пронзительно и громко, что стыла в жилах кровь.

— Хочешь, я возьму трубку? — почему-то шепотом предложила я.

— Я сам, — также шепотом ответил Пашка, и медленно и с величайшей осторожностью, словно она могла взорваться, поднял трубку. — Алло, — загробным голосом произнес он. А я мысленно молила Бога, чтобы это была Людмила, живая и здоровая! Но по его тону и словам, которые он произнес далее, я поняла, что мои надежды не оправдались. А его вопрос, который он задал собеседнику на том конце провода, и вовсе заставил меня похолодеть.

— Она жива?! — спросил он. Потом произнес быстро и коротко: — Я скоро буду. — И положил трубку. Медленно и осторожно, словно она была очень тяжелой и одновременно хрупкой.

— Что? Что с ней?! — выдохнула я, пытаясь по выражению его лица определить, случилось ли уже самое страшное или все же есть надежда. В кухне было темно, поэтому мне было трудно рассмотреть его лицо, к тому же у меня все расплывалось перед глазами. Он молчал, стоял неподвижно, и я подумала, что самое страшное все же произошло.

— Ну скажи хоть что-нибудь! — Я вскочила и тряхнула его за плечи, чтобы привести в чувство. — Она жива? Жива?! Что с ней?!

Наконец он среагировал на мои вопросы, посмотрел вроде как на меня, но на самом деле куда-то мимо, словно сквозь меня, будто не видя, и наконец тихим, лишенным эмоций, каким-то тусклым голосом произнес:

— Она попала в аварию. Сейчас находится в реанимации, состояние очень тяжелое.

Я почувствовала, как медленно оседаю на пол…

Глава 11

Господи, я обращаюсь к Тебе, услышь мою молитву! Я знаю, что грешен и нет мне прощения. Но сохрани ей жизнь. Прошу Тебя! Она ничего не знала о том, что я совершал. Она святая. Это я дьявол, я грешник, чья вина так чудовищна, что ей нет оправдания. Впрочем, оправдание все же есть. Может быть, Ты, Боже, и сочтешь его недостаточным, но у меня нет другого. Постарайся понять меня и простить. Хотя о чем это я? Мне нет прощения, и тому, что я совершил, я знаю это. Четыре человеческих жизни на моей совести, четыре женщины. Я никогда не думал, что стану убийцей. Да, я всегда любил читать книги про серийных маньяков и даже отмечал наиболее интересные места карандашом. Я любил смотреть фильмы про насильников, убийц, душителей. Но ведь во всем мире сотни, даже тысячи людей читают такие же книги. Что я чувствовал, читая подобные книги и просматривая подобные фильмы? Как и все, — наверное, чуть-чуть страха, большая порция удовольствия, так приятно пощекотать себе нервы, а также сочувствие и жалость к жертвам и отвращение и ненависть к убийце. Мог ли я даже в шутку подумать, что стану одним из них?! Нет, я иногда представлял себя на месте маньяка, пытаясь понять, что чувствует человек, вонзающий нож в трепещущую живую плоть, глядя в умоляющие и полные ужаса глаза жертвы. Мне было интересно оказаться в его шкуре, но все это было не более чем игрой. Клянусь! То же самое испытывали и другие люди, например, мои друзья и знакомые, с которыми я разговаривал на подобные темы. Я не хотел этого. О Бог мой, я клянусь, что не хотел! Первый раз я сделал это, потому что защищался. Да-да, защищался. Наш поединок с этой женщиной мог закончиться только смертью одного из нас, не иначе. И я выбрал себя, свою жизнь в обмен на ее. И не жалею об этом. Она заслужила такую участь. Но остальные трое… Я не хотел их убивать, и все же сделал это. Почему?! Неужели мне понравилось убивать? Сказать решительное «нет» будет неправдой. Я хорошо помню это чувство удовольствия, когда видел ужас в их расширенных зрачках, в которых отражалась она — Ее Величество СМЕРТЬ, в мантии страха. Кровавая мантия, как она красива! Прости, Господи, что я в Твоем храме думаю о ней, но я уже не могу себя контролировать. Это сильнее меня. Смогу ли я обрести твое прощение? Смогу ли я быть прощен, если раскаюсь, если замолю свой грех? Господи, но как, как это сделать?! Ведь отнятых жизней уже не вернешь. Говорят, что однажды почувствовав вкус крови, хищник не может по своей воле перестать убивать, пока не убьют его самого… Вот и выход! Боже мой, как просто! Я едва сдержал смех, который вырывался наружу. К тому же меня могли неверно понять. Я ведь нахожусь здесь не один. Рядом со мной, также со свечами в руках, стоят ОН и ОНА. Два самых близких мне человека и в то же время самых чужих. Они виноваты в том, что случилось со мной. О Боже, Боже! Я обещаю, что покончу с собой, если ты сохранишь ей жизнь! Женщине, которую я люблю больше всех на свете. Я знаю, что церковь считает самоубийство тяжким грехом, но как же иначе я смогу искупить то, что совершил?! Как?! Я не хотел этого, я не хотел, Господи, спаси ее, сохрани ей жизнь, и я никогда больше не стану убивать! Я смогу справиться с этим, я обещаю тебе. Обещаю, обещаю!

«Неужели Бог не услышит нашу молитву и не спасет ее?» — Я подняла глаза и посмотрела поочередно на обоих мужчин, стоящих по обе стороны от меня, с горящими свечками в руках. Мы все трое пришли в этот храм, чтобы поставить свечи и попросить у Бога выздоровления для женщины, которая вот уже четвертый день находилась в коме. В отделении реанимации той самой больницы, где она проработала много лет. Ирония судьбы, страшная, убийственная ирония. Мысль прийти в церковь пришла в голову всем троим практически одновременно, хоть это и может показаться невероятным, но тем не менее это так. Это при том, что все мы в общем-то не являемся примерными христианами и прихожанами святой церкви, чего греха таить. Господи, я не верю в силу молитвы, вернее, не верила до сих пор, нерегулярно посещала церковь, никогда не соблюдала посты и ни разу не была на исповеди, но сейчас я готова стать самой примерной христианкой и тщательно исполнять все. Только бы Бог сохранил ей жизнь! Мрачное предчувствие Пашки сбылось. Людмила попала в страшную аварию, от ее машины мало что осталось. Искореженная груда железа — все, что осталось от новой блестящей «Волги». Саму Людмилу мне так и не удалось увидеть, в отделение реанимации меня не пустили. Пропустили только мужа и сына, да и то после долгих уговоров. Но по их бледным и неподвижным лицам, с которыми они выходили из палаты, где она лежала, я могла представить себе, в каком состоянии она находилась… Ее машина потеряла управление и врезалась в бетонный столб на полной скорости. Как это произошло, никто не знал, как определили эксперты, скорость была хотя и приличной, но вполне допустимой. Я кляла себя за то, что посоветовала ей воспользоваться этой машиной. Если бы не я, она поехала бы на такси и осталась бы жива. Опять я виновата, я!.. У Людмилы было сильное сотрясение мозга, всевозможные переломы и серьезные повреждения внутренних органов. Как я поняла, это было самым страшным. К тому же она потеряла много крови, пока ее отвозили сначала в другую больницу, где не оказалось нужного оборудования и квалифицированных специалистов. Поэтому нам так поздно сообщили об аварии, только когда она наконец оказалась в «своей» больнице…

Я чувствовала свою вину перед ней, ведь я предавала ее, предавала мерзко и отвратительно, за ее спиной спала с ее мужем. И при этом чувствовала себя счастливой. Я не имела на это права. Но если грешница я, а не она, то почему Бог наказал ее, а не меня? Я заслужила наказание, самое суровое. Но я жива и здорова, хотя мой рассудок находится на грани помешательства от всего, что так внезапно и яростно обрушилось на меня. А что, если это Бог мне посылает испытания в наказание за совершенный грех? Первым испытанием была смерть Эли, но ведь тогда у нас с Сашей еще ничего не было. Да, но грешные мысли в моей голове уже появились. «Не пожелай жены ближнего своего» — говорится в Библии. В моем случае можно слегка изменить текст, но суть от этого не меняется. «Не пожелай мужа ближней своей».

Я повторяла молитву про себя, путаясь в словах и мыслях, но я очень хотела поверить в ее чудодейственную силу. И в то же время я не могла избавиться от своего чувства к Саше. После того как это несчастье случилось с Людмилой, мы избегали друг друга, сознательно или нет, но я почти уверена, что он чувствовал то же, что и я. Даже еще сильнее. Свой грех, свою вину перед ней. Впрочем, нам и не приходилось особенно стараться, чтобы избегать общества друг друга. Большую часть времени он проводил в больнице, возле нее. При этом он успевал бывать на работе. И вообще держался так, что непосвященные люди ни за что не догадались бы о постигшем его несчастье. Он не жаловался, не плакал, не искал сочувствия, оно было ему не нужно. И я тоже была ему не нужна. Я догадывалась об этом, хотя в душе хранила надежду, что он все-таки любит меня, просто чувство вины мешает ему продолжать наши отношения. Пусть я последняя гадина, эгоистка, сволочь, но не могла я отказаться от его любви, не могла, хотя ненавидела себя за это и проклинала! Несмотря на то, что искренне шептала слова молитвы, глядя затуманенными от слез глазами на строгие лики церковных икон. Мне казалось, что ему нужна моя поддержка, моя помощь, пускай он и делает вид, что не нуждается в ней. Но когда наши взгляды случайно встречались и я видела его глаза, — понимала, как сильно он страдает и что творится в его душе…

Однажды вышло так, что Пашка отправился прогуляться на ночь, сказав, что ему необходимо побыть одному. Я не возражала, мы и так все время были вместе. В отличие от отца он не скрывал своих чувств и не избегал моего общества. Напротив, он искал его. И не стеснялся плакать на моей груди и говорить вслух о своем горе и своих страхах. Я чувствовала, что нужна ему, и от этого мне становилось капельку легче. Он не подозревает, какая я гадкая и порочная, он верит мне. И я не могу разрушить эту веру, не могу предать его еще раз, как уже предала однажды, не имею права. Я и не собиралась делать этого. Я просто хотела сказать Саше, что я люблю его, несмотря на все, что произошло, я все равно с ним, и чувствую его боль так же, как свою. И хочу разделить ее…

Паша ушел на улицу, я осталась одна и по выработанной за последние дни привычке шепотом повторяла молитву, обращаясь к Богу, моля его о милосердии… Мы столкнулись в коридоре, совсем как тогда, когда наша любовь вырвалась наружу. Было так же темно — хотя свет на этот раз был, мы не хотели включать свет. Я даже не слышала, как открылась дверь, погруженная в молитву и в свои невеселые мысли, и брела на кухню как сомнамбула, чтобы выпить чашку чая. Я почти не ела эти дни, кусок не лез в горло.

— Как она? — отчего-то шепотом спросила я, поравнявшись с ним в темном коридоре.

— Все так же, — ответил он погромче, обычным голосом, разве что слегка уставшим.

«Откуда он берет силы, чтобы держаться?!» — в который раз подумала я.

— Я хочу выпить чашку чая, ты будешь со мной?

Почему я так странно, как-то не по-русски, построила фразу: «Ты будешь со мной?». И между фразами «я хочу выпить чая» и «ты будешь со мной?» почему-то выдержала паузу, не специально, так получилось. Неужели я хотела спросить: «Будешь ли ты со мной по жизни? Будешь ли рядом? Не откажешься ли от меня? Не оттолкнешь?» Не знаю, услышал ли он подтекст моей почти мольбы, может быть, услышал, но не подал вида, а может, и не обратил внимания, занятый своими мыслями? Как бы то ни было, он коротко ответил:

— Да, пожалуй, буду.

Мы прошли на кухню. Молча сели за стол, я так же молча разлила чай, достала сахарницу, лимон, кекс, к которому, впрочем, ни один из нас так и не притронулся. Мы по-прежнему молча пили чай, не чувствуя его вкуса, и не смотрели друг другу в глаза. Я не выдержала первой.

— Что говорят врачи? Есть ли надежда? — этот вопрос я задавала много раз, и каждый раз слышала один и тот же ответ, который в свою очередь говорил ему врач, когда он обращался к нему с точно таким же вопросом.

— Врачи делают все возможное. Говорят, время покажет. Необходимо набраться терпения и ждать.

Но время не спешило нас радовать. Оно уходило, просачивалось, как песок сквозь пальцы, а изменений к лучшему все не было и не было… Оставалась только надежда, которая, как известно, умирает последней… Но на этот раз он ответил по-другому:

— Я не знаю. Я уже ничего не знаю! — сказал он и посмотрел на меня, впервые за то время, что мы сидели на кухне.

Его лицо было бледным и усталым, под глазами залегли тени, и мне вдруг захотелось обнять его, прижать к себе крепко-крепко, гладить его волосы, нежно шептать слова поддержки и утешения. Так было с Пашкой, он плакал на моей груди, и я сама едва сдерживала слезы, а иногда и не сдерживала, и гладила его вздрагивающие плечи. Вряд ли Саша станет плакать, но все равно, мне было так важно выразить ему свое сочувствие, даже не сочувствие, это не то слово, а передать свое ощущение свалившегося на нас горя. Обменяться взаимной болью, слить ее воедино, и тогда, быть может, каждому из нас станет хотя бы чуть-чуть легче…

— Саша! — я шагнула к нему навстречу. — Сашенька, я хочу быть с тобой рядом, просто быть! Как это делал ты, когда умерла Лиза. Мне было так тяжело, я так нуждалась в тебе! Позволь теперь, чтобы я помогла тебе. — И, протянув руку, я коснулась его плеча.

Но он вдруг так резко отшатнулся от меня, что чай в его кружке выплеснулся на стол.

— Нет, не надо! — его голос был так резок и так холоден, что я вздрогнула. Сначала я подумала, что он просто боится самого себя, боится не выдержать и высказать мне свою любовь. Любовь, отягощенную виной, привкусом боли и горечи, но все-таки любовь. Но я ошиблась. В его глазах я увидела не сдерживаемую страсть, а чувство, похожее на неприязнь, почти на ненависть. Но я не поверила этому, не хотела верить.

— Саша! — я вновь потянулась к нему, коснулась ладонью его щеки, погладила ее.

Он перехватил мою руку и резко оттолкнул ее. Я растерялась:

— Сашенька, я…

— Что ты хочешь? — резко спросил он.

— Что хочу? — я по-дурацки улыбалась и не знала, что ответить. — Пожалеть тебя! — вдруг вырвался у меня самый идиотский ответ, какой только можно было придумать. — Я хочу пожалеть тебя! — Этот ответ вырвался у меня сам по себе, помимо моей воли.

Он посмотрел на меня удивленно и неожиданно рассмеялся, недобро и надменно. Потом так же резко и неожиданно, как и начал смеяться, оборвал смех и, прищурившись, посмотрел на меня:

— А кто тебе сказал, что мне нужна твоя жалость, да и ты сама? — четко, почти по слогам произнес он.

— Но как же так, — пролепетала я. — Ведь я люблю тебя, ты мне нужен, Саша. Я знаю, что не должна этого говорить, но и молчать у меня нет сил.

— А я тебя не люблю. — Он поднялся с места и залпом допил чай. — Прости, но это так.

А потом, даже не взглянув на меня, вышел из кухни. А я, кусая губы, чтобы не разрыдаться от боли и обиды, смотрела в окно, за которым плыли по вечернему небу яркие звезды. Такие прекрасные и светлые, но такие далекие и недоступные… Я распахнула окно и, подставив пылающее лицо свежему воздуху и легкому ветру, немеющими губами старалась шептать слова молитвы…

Я говорил с ней, но она не слышала меня. А может, все же слышала? Только не могла ответить и как-то выразить свою реакцию на мои слова. Я просил у нее прощения, нет, я не объяснял, за что именно, просто говорил — «прости». Я держал ее за руку, рука ее была неподвижной, как и она сама. Я объяснялся ей в любви, может быть, впервые за долгие годы нашей совместной жизни. Не то чтобы впервые, конечно, я говорил иногда, что люблю ее, что она мне дорога, впрочем, надо признаться, редко, я не любитель подобных признаний и всегда считал, что излишняя сентиментальность для мужчины смешна и нелепа. Но сейчас мне было важно сказать ей именно эти слова, которые были так нужны ей все эти годы, я только сейчас понял это… Я всегда считал, что любовь, как и все остальные чувства, надо доказывать делами, а не словами. Но оказывается, и слова иногда важны. И именно сейчас я понял одну простую вещь: я люблю эту женщину, и никто мне не нужен, кроме нее. Никто. И она именно тот самый человек, с которым мне бы хотелось прожить всю оставшуюся жизнь и умереть. В один день и час, или нет, это уж как Бог даст… Я также думал о своих родителях, которые прожили всю долгую и тяжелую жизнь вместе. Они тоже не говорили друг другу красивых слов, в нашей семье вообще не были приняты нежности и выражение чувств. Может, поэтому я привык все скрывать. Мне казалось, что истинные чувства должны быть скрыты от посторонних глаз, находиться где-то глубоко в сердце, в душе. А если выставлять их напоказ и всем хвастаться, словно игрушкой, то они утрачивают свою ценность. Может, я был не прав. Слова, слова… Когда умерла мама, отец не плакал, по крайней мере, я не видел его слез. Он не жаловался, ничего не говорил. Несмотря на солидный возраст, он был здоровым человеком, даже врачи удивлялись и говорили, глядя на него: «У вас сердце и давление, как у тридцатилетнего, сто лет проживете, а то и больше…» Но он не дожил до ста лет. Потому что женщина, которую он любил, покинула его раньше. Единственная женщина, которую он любил в своей жизни, несмотря на то, что не всегда был ей верен, именно так он сказал в последнюю ночь своей жизни. В тот вечер он был как-то тихо радостен, словно светился изнутри, и легкая улыбка блуждала на его губах. Помню, я удивился и спросил, что с ним происходит, в чем причина такого благостного состояния? Он ничего не ответил, а только посмотрел на меня как-то по-особенному и немного хитро, загадочно, как будто знал нечто, что было мне неведомо, словно обладал неким тайным знанием. А потом вдруг обнял меня и поцеловал, и сказал, что любит меня и гордится мной, что я молодец и он может быть за меня спокоен. Я тогда очень удивился, подобные нежности были ему несвойственны. И смутная тревога сжала мое сердце. Я пожелал ему спокойной ночи и ушел спать. А когда наутро пришел будить его, чтобы позвать к завтраку, он был уже мертв… Его лицо было совершенно спокойным и безмятежным, просветленным, он словно говорил мне: не надо слез, не надо грусти, я ухожу счастливым, потому что могу быть спокоен за тебя, ты не подведешь меня, и потому что ТАМ я встречусь с женщиной, которую люблю, единственной женщиной, которую я любил всю свою жизнь…

Единственной женщиной, которую я любил… И люблю… Мне надо было потерять ее, чтобы понять это. Нет, не потерять, я не хочу в это верить. Она со мной, здесь, и я никуда ее не отпущу. Я буду бороться с этой грозной дамой по имени СМЕРТЬ. Я не хочу больше, чтобы она восторжествовала. Хватит смертей, хватит боли. Хватит крови. Я хочу верить в жизнь, а не в смерть. Я хочу произносить слово «есть» вместо слова «была» или «был». Прости меня, милая славная девочка с нежной бархатной кожей, мягким шелком волос и такими чистыми и яркими глазами, которые смотрят на меня с такой безграничной преданностью и обожанием. Прости меня, но я не люблю тебя. И никогда не любил. Я понял это только сейчас. Ясно и четко понял, и это не самообман, не трусливая попытка спрятаться от мук собственной совести. Нет. Это была просто мимолетная вспышка, увлечение, страсть, вспыхнувшая так внезапно, как она и погасла. Солнечный удар, но лето почти кончилось, и я прихожу в себя. Солнце светит все реже и слабее, впереди промозглая осень с унылыми дождями и беззащитными голыми деревьями. Это лето было, наверное, самым насыщенным в моей жизни, как горем, так и радостью, которую я ошибочно принял за счастье. Как принял страсть за любовь. Я чувствую свою вину перед этой милой девочкой, которая годится мне в дочери. Как отвратительно я выгляжу в роли этакого пресыщенного жизнью опытного сластолюбца и совратителя! Поиграл, как кошка с мышкой, и выбросил, когда надоела. Как гнусно и гадко! Я вчера вел себя отвратительно, был груб и резок с тобой, а ведь ты ни в чем не виновата, ты искренне любила меня и продолжаешь любить до сих пор. Вот только объект для своей любви ты выбрала на редкость неудачно, девочка моя. Если бы ты только могла знать… Я попрошу у тебя прощения, я постараюсь объяснить, ты умная девочка, ты меня поймешь. Я снова сделаю тебе больно, а ты и так перенесла слишком много боли, слишком много для твоих хрупких плеч и юного неискушенного сердечка. И возможно, тебе предстоит вскоре пережить еще один удар, возможно, самый страшный из всех. Дай бог, чтобы я ошибся… Я впервые в жизни хочу ошибиться. Да, я боюсь. Боюсь и даже не скрываю это. Боюсь взглянуть правде в лицо, потому что это самое лицо может внезапно превратиться в страшную маску, безумный оскал, лик смерти. Пляску смерти. Нельзя смотреть в зеркало. Нельзя. Это опасно. Вглядываться до боли в глазах в свое отражение и видеть, как твое лицо, может быть, не самое совершенное с точки зрения канонов красоты, но такое знакомое и привычное, вдруг превращается в безумную маску, маску смерти и боли, окрашенную в кроваво-красный цвет. Но я знаю, что должен это сделать. Я не имею права прятать голову в песок, словно страус. Я должен сделать это, как бы тяжело мне ни было. Я должен сделать этот шаг. Я поклялся в этом в церкви, перед ликом всевидящего Бога. И горячий воск обжигал мне пальцы, но я не замечал этого. А она стояла рядом и смотрела на меня, как на бога. Если бы она могла прочитать мои мысли, моя чистая, непорочная, светлая девочка! Я не достоин тебя, моя хорошая. И видит Бог, я не хотел причинить тебе боль, как и всем другим, тем, кого я…

И снова я виноват. Впрочем, эта вина по сравнению с остальным, наверное, не самая сильная… Хотя как знать. Кто взвешивает, и на каких весах, степень вины и определяет, какая из них меньше, а какая больше? Мне не дают покоя, заставляют холодеть сердце две мысли, каждая из которых сама по себе так ужасна, что впору сойти с ума. Первая — возможность потерять ее, женщину, которую я люблю больше всех на свете. А вторая, вторая так ужасна, что я не могу произнести ее даже мысленно. Но черт возьми, я ведь уже сделал это. Я поклялся себе перед иконой. И я должен выполнить свою клятву. Я просто обязан. Это трудно, я знаю, это очень трудно и больно. Но я выдержу эту боль. Я должен. Должен. Ради этой женщины, что лежит сейчас передо мной, бледная и неподвижная, и только по едва уловимому колыханию ее грудной клетки и по легкому дрожанию ресниц можно догадаться, что она жива. Жива. Ради той девочки, с которой я поступил так жестоко, так несправедливо заставил ее страдать. Снова страдать! Ради самого себя. Я должен это сделать. И я это сделаю. Хотя не уверен до конца, что в последний момент мужество мне не изменит. Я ведь не железный, хотя всю жизнь стремился казаться и быть таким. И вот теперь задаю себе вопрос — зачем? Неужели только для того, чтобы скрыть собственную слабость, как говорила мне одна женщина, которой я также сделал больно, хотя и не хотел этого… Я не хотел. Но все же сделал. А значит, моя вина не становится меньше. Я закрыл глаза, я зажмурился, чтобы не видеть их лиц, их глаз, смотрящих на меня с немым укором. Я хотел заткнуть уши, чтобы не слышать их голосов, которые… Но что толку? Это не поможет. Ведь от самого себя не убежать, не спрятаться, не скрыться на самом дне своей души. Вдруг я почувствовал на себе чей-то пристальный взгляд. Я ощущал его всей кожей, хотя мои глаза и были закрыты. Я медленно, с большим трудом разлепил веки, словно боясь увидеть то, что ни за что не хотел бы видеть. Она смотрела на меня, смотрела вполне осмысленно, и ее губы шевелились, пытаясь что-то сказать, но этому мешала трубка искусственного дыхания.

— Я люблю тебя, — произнес я внезапно охрипшим голосом и сжал ее руку. — Ты мне нужна, только ты! Не бросай меня. Я не могу без тебя, — это были именно те слова, которые я хотел ей сказать, и по ее глазам я понял, что она меня слышит. Слышит и понимает. А также я понял то, что эти слова очень нужны ей именно сейчас. Необходимы. Как и я сам. Как МЫ друг другу. Навсегда. Навеки. Сейчас. И потом. За чертой…

Глава 12

Мы были вдвоем с Пашкой, когда Саша вошел на кухню, где мы пили кофе, и по его лицу я сразу поняла, что случилось самое страшное. И Пашка тоже это понял, еще прежде, чем его отец произнес эти два таких коротких, таких простых слова, от которых сразу повеяло ледяным холодом и ужасом. Они были концом всего, крушением надежд. И страшнее всего в них была невозвратность, невозможность вернуться назад и что-то изменить. Потому что после этих слов не осталось будущего, прошлое исчезало, а настоящего как бы не существовало. В них не было времени. Не было ничего. Пустота и холод, и рвущая душу боль, от которой нет лекарств и нет спасения. Этими словами были:

— Все кончено. Она умерла…

— В каком смысле? Ей что, стало хуже? — спросил Пашка, и его рот растянулся в улыбке, похожей на оскал, и мне стало страшно от этой улыбки, она напугала меня сильнее слез и истерик.

— Она умерла, — повторил Саша безжизненным голосом, лишенным всяких эмоций, «выжатым» голосом, отчего-то пришло мне в голову странное сравнение. Как лимон, который выжали в чай, весь без остатка, и осталась одна кожура, никому не нужная и пустая.

— Что с ней? — повторил Пашка, продолжая улыбаться все той же жуткой улыбкой. — Что сказали врачи? Есть какие-то изменения?

Он не хотел верить, не мог верить и изо всех сил цеплялся за последние лоскутки надежды. А когда хлипкая веревочка надежды вдруг перетерлась и оборвалась, он не выдержал. Закрыв лицо руками, застонал, словно смертельно раненный зверь, закричал, зарычал, я не могу подобрать слова, но эти звуки заставляли леденеть мою кровь. Я осторожно коснулась его плеча:

— Пашенька, послушай…

— Нет! — Он резко сбросил мою руку, почти так же, как недавно это сделал Саша. То же движение, даже тот же вскрик: «Нет!» И этот взгляд, устремленный на меня, полный боли и ненависти…

— Я ненавижу тебя! — выкрикнул он с такой яростью, что я испуганно отшатнулась.

— Паша, что ты такое говоришь?!

— Да, ненавижу! Это ты виновата в ее смерти! Ты хотела этого. Ты ее ненавидела. Ты сходила с ума от ревности. Теперь получай свое сокровище, оно твое! Соперница устранена самым надежным способом. Ее ничто уже не в силах вернуть. Ликуй, радуйся, ну что же ты?! — Он захохотал мне прямо в лицо жутким раскатистым смехом, а потом, словно хищный зверь, в два прыжка оказался возле отца и так же зло и отчаянно выдохнул ему в лицо: — И ты тоже ликуй, подонок! Вы оба получили то, что хотели! Радуйтесь! Вы думали, что я ничего не замечаю, что я слепой тупорылый идиот, но я все видел и знал. Все. Я молчал только потому, потому… Словом, не важно, почему. Теперь уже ничего не важно, потому что ее больше нет. И это вы виноваты в ее смерти! Я вас ненавижу, господи, как же я вас ненавижу! Впрочем, и себя тоже! — Он схватился за голову и застонал.

Я хотела что-то сказать, но не могла. Язык присох к нёбу, и я словно сразу забыла все слова. Мне захотелось ущипнуть себя, чтобы понять, сплю я или нет. Слишком все происходящее было ужасно, слишком чудовищно, чтобы быть правдой. Мой разум отказывался воспринимать реальность. И я из последних сил пыталась спрятаться за спасительной пеленой непонимания. Я даже закрыла глаза, надеясь, что когда открою их, то страшное видение исчезнет и все будет по-прежнему. Я открыла глаза, но ничего не изменилось. То же смертельно бледное, перекошенное от горя и ненависти лицо моего мужа, такое близкое и в то же время казавшееся мне сейчас совсем чужим и незнакомым. Он продолжал что-то яростно выкрикивать, бросать мне в лицо обвинения и упреки, но я не могла разобрать слов в этом потоке ярости. Я видела, как Саша пытался что-то ему сказать, даже взял его за руку, но Пашка с силой вырвал руку и, оттолкнув его, выбежал из кухни. Мы оба словно оцепенели, не в силах сдвинуться с места. Я посмотрела на него, и его губы едва слышно прошептали:

— Догони его!

А может, мне это показалось, и эта мысль сама пришла мне в голову. Не знаю, в тот момент я ни за что не могла бы поручиться. Но одно я успела понять: в таком состоянии он способен на что угодно, и ни в коем случае нельзя оставлять его одного, пусть он прогоняет меня, кричит, пусть даже ударит, если от этого ему станет легче, я все это заслужила, только бы он не оставался сейчас один! Я выбежала за ним, слетела вниз по ступеням с такой скоростью, с какой никогда в жизни не бегала, но все равно не смогла догнать его. Я лихорадочно огляделась по сторонам: никого. Не мог же он убежать далеко! Я облазила все окрестные кусты и углы, налетала на мирно гуляющих старушек, которые посмотрели на меня как на ненормальную, спрашивала их, не видели ли они высокого, красивого, темноволосого парня в джинсах и белой футболке? Должно быть, вид у меня был такой дикий, что и старушки, и молодые мамы с колясками шарахались от меня в сторону, а те, кто гулял с детьми, поспешили поскорее взять их на руки, бросая на ходу короткое: «Нет, не видели». И спешили поскорее уйти.

Я стояла посреди двора и рыдала. Я не знала, что мне делать и где его искать. Если Пашка что-то с собой сотворит, я тоже не буду жить, я просто не смогу жить! Я почувствовала, как сзади кто-то подошел и крепко обнял меня за плечи.

— Паша! — едва не закричала я от радости и обернулась. Но тут же разочарованно и как-то безнадежно выдохнула воздух. Это был Саша. Впервые с тех пор, как я влюбилась в него, я не обрадовалась его неожиданному появлению, и даже рассердилась. Но тут же беспомощно вскинула на него глаза:

— Саша!

— Где Паша? — коротко спросил он. — Куда он побежал?

— Я не знаю, я его упустила, упустила! — Я сжала кулаки. — Он может что-нибудь сделать с собой в таком состоянии, понимаешь?! Мы должны его найти! Но я не знаю, где и как! Не знаю, не знаю!

— Успокойся! — Он встряхнул меня за плечи. — Я найду его, все будет хорошо, а ты возвращайся домой и жди нас там, поняла? — он говорил спокойно и даже ласково, но его слова звучали как приказ.

И я подчинилась. У меня просто не было сил сопротивляться, меня словно прокололи, как воздушный шарик, и выпустили весь воздух, осталась никому не нужная жалкая оболочка. У меня не было больше воли, не было никаких желаний, ничего не было… Кроме ужасающей бездонной пустоты, даже боли и страха не было. Они исчезли, растворились в пучине этой пустоты. Темные волны поглотили меня, и я… умерла. Я бессильно опустилась на ступени лестницы, по которой начала было подниматься наверх, в квартиру, сжимая в ладонях ключ, который вложил мне в руки Саша. Мимо меня прошла какая-то девушка, удивленно посмотрела на меня, хотела что-то спросить, но передумала и поспешила поскорее сбежать вниз. Должно быть, она решила, что я пьяная или наколотая. Милая девочка, в короткой джинсовой юбочке, с рыжими кудряшками. Рыжими… Господи, Лиза, моя дорогая Лисичка, моя единственная подруга! Я застонала, обхватив голову руками, и начала раскачиваться из стороны в сторону. И Людмилы больше нет! Этой удивительной, красивой, доброй женщины, которая относилась ко мне как к дочери, а я отплатила ей черной неблагодарностью! Какая же я дрянь, и нет мне прощения! Лучше бы это я, а не она попала в жуткую аварию и умерла. Так было бы лучше для всех, и для меня самой прежде всего. Что мне теперь осталось? Кому я нужна? Пашку я потеряла навсегда, мне не вымолить у него прощения. И даже если внешне он простит, то забыть никогда не сможет, и смерть его матери всегда будет стоять между нами. А Саша… Саша тоже навсегда потерян для меня, и по той же причине, он не простит мне и себе ее гибели. Его родного сына и моего мужа. Паша, Пашка, Пашенька, где ты, мой мальчик? Что с тобой? Только бы Саша успел догнать тебя и ты бы не успел наделать глупостей! Прости меня, прошу я, хотя знаю, что не заслуживаю твоего прощения…

Я медленно встала со ступенек и, едва передвигая ноги, словно на них были пудовые гири, начала подниматься наверх, в свой дом. Впрочем, он уже не был моим. Он опустел. Стал чужим и далеким. И когда я уже открывала дверь ключом, меня вдруг словно ударили в сердце. Какого черта я тут ползаю, жалею себя, когда надо действовать?! Бежать, искать Пашку, пока не поздно. Надеюсь, что еще не поздно! Неизвестно, сумеет ли Саша найти его. В любом случае я тоже должна попытаться это сделать. Надо взять себя в руки, все слезы и стоны оставлю на потом, потом я успею вдоволь наплакаться и дать волю своему горю. А сейчас я должна собрать остатки воли в кулак и найти его. Я решительно выпрямилась, набрала полную грудь воздуха, задержала дыхание и мысленно дала себе установку держаться. Как ни странно, помогло. И я отправилась на поиски…

На самом же деле моей решительности хватило ненадолго. Я понятия не имела, где искать. Обошла несколько близлежащих кафе, потом обозвала себя дурой. Что ему делать в кафе в подобном состоянии? Мелькнула мысль отправиться на речку, где мы обычно купались. На минуту мне стало страшно: а что, если он решил утопиться?! Но я быстро отвергла эту нелепую мысль, во-первых, Пашка отлично плавает, а во-вторых, там сейчас должно быть немало народу, последние летние деньки, солнце, люди спешат прогреться. Господи, неужели еще недавно я так же беззаботно и весело купалась и загорала, и на душе у меня было легко и светло, и от будущего я ждала только хорошего?! Стоп! Хватит, велела я себе! Я же дала слово собрать волю в кулак, а слезы и сожаления оставить на потом. И вдруг меня словно ударили по голове, я поняла, где может быть Пашка. Ну конечно, на этом проклятом холме, возле той церкви! Я не знаю, откуда взялась эта уверенность, что он находится именно там. Но ноги сами несли меня в ту сторону, к тому же других мыслей, где искать мужа, у меня не было, и поэтому пришлось остановиться на этой. Я поймала машину, и, когда уже села на переднее сиденье, вдруг вспомнила, что у меня нет с собой денег. Когда мы подъехали, я решительно сорвала с пальца обручальное кольцо и протянула водителю, хмурому неразговорчивому мужчине лет шестидесяти.

— Что это? — он непонимающе посмотрел на меня.

— Возьмите, у меня нет с собой денег, — попросила я, с трудом сдерживая слезы. Все равно теперь это кольцо мне не понадобится, Пашку я потеряла, и поэтому не имею права его носить.

— С мужем, что ли, поссорилась? — он с интересом и сочувствием посмотрел на меня.

— Да, — согласно кивнула я, опустив голову. Не объяснять же ему все!

— Ой, дурная молодежь пошла! — осуждающе покачал он головой. — Не успеет молоко на губах обсохнуть, а сразу жениться. А потом бегут маме с папой плакаться: он плохой, она плохая. Моему внуку недавно восемнадцать исполнилось, а он уже невесту в дом привел, ей всего семнадцать. Жениться собираются, и слова поперек не скажи, чуть что — сразу вопят: «Мы взрослые!» А какие взрослые? Сущие дети! Будут так же вот, как ты, — он кивнул в мою сторону, — потом бегать, кольцами швыряться. — В его взгляде явно читалось неодобрение.

Я растерялась:

— Так я не поняла, вы что, не хотите брать кольцо? Но у меня больше ничего нет!

— Ну и не надо, что я, мародер, что ли, какой? Иди мирись лучше со своим муженьком, небось из-за ерунды поссорились. — Он распахнул передо мной дверцу машины.

— Спасибо. — Я разревелась. — Спасибо вам большое.

— Ну хватит воду-то лить, девка ты молодая, красивая, все образуется, — сжалился надо мной старик, и я нашла силы улыбнуться ему сквозь слезы.

Добрый дядя, если бы ты знал, что бывают такие ситуации, когда ничего уже нельзя исправить, ничего…

Я почти бегом направилась в сторону холма. Блуждала, с надеждой глядя по сторонам, но Пашки нигде не было. Я уже отчаялась найти его. В изнеможении опустилась на траву, закрыла глаза. Трава сладко и остро пахла, солнце пригревало, а птицы, несмотря ни на что, пели свои песни. Им не было дела до моего горя, да что там моего, до всех бед и ужасов нашего мира. Счастливые… «Какого черта я здесь валяюсь, когда надо бежать дальше искать его?» — настойчиво стучала в висках мысль. Но я не могла пошевелиться, не могла сдвинуться с места. Меня словно парализовало. Я лежала, закрыв глаза, и чувствовала, как по моим щекам бегут слезы. И вдруг…

Кто-то тронул меня за плечо. Саша или Паша? Саша, Паша, их имена похожи, и они должны быть похожи, отец и сын, но они такие разные. И обоих я люблю, и обоих потеряла. Я открыла глаза и не могла сдержать крик радости:

— Пашенька! — Я вскочила и хотела обнять его, но тут же испуганно отступила назад. Он смотрел на меня уже не с такой ненавистью, которая шокировала меня в квартире, его взгляд был спокойнее и как-то отстраненнее. Он не бежал от меня, более того, сам подошел, и это вселило в меня надежду на то, что я могу получить если не прощение, на это я уже не надеялась, то хотя бы шанс высказать то, что накопилось в моей душе, оправдаться. Шанс на то, что он не прогонит меня, как прокаженную, не оттолкнет. Какое-то время мы молча смотрели друг на друга, и наконец я решилась заговорить первой.

— Я понимаю, — сказала я, — ты меня ненавидишь и имеешь на это полное право, но я хочу, чтобы ты… — тут я осеклась, поняв, что выражаюсь языком дамских сентиментальных романов. И все мои слова звучат так жалко, так неубедительно. Тогда я просто сказала, глядя ему в глаза: — Что мне сделать, чтобы ты простил меня?

Он долго молчал, изучая мое лицо, затем поднял руку и коснулся моей щеки. Не погладил, а всего лишь коснулся — и тут же отдернул ее, словно обжегся. Затем вытер ладонь о джинсы, словно испачкавшись в чем-то неприятном, и поморщился.

«Что ж, ты это заслужила», — мысленно сказала я себе.

— Ты чужая, — произнес он глухим незнакомым голосом. — Это не ты!

Мне вдруг показалось, что он сошел с ума, до того рассеянным и странным был его взгляд и голос, а также все движения. Но вскоре я поняла, что ошиблась. Он тряхнул головой, словно приходя в себя, и посмотрел на меня вполне осмысленно:

— Ты чужая, — повторил он уже другим тоном, спокойным, даже слегка насмешливым. Он не осуждал меня, а просто констатировал факт. — Я любил тебя и верил тебе, а ты меня предала, — продолжил он все тем же внешне невозмутимым тоном. — Когда я встретил тебя, ты показалась мне чистой и нежной девочкой, нетронутой, светлой. Меня поразили твои глаза. Ты казалась мне особенной, не похожей на своих сверстниц. Ты была искренней, живой и настоящей, в тебе не было грязи и фальши. И я понял, что нашел ту единственную, которую искал всю свою жизнь. Я поверил тебе. Я поверил в то, что смогу быть счастлив. Но потом… В тот первый раз, когда у нас с тобой ничего не получилось… Ты помнишь это? — он смущенно покосился на меня.

Я кивнула, но он и не нуждался в ответе. Он как будто обращался не ко мне, а к самому себе, к своей душе.

— Я испугался, расстроился. Да нет, не те слова… Я был убит, раздавлен. Мне казалось, что я бесполезный импотент, ничтожество. И что ты не сможешь уважать меня после такого позора.

— Но я вовсе так не думала, — попыталась возразить я, но он не стал меня слушать.

— И тогда я уехал, уехал в свой город, к женщине, с которой был близок последнее время, надеясь, что она сможет помочь мне излечиться от этого позорного недуга.

— Как к женщине?! — растерянно пролепетала я, не веря своим ушам. — Ты же говорил, что уехал к другу!

На этот раз он меня услышал и усмехнулся уголком рта, совсем как Саша:

— Я солгал тебе. У меня была любовница, старше меня. Но это совсем не то, что было с тобой, — поспешил он оправдаться. — Тебя я любил, молился на тебя, считал чуть ли не святой. Я мечтал прожить с тобой всю жизнь и иметь много детей. Она же была грешницей, великой грешницей, я ненавидел ее, но в то же время меня тянуло к ней словно магнитом. Ведь порок всегда притягателен. Она была… впрочем, сейчас это уже не важно. Главное было в другом, она помогла мне поверить в себя. И я смог вернуться к тебе полным сил и возможностей, вернуться победителем. Я поверил, что все у нас будет хорошо, я был почти благодарен ей за это.

— Она что, умерла? — удивилась я.

— Конечно, — он пожал плечами. — Я же сказал, что она помогла мне.

— Но я ничего не понимаю!

— Неважно, скоро поймешь. Слушай дальше, — теперь он обращался ко мне. Он расправил плечи, глаза его засияли, на бледном лице заиграл румянец. Я поразилась произошедшей в нем перемене и не могла понять, чем она вызвана. — Потом мы с тобой поженились, и все было отлично. Правда, в день нашего бракосочетания, — он иронично усмехнулся, произнося эту фразу, — произошел неприятный инцидент. Ты помнишь, как я опоздал, а потом рассказал о пьянице, о которого споткнулся на улице?

— Конечно, помню. Я очень волновалась в тот день. Так, значит, и в этом ты меня обманул, и не было никакого пьяницы?

— Ну почему же? Был, — он снова усмехнулся. — Я не соврал тебе, а просто не все сказал, чтобы не волновать тебя. Я действительно споткнулся об него. Он валялся посредине дороги, и я его не заметил. Этот придурок вскочил и полез в драку, хотя только что казался мертвецки пьяным и лежал бесчувственнее бревна. Я легко справился с ним, недаром я занимался борьбой. Врезал ему пару раз по почкам и в челюсть, и он свалился, словно куль с дерьмом. Но напоследок ухитрился плюнуть кровью мне в лицо. К его счастью, не попал, иначе бы я убил его. А вслед мне крикнул: «Будь ты проклят! Я проклинаю тебя и всех, кто тебе дорог! Все, кому ты веришь, предадут тебя или умрут. А сам ты подохнешь, как собака, от руки близкого тебе человека!» Я оцепенел. Его слова произвели на меня гнетущее впечатление. Хотя я никогда не считал себя суеверным, но было что-то зловещее в его голосе, что заставило меня похолодеть. Я хотел еще раз ударить его, но передумал. Он уже сам отключился. К тому же на нас стали обращать внимание прохожие, не хватало еще, чтобы кто-нибудь вызвал милицию! Я заставил себя забыть этот неприятный эпизод, но гнетущее смутное ощущение надвигающейся беды уже не оставляло меня. И я не ошибся… Мы приехали в этот город, где я родился и вырос. И тут началось. Первый сигнал. Эта женщина позвонила мне и сказала, что ей кое-что известно о… Черт, черт! — Он вдруг с силой ударил себя по коленке. — Все так хорошо начиналось! Ты понравилась моей маме, она тебе. Вы нашли общий язык, и я был так рад! Но она умерла… О господи, она умерла! Ее больше нет! — его голос прервался, и он закрыл лицо руками. Но быстро справился с собой, отнял ладони от лица и посмотрел на меня сухими, полными ярости глазами. — А потом появился он. Этот подонок. Мой сраный папочка! И украл тебя у меня. Я понял, что ты на него запала, как и эта малолетняя шлюха, которая сдохла, так и не успев осуществить свою заветную мечту — переспать с ним.

— О ком ты говоришь?

— Как это о ком? О дочке мэра, конечно! О некой мадам Эльвире, подруге моего детства. — Он сделал легкий шутливый полупоклон. — Она как-то сказала мне, и я не мог потом простить ей этой фразы, сказала, что я милый славный мальчик, но никогда не стану настоящим мужчиной, как мой отец, как бы ни стремился к этому. Я рад, что она умерла, и ни о чем не жалею! — добавил он с гордостью.

— Что ты такое говоришь?! — Я была потрясена его словами. — Ты же жалел ее! Я видела слезы в твоих глазах во время похорон!

— Я и не отрицаю, но это была лишь минутная слабость. Я не раскаиваюсь в своем поступке.

— В каком поступке? — не поняла я.

— Неважно. — Он тяжело вздохнул, словно смирившись с моей непонятливостью. — Но я не сказал главного. Я видел, как ты смотришь на этого гада, моего отца, как кошка на сметану. Как то краснеешь, то бледнеешь, стоит ему появиться. Ты хотела его, как самка. Я понял это раньше, чем ты. Но я, наивный дурак, все надеялся, что ошибаюсь, что все обойдется. Я верил в тебя и в твою любовь ко мне. Нам надо было уехать сразу же, как только я почувствовал первые симптомы этой болезни. Но я не сделал этого. А потом… потом я своими глазами видел и слышал, как вы обнимаетесь в коридоре в ту ночь, когда в квартире отключили свет, помнишь? — Еще бы я этого не помнила! — Я проснулся, тебя не было рядом. Я вышел, пардон, в туалет. И тут я услышал чьи-то приглушенные голоса. Слух у меня всегда был отличным, как и зрение. Я затаился возле двери, стараясь не дышать. Вы не замечали меня, поглощенные друг другом. — То-то мне почудилось, что я слышу скрип двери, значит, я не ошиблась! — Что я испытал в те минуты, стоя возле двери, не передать словами! Но даже тогда я был готов все простить тебе, забыть, потому что слишком сильно любил тебя! Ты помнишь, как я умолял тебя уехать? Если бы ты послушалась меня, то все могло бы быть иначе. Твоя подруга осталась бы жива, и моя мама тоже…

Я не понимала ни одного слова, все кружилось и плыло перед моими глазами.

— При чем здесь Лиза и твоя мама?!

— Да при том, что я всю жизнь, с самого детства обожал этого гада! — вдруг закричал он, не ответив на мой вопрос. — Восхищался им, стремился быть во всем на него похожим. Он был моим кумиром, идолом, образцом для подражания.

— Кто? — спросила я, хотя уже поняла, кого он имеет в виду.

— Моего драгоценного папочку, с которым ты так сладко трахалась, кого же еще! Будь он проклят, а вместе с ним и ты! В детстве я хотел во всем походить на него. А когда подрос, то стал мечтать стать лучше его, добиться большего в жизни. Я даже начал заниматься этой чертовой борьбой, хотя совершенно не имел интереса к этому виду спорта. Меня больше привлекали точные науки. Но я должен был стать сильным, мужественным. Я хотел, чтобы мужчины боялись меня, а женщины восхищались мной. Но главное, о чем я мечтал, — это сразиться с ним в поединке и победить! О, я предвкушал этот сладостный миг, когда терпел боль от ударов своих тупоголовых соперников и облизывал разбитые в кровь губы! Эта мысль придавала мне силы. Но потом я понял, что никогда не сравняюсь с ним в этом виде спорта, потому что он занимался этим со всей страстью, ему нравился сам процесс, он ничего никому не стремился доказать. А я… я хотел доказать ему, что я сильнее его, лучше, удачливее. Я посмотрел на себя со стороны и понял, что веду себя, как идиот. Я смотрел на свое отражение в зеркале и видел, что я красивее его, выше ростом, шире в плечах, но несмотря на это, когда мы шли с ним по улице, женщины смотрели на него, а не на меня! А если мы с кем-то общались, то эти глупые самки слушали его рассказы, открыв рот. Они хотели его! Я видел это по их похотливым мордам и блестящим глазам. Его, а не меня! Хотя я был моложе его и красивее!

— По-моему, ты сам внушил себе эту чушь, отрастил комплекс, а потом старательно лелеял и холил его. Уверена, что ты все преувеличиваешь, — заметила я, но он пропустил мои слова мимо ушей.

— Я никогда не умел так же уверенно и достойно, но вместе с тем скромно держаться в обществе. Так вдохновенно и увлекательно рассуждать на любую тему. Быстро и остроумно реагировать на вопросы и реплики собеседников. Так мастерски делать любое дело, за которое брался. Я хотел поступать в юридический, я говорил тебе. Но потом испугался, что не смогу достичь его уровня в профессии. И тогда я решил перещеголять его в точных науках. В них он не особенно преуспевал. И тут я мог положить его на лопатки. Я поступил в университет сам, без чьей-либо помощи, чем очень гордился. Я даже перестал так страстно ему завидовать, ведь, несмотря на все, я любил его. Но он покусился на самое святое, что у меня было. Он похитил тебя. И этого я не мог ему простить. Я решил избавиться от него.

— Что?! — мне показалось, что я ослышалась. — Избавиться?! Каким образом?!

— Самым верным — убить его, — так спокойно ответил он, словно речь шла о чем-то обыденном. И улыбнулся. — Я испортил тормоза в его машине. Это было нетрудно, ведь я неплохо разбираюсь в технике. Разве я мог предвидеть, что у мамы сломается ее машина и она сядет в его «Волгу»! Но это случилось… Я виноват в ее смерти, я убил ее! Но все равно большая часть вины лежит на вас: на нем и на тебе! — Он ткнул пальцем в мою сторону.

Я же, в шоке от всего услышанного, начала медленно сползать вниз на землю. Теперь мне стало ясно его странное поведение в тот день, когда Людмила уехала на Сашиной машине. Как просто и как ужасно! Бедная Людмила! Он присел рядом со мной на траву.

— Я никогда не прощу ему маминой смерти. Должен был умереть он, а не она. Тебя же я не мог убить, хотя иногда очень этого хотел. И тогда я решил сделать тебе очень больно, чтобы ты поняла, каково было мне, когда я узнал о твоем предательстве. И мне пришлось сделать это…

— Что сделать? — холодея от ужаса, спросила я. Я уже начала все понимать, но еще не в силах была поверить, осознать…

— Разве ты еще не поняла? — Он посмотрел на меня спокойно и слегка удивленно. — Я убил их всех, всех четверых. Так что это я тот грозный неуловимый маньяк, которому ты так хотела заглянуть в глаза. Теперь я перед тобой, и ты вполне можешь это сделать. — Он насмешливо и вызывающе смотрел на меня, и я видела в его красивых глазах тайное безумие, которого не замечала раньше, и вот теперь оно смотрело на меня из глубины его зрачков…

Все еще не веря в реальность происходящего, я прошептала немеющими губами:

— Что ты говоришь?! Так нельзя шутить, это слишком страшно.

— А с чего ты взяла, что я шучу? — он удивленно приподнял правую бровь, совсем как Саша… — Шутки кончились. Теперь все серьезно. Хочешь, я расскажу тебе, как делал это? Как убивал их?

— Нет, не надо, пожалуйста, я не вынесу этого, нет! — Я схватилась рукой за горло. Мне стало труд но дышать, не хватало воздуха. Все плыло перед глазами: деревья, небо, земля, его лицо…

— Первой была та грешница, о которой я уже тебе рассказывал, — неторопливо начал он. — Она была чертовски хороша, но слишком порочна и высокомерна. Она никого не любила, кроме себя. Сначала у нас все было неплохо. Но затем она начала издеваться надо мной, высмеивать, когда я не мог удовлетворить сполна ее безумные эротические фантазии. И когда я пришел к ней за помощью после той неудачи, то я не сказал ей всего. Но она сама догадалась. И высмеяла меня, унизила, втоптала в грязь. И тогда я задушил ее голыми руками. Сам не знаю, как смог это сделать. — Он с удивлением посмотрел на свои ухоженные мягкие руки, с коротковатыми пухлыми пальцами, словно не веря в то, что они способны на такое. — Я видел в ее глазах страх и восхищение. Я оставил ее в спальне, на широкой кровати, где мы столько раз занимались любовью… Я переодел ее в красивое нижнее белье, расчесал ее густые роскошные волосы. И отрезал прядь ее волос, на память. Я почувствовал, что освободился. У меня не было страха быть пойманным. Я не чувствовал ни мук совести, ни раскаяния. Только очищение и просветление. Я вернулся к тебе полным сил и надежд. Все у нас складывалось хорошо. Но когда мы приехали в этот город, то вдруг объявилась медсестра из больницы, из той самой, где работала мама. Я был с ней знаком и даже симпатизировал ей. Она позвонила мне и сказала, что нам надо встретиться, что ей известно кое-что о смерти Алины Вайзман. Она сказала, что знает, кто это сделал, и намекнула, что ей нужны деньги. Мол, у нее трое детей, и нелегко растить их без мужа, одной. Я сразу смекнул, что если дам ей денег один раз, то этим дело не закончится. Последует второй раз, третий — и так до бесконечности. К тому же я не мог без объяснений попросить такую сумму у родителей, а своих денег у меня было немного. Короче, я назначил ей встречу на этом холме.

Я невольно вздрогнула и огляделась вокруг.

— Да-да, именно здесь, — подтвердил он, перехватив мой взгляд. Сам не знаю почему. Здесь малолюдно и красиво. Мне нравится это место, и отцу тоже. Так что наши вкусы совпадают и в этом тоже, — он с ненавистью покосился на меня. — Я предложил ей прогуляться, она ничего не заподозрила. Это смешно, но она начала меня расспрашивать о свадьбе, о планах на будущее. Она не боялась меня. Она считала, что я убил Алину случайно, что это был просто несчастный случай. Она ее не очень-то жаловала, как она выражалась, — эту проститутку. Мы вполне мирно беседовали, как старые друзья. Но когда она заговорила о деньгах, я понял — пора действовать. Я даже не успел узнать, что именно ей известно и откуда. Но это было уже не важно. Я вынул нож… Мне было жаль ее. У нее такие милые дети. Особенно младшая девочка, жалко было оставлять их сиротами, но у меня не было выхода. Она сама подписала себе смертный приговор… Она умоляла меня пощадить ее, клялась, что никому ничего не скажет и не потребует никаких денег. Она бежала, пытаясь спастись, падала и снова поднималась. Кричала, но никто ее не слышал. Меня охватила ярость, я вонзал нож в ее тело, еще и еще. Я был как безумец. Я убил ее и перетащил тело в овраг, чтобы его не сразу обнаружили.

Когда же мы встретили Эльвиру, она сказала, что женщину убили в другом месте, не там, где ее нашли, и еще про какие-то улики. Я насторожился. Еще одна шантажистка? Потом я понял, что она все это выдумала. Она с детства обожала фантазировать. Но я понял это слишком поздно. К тому же мне понравилось убивать. Я, как хищник, почуял вкус крови и уже не мог остановиться. Я подслушал их разговор с отцом, из которого понял, что она оклеветала его перед своим папашей, так как по ушки втрескалась в него, а он не захотел ее трахнуть, вот она и решила отомстить. Но потом одумалась и безумно раскаивалась в своем поступке. Умоляла его о встрече, и почему-то именно на этом холме. Всех он притягивает! Я соврал тебе о встрече одноклассников. Хорошая отмазочка! Но этот урод Гриша едва не выдал меня, когда мы случайно встретились в кафе. Вот почему я так спешил уйти оттуда и нервничал. Но все обошлось. Я выкрутился с помощью незатейливого вранья. Ты, наивная дурочка, мне поверила. Так вот… Я видел их встречу, спрятавшись за кустами. Было плохо слышно, о чем они говорили, но это не так уж важно. Потом он ушел. Она осталась. Затем куда-то убежала и плакала. И вдруг я наткнулся на тебя, спящую. Я был в шоке! Никак не ожидал тебя здесь встретить. К счастью, ты крепко спала и не проснулась. Я тихо ушел, и даже передумал убивать Элю, но когда мы встретились и я застал ее плачущей, то попытался утешить. Она же грубо послала меня, оскорбила. И тогда я перерезал ей горло. А потом ты нашла ее. Когда я узнал, что она была еще жива, то страшно испугался. Но мне повезло, она не успела ничего рассказать. А дальше, дальше… ты имела шанс уехать со мной, но не воспользовалась им. И тут принесло твою подругу, и это решило все. Я следил за вами на машине отца, когда вы гуляли по городу. Потом ты ушла, а подруга осталась в магазине, где сто лет выбирала шляпу, и в результате выбрала самую безвкусную. Там к ней прицепился какой-то придурок, который чуть было не нарушил мои планы, но, к счастью, она быстро его отшила. Тогда я сделал вид, что случайно ее заметил, остановил машину. Она обрадовалась. Я спросил, где ты. Она ответила, что ты вернулась домой, так как соскучилась по мне, пожалела, что мы разминулись. А потом вдруг принялась заигрывать со мной, строить глазки, кокетничать, уговаривала заняться с ней любовью, утверждая, что в сексе она намного опытнее и искуснее, чем ты.

— Ты врешь! — закричала я, сжав кулаки и глядя на него с ненавистью. — Этого не может быть! Лиза не могла меня предать! Она не такая! Ты все это выдумал, чтобы больнее ранить меня!

Странное дело, я держалась, когда он рассказывал мне жуткие подробности убийств, но не смогла сдержаться, когда он оскорбил память моей умершей подруги. Он с интересом посмотрел на меня:

— Да, ты угадала, я обманул тебя. Ты очень проницательна сейчас. Ничего такого не было. Ладно, извини, больше не буду врать. На самом деле я просто предложил ей подвезти ее до гостиницы. Она обрадовалась, так как очень устала, и села в машину. Тогда я сказал, что нам нужно поговорить о тебе и что для меня это важно. Она согласилась. Мы поехали в парк. Сели на скамейку, расположенную в отдалении, среди деревьев. Нас никто не видел, и никто нам не мешал. Я сказал, что подозреваю тебя в неверности и умолял ее сказать мне правду, верны ли мои подозрения. Ведь наверняка ты поделилась с ней, как с лучшей подругой. Бедняжка, она краснела и отводила глаза, но так и не призналась! Хотя я видел, что она врет и что ей все известно. Уверяла меня, что ты меня любишь и никогда ни на кого не променяешь. Как трогательно! И когда она нагнулась, чтобы поправить ремешок на туфле, я ударил ее ножом в спину. Она не ожидала этого, и, похоже, даже не успела понять, что произошло. По-моему, она удивилась. Бедная Лиза! — Он усмехнулся своему каламбуру.

Я вспомнила, что в морге выражение ее лица показалось мне удивленным, и мне захотелось придушить этого зверя, который сидел рядом со мной и спокойно и даже хвастливо разглагольствовал о своих «подвигах». Но я сдержалась. Я должна была выслушать его до конца, чего бы мне это ни стоило!

— Я убил ее почти на глазах мирно гуляющих людей, и никто ничего не заметил. Это был высший пилотаж! Я гордился собой. Вряд ли мой папочка сработал бы лучше! А потом я погрузил ее тело в машину. Сначала хотел в багажник, но там лежали какие-то колеса и запчасти, и я положил ее на заднее сиденье и укрыл пледом.

— Я видела красные пятна на заднем сиденье, когда спала в машине, но приняла их за кетчуп, — растерянно прошептала я.

Он с презрением посмотрел на меня:

— Ты глупа. Обыкновенная, недалекая распутная самка, я переоценил тебя. Так вот, я ехал по городу, порой превышая скорость, так как знал, что гаишники вряд ли решаться меня остановить. Машину отца знают в городе и уважают его, будь он неладен! Это был кайф! — он даже причмокнул губами от удовольствия. — Я гордился своей смелостью, своим безрассудством. Я балансировал на тонком канате, рискуя в любой момент сорваться, и получал от этого громадное наслаждение! — Он замолчал, молчала и я, пытаясь не сойти с ума от всего услышанного. — А потом я отвез ее тело туда, где его и нашли, и, как всегда, отрезал прядь волос на память.

Ах, как мне нравилось доставать эти волосы и вспоминая, разглядывать их. Я хранил эти волосы дома, в своем письменном столе, среди книг и тетрадей. Их было довольно легко найти, и это тоже было «хождением по канату над пропастью», настоящим риском, — и я получал от этого удовольствие.

«Я просто дура! — в бессильной ярости подумала я. — Безмозглая идиотка! Все было так очевидно, но я, как слепая, ничего не желала замечать! И этот фильм навел меня на верную мысль, но я ошиблась в определении преступника, заподозрив Сашу, а настоящий убийца все это время был со мной рядом, и мы спали в одной постели. От этой мысли мне стало совсем нехорошо. Я вспомнила, как исступленно мы занимались любовью в ту ночь, когда пропала Лиза. Она уже была мертва, а я не подозревала об этом и отдавалась ее убийце.

Господи, как же искусно он притворялся, когда на следующий день помогал искать Лизу и делал вид, что волнуется! Утешал меня, изображал печаль, а она уже была мертва! Я даже застонала от этого кошмара и закусила губу.

— А ту девочку, в парке, тоже ты убил? — с трудом ворочая языком, спросила я.

— Какую девочку? — вполне искренне удивился он.

— Которую изнасиловали и задушили в городском парке.

— Конечно, нет! Как ты могла подумать такое! — он даже обиделся на меня за такое предположение. Я же не насильник! Не надо ставить меня в один ряд с этим дерьмом. Похоже, это сделал тот тип, который сейчас находится в тюрьме и обвиняется в совершении всех этих убийств. Вовремя, очень вовремя! Хотя обидно, конечно, что этому жалкому типу несправедливо приписывают и мои преступления. Но ничего, еще не вечер. Все еще можно исправить. Позднее. А пока… Впрочем… — Он как-то сразу сник и опустил плечи. — Теперь мне уже все равно, потому что мамы больше нет… Единственной женщины, которая не предала меня и которая любила по-настоящему. А значит, уже все неважно, все, все… — повторил он раз десять подряд, глядя прямо перед собой неподвижным, застывшим взглядом.

И вдруг его взгляд задержался на мне, и в глубине зрачков промелькнул опасный огонек. И прежде чем я успела понять, ЧТО сейчас произойдет, и отскочить в сторону, его руки оказались на моей шее, и я почувствовала, как они железными тисками сжимают мои кости. Эти руки, которые столько раз ласкали меня, гладили, утешали, теперь собирались лишить меня жизни. Я сопротивлялась изо всех сил, но силы эти были неравными. Я слабела с каждой секундой, становилось труднее дышать, перед глазами появилась черная пелена… Больно, господи, как же больно! И вдруг я нашла выход — надо просто перестать сопротивляться и покориться судьбе. Все равно, как сказал мой убийца, все уже не важно, разве я смогу жить после всего, что мне пришлось пережить и узнать? А значит, самым лучшим выходом будет смерть. Ведь если я умру, то не смогу чувствовать ни боли, ни страха. Ничего… Мне даже стало легче дышать от этой мысли. Боль в горле стала слабее, и я почувствовала облегчение. Расслабилась. Закрыла глаза… И блаженное тепло разлилось по всему телу. Я поняла, что умираю. Но мне не было страшно или грустно от этой мысли. Напротив. Хорошо и легко. Смерть была для меня желанной, так как несла избавление от боли. Физической и душевной…

Но вдруг, что это? Я почувствовала, как что-то тяжелое наваливается на меня, тиски, сжимающие горло, слабеют. Я открыла глаза и увидела над собой белое лицо, закатывающиеся белки глаз и посиневшие губы, из уголка которых течет алая струйка крови. И эти губы прошептали едва слышно мое имя:

— Маша…

Он хотел сказать что-то еще, но не успел, и упал на меня всем телом. А я, ускользающим краем сознания, смогла увидеть бегущего ко мне человека с пистолетом в руке. В этом человеке я узнала Сашу. Последнее, что я помнила, было его белое лицо, почти такое же белое, как у его мертвого сына, которого он только что застрелил… Он склонился надо мной и выдохнул:

— Ты жива?! Как ты?

— Все хорошо, — прошептала я непослушными губами, с трудом выталкивая слова из безумно саднящего горла, и потеряла сознание…

Глава 13

Жила-была девочка. Не то чтобы красавица, но вполне симпатичная. Не то чтобы умница-разумница, но и не дурочка. Не то чтобы неисправимая оптимистка, но и не нытик. Она верила в то, что будет счастлива, да и в настоящем ей жилось совсем не плохо. Ее окружали добрые славные люди, которые ее любили и которых любила она. У нее была подруга, верная, понимающая, веселая, с которой можно было подурачиться, посмеяться, а когда плохо, поплакаться и попросить совета. А теперь этой подруги нет. У девочки был любимый человек, который затем стал ее мужем. Им было хорошо вдвоем, и казалось, что так будет продолжаться всегда. Они собирались прожить долгую и счастливую жизнь, родить детей и нянчить внуков. А теперь этого человека нет. У нее была свекровь, мама ее мужа, милая мудрая женщина, которая так выгодно отличалась от ворчливых и вечно недовольных свекровей, а теперь ее больше нет. Потом эта девочка влюбилась со всей страстью и пылом своих девятнадцати лет. Как в романах, как в спектакле «Рюи Блаз», который они смотрели с подругой, когда та еще была жива. В том спектакле все закончилось печально. Возлюбленный королевы умер, потому что она влюбилась не в того человека. Королевы не имеют права влюбляться, в кого им хочется. А эта девочка хотя и не была королевой, а самой обыкновенной московской студенткой, из самой обыкновенной семьи, тоже влюбилась. В того, в кого влюбляться не имела права. И поплатилась за это. И теперь эта девочка осталась одна, совсем одна. Все ее бросили. И как ей жить дальше, она не знает. Да и надо ли жить? Разрешите представиться, эта девочка — я…

Я лежу в больнице, в отдельной палате со всеми удобствами, телевизором, ванной, холодильником и большим окном. В окно светит солнце, и солнечные зайчики играют на белых стенах, на полу, на белоснежном одеяле. Я всегда любила солнце, но сейчас я совсем ему не рада, потому что я разучилась любить. Я разучилась вообще что-либо чувствовать. Я лежу здесь несколько дней, точно не знаю сколько, да и какая разница? Время меня не интересует, как не интересует и все остальное. У меня ничего не болит, кроме горла, обвязанного белыми бинтами, да и то уже не сильно. Только глотать больно, хотя мне и дают мягкую пищу и теплое питье. Наверное, еда вкусная, но я не могу этого почувствовать, потому что забыла, что такое вкус. Я все забыла. Даже что такое страдание, хотя еще недавно я страдала. Я страдала, мне было очень плохо, но я жила. А теперь меня больше нет. Я ничего не чувствую, я умерла. На том самом холме около старинной церкви, откуда открывается такой красивый вид. То, что от меня осталось, всего лишь внешняя оболочка, красивая или уродливая, не важно. Что будет дальше, что ждет меня в будущем, тоже не важно. И будет ли оно, это будущее? Лучше, чтобы не было. Мне делают какие-то уколы, вроде бы успокоительные, но это глупо. Зачем меня успокаивать, когда я и так ничего не ощущаю, меня ничто не беспокоит. Наверное, скоро опять придут делать укол и кормить ужином или обедом. Какая разница, я все равно не замечаю времени. Но всегда послушно съедаю все, что мне дают. За что удостаиваюсь похвалы доброй толстой медсестры с мягкими ухоженными руками: «Вот и умница, хорошая девочка. Будешь кушать — быстрее поправишься». Но отчего я должна поправляться, я больна? Меня просто нет. А от этого не лечат, еще не изобрели лекарств…

Чуть скрипнула дверь. Я даже не повернула головы. Наверное, медсестра пришла. Но вместо медсестры в палату вошел мужчина. Я сразу узнала его, несмотря на то, что он здорово изменился. Мужчина из моей прошлой жизни, которого я когда-то любила. Я равнодушно посмотрела на него.

— Здравствуйте, — сказала я.

Меня когда-то учили быть вежливой, и хотя сейчас мне на все наплевать, я по инерции сохраняю эту привычку.

— Здравствуй, Маша. — Он присел рядом, на краешек моей постели.

Я подумала, что он мог бы взять стул, который стоит в углу, но промолчала. Вежливость. Когда-то звук его голоса и прикосновение руки бросали меня в дрожь, заставляли чаще биться сердце, но сейчас я ничего не почувствовала, разве что некоторое неудобство, когда он взял мою ладонь в свою и слегка сжал ее. Его пальцы были горячими и сухими.

— Как ты себя чувствуешь? — спросил он, глядя мне в глаза.

— Нормально. — Я вспомнила, что по правилам вежливости надо добавить что-то еще, и сказала: — Спасибо. А как вы?

Он нахмурился, и в его глазах промелькнула тревога.

— Я тоже нормально. Горло болит?

— Немного, только когда глотаю. — Я сглотнула и поморщилась.

— Маша, ты помнишь, что произошло? — задал он нелепый вопрос, по-прежнему глядя мне в глаза.

— Конечно. — Я даже слегка удивилась, почему он спрашивает. Не думает ли он, что у меня отшибло память или разыгрался склероз. — Я все отлично помню, — заверила я его. — Мой муж, ваш сын, оказался серийным убийцей, он убил четырех женщин, включая мою подругу. Затем пытался убить и меня, но вы застрелили его прежде, чем он успел это сделать. Да, еще он хотел убить вас, и для этого испортил тормоза в вашей машине. Но так получилось, что на этой машине поехала ваша жена. Она попала в аварию и умерла. Вот и все. Я ничего не забыла? Все правильно?

Он отвернулся, кусая губы. Молчал. Я тоже молчала. Ждала, пока он еще что-нибудь спросит. Иначе для чего же он ко мне пришел, если не задавать какие-то вопросы?

— Людмила не умерла, — наконец произнес он. — Она жива.

— Как жива? — я все же удивилась, значит, какие-то чувства все же сохранились во мне. Удивилась, но не испытала безумной радости или потрясения от этой новости. — Я же помню, как вы сообщили о ее смерти. Это произошло на кухне. Потом мой муж убежал, я пыталась догнать его, побежала за ним. А потом… потом случилось все остальное. Или я ошиблась? И все было не так?

— Ты не ошиблась. Все так и было. Просто тогда я сказал неправду.

— Зачем? — я удивилась второй раз. Неужели ко мне возвращаются нормальные человеческие чувства? — Зачем вы это сделали?

— Для того чтобы объяснить это, необходимо рассказать все по порядку. Ты сможешь выслушать меня? Ты в состоянии это сделать? — он тревожно оглядел меня.

Я чуть-чуть усмехнулась, краешком губ, как это обычно делал он:

— Конечно, смогу. Я же совершенно спокойна. Разве вы этого не видите?

— Вижу, и это меня пугает.

Он хотел еще что-то добавить, но я не дала ему говорить:

— Не бойтесь, со мной не случится истерика или припадок. Я клянусь, что совершенно спокойно выслушаю ваш рассказ, каким бы он ни был. Итак, я внимательно вас слушаю. Начинайте.

Он не сразу решился это сделать, как-то странно смотрел на меня, словно сомневался, я это или не я, и наконец начал говорить:

— Не буду вдаваться в подробности, скажу лишь, что однажды я начал подозревать сына в происходящих убийствах. Это произошло не вдруг, не внезапно. Да и вообще поначалу это чувство не было основано на логике, уликах и умозаключениях. Это было некое внутреннее чутье, интуиция. Я подозревал, что что-то здесь не так. Мое подсознание говорило мне об этом. Я не желал его слушать, отмахивался от этого внутреннего голоса. Убеждал себя, что всегда был реалистом и полагался лишь на логику и здравый смысл, а не на предчувствия. Конечно, я видел, что мой сын изменился, стал другим, но не понимал причины, вызвавшей это. Я чувствовал, что его что-то мучает, угнетает, но не решался прямо спросить. Должно быть, в этом есть и моя вина, но откровенные разговоры не были у нас приняты. К тому же я убеждал себя, что он уже взрослый человек и может разобраться сам со своими проблемами, а если понадобится моя помощь, то он сам попросит об этом. Но он не попросил. Он был слишком горд для этого… Однажды я нашел дневник в его комнате, на столе. Должно быть, он забыл его случайно. Впрочем, он мог не волноваться, что кто-то прочитает его. В нашем доме всегда существовало золотое правило: не читать без спросу письма, адресованные другому, чужие записи и все прочее. Однажды в детстве он стащил мои бумаги со стола и прочитал их. В них не было ничего секретного, но я все равно отругал его и провел целую воспитательную беседу на тему неприкосновенности чужой жизни. С тех пор он никогда не брал ничего без спросу. Впрочем, я, кажется, отвлекся…

Он выдержал паузу и прикрыл глаза, а я поняла, что столь длинное отступление он сделал потому, что пытался хотя бы чуть-чуть отодвинуть тот момент, когда придется говорить о самом страшном и больном. Я также поняла, что ему тяжело дается этот рассказ. Несмотря на внешнее спокойствие и равнодушный тон. И впервые за последние дни мое сердце болезненно сжалось.

Он взял себя в руки и продолжил прежним спокойным и медленным тоном:

— Но на сей раз я не смог удержаться и раскрыл его дневник. Чувствовал себя при этом последней свиньей, но меня почему-то неудержимо тянуло это сделать. Томило предчувствие, что я найду в нем что-то важное. Мелькнула мысль: а что, если он оставил его специально, чтобы я заметил и прочитал? Не знаю, прав ли я был в своей догадке, но дневник прочитал. Там было много всего такого, о чем я и не подозревал или лишь смутно догадывался. Не буду все пересказывать, это долго, да и морального права я на это не имею. Я понял главное: моему сыну намного труднее приходится в жизни, чем это может показаться со стороны. Из дневника я узнал о двух женщинах, каждая из которых, как я понял, сыграла большую роль в его жизни. Одну из них он любил чистой возвышенной любовью, почти боготворил, мечтал видеть матерью своих детей и прожить с ней всю жизнь. И эта женщина — ты. — Он посмотрел на меня, а я вдруг почувствовала, как слезы подступили к глазам. Неужели я еще не разучилась плакать? — А другая женщина внушала ему противоречивые чувства, его тянуло к ней, и в то же время он ее ненавидел. Сделав некоторые выводы, я догадался, что речь идет об Алине Вайзман, найденной задушенной в своей спальне. Все случилось неожиданно, он приехал посреди учебного года, пояснив, что у него выдалась свободная неделька и он ужасно соскучился, поэтому решил повидаться с нами. Я не очень-то поверил этому объяснению, потому что видел: с ним что-то происходит. Я пытался вызвать его на откровенность, но он упорно не желал раскрываться. И потом, я был страшно занят на работе, в том числе и расследованием убийства небезызвестной в нашем городе особы, которую посещали многие высокопоставленные господа. В ту ночь, когда ее убили, Паша не ночевал дома. Я не спрашивал, где он был, полагая, что он достаточно взрослый для того, чтобы проводить ночь там, где ему хочется. Он сказал потом, что был у друзей, они пили пиво. Все последующие дни он вел себя странно, бродил по дому как сомнамбула, невпопад отвечал на вопросы, почти ничего не ел, но при этом казался каким-то просветленным и почти счастливым, улыбался чему-то одному ему известному и думал о чем-то. Тогда я не придавал всему этому особого значения. Но потом все детали стали связываться воедино. Я помню слова, которые он написал в своем дневнике в тот день, когда умерла Алина. Я запомнил их дословно, вот они: «Я сам не ожидал, что смогу это сделать. Но я это сделал. И теперь я победитель. Я ничего не боюсь, ни в чем не раскаиваюсь, ни о чем не жалею. Теперь я знаю, как мне жить и ДЛЯ ЧЕГО жить. Начинается новая полоса в моей жизни, новая эпоха. Спасибо!» Эти слова относились к убийству, первому убийству, которое он совершил. Я понял это позднее, а тогда лишь смутное предчувствие беды царапнуло сердце. А потом приехали вы с Пашей, и произошли другие убийства. Сначала, конечно, я не связывал их с приездом сына, пока разрозненные факты и идеи не стали складываться в цепочку. Одна женщина видела Пашу с медсестрой в тот день, когда ее убили. Они шли куда-то вдвоем и о чем-то увлеченно разговаривали. Сам Пашка в тот вечер отправился, по его словам, навестить старого приятеля. Помнишь, он пришел поздно ночью, и вы с Людмилой беспокоились, долго не ложились спать и пили чай на кухне? Так вот, когда позже я встретился с этим приятелем, он очень удивился и сказал, что Пашку не видел с момента окончания школы. Но и тогда, кроме подозрений и смутной тревоги, у меня ничего не было. Когда погибла Эльвира, Пашка, опять же по его словам, был на встрече бывших одноклассников. Я обзвонил всех, кого смог найти в городе, но все очень удивлялись и утверждали, что не слышали ни о какой встрече. Ну а сам я оказался на том холме не случайно. Я сказал тебе неправду. Я пришел туда для встречи с Эльвирой. Она просила меня об этом. Дело в том, что она не совсем порядочно поступила со мной, она… впрочем, сейчас это уже не важно. Я все ей простил, когда она умерла. Мы встретились, поговорили. Потом я ушел прогуляться по лесу, она осталась на холме. Когда начался дождь, я вернулся на холм, думая, что она еще там, хотел отвезти ее домой, чтобы не дать ей окончательно промокнуть. Ливень был мощный. Но ее там не было. Я решил, что она уже ушла. Потом нашел ее заколку. Положил в карман, намереваясь позже вернуть ей. А дождь тем временем становился все сильнее. Я хотел переждать его возле церкви, потом передумал и решил бежать к машине. Но встретил тебя. Ну а дальше… дальше ты все помнишь.

Я помнила, я все помнила, и теперь переживала заново. Я вновь почувствовала ужас, овладевший мной в ту страшную темную ночь на холме.

— Убийца отрезал ей прядь волос, как и остальным своим жертвам. Как и твоей подруге. Ее, кстати, тоже видели с Пашей в тот день, когда она была убита. Видел тот самый тип, который сейчас обвиняется в убийстве всех этих женщин. Правда, сам он поначалу сознавался только в одном из них: в убийстве и изнасиловании той девушки, чье тело обнаружили в парке. Так вот… на заднем сиденье моей машины я обнаружил пятна, похожие на кровь, и несколько рыжих волос. Экспертиза показала, что и волосы, и кровь принадлежат твоей подруге. Но даже тогда я не мог поверить в то, что мой сын убийца, — это было слишком чудовищно, слишком дико. И тогда я перерыл всю его комнату вверх дном, в его отсутствие, разумеется. И нашел то, что надеялся и в то же время боялся найти.

Я затаила дыхание, сердце мое стучало как сумасшедшее. Я поняла, ЧТО именно он нашел!

— Я обнаружил четыре пряди волос — рыжую, черную, каштаново-рыжеватую и русую с проседью. Первая принадлежала твоей подруге Лизе, вторая — Эльвире, дочке мэра, третья — Алине Вайзман, а четвертая — медсестре из городской больницы. Там же я нашел твою фотографию, на обороте которой был нарисован перечеркнутый крест и написано: «предательница». И вот тогда я окончательно понял, что, во-первых, он все знает про нас, а во-вторых, что он убийца… — Последнее слово он выговорил с трудом. Помолчал, затем снова продолжил: — Когда Людмила попала в аварию, у меня сразу появились подозрения, что это не просто несчастный случай. Она отлично водила машину, никогда не превышала скорость. Мне сказали, что в машине были неполадки с тормозами, но я-то знал, что этого не может быть, потому что несколько дней назад ее внимательно проверили знающие люди и подтвердили, что все в полном порядке. И вот тогда у меня созрел план. Возможно, идиотский, жестокий, неизвестно к какой развязке он мог привести, но я должен был что-то сделать. Я не имел права бездействовать. И тогда я сказал вам, что Людмила умерла. К тому времени я уже был почти уверен, что Паша пытался убить меня, но по воле случая в машине оказалась его мать. Он не мог себе этого простить и отреагировал так, как я и предполагал. Я надеялся, что такой сильный эмоциональный шок заставит его заговорить, признаться во всем. Когда он убежал на улицу так стремительно, я в первый момент растерялся: а вдруг, несмотря на все улики и факты, я ошибся в своем предположении, и что тогда? А что, если он попытается покончить с собой? И я бросился искать его. Схватил свой наградной пистолет и выбежал на улицу. Отправил тебя домой, но, как оказалось, ты не стала дожидаться меня дома, а решила сама действовать. Слава богу, я успел вовремя, еще бы чуть-чуть — и было бы поздно… — Он замолчал.

Я тоже не могла вымолвить ни слова. Я вспомнила сильные руки, сжимающие мое горло, и мне стало так страшно, что я едва сдержалась, чтобы не закричать. И я поняла, что, несмотря на все, я не хочу умирать. Я хочу жить, жить!

— Как же ты додумался искать нас на этом холме? — спросила я, глотая слезы.

— Сам не знаю. Это было нечто вроде озарения. Все замыкается на этом холме: убийства, наша встреча той жуткой дождливой ночью, церковь, Бог… К тому же Пашке, как и мне, нравилось это место, он частенько приходил туда подумать, помечтать.

— Я тоже так же подумала, поэтому и отправилась на этот холм, — тихо проговорила я. — Я тоже испугалась, что он может что-нибудь с собой сделать, и поэтому побежала его разыскивать. Но я не подозревала, что он убийца. Он сам во всем признался. И про убийства, и про тормоза, и про то, что знает о нашей связи и ненавидит меня и тебя. А потом он набросился на меня так неожиданно, что я даже не успела ничего понять. Я не слышала выстрела и подумала, что все уже кончено, что я умерла… — По моим щекам текли слезы, я вся дрожала.

— Успокойся, девочка моя, все позади, — ласково сказал он и обнял меня.

Я спрятала лицо на его груди и разрыдалась. И с каждой секундой мне становилось легче, вернее, я чувствовала боль и печаль, но оцепенение, которое владело мной все эти дни, отступило. Я снова была жива. Я могла чувствовать и ощущать. Вволю наплакавшись, я спросила, вытирая слезы:

— Что с Людмилой Александровной? Где она?

— В этой же больнице, только ниже этажом.

— Могу я ее увидеть? Как она себя чувствует?

— Конечно, сможешь, но позже. Ей уже лучше, врачи говорят, что ее жизнь вне опасности.

— Она знает о том, что произошло?

— Нет, хотя ей и стало лучше, но она ничего не говорит и, похоже, не понимает, что говорят ей, никого не узнает. Врачи считают, что это может пройти со временем, но может остаться навсегда. Пока они не могут сказать ничего определенного. Но знаешь, сейчас для нее такое состояние даже лучше. Что было бы с ней, если бы она узнала правду? Смогла бы она выдержать такой удар? Сомневаюсь… Поэтому пусть пока пребывает в своем мире. Она улыбается, значит, там ей хорошо. А это главное. В реальном мире ее ожидают только боль и горе… — Он опустил голову, нахмурился, на лбу пролегла глубокая морщина.

А я подумала о том, как же сильно он постарел и изменился за эти дни! Если раньше он выглядел минимум лет на пять моложе своих лет, то сейчас ему можно было бы дать больше, чем на самом деле. Он был очень бледен, судя по жесткой щетине, давно не брился. Глаза казались запавшими и какими-то неживыми, под ними залегли темные круги. Прибавилось и морщин. А на висках была явно заметна седина. Но все равно мне он показался самым красивым на свете, и я с удивлением поняла, что все еще люблю его. Может быть, даже больше, чем раньше. Моя любовь к нему стала глубже и как-то спокойнее… Это чувство не имело ничего общего с той сумасшедшей страстью, которая толкнула меня в его объятия, заставив забыть обо всем на свете, потерять голову. Я понимала, что скоро мы расстанемся. Скорее всего навсегда, но эта мысль уже не причиняла мне боли, я понимала, как это необходимо. И только тихая светлая печаль наполняла мое сердце. Я наклонилась к нему и поцеловала в лоб — легким, почти невесомым поцелуем. И он обнял меня, но в его объятиях не было прежней силы и страсти, только тихое последнее «прости». Мы оба поняли это. И не стали ничего говорить. Зачем? А потом он все же сказал, продолжая держать мою руку в своей:

— Вчера были похороны.

Я вздрогнула всем телом. Я все эти дни думала о том, что скоро должны состояться похороны человека, который был моим законным мужем, и должна ли я на них присутствовать или нет? Вроде бы положено, чтобы супруга покойного стояла возле его гроба и лила слезы. Но все это было как-то отстраненно, без эмоций, меня мало волновала эта тема. Я находилась по ту сторону жизни, и мое восприятие этого мира было словно подернуто туманом. А сейчас все эти вопросы вдруг всплыли с ужасающей реальностью, и мне стало страшно. Хотя чего мне теперь бояться? Все самое ужасное уже свершилось, и вряд ли может произойти что-то страшнее того, что мне довелось уже испытать.

— Вчера были похороны, — повторил он.

А я подумала о том, что слишком на многих похоронах мне довелось побывать в последнее время, вот только похороны собственного мужа я пропустила…

«Почему же мне не сообщили?» — хотела спросить я, но вместо этого задала другой вопрос:

— Как все прошло?

— Было много народа, цветы, венки, все как положено, — сдержанно и сухо произнес он. — Несчастный случай, в результате которого оборвалась жизнь молодого, подающего надежды мужчины, сына известного и уважаемого в нашем городе человека, с успехом обучавшегося в столичном университете, недавно создавшего семью, потряс весь город. Эта трагедия еще долго будет отзываться болью в сердцах близких и друзей безвременно ушедшего от нас юноши. Приносим самые искренние соболезнования родным и близким покойного, — процитировал он и, глядя на мое потрясенное лицо, спросил: — Прямо в духе передовиц времен застоя, ты не находишь? Впрочем, в те времена ты была еще совсем маленькой и вряд ли читала газеты.

— Что эта такое? Откуда?

— Из нашей местной газеты. Главная новость недели. Текст помещен на первой полосе.

— Но там говорится о несчастном случае… А как же… Я ничего не понимаю… — Я в самом деле ничего не понимала.

— Официальное заключение гласит: смерть твоего мужа и моего сына, Машенька, наступила в результате неосторожного обращения с огнестрельным оружием. А если говорить более простым языком, то он случайно выстрелил себе в сердце из моего наградного пистолета. Оружие — вещь опасная, если неосторожно с ним обращаться. Такое случается. Иногда.

— Но каким образом?! Ведь выстрел был в спину… и мое горло… и вообще…

— Тебе показалось, выстрел был в сердце, поэтому он умер сразу, не мучаясь. А что касается твоего горла, то у тебя случился сильный приступ астмы. Тебя поместили в больницу. Скоро тебе станет лучше, и ты сможешь уехать домой. И мы тоже уедем.

— Вы?

— Мы с Людмилой. Врачи сказали, что через пару дней ее можно будет перевозить, и тогда мы улетим на самолете в Израиль. Там живет мой старый друг. У него своя клиника. Он сможет помочь ей, надеюсь, что сможет… В любом случае оставаться здесь после всего, что случилось, мы не можем. Я уже продал квартиру и заказал билеты на самолет. Я ждал только, когда тебе станет лучше. Больше меня ничто и никто не держит в этом городе.

— Но как же твоя работа? — Я все еще не верила в то, что он говорит.

— Я подал заявление об отставке. С сегодняшнего дня я больше не прокурор. Здесь я оставляю только могилы. Живых в этом городе больше не осталось, для меня не осталось… Представляю, что будут писать газеты после моей внезапной отставки и скоропалительного отъезда, какие пойдут слухи, домыслы. Но мне это будет уже безразлично. Мы с женой будем далеко. Скажи мне, когда ты сможешь улететь в Москву. Я провожу тебя на самолет. Наверное, твоя мама очень соскучилась по тебе, — сказал он, вставая с кровати и приглаживая волосы. — До свидания, Машенька. Сейчас тебе надо отдохнуть, а завтра я приду к тебе, и мы поговорим о твоем отъезде.

Потрясенная, я не могла вымолвить ни слова, и только когда он был уже возле дверей, смогла задать вопрос:

— А как же все эти убийства? Кого в них обвиняют? Кто убийца? Я имею в виду… для следствия… Какова официальная версия?

— Разве я тебе не сказал? — он обернулся ко мне и удивленно приподнял бровь. — Странно, я был уверен, что сказал в самом начале, забыл, наверное… Вчера вечером в своей камере повесился некто Кротов Виталий Викторович, 1975 года рождения, обвиняемый в убийстве пятерых женщин. Перед тем как покончить с собой, он оставил записку, в которой признавался во всех совершенных преступлениях. Так что дело закрыто за отсутствием обвиняемого. Правосудие восторжествовало, убийца сам вынес себе приговор, не справившись с муками совести. Об этом уже пишут все газеты и говорят по телевидению. Так что в этом кровавом кошмаре поставлена точка. — Он открыл дверь и, уже перешагнув порог, добавил: — Советую тебе поспать, ты устала. Я приду… позже. — И он ушел, осторожно прикрыв за собой дверь…

Вот и все. Мы уезжаем. Через час с небольшим самолет взмоет в небо, и все останется позади. Все, что связано с этим городом, где я родился и вырос. Где был счастлив и где я умер… да, умер, потому что тот человек, в чьей оболочке я нахожусь сейчас, не я. Кто он? Да какая, собственно, разница? Этот человек имел сына, умного, красивого, взрослого, а теперь его нет. Этот человек имел работу, которую любил и в которой достиг определенных успехов, а теперь ее нет. Этот человек имел друга, которому верил и который всегда мог прийти на помощь в трудные минуты, а теперь его нет. А потом он влюбился в девочку, в которую не имел права влюбляться. И тем самым предал женщину, которая столько лет была с ним рядом и которая любила его. Предал своего сына, который сначала тоже любил его, а потом стал ненавидеть. А он ничего этого не замечал, хотя и наивно считал себя умным и проницательным человеком. Когда сын был маленький, они были близки, а когда тот вырос, они отдалились друг от друга, хотя оба не сразу это заметили. А когда заметили, то было уже поздно. К тому же отец увел у него жену. Подло так увел, за спиной. Сын узнал об этом и возненавидел обоих. Он хотел доказать всем и самому себе, а прежде всего отцу, что он лучше его, умнее, мужественнее, талантливее во всем… что он самый-самый. И доказал. Он убил четырех женщин. Хотел убить и отца, но по ошибке едва не лишил жизни свою мать, которую действительно любил. А потом пытался задушить свою жену, но не успел. Отец застрелил его, в спину… Вот и все. Неплохой сюжет для триллера. Если бы снять фильм по этой истории, он бы наверняка пользовался успехом. Люди любят кровь и слезы, конечно, только на экране, а не из их собственных глаз… А потом этот человек сделал все так, как будто ничего и не было. Просто стер один фильм на кассете и записал на его место другой. С похожим сюжетом и действующими лицами, но совсем с иным смыслом и трактовкой. И пускай все это обман. Этому человеку плевать, хотя раньше он терпеть не мог лжи и старался всегда поступать честно. Наивный! Теперь ему все равно. А впрочем, нет, не все равно. Ради памяти сына, который лежит глубоко в земле. Конечно, он грешен, он отнял четыре человеческие жизни, но он мой сын, и я не хочу, чтобы все считали его чудовищем. Бог сам разберется с его душой, какое наказание ей назначить. А я не хочу помнить человека, который убил четырех женщин и едва не задушил пятую. Это совсем другой человек. Я с ним не знаком. А я буду помнить того младенца, с розовой забавной мордашкой и огромными любопытными глазами, которого я взял на руки, встречая жену из роддома. Того упрямого и смешного карапуза, который так спешил научиться ходить самостоятельно, то и дело спотыкаясь и падая, совершал свои первые на земле шаги. Буду помнить того мальчика в полосатой матросской курточке и кепке, который крепко держал меня за руку и спрашивал, слизывая розовым языком подтаявшее мороженое: «Пап, а пап, а почему слоны не разговаривают? Они же такие большие. А попугаи маленькие, намного меньше слонов, а умеют говорить. Они что, умнее слонов? Объясни, папа, ты ведь все на свете знаешь!» Я буду помнить того мальчика, который впервые в жизни пошел в школу, прижимая к груди огромный букет гладиолусов, казавшихся больше его самого. Мальчика, который рыдал из-за первой в своей жизни двойки, а потом смеялся от счастья и, размахивая дневником, хвастался пятеркой с плюсом по математике, единственной во всем классе! Того подростка, подолгу рассматривающего в зеркале свои едва заметные усики над верхней губой, проверяя, не стали ли они хотя бы чуть-чуть виднее. Мальчика, который просил показать ему приемы рукопашного боя, потому что он хотел быть таким же сильным и смелым, как папа, и нравиться девчонкам. Того уже вполне взрослого молодого человека, который звонил из Москвы по телефону и так громко и радостно кричал, что даже в ушах звенело: «Мама, папа, вы слышите меня? Я поступил в университет, сам поступил, самостоятельно! Без чьей-либо помощи! И сдал экзамены на все пятерки! Правда я молодец?» Правда, конечно, правда, сынок, ты молодец, таким я тебя и запомню и сохраню в своем сердце. Навсегда… А сейчас мне надо попрощаться с девочкой, которую ты любил и которая была твоей женой, совсем недолго, всего одно лето, медовый месяц, короткое лето длиною в целую жизнь. Эту девочку я любил, не имея на это никакого права, вернее, думал, что люблю. На самом же деле мое чувство к ней было всего лишь солнечным ударом, недолгой ярко вспыхнувшей страстью, которую пробудило во мне это лето. Она улетает скорее всего навсегда, и мы вряд ли когда-нибудь увидимся. Мне немного грустно от этого, но не больно. Так и должно быть, так нужно. Я сказал ей, что люблю ее. Еще одна ложь, в довершение ко всему. Но я не мог не сказать эти слова, потому что ей необходимо было их услышать. Я понял это по тому, как засияли ее глаза, затуманенные дымкой печали, и разрумянились бледные щеки. Она выглядит очень измученной, хотя и старается держаться, она молодец, моя милая мужественная девочка. Она сильно похудела за эти дни и осунулась, под глазами залегли темные круги, да и сами глаза стали другими. В них поселилась тоска и скорбь. Она очень изменилась за это лето — и внешне, и внутренне. Но внешние изменения пройдут, она снова станет красивой и румяной. А вот душа ее еще не скоро сможет отогреться, слишком тяжел и крепок слой льда, покрывающий ее. Но дай бог, чтобы он как можно скорее растаял. Я буду молиться за нее на святой земле Иерусалима. И за ту женщину, которая сидит сейчас в своем кресле и смотрит прямо перед собой неподвижным застывшим взглядом. На ее губах иногда возникает улыбка, а это значит, что в том мире, где она сейчас находится, ей хорошо, а это главное… Я буду также молиться за тех, кто ушел из жизни так внезапно и так жестоко, их имена я запомню навсегда. За своих друзей. За того, кто покинул меня много лет назад, и того, кто ушел совсем недавно. Я буду молиться за того мальчика в полосатой матроске, который спрашивал меня про слонов и попугаев, с непоколебимой верой и обожанием глядя мне в лицо, запрокинув голову и щурясь от яркого солнца, чтобы лучше меня видеть. Я и сейчас слышу его голос. Звонкий и слегка шепелявый из-за недавно выпавшего переднего молочного зуба.

— Пап, а пап, а почему слоны не разговаривают? Ну объясни мне, ты же все на свете знаешь! Все-все, ты же такой умный, скажи мне, папа!

Content

Инна Волкова
Медовый месяц

Часть 1

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Часть 2

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13